Моя прекрасная убийца: Сборник

Уэллс Т. Молодые женщины умирают рано, если не начинают стареть; Гарнер У. Сатанинский гриб; Мартин X. Моя прекрасная убийца, Дюморье Д. Для отвода глаз

СРЕДИ ОЧАРОВАТЕЛЬНЫХ ПРЕСТУПНИЦ

Сборник «Моя прекрасная убийца», предложенный на суд читателей, как явствует из его названия, уделяет повышенное внимание женщине, которая волею случая (или, точнее, по замыслу авторов) оказывается заброшенной в эпицентр загадочных и опасных событий. Женщина в этих произведениях предстает и сыщиком, с риском для жизни раскрывающим ужасные тайны, и прелестной спутницей героя-супермена, и жертвой злодеяний.

Особое очарование этим коллизиям придает тот факт, что два романа написаны самими женщинами. Правда, одна из них — Долорес Стэнтон Форбз — укрылась за псевдонимом Тобиас Уэллс: то ли из скромности, то ли из стремления к розыгрышу, то ли из точного коммерческого расчета.

…Девушка-китаянка, живущая в США, с азартом молодости, а отчасти снедаемая женским любопытством, несмотря на предупреждения полиции, наивно-бесстрашно устремляется в водоворот таинственных и опасных событий. А смерть крадется за ней по пятам, оставляя повсюду свои кровавые метки…

Роман Уильяма Гарнера «Сатанинский гриб» написан в лучших традициях шпионского детектива, и ближе всего— к манере Иена Флеминга, «отца» знаменитого Джеймса Бонда, агента 007. «Сатанинский гриб» захватывающе динамичен, фантастически непредсказуем в развитии сюжета, по ходу которого агент Интеллидженс Сервис Майкл Джаггер попадает то в экзотические страны, то в логово маньяка, угрожающего человечеству смертоносным оружием. Здесь есть все, что нужно для шпионского романа — супермен, владеющий всеми мыслимыми и немыслимыми приемами борьбы, оснащенный хитроумными изобретениями умельцев из лаборатории секретных служб, неотразимый в равной степени как для прекрасных девушек — союзниц по «правому делу», так и для коварных женщин-вамп. (Кстати, доля ироничности обеспечена роману самим выбором имени и фамилии главного героя, полностью совпадающими с именем и фамилией знаменитого рок-музыканта, известного еще и своими скандальными любовными похождениями.)

Хансйорг Мартин — популярный немецкий писатель-детективщик. Юрген Роланд из «Норддойче Риндфунк» так анализирует его писательскую манеру: «Мартин современен, дерзок и достаточно молод, чтобы видеть проблемы сегодняшнего дня не только рутинным взглядом писателя, но и преобразовывать их, будучи пристрастным к происходящему в произведении». X. Мартин известен своими романами «Опасное любопытство», «Тамаре шнапса не наливать», «На курортном концерте одного не хватает», «Кордеса не убьешь», «Справа от палача», «Кровь темней, чем красные чернила» и другими. Ознакомившись с публикуемым романом «Моя прекрасная убийца», читатель отдает должное отточенной детективной интриге, хорошему литературному слогу, психологической разработке характеров, тонкой ироничности, сочетающейся с авторской симпатией к главным героям.

Небольшая по объему повесть Дафны Дюморье, работающей в жанре «ужасной», мелодраматической детективной литературы, опубликованная в этом сборнике под названием «Для отвода глаз» (в оригинале «Алиби»), — настоящий шедевр. Маэстро саспенса, напряжения, леденящего кровь, Д. Дюморье превосходно создает зловещую атмосферу страха, прорастающего сквозь обыденность, которая засасывает и респектабельных господ и аутсайдеров жизни. Неотвратимость готовящегося преступления завораживает. И неожиданность кульминационной развязки еще раз подтверждает заслуженную славу Д. Дюморье — мастера триллера. Достаточно вспомнить ее роман «Птицы», послуживший основой знаменитого фильма «короля ужаса» Альфреда Хичкока, а также ее сценарии других фильмов этого режиссера — «Таверна «Ямайка», «Ребекка».

Уверен, что сборник «Моя прекрасная убийца», содержащий и детектив, и шпионский боевик, и криминальный роман, и триллер, отвечает самым взыскательным вкусам поклонников детективного жанра.

Анатолий Гагарин

Уэллс Т.

Молодые женщины умирают рано, если не начинают стареть

1

Кнут положил толстую пачку листов на письменный стол капитана Грейнджера и уселся рядом с Барри Парксом.

— Это что, все показания? — спросил Грейнджер, бегло перелистывая страницы.

— Одна молодая девушка, у которой есть что порассказать, — пояснил Кнут, — настаивает, чтобы мы прочитали это.

Грейнджер вздохнул и приступил к чтению. Тут до Кнута дошло, чем пахнет от Барри Паркса, детектива третьего отдела.

От Барри Паркса пахло детской присыпкой, что объяснялось недавним прибавлением в его семействе. На ближайшее воскресенье были назначены крестины, на которые Кнут — давний коллега Барри — уже получил приглашение.

«Видно, придется идти», — подумал он.

Некоторое время Грейнджер молча шелестел страницами. «Можно пока вздремнуть», — сказал себе Кнут и прикрыл глаза…

2

Хотя зовут меня Мин г Той, не следует думать, что я хожу на перебинтованных ножках. Этот обычай давно ушел в прошлое, да и вообще я родилась в Америке. Уже когда я ходила в детский сад, меня в шутку назвали Тинкер [1] и прозвище приклеилось ко мне.

Конечно, я выгляжу как китаянка, но китаянка американская. Я маленькая (проклятье!), всего метр пятьдесят один с половиной, но никому не позволяю забыть про эти полсантиметра! Кто-то однажды сказал, что я вешу не больше банки с зеленым горошком. Но если восемьдесят восемь фунтов веса правильно распределены, их вполне достаточно. Естественно, у меня длинные черные волосы. Но я ношу мини-юбки и макси-пальто с сапогами, короче, считаюсь «в порядке» по американским стандартам. Точнее, в порядке все было, пока моим родителям не взбрело в голову лететь на Тайвань, чтобы навестить там каких-то стариков-родственников.

Их самолет упал в Китайское море, и круг жизни для них замкнулся: в Азии они родились, в Азии и умерли.

Встал вопрос: что будет с Тинкер Той? В поисках ответа на него я за три месяца до своего восемнадцатилетия оказалась в аэропорту Бостона. Жить мне предстояло у тети Лотус и дяди Шелдона. Супруги Лотус и Шелдон Кон. Лотус, как и я, родилась уже в США. Я еще ни разу не видела свою тетю. Правда, она утверждала, что носила меня на руках, когда я была маленькой. Но я, конечно, не могла помнить этого.

Вокруг царила великая толчея, и меня с моим ростом, понятное дело, не было видно в толпе. Поэтому сначала дядя с тетей не замечали меня, а я их и не могла узнать. Да и разве я могла ожидать, что моя тетя окажется столь очаровательной женщиной в норковой шубе? Дядя Шелдон, напротив, был мужчиной, которого легко не заметить. Маленький, толстенький, в своем пальто из верблюжьей шерсти он был как раз вровень с тетиными серьгами. Тетя рядом с ним выглядела великаншей. Она действительно была женщиной крупной.

— Минг, моя дорогая!

Что за голос! В любовных романах такой обычно называют обворожительным! Глаза — большие, черные, с длинными ресницами. Волосы — чистые и черные, как смоль, уложены в высокую прическу, которая делает тетю еще выше. Я могу долго восхищаться высокими людьми. Я питаю к ним слабость.

— Стало быть, это и есть наша маленькая Минг, — сказал дядя Шелдон, будто я совсем ребенок.

— Привет, — ответила я. — Вообще-то меня обычно зовут просто Тинкер. Давайте заберем мой багаж да поедем отсюда. Здесь такой собачий холод, что уши отваливаются.

— Да… Значит, багаж…

Дядя Шелдон огляделся по сторонам так беспомощно, словно он в аэропорту в первый раз.

— Шелдон, возьми у нее багажную квитанцию, — распорядилась тетя Лотус. — Мы подождем тебя возле машины.

Он протянул за квитанцией руку и был так похож в этот момент на растерянного ребенка, что мне даже стало жаль его.

— Я пойду с тобой, дядя Шелдон, — предложила я, подавая ему квитанцию. — Дело в том, что у меня целых три дорожных сумки. Чтобы их найти, надо знать, как они выглядят.

— Уж с этим-то Шелдон справится, — заверила тетя и взяла меня под руку. — Он только притворяется наивным. На самом деле он не такой. А ты, должно быть, порядком устала.

Автомобиль тети оказался кадиллаком — с шофером, со стеклом, отгораживающим этого шофера от салона, и всякими прочими излишествами.

— Просто потеха, — сказала я. Тетя только усмехнулась и закутала в норковый воротник свою алебастровую шею. Вообще-то слово «алебастровая» у меня не в хбду, но почему-то сразу вспомнилось, едва я поглядела на тетушкину шею.

Шофер выскочил из машины и предупредительно распахнул задние дверцы. '

— Коннолли, — снисходительно сказала ему тетя Лотус, — это моя племянница, мисс Минг.

— Тинкер, — сказала я и протянула ему руку. — Меня зовут Тинкер.

Шофер искоса посмотрел в сторону тети. Это был пожилой-мужчина с ярко-голубыми глазами; он осторожно взял кончики моих пальцев и слегка встряхнул их, сказав:

— Добро пожаловать в Бостон, мисс Тинкер.

Мы уселись в машину, и он закрыл двери. Тут появились дядя Шелдон и носильщик с моим багажом. Все мое имущество помещалось на одной тележке. Я с облегчением откинулась на спинку сиденья, пока Коннолли и носильщик укладывали вещи в багажник.

Дядя Шелдон собрался было сесть с нами, но тетя удивилась:

— Ты что, Шелдон? Втроем на одном сиденье?

Тогда он сел рядом с шофером, и мы поехали. Спустя некоторое время дядя Шелдон опустил внутреннее стекло и принялся объяснять мне:

— Мы живем не в самом Бостоне, понимаешь? Наш дом в Норт Шоре, на берегу океана.

— Ага, — сказала я, и так как он все еще чего-то ждал от меня, добавила: — Это прекрасно!

Кажется, я ему польстила.

— Да, это престижные места. Там дорогие участки. Скажи мне кто, когда я в молодости начинал в Восточном Бостоне, что у меня будет дом в Норт Шоре, я бы ни за что не поверил.

— Ах, Шелдон! — сказала со вздохом тетя Лотус.

Дядя сразу как-то стушевался, даже покраснел и умолк. Возникла неловкая пауза, и я решила сменить тему.

— Я люблю море. Раньше я всегда ездила в Сил-Рок.

Шелдон снова повеселел.

— Атлантика, конечно, холоднее, чем Тихий океан. Но тебе придется привыкать. Кроме того, летом мы наполняем бассейн…

— У вас есть бассейн? Я люблю плавать.

— Конечно, — закивал головой дядя. — И бассейн, и теннисный корт, и все для них необходимое. У нас уютный дом, ты увидишь…

Я улыбнулась ему. Увидев мою улыбку, он бросил победоносный взгляд на тетушку.

— Вот что, Тинкер. Тебя так и называть теперь? Так вот, Тинкер, когда сезон кончится и я буду посвободнее, как-нибудь покажу тебе Бостон.

— Это было бы здорово, — ответила я, хотя и не поняла, что за сезон он имел в виду. Но решила пока не проявлять любопытства.

Тетя нахмурилась.

— Вы не могли бы ехать побыстрее, Коннолли? Вы ведь знаете, что в машине у меня болит голова…

Дядя Шелдон говорил правду — у них действительно был уютный дом на склоне холма, спускавшегося к морю. Кое-где в низинках попадались островки снега, но зелень уже пробивалась везде. Выглядело все необычайно красиво— как на рождественской открытке. Во всяком случае, мне здесь понравилось. Я сказала об этом дяде, и он опять очень обрадовался.

Горничная в белом фартуке открыла дверь и сделала нам книксен. Как в кино. Тетя назвала ее Эмили.

Сразу за передней находилась большая гостиная, роскошно обставленная в зеленых и бежевых тонах. Во всю стену комнаты было окно, через которое открывался вид на море. Около другой стены был сложен камин. Рядом с камином был бар, и дядя Шелдон направился к нему. Тетя сбросила свою норковую шубу на софу и попросила:

— Шелдон, налей мне абсента. От него у меня проходит голова.

— А что тебе, Тинкер? Кока-колы?

В своем пальто из верблюжьей шерсти кругленький дядя Шелдон напоминал игрушечного медвежонка. Только голова была непохожа — когда он снял свою шляпу, я увидела, что он почти совсем лысый.

— Да, с удовольствием. Большое спасибо.

Вошел Коннолли с моим багажом и исчез за левой дверью. Под окном в гостиной располагалась огромная стереоустановка. Мне захотелось включить музыку, но я не решилась и поэтому просто прошлась по комнате, осматриваясь. Напротив бара стоял телевизор с огромным экраном. Корпус его был того же цвета, что и стереоустановка.

— Присядем, — сказал дядя Шелдон и поднял стакан. — Выпьем за то, чтобы мы с самого начала по-настоящему и во всем доверяли друг другу.

— Мне кажется, Минг устала.

Тетя Лотус поднесла бокал к серебристо-розовым губам. Я подумала, что просто дикость пользоваться такой помадой.

— Да, устала немного, — сказала я и сняла свое макси-пальто. — Но не особенно. Можно, я включу музыку?

— Конечно, — ответил дядя.

— У меня болит голова, — возразила тетя и коснулась висков длинными розовыми наманикюренными пальцами.

— Тогда в другой раз, — быстро среагировала я, отпила большой глоток кока-колы и понесла запотевший стакан обратно в бар: не хотелось ставить его на полированный стол. — Если вы ничего не имеете против, я пойду распакую свои вещи.

— Эмили может помочь тебе, — предложил дядя Шелдон.

— Пусть ребенок побудет один и сам разберется в своих делах, — вмешалась тетя и добавила, — мы обедаем ровно в семь часов.

— В семь? — нахмурил лоб дядя Шелдон. — Ты же знаешь, что мы в семь тридцать должны быть в Бостоне.

— Ах, я забыла об этом. Но ты можешь пообедать и пораньше. Эмили тебе что-нибудь приготовит.

Я показала на дверь, за которой скрылся Коннолли с моим багажом:

— Мне туда?

— Ах, прости, Минг. Вторая дверь справа. — Тетя указала мне путь рукой, в которой держала бокал абсента.

Выйдя в коридор, я успела услышать, как дядя сказал вполголоса:

— Действительно, очаровательная девочка. Ты никогда мне не говорила, что она так мила. Я бы и в голову не брал и не переживал, если б ты…

— Шелдон, — оборвала его тетя ледяным тоном, — по-моему, ты начинаешь стареть.

— Начинаю стареть? — голос дяди тоже зазвучал сердито, все громче и громче. — Начинаю стареть? Это ты так намекаешь, что я ни на что не годен? Два года назад, когда ты выходила за меня замуж, я, кажется, еще не был слишком стар для тебя. И ты за это время не помолодела. Ты все время стремишься смешать меня с грязью, Лотус, понимаешь? Я всего-то хотел быть с девочкой поласковее, а ты сразу — старик, старик! Но ничего, как-нибудь я тебе еще покажу, какой я старик!

3

Грейнджер поправил на переносице очки и поднял глаза:

— Не понимаю, зачем все это, Кнут. Судя по тому, что я прочел, она славная девушка. Но что это дает для нашего расследования?

— Погодите немного. Читайте дальше, там речь пойдет о подозреваемых. Она — человек новый, видит все свежим взглядом. Ее наблюдения весьма интересны.

Паркс с сомнением хмыкнул:

— Она не так проста. Я думаю, она с самого начала понимала, что происходит. Но разыгрывала из себя простушку.

Грейнджер проворчал что-то и погрузился в чтение. Кнут снова закрыл глаза.

4

Моя комната вся была в маргаритках. Одеяло, занавески, обои — все это покрывал сплошной узор из маргариток. Я расклеила по стенам несколько цветных плакатиков, чтобы хоть немного разрядить эту отвратительную маргариточную атмосферу. И все равно, просыпаясь по утрам, я чувствовала себя как на клумбе.

С первых дней я усвоила распорядок жизни. Дядя Шелдон день обычно проводил дома, зато часто отсутствовал вечерами и по ночам. Объяснялось это тем, что он был владельцем профессиональной баскетбольной команды «Бостонские Рыцари» и обязательно присутствовал на всех играх дома. Может, и на выезде тоже, но пока они играли в Бостоне. Когда тетя в очередной раз поминала «Рыцарей», в голосе у нее звучала смертная скука. Я заметила, правда, что она смотрит игры, которые показывают по телевизору.

Однажды, уже сойдясь с тетей чуть ближе, я спросила ее во время очередной поездки в город, как они познакомились с дядей.

— Я была манекенщицей, а он производил дамское белье, — сказала она и поспешила сменить тему. — Почему, собственно, ты не посещаешь колледж, Минг? Ты больше не собираешься учиться?

— Собираюсь, но хотела бы сделать перерыв на год. Я решила еще тогда, когда мама с папой… Словом, я хотела бы где-нибудь работать. Ты не могла бы мне что-нибудь подыскать?

Когда тетушка морщила свой лоб, у нее был очень комичный вид. Она походила на фарфоровую фигурку с трещинкой.

— Наверное, дядя Шелдон не одобрит твоей идеи. Он преклоняется перед образованием, потому что ему самому не удалось толком поучиться. Кстати, у нас есть несколько очень хороших колледжей.

Она улыбнулась мне. Это бывало так редко, но уж если случалось — боже ты мой, что это была за улыбка! Что мне оставалось делать? Только сказать:

— Наверное, ты права.

— Приглядишься, подберешь себе колледж, а там снимем тебе хорошую квартиру.

Казалось, ее захватила эта идея.

Я сказала, внимательно наблюдая за выражением ее лица:

— А может, мне лучше поступить в колледж где-нибудь в другом городе. Никто бы после этого не посмел мне сказать, что я кому-то в тягость.

— Прекрати, об этом мы даже и слышать не хотим. — Она принялась теребить пояс кожаного пальто. — И дело вовсе не в том, что мы хотим от тебя отделаться. Просто я знаю, как молодые ценят свою независимость.

Она испытующе посмотрела на меня своими большими черными глазами, а потом взяла под руку.

— Мы вовсе не хотим избавиться от тебя. Наоборот, мне хотелось бы, чтобы мы стали ближе.

А что? Идея с отдельной квартирой мне понравилась. Кроме того, решалась и проблема платы за обучение. Она в последнее время здорово выросла. Отец решил экономить на моей учебе. Так он, собственно, и накопил денег для путешествия на Тайвань. Я не возражала, более того, настаивала, чтобы родители смогли побывать на родине… И здесь уже ничего не изменишь.

— Сколько лет вы женаты с дядей Шелдоном? Может быть, я назойлива, но мама рассказывала мне про вас так немного.

Тетя долго смотрела в окно машины.

— Боюсь, что я мало писала ей… Твоя мать… Словом, мы не поддерживали особенно близких отношений. Во-первых, разница в возрасте. Во-вторых, она держалась старых традиций, а я не столь консервативна. С дядей Шелдоном мы поженились четыре года назад, после его развода.

— А, так он уже был женат?

— Да. У него есть сын — старше тебя.

— Ага.

Я закрыла эту тему. Чувствовалось, что ее обсуждение не доставляет тете удовольствия.

— А почему дядя не занимается своей фирмой по производству белья? Что, фирмой управляют без его участия?

— Он продал свою фирму большому акционерному обществу. А потом вложил весь свой капитал в то, чем уже давно бредил: в баскетбольную команду.

Хм. Если бы у меня было так много денег, я нашла бы им лучшее применение. Начала путешествовать по свету или придумала что-нибудь еще. Так я подумала, а вслух сказала другое:

— Что же, если ему это так нравится, почему бы и нет?

— О, баскетбол — его страсть. Он отдает этим молодым спортсменам все свои силы.

Она постучала по стеклу, отделявшему нас от водителя.

— Коннолли, сначала заедем в «Бонбит», а потом в «Лорд энд Мэйлор».

Познакомиться с баскетболистами мне довелось только через две недели после своего прибытия на вечеринке, посвященной окончанию первого тура. «Рыцари» находились в начале турнирной таблицы, им предстояли игры с другой, более старой бостонской командой — «Селтик». У дяди Шелдона были все основания для оптимизма: «Рыцари» в этом сезоне играли отлично.

Признаюсь, я пришла от этой встречи в волнение. С момента, когда я поселилась у дяди и тети, мне не доводилось видеть ни одного своего сверстника. А тут передо мной должен был предстать двадцатидвухлетний, если верить спортивным комментаторам, Генри Дарлинг. Он понравился мне уже давно, еще когда я смотрела матчи по телевизору. На мне был новый брючный костюм, купленный тетей. Что правда, то правда — в скупости я ее обвинить никак не могла. Костюм был из розового и красного шелка: брюки и туника с разрезами по бокам. Мне казалось, что я выгляжу в нем, как восточная принцесса.

Я была взволнована и немного нервничала, постоянно прислушиваясь из своей комнаты, как собираются гости и что-то монотонно говорит дядя Шелдон. Но у меня не хватало смелости выйти к гостям. К счастью, пришла тетя и положила конец моим сомнениям.

— Пойдем, Минг. — Она стояла в дверях моей комнаты в своем дымчато-сером, с глубоким вырезом вечернем платье и смотрелась просто фантастически. — Все хотят с тобой познакомиться.

Мы спустились вниз. И только тут я поняла, какими высокими были эти парни. Рядом с ними я казалась просто гномиком.

— Это наша племянница Минг, — представила меня тетя всем сразу.

— Тинкер, — поправила я автоматически. Сколько ни поправляй, а тетя упорно не желает звать меня так, как мне нравится. — Все зовут меня Тинкер.

В комнате было по меньшей мере две дюжины человек и, наверное, половина из них — баскетболисты. Тетя представляла их мне, я слушала имена, но не запомнила ни одного. Кроме, разумеется, имени Генри Дарлинга.

Среди присутствующих были и женщины, и я вдруг подумала, что Генри — вполне возможно! — женат.

— А это Дэймон Криди, — уже под конец тетя представила мне мужчину, который показался бы весьма высоким в другой компании.

— Привет, — сказала я и посмотрела на него снизу вверх. Его отличали темные волосы и мечтательный взгляд обворожительных серых глаз. Правда, он был старше всех остальных.

— Дэймон — это голос «Рыцарей», — объяснила тетя.

— А, спортивный комментатор! Я уже слышала вас по телевизору.

— Вот и ты, малышка, — голос дяди Шелдона звучал громче обыкновенного: видимо, он хотел перекричать всех остальных. — Коннолли что-нибудь нальет тебе. Хочешь шампанского?

— Да, конечно! Большое спасибо.

Я решила завести разговор с Генри. Тот стоял возле бара, и я направилась туда.

— Пожалуйста, шампанского, Коннолли, — сказала я, стоя рядом с Генри Дарлингом. Голова моя находилась где-то на уровне его бедра.

— Слушаюсь, мисс Тинкер.

На Коннолли был белый пиджак бармена. Он управлялся за стойкой вполне профессионально. Уж в этом я знаю толк — не зря мой отец держал китайский ресторан.

— Вы, наверное, самая маленькая из всех, кого мне приходилось видеть в жизни, — сообщил мне Генри Дарлинг, растягивая слова.

Я посмотрела на него снизу вверх и только смогла вымолвить:

— Привет.

— Чтобы с вами разговаривать, мне придется сесть.

Это прозвучало так, словно он имитировал одного из героев телешоу.

— Хорошо. Большое спасибо, Коннолли.

Я совершенно напрасно надеялась, что Генри возьмет с собой и мой бокал. Вместо этого он пошел и сел на край одного из диванчиков. Я сама взяла свой бокал и села рядом.

Почти все гости разбились на группы и беседовали. Тетя разговаривала с Дэймоном Криди и полной блондинкой в черном платье. Дядя Шелдон настойчиво втолковывал что-то огромному негру, в котором я узнала капитана «Рыцарей» Чарли Тоффа. Рядом с ними стоял пожилой мужчина, наверное, тренер. Как же его зовут? Джордж Грайбл. Или Грабэл. Не помню.

Я повернулась к Генри Дарлингу:

— Вы откуда родом?

Одновременно он задал тот же вопрос мне. Я ответила:

— Из Сан-Франциско.

А он: — Тускалуза, штат Алабама.

— Вчера вечером я видела вас по телевизору. Вы хорошо играли.

— Игру против «Бриджей»? — переспросил он. — Да, мне многое удалось.

— Вы принесли команде двадцать два очка, восемь бросков с игры и шесть штрафных!

— Да, вполне приличная игра.

Мы опять погрузились в молчание.

Наконец он решил узнать:

— Как вам нравится Бостон?

— Недурно, хотя я успела увидеть здесь еще не так много. А вам здесь. нравится?

— Да, только холодновато.

Пауза.

— Я собираюсь заниматься в здешнем университете, — сказала я. — Как только придут мои документы.

Вот как?

— Тетя ищет для меня квартиру, — продолжала я.

— Вот как? — повторил он. — Я думал, студентки всегда живут в общежитиях.

Университетское общежитие переполнено, по словам тети. А отсюда довольно далеко ездить каждый день.

Я обратила внимание на его пустой стакан и предложила, чувствуя себя здесь в какой-то мере хозяйкой:

— Позвольте налить вам пива?

— Да, большое спасибо.

Я пошла к бару, и тут услышала громкий мужской голос, обладатель которого явно был пьян. И действительно— в дверях, покачиваясь, стоял молодой мужчина — кудрявый толстощекий блондин.

— Вот так-так. Вся семейка в сборе, — во всеуслышание констатировал он. — Странно, что меня не позвали. Ну, ничего, я не гордый — могу и сам себя позвать выпить. 01 А это что за славная восточная куколка?

— Кто? Я? — в растерянности осведомилась я.

— Разумеется, именно вы. — Он улыбнулся. Толстые его щеки поднялись и превратили глаза в узкие щелочки.

— Это моя племянница Минг, — ледяным тоном сказала тетя.

— Тинкер, — машинально поправила я. — А вы кто?

Он подошел и оглядел меня с головы до ног — дерзко, но не обидно.

— А разве вам еще не рассказывали? — ухмыльнулся он. — Я — блудный сын.

— Мой сын Леонард. — Дядя Шелдон был ниже своего сына, и вообще был здесь меньше всех, кроме меня, разумеется. — Леонард, это племянница Лотус. Ее родители погибли в авиакатастрофе. Теперь она будет жить у нас.

Он положил руку на плечо своего сына — так, словно хотел увести его. Но Леонард как-то убрал его руку— не оттолкнул, не стряхнул, а просто убрал. И сразу же взял мою. Не успела я опомниться, как мы уже стояли возле бара. Леонард заказал что-то выпить и обнял меня за плечи. Мне это не понравилось, и я попыталась осторожно высвободиться. Не получилось — он оперся на меня всей своей тяжестью.

— Отпустите ее, — сказал Генри Дарлинг с заоблачных высот своего роста.

Леонард поднял на него взгляд и расхохотался. Генри сбросил руку Леонарда с моего плеча. Что произошло дальше, я так и не поняла. Я почему-то оказалась далеко в стороне, Леонард — на полу, а дядя Шелдон, Дэймон Криди и другие мужчины — вокруг него. В гостиной вдруг наступила тишина. Дэймон наклонился и помог Леонарду встать на ноги. Лицо Леонарда было красным, а глаза блестели.

— Надо быть осторожней, молодой человек, — заметил Дэймон. — Смотрите под ноги, а то снова споткнетесь.

— Я? Споткнулся? — Леонард вырвался и направился к бару.

— Тинкер, давайте прогуляемся, — сказал Генри Дарлинг. — Что-то тут душновато.

— Хорошо, я только возьму свое пальто.

Дальше все было просто замечательно. Мы бродили по берегу океана и молчали. Но и без слов я поняла, что у меня теперь есть защитник. Когда мы вернулись, Леонарда уже не было, да и все остальные тоже скоро разошлись. Засыпая, я увидела перед собой лицо Генри и постаралась угадать, когда он позвонит. Завтра? Ну, если не завтра, то послезавтра наверняка.

Но он не позвонил. Когда я осведомилась у тетушки, не спрашивал ли он меня по телефону, она смерила меня недовольным взглядом и отрезала:

— У него и без того много дел в команде. Кстати, подумай, не слишком ли ты молода для него?

5

Тетя Лотус затратила неимоверные усилия, чтобы найти мне достойную квартиру. Мне было даже неловко, я пыталась протестовать, говорила, что ничего такого особенного мне не надо. Но она была непреклонна:

— Бог ведает, какой сброд живет в этих многоквартирных домах. У тебя обязательно должен быть телефон, номер которого никто не будет знать, собственный ключ от лифта, чтобы к тебе не мог подняться никто посторонний, и непременно — цепочка на двери. Пока я не буду уверена, что ты в полной безопасности, я не успокоюсь. И дядя Шелдон тоже.

Я вздохнула и ощутила себя в золотой клетке. Но надо отдать тете должное — найденная ею квартира была действительно великолепной. Я тут же развесила по стенам свои цветные плакаты, поставила на камин дракона Ядэ, а рядом — каменную собачку Фу. Дракон и собачка были мне особенно дороги. Они достались мне по наследству.

На первой же лекции по философии я познакомилась с Маком Вингом и Ки Ху. На этих круглолицых юношей азиатского вида, в одинаковых никелированных очках с темными стеклами, просто невозможно было не обратить внимания. Оба были не выше метра шестидесяти, оба носили костюмы-тройки в желто-зеленую клетку. Я подумала, что они — близнецы, но когда они подкараулили меня у выхода и представились, оказалось, что они даже не братья.

— Мы вообще не родственники, — сообщил мне Мак.

— Вы — как и все тут на Западе, — с обидой сказал Ки. — Для вас все азиаты на одно лицо.

— И вовсе нет, — запротестовала я. — Но вы и в самом деле похожи на близнецов, ну по крайней мере — на братьев.

— Как же! — с насмешкой сказал Мак.

— Не стоит так сразу дуться, как мышь на крупу, — ответила я. — Если не хотите походить на братьев, зачем одинаково одеваетесь?

— А кто говорит, что не хотим? — спросил Ки.

— Вижу, вам палец в рот не клади, — сказал Мак. — Откуда вы сюда прибыли?

— Из Сан-Франциско.

Я бросила взгляд на свои новые часы, подаренные тетей. До следующей лекции оставалось всего пять минут, а я даже не знала, в каком она учебном корпусе.

— Где тут библиотечный корпус? — спросила я их.

— Пойдем, покажем.

Они взяли меня в клещи справа и слева, и мы отправились в библиотечный корпус.

— Где вы живете? — спросил Ки.

Я еще не знала, можно ли им доверять, а потому ответила вопросом на вопрос:

— А откуда у вас эти костюмы?

Мак с удовольствием оглядел себя.

— Сшиты по заказу в Гонконге. Симпатично, правда?

— Просто шик. Сколько вам, собственно, лет?

— Не так просто пристроить старую голову на молодые плечи, — Мак подмигнул мне сквозь стекла очков. — Никто не бывает так стар, чтобы не надеяться прожить еще годик…

Ки мудро кивнул.

— Господи, — вздохнула я притворно. — Ваши шуточки с поговорками пахнут нафталином.

— Старость должна думать, а молодость — действовать…

— Я думаю, вам по шестьдесят, — сказала я. — Ну семьдесят, но никак не больше.

— В одиночку можно быть мудрым, а вдвоем — счастливым…

Мак остановился перед большим зданием.

— Мы подождем вас.

— Подождете меня?

— Разумеется, — ответил Ки. — Хорошая женщина стоит золотого дворца.

— К тому же у нас сейчас нет лекции, — добавил Мак. — Нам все равно, что делать. Можно и подождать.

Они и в самом деле дождались меня. Я поглядывала на них в окно. Они развлекались, как могли, разговаривали и время от времени прохаживались туда-сюда, чтобы согреться. Потом мы пили чай в студенческой столовой.

— Где вы живете, мальчики? — спросила я.

— В Чайна-тауне, где же еще?

— А я не знаю, где здесь китайский квартал…

— Мы вам покажем.

— Как-нибудь.

— Может, сегодня вечером?

— Не знаю. Наверное, сегодня ко мне приедут дядя и тетя.

— Ничего, мы умеем ждать. — Мак достал шариковую ручку и записную книжку. — Итак, адрес?

Я не видела оснований скрывать его, и Мак прилежно записал адрес в книжку.

— А номер телефона? — осведомился Ки.

Номер телефона тоже был старательно записан.

— Только позвоните мне заранее, — предупредила я их.

Они принялись кланяться, как два маленьких старичка. Конечно, они были не совсем в моем вкусе, но забавные. Пусть такие, чем никаких. Я, правда, все еще надеялась, что однажды появится Генри Дарлинг. Но больно уж призрачной была эта надежда. Лучше Мак и Ки в руках, чем Генри Дарлинг в небе.

Я остановилась в подъезде, разыскивая в сумочке ключ от лифта, двинулась, не глядя вперед, и попала Прямо в объятия Дэймона Криди.

— Простите, — автоматически извинилась я, а потом спросила.

— Что вы тут делаете?

Он улыбнулся и стал подбирать книги, которые я уронила при столкновении.

— Ищу вас. Тетя прислала меня пригласить вас на ужин.

Он действительно был очень симпатичным. Может быть, чуть староват для меня, но именно это как раз и привлекало, как ни странно.

— Мне нужно переодеться. Поднимайтесь со мной.

— Мне любопытно, что за апартаменты вам отыскала Лотус. Больно уж она их нахваливает.

— Довольно дорогие, надо думать.

Я нажала на кнопку самого верхнего этажа.

— Ну, ваши родственники могут это себе позволить.—

Он прислонился к стенке кабины и начал листать одну из книг, которые поднял. — Как вам университет?

— Весьма и весьма.

Когда мы вошли в квартиру, я сказала:

— Я буду готова через минуту, располагайтесь пока. Можете чего-нибудь попить. Правда, у меня только диетическая кока-кола. Возьмите себе бутылочку.

— Диетическая кока-кола? — Он даже развеселился. — Вот уж никогда бы не подумал, что вы употребляете диетические напитки.

— Никогда не знаешь, когда можешь располнеть. С возрастом люди обрастают жирком.

С этими словами я отправилась переодеваться. В спальне явно побывала горничная. Здесь было значительно больше порядка, чем я оставила уходя.

Тетю Лотус и дядю Шелдона мы нашли в ресторане у Дино.

— Как прошел твой первый день занятий? — светским тоном спросила тетя Лотус.

— Совсем неплохо.

— Где ты была сегодня, Лотус? — Дядя Шелдон, кажется, был не в духе. — Куда-то пропала после обеда, и только от Эмили я узнаю, что ты здесь.

— Я брала урок рисования.

— О, да это просто прекрасно! — воскликнула я.

— Урок рисования? — недоверчиво спросил дядя Шелдон. — И где же это?

— Ну, естественно, в Музее изящных искусств, где же еще.

— Урок рисования! — в голосе дяди Шелдона зазвучали презрительные нотки.

— Я тоже немного рисую, — вставила я. — Не очень хорошо, но дома у меня был учитель, который…

Дядя Шелдон перебил меня, чего никогда раньше себе не позволял.

— Если ты брала урок рисования, то чем же ты рисовала? Пальцем?

— Все необходимое я купила сегодня после обеда. Лежит в машине. Можешь посмотреть, если не веришь.

Тетя Лотус повернулась к Дэймону Криди.

— Я передумала. Я не останусь на ужин.

Она выразительно поглядела на дядю Шелдона.

— У меня что-то разболелась голова.

— Разболелась голова! Одно и то же целыми днями.

Только и слышишь — разболелась голова, разболелась голова.

Дядя Шелдон опрокинул разом свой стакан, и мне показалось, что он слегка пьян. Во всяком случае, вел он себя не так, как обычно.

— Если ты уходишь, я тоже ухожу.

— Это вовсе не обязательно, — тетя Лотус опять заговорила ледяным тоном. — У меня есть своя машина, я могу уехать одна.

— И все же я ухожу.

Он достал бумажник и бросил на стол несколько купюр.

— Вы позаботитесь, чтобы Тинкер что-нибудь поела, а, Дэймон? И отвезите ее домой.

— Разумеется.

Дэймон встал, чтобы попрощаться. Я попыталась скрыть, как я довольна их отъездом, чтобы не показаться невежливой. Но едва ли они сегодня были приятной компанией.

— Надеюсь, тебе скоро полегчает, тетя Лотус, — сказала я.

— Если я лягу, пройдет.

Она закуталась в норковое манто и гордо двинулась к выходу. Дядя Шелдон последовал за ней.

— Это все пустяки, — сказал Дэймон, явно прочитав мои мысли.

— Может, и так. Но мне кажется, они часто ссорятся.

— Вы к этому привыкнете.

— Мои родители не ссорились почти никогда.

Он похлопал меня по руке.

— Э! Мои порой орали друг на друга как сумасшедшие. Что вы будете есть?

— А нам что, надо обязательно оставаться здесь? Тут, конечно, очень мило, но я так хочу съездить в Чайнатаун!

Он даже поднял брови от удивления.

— Вы это серьезно?

— Да.

— Ну ладно, поехали.

Он подозвал официанта. Кто-то подошел и встал у меня за спиной, но это был не официант.

— А где же остальные? — услыхала я мужской голос.

— Генри! — воскликнула я. — Что вы тут делаете?

— Лотус сказала, что вы все будете здесь. Где они оба?

Стоило мне увидеть его, как на губах моих появилась счастливая улыбка, глупая до невозможности. Я еле справилась с ней.

— Они уехали домой. У Лотус заболела голова. Поедемте с нами. Мы отправляемся в Чайна-таун.

— В Чайна-таун? — Он поколебался секунду, а потом пожал плечами. — А почему бы и не в Чайна-таун?

И мы поехали.

Продуктовые магазинчики, рестораны, узенькие улочки, вид прохожих — все это вызвало у меня какое-то особое чувство. Мы бродили по Чайна-тауну, я разглядывала китайские иероглифы, и мне казалось, что я снова вернулась домой. Конечно, это была не самая лучшая идея — погружаться в прошлое. Я сейчас жила совсем в другом мире и была сама ответственна за свою судьбу.

У Дэймона в Чайна-тауне был любимый ресторанчик— «Дом солнца», и мы решили пойти туда. По моим оценкам, это был ресторан для туристов. В двух стенных нишах красовались барельефы таиландского Будды, а в остальном здесь было не так много дешевки, как в заведениях подобного типа.

Мы сели за столик, и я с удивлением посмотрела на подходившего к нам официанта.

— Мак? — неуверенно спросила я.

Он поглядел на меня, состроив по-восточному непроницаемую мину, и степенно поклонился.

— Человек должен много съесть со своими друзьями, прежде чем узнает их по-настоящему, — выдал он очередную поговорку.

Я хихикнула и представила его своим спутникам.

— А где Ки?

— На кухне.

Он показал взглядом наверх, на потолок. Без очков он выглядел совершенно иначе, даже еще моложе.

— Отец может прокормить десять детей. Но десять детей едва ли прокормят отца.

— Вы тем самым хотите сказать, что этот ресторан принадлежит вашему отцу?

— Это вы сказали, милая девушка, а не я. Не хотят ли господа коктейль? Вы коктейля не получите, Тинкер. Вы еще недостаточно взрослая.

— Сделайте ей «Сингапурский Слинг», но без джина, — попросил Дэймон. Когда Мак ушел, он сказал Генри:

— Лотус мне не говорила, что ты тоже придешь.

— Не говорила?

Генри открыл меню и принялся за его изучение.

— Нет, не говорила. Но я рад тебе. Мне придется скоро уйти, а кому-то надо проводить домой Тинкер.

— Я позабочусь об этом, — сказал Генри, и я уже было обрадовалась, но он тут же добавил: — Но мне тоже скоро придется ехать домой, спать. Завтра вечером у меня очень тяжелый матч.

— Ничего, ничего, конечно.

А что мне оставалось сказать? Очень милая ситуация— оказаться в обществе целых двух мужчин, каждый из которых хочет отделаться от тебя как можно скорее. Наверное, плохо, если ты чересчур молода, подумала я. Господи, как бы я хотела стать зрелой женщиной лет этак двадцати двух-двадцати трех!

6

— И как долго еще будут продолжаться эти душевные излияния? — осведомился Грейнджер, листая страницы.

— А вы докуда уже дочитали? — спросил Кнут.

— До поездки в Чайна-таун.

— Значит, скоро узнаете много больше, — посулил Кнут. — Прочтите только про следующий день из жизни мисс Тинкер Той.

7

На следующий день Мак и Ки проводили меня домой, что было очень кстати, потому что в подъезде моего дома меня поджидал Леонард Кон. Он, конечно, сделал вид, что оказался там по чистой случайности, но я, разумеется, ему не поверила.

— Смотри-ка, смотри-ка, вот и наша восточная принцесса!

Его светлые волосы, кудрявые и густые, делали лицо еще более круглым. — Вот, значит, где ты свила гнездо.

— Что ты тут делаешь, Леонард?

Я обратилась к нему на «ты», потому что мы были родственники, в конце концов. Главным образом из-за дяди Шелдона.

— У меня была деловая встреча в этом доме. И вот — смотрю, ты идешь. Честно говоря, и так собирался тебе позвонить. Может, сходим куда-нибудь вечерком? Хочешь, в «Плейбой-клуб»?

Он совершенно игнорировал Мака и Ки, и меня это злило.

— Не могу, — сказала я. — Я помолвлена.

Он был совершенно ошарашен, что меня порадовало.

— Помолвлена? С кем?

— Вот с ними, — указала я на своих спутников.

И мы пошли дальше, оставив его в недоумении.

В лифте Ки изрек:

— Несправедливость забыть легче, чем обиду…

Мак тут же откликнулся:

— Обида подобна фальшивой монете: пусть нам ее предлагают, но брать ее мы не должны…

— Ну, надеюсь, он-то обиду принял, — вспылила я. — Не выношу этого типа. Он мне кажется жирной волосатой гусеницей.

Пока я на ходу искала в сумочке ключ от квартиры, Мак осведомился, кто такой Леонард.

— Сын моего дяди Шелдона, — пояснила я. — Видимо, пошел в свою мамочку.

— Мы вольны избирать себе друзей, но не родителей… — произнес Ки.

— Дядя Шелдон стал моим родственником только благодаря тому, что женился на тете, — сказала я, открывая дверь…

…На полу моей квартиры, в гостиной, раскинув руки, лежала тетя Лотус. Вся ее голова была в крови. Моя собачка Фу валялась рядом. Она тоже была в пятнах крови— это было видно сразу, с порога, где я застыла, остолбенев от увиденного. Я даже не закричала, потому что просто не верила своим глазам.

Ки и Мак отодвинули меня в сторону и прошли вперед. Ки встал на колени около тети Лотус, а Мак сказал мне:

— Только не входите сюда!

Сердце мое вдруг бешено заколотилось. Стало трудно дышать, в ушах зашумело. Ноги мои подкосились, и я опустилась на пол.

— Она мертва, — сказал Ки. — Я, во всяком случае, уверен в этом.

— Кто это? — спросил Мак.

— Моя тетя Лотус. О, боже! — Я отвернулась. — В ванной есть коробка с бумажными носовыми платками. Принесите мне, пожалуйста, несколько.

Мак пошел в ванную, а Ки сказал:

— Мы должны позвонить в полицию.

— Я знаю.

Я едва могла говорить.

Мак протянул мне несколько носовых платков.

— Вот. Так мне позвонить?

— Пожалуйста.

Когда он пошел к телефону, я с огромным трудом выговорила:

— Скажите им… «скорую помощь». Может, она еще не…

— Пойдем, сядьте в кресло.

Ки довел меня до кресла, повернув его так, чтобы мне не было видно тела на полу там, в гостиной.

— Дядя Шелдон… — сказала я, размышляя вслух и не замечая этого. — Нам надо позвонить дяде Шелдону.

— Какой здесь адрес? — спросил Мак, держа телефонную трубку. — Я н€ помню номер дома.

Мне потребовалось время, чтобы вспомнить собственный адрес, — в голове была совершенная пустота, будто вынули мозг. Наконец, я вспомнила, и он повторил адрес в трубку.

— Они сейчас же приедут, — сказал он, закончив разговор.

— Она хотела, чтобы я позвонил дяде Шелдону, — сказал Ки, обращаясь к Маку. А меня спросил: — Какой там номер?

Я вспомнила номер телефона.

— Ради бога, только бы она не умерла, — повторяла я, как заведенная. — Только бы не умерла.

— Может, хотите стакан воды? — спросил Ки.

— Не знаю… Почему всегда дают воду, когда происходит что-то ужасное?

— Я тоже не знаю, но все-таки принесу стакан.

Мак сказал от телефонного столика:

— Никто не отвечает.

— Не может быть. Там есть Эмили — горничная. Наверное, я просто перепутала номер. Попробуйте позвонить еще раз.

Пока Мак набирал номер, пришел Ки со стаканом воды. Я выпила несколько глотков, а Мак продемонстрировал телефонную трубку, отвернув ее от уха, как бы в доказательство:

— Там никто не отзывается.

Вдруг раздался зуммер. Он так меня напугал, что я уронила стакан, и вода пролилась на ковер.

— Что это еще такое? — спросила я, чуть не плача.

— Видимо, полиция. Переговорное устройство у входной двери. — Как оно действует?

Мак вертел в руках микрофон.

— Вон там кнопка. Видите?

— Да.

Он нажал на кнопку и спросил:

— Это полиция?

Даже из своего кресла я услышала ответ через динамик:

— Детектив Северсон.

— Вот, — я протянула Маку ключ от лифта. — Без него на лифте не поднимешься.

— Не убивайтесь так, — успокоил он меня. — Все еще наладится и образуется.

— Нет, если она умерла, — всхлипнула я. — Нет, если она умерла.

8

— Значит, попасть в квартиру можно только на лифте, а лифт открывается только ключом? — спросил Грейнджер, дочитав повествование.

— Верно.

Кнут сел прямо.

— Но у Лотус Кон был свой собственный ключ. Видимо, она сделала его себе, когда снимала квартиру для племянницы. Стало быть, она могла сама впустить убийцу. Может статься, что существует и третий набор ключей— от лифта и от квартиры. Такое не исключено.

— Вы нашли у нее ключи?

— Оба. И от лифта, и от квартиры. Лежали в сумочке вместе с мелочью, губной помадой и прочими женскими безделушками.

— Но как тогда убийца смог выйти из квартиры? У него должна была быть еще одна пара ключей.

— Вовсе не обязательно. Без ключа на лифте можно спуститься, это подняться нельзя. Думаю, такая мера предосторожности.

Грейнджер откинулся на спинку стула и сделал любимый жест — сомкнул пальцы так, что руки стали представлять собой нечто вроде пирамиды.

— А что говорит доктор Альберт?

Паркс откашлялся и начал читать вслух заключение: «Лотус Кон, двадцать восемь лет, умерла в результате травмы — проломлен череп. Смерть наступила около пятнадцати часов двенадцатого марта. Орудием убийства была каменная статуэтка, известная под названием собачки Фу и принадлежащая племяннице покойной, Минг Той. На орудии убийства отпечатков пальцев не обнаружено. Вероятно, они были стерты тряпкой, которая найдена в ванной». Убийца смывал в ванной кровь, но доктор Альберт полагает, что крови на него попало не так много. Вероятно, той же тряпкой он протер краны в ванной и вообще все, к чему мог прикоснуться. Отпечатки пальцев, обнаруженные Бласделем и Тиммонсом, принадлежат только девушке, покойной и двум юным китайцам.

Грейнджер подпер голову рукой.

— Вы полагаете, что девушка в своем рассказе упомянула абсолютно всех, кого можно подозревать? Подозрение, конечно, в первую очередь падает на мужа убитой и его сына.

— Равно как на Дэймона Криди и Генри Дарлинга, если судить по тому, что написано в этом пространном сочинении, — заметил Кнут. — Мы предполагаем, что она с кем-то встречалась в этой квартире.

— А что, весьма удобно, — кивнул Паркс. — Милая квартирка, все шито-крыто, племянница целый день в университете.

— А что искал тут этот Леонард? Вы допросили его?

Кнут усмехнулся.

— Он говорил правду. У него действительно была деловая встреча. Он приезжал продавать товар своему клиенту, некоему Альберту Хеерсону. Тот ни разу в жизни не видел Лотус Кон. Квартира «2ж», которую он занимает, находится в другом крыле дома, туда надо подниматься на другом лифте. Мистер Хеерсон подтвердил алиби Леонарда. Хотя и несколько замялся, прежде чем ответить на этот вопрос.

— И что же за товар продавал Леонард Кон?

— Порнофильмы.

Паркс покраснел до корней волос. Кнут чертыхнулся про себя, подумав, что Парксу давно пора избавиться от этой подростковой привычки. Тоже мне детектив.

— А где во время убийства был муж, Шелдон Кон?

— В баскетбольном зале. Вместе с Криди, Дарлингом и всей остальной командой. Но алиби у них нет — ходили туда-сюда, отлучались и все такое. Никого из них исключить из списка подозреваемых нельзя.

— Но Леонарда Кона можно?

— Нет, и его нельзя тоже. Встреча с Хеерсоном у него была назначена на шестнадцать часов. Он пришел минута в минуту. Но кто знает, не побывал ли он перед этим в квартире, где произошло убийство? Доктор Альберт констатировал, что смерть наступила около пятнадцати часов. Но более точно сказать он не может. Говорит, что она могла умереть и часом позже, и часом раньше.

— Какие ценные сведения. Они очень помогут нам, — вздохнул капитан Грейнджер.

— Мы не стали выяснять, как обстоит дело с ключами, но тут надо говорить с владельцем дома, — сказал Кнут. — Его целый день не было, но завтра появится.

— Один ключ у него должен быть. Оригинал, с которого делаются все остальные, — заметил Грейнджер.

— Одна из горничных показала нам доску с ключами, где они все хранятся. Ее положено закрывать на замок, чтобы никто доступа к ключам не имел. Я спросил, не мог ли остаться комплект ключей у кого-нибудь, кто раньше снимал эту квартиру. Горничная полагает, что едва ли. Но мы завтра перепроверим.

— Мисс Тинкер Той очень интересно реагировала на наши вопросы о дяде и тете, — задумчиво проговорил Паркс.

Кнут кивнул.

— Она говорила о них только хорошее. Особенно о дяде.

Грейнджер тоже задумался.

— Может, он ей просто симпатичен. Это, кстати, чувствуется и по ее сочинению. Хотя он ей не кровный родственник. И знает его она совсем недавно.

Кнут что-то буркнул себе под нос и поднялся.

— Она ведет себя прямо и честно, ничего не скрывает. Сущий ангел, прямо Белоснежка из сказки. Но в ее милой головке вертятся какие-то мысли, нам неизвестные. Не знаю уж, почему, но у меня такое подозрение, что Тинкер Той вполне могла насыпать песка в шестеренки какой-то хорошо отлаженной машины.

Грейнджер задал последний вопрос:

— Что, на орудии убийства действительно не осталось отпечатков пальцев? Что это было? Статуэтка собаки?

— Каменная собачка. Талисман. Ни одного отпечатка пальцев. Даже намека на них

9

— Должно быть, это — подлый Леонард, — мудро изрек Мак и покивал, словно китайский болванчик.

Я покусывала кончик шариковой ручки, потому что как раз вела записи, — что-то вроде дневника по просьбе этого симпатичного детектива Северсона.

Поначалу я и не заметила, какой он симпатичный. Но когда он допрашивал меня и попросил написать все, что я найду нужным, я поняла, как он мил. Высокий, светловолосый, глаза, кажется, видят тебя насквозь. Чудо что такое!

— Я тоже думаю, что это Леонард, — сказала я. — Он должен был ненавидеть тетю Лотус, ведь она разрушила его семью. Но как мы это докажем?

— Затеять частное расследование? Последить за ним? — задумчиво произнес Мак.

— Полиция уже взяла его на заметку, — ответил Ки. — Будь уверен, у них это получится лучше, чем у тебя.

— Наверное, ты прав, — кивнула я.

К тому времени мы уже перешли на ты, как добрые университетские друзья.

Раздался зуммер переговорного устройства. Пришел дядя Шелдон, Голос его звучал очень устало.

— Я открою тебе, — сказала я и спустилась вниз.

Дядя был таким же усталым, как и его голос. Он как-то сразу постарел.

— Не мог сомкнуть глаз всю ночь, — признался он, когда мы поднимались в лифте. — Такие потрясения. А потом еще допросы. Репортеры не дают покоя. А в довершение всего мы вчера вечером проиграли, и теперь первого места нам не видать.

Он тяжело вздохнул.

— Репортеры хотели сегодня утром добраться и до меня, — сообщила я. — Но я их выставила. Иногда мне хочется, чтобы в доме был портье. Чтобы никого не пускать.

Мы вошли в квартиру.

— Это мои друзья, — представила я. — Мак Винг и Ки Ху. Они вместе со мной ходят на лекции в университет.

Дядя Шелдон опять вздохнул и схватился за живот.

— О, господи, моя язва. Снова дает о себе знать. Очень мило, юноши, что вы составляете компанию Тинкер. Она, конечно, должна жить в семье, дома. Но у моей экономки заболела сестра, и она уехала. А шофер Коннолли два дня как отправился в Ирландию, в отпуск. Он туда ездит каждый год в марте. Какие-то у него там дела в день Святого Патрика. Так что мой дом сейчас пуст…

Я взяла его под руку и усадила в кресло.

— Разделенное горе наполовину меньше… — изрек Мак.

Я устроилась на полу, в ногах дядя Шелдона, и подняла на, него глаза.

— Ты должен знать, что я во всем верю тебе.

Он пристально поглядел на меня.

— В самом деле?

— Я знаю, что ты не совершал этого ужасного преступления и приложу все силы, чтобы доказать это. Они оба мне помогут. Правда, мальчики?

Мак и Ки закивали как по команде.

Дядя Шелдон вдруг разволновался.

— Что? Я убил Лотус? Тебе в самом деле приходило такое в голову? Что за чушь!

— Вот и я говорю, что чушь. Я знаю, что это не ты.

— Кто кто тебе сказал, что я убил ее?

— Полиция, — пояснила я. — Нет, прямо так они, конечно, не сказали, но я догадываюсь, что они так думают. Все спрашивали и спрашивали про тебя и про тетю. Какие у вас были отношения и все такое.

Он Чуть не вскочил от возмущения, но я сидела у него в ногах: Так что он только заерзал в кресле.

— Но ведь я был в это время в спортзале, и это могут подтвердить все!

— Разумеется, — успокоила я его. — Разумеется. Но если полиция вдруг выяснит, что в какой-то отрезок времени тебя никто там не видел… ты же знаешь, от зала до этой квартиры всего пятнадцать минут езды. А полиция страшно недоверчива. Так и выискивает, к чему бы прицепиться.

— Сегодня после обеда этот Северсон опять хочет поговорить со мной, узнать, не подозреваю ли я кого в убийстве.

— А ты подозреваешь? У нее был любовник? Есть какие-то подозрения?

Он покачал головой.

— Я не знаю. Мне и в голову никогда не приходило. А теперь я уже не знаю, что и думать.

— Признайся мне, дядя. Не стесняйся говорить в присутствии Мака и Ки. У меня нет от них секретов, они мои помощники. Ведь у тебя были какие-то подозрения. Накануне вечером ты так разозлился, когда она сказала, что берет уроки рисования. Мне показалось, ты ей не поверил.

— С недавних пор она стала так… так холодна со мной, — дядя, казалось, тихо разговаривал сам с собой. — Все у нее голова болела. Раньше такого никогда не было. Вот я и стал недоверчивым.

На глаза его навернулись слезы.

— Но я просто не хотел в это верить. Я ведь так много для нее сделал. Бросил жену, поссорился с сыном. Как она могла!

Дядя Шелдон громко икнул и сказал:

— Простите. Не могла бы ты дать мне стакан молока, Тинкер? Иногда мне это помогает.

— Пожалуйста, Ки, налей дяде Шелдону стакан молока, — попросила я и продолжила — Так ты поссорился с Леонардом?

Он кивнул.

— Мальчик давно уже подозревал ее. Весь последний год она часто не бывала дома, и я тоже начал призадумываться. Некоторое время я даже подозревал одного из моих друзей, но потом сказал себе, что, видимо, начинаю стареть. Видишь, переходный период трудно дается не только женщинам.

Он взял у Ки стакан и стал пить.

— Кого из друзей ты подозревал? — задала вопрос я. — Разумеется, я понимаю, что ты сейчас не хочешь бросать тень на друга. Но представим, что полиция все же подозревает тебя. Иногда надо подумать о себе, а не только о других.

Губы его снова дернулись. Он еще отпил молока.

— Это был Дэймон. Дэймон Криди. Мне показалось, ее тянуло к нему. На вечеринках они часто сядут в угол и о чем-то беседуют. Или поедем куда-нибудь ужинать, а она заведет о нем разговор. Но потом это прекратилось, и я подумал, что ошибался. В последние месяцы она никак не выделяла его. Обращалась, как со всеми другими.

Я сделала знак Маку.

— Мак, запиши-ка кое-что. Дядя Шелдон, где живет Дэймон Криди? И уж заодно дай адрес твоего сына, а также адрес твоей фирмы. Как, кстати, она называется?

Он оторвался от стакана.

— Дэймон живет на Ривервей… А зачем тебе, собственно, все эти адреса?

— Не беспокойся, дядя, мы просто собираемся тебе помочь. Впрочем, Леонард вчера приходил сюда. Мы очень хотим задать ему вопрос — не заметил ли он чего подозрительного. А как мы спросим, если не знаем, где он живет?

Дядя Шелдон поставил стакан на подлокотник кресла.

— Будешь задавать слишком много вопросов — можешь нажить неприятности.

— Не думаю. Где живет Леонард?

— Наверное, у матери, в Уотер-тауне.

Он продиктовал мне оба адреса. Помолчал и добавил:

— Знаешь, я бы не хотел, чтобы ты общалась с Гертрудой. Боюсь, она обо мне неважного мнения, и я могу ее понять.

— Мы не будем общаться с ней. А как называется твоя бывшая фирма?

— Зачем тебе?

— Тетя Лотус там работала до замужества. Именно там она могла познакомиться с мужчиной. Там тоже не помешало бы порасспросить. К тому же было бы не так скверно, если бы оказалось, что к этому причастен кто-то не из твоих друзей.

— «Кто-то не из моих друзей», — повторил он шепотом. — Ладно. Фирма называется «ГК — одежда для спорта». Новые владельцы сохранили название. Когда-то давно я решил назвать фирму инициалами Гертруды.

Он в изнеможении откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

— В этом доме есть черный ход, — сказала я. — Идем, я тебе его покажу на тот случай, если репортеры все еще вертятся у подъезда. Думаю, тебе сейчас лучше поехать домой и лечь. У тебя больной вид.

Он открыл глаза.

— Нет, нет. Мне нужно найти этого Северсона. Да, хотел посоветоваться с тобой насчет похорон. Как ты думаешь, нужна Лотус вся эта помпезная китайская церемония? Меня спросили в похоронном бюро, и я даже растерялся. Сказал, что пока не знаю.

Я поднялась и взяла у него стакан.

— Думаю, она предпочла бы простые похороны, дядя Шелдон.

— Ты действительно так считаешь? Мне они тоже больше по душе.

10

— Садитесь, мистер Кон.

Кнут указал на стул. Паркс повернулся вместе с креслом, чтобы тоже участвовать в разговоре.

— Давайте еще раз хорошенько вспомним весь ваш вчерашний день — прямо по минутам. Насколько я помню, вы говорили, что ушли из дома в полдень и примерно в час появились в спортзале.

— Верно

Шелдон Кон нервно провел рукой по лбу.

— Там вы и нашли меня около шести часов вечера. Когда вы не застали меня там в первый раз, я, наверное, выходил перекусить…

Он умолк.

— По всей видимости, так оно и было. Выходили перекусить вместе с Дэймоном Криди и Джорджем Грай-бэлом. Их показания на этот счет совпадают. Где-то в четыре тридцать вы пошли в закусочную напротив.

Кон сделал неопределенный жест.

— Может, в четыре, может, в четыре тридцать. Я точно не знаю. У команды был перерыв, и мы пошли поесть.

Северсон продолжал задавать вопросы.

— Стало быть, между тринадцатью и шестнадцатью часами вы были в спортивном зале. Можете вспомнить точно, где именно? Я имею в виду — на площадке, на трибуне, в кабинете? Или где-то еще?

Кон снова провел рукой по лбу.

— Как я могу сказать… Да во всех местах сразу. То здесь, то там. Занят был по горло. Некоторое время говорил с репортерами, которые пишут о спорте. Кажется, сразу после того, как пришел. С Дольфом Смитом из «Геральд» и Коном Арджентом из «Глоб». Мы проговорили с полчаса, может, чуть больше. А где-то в два или в три я ушел в кабинет и прилег на кушетку, потому что язва опять дала о себе знать. Лежал всего несколько минут. Но когда это было точно, сказать не могу. Могу только поклясться, что все время был там, в зале.

— Перед уходом из дома вы разговаривали с миссис Кон? Говорила ли она, куда пойдет, с кем хочет встретиться?

Он покачал головой.

— Она рано ушла из дома. Эмили, нашей горничной, надо было срочно лететь к сестре, которая заболела. Лотус только сказала мне, что отвезет ее в аэропорт. Это было где-то в восемь утра.

— Ах, мистер Кон… — Паркс проявил еще большую застенчивость, чем обычно. — Были ли у вас… ну, в общем… может, вы думали, что ваша жена… встречается с другими мужчинами?

Кнут ждал, что Кон возмутится, но тот вдруг сказал еле слышно:

— Я не знаю.

— Надо ли понимать это так, что вы не исключали подобную возможность? — спросил Кнут.

Снова неопределенный жест.

— Я не знаю, — Кон поднял взгляд. Он казался совершенно измученным. — Она… она была такой прекрасной женой. Такая молодая. Мне кажется, она в последние месяцы была не очень счастлива. Сейчас, когда начинаешь вспоминать, во всем сомневаешься. Словом, до последнего момента я даже не думал, что у нее кто-то есть. Просто думал, что она такая нервная, потому что у нее всегда болит голова.

— Если у нее все-таки кто-то был, как вы думаете, кто?

— Я не хотел бы называть имен.

Кнут подался к нему.

— Мистер Кон, кто-то убил вашу жену! Мы хотим узнать, кто это сделал. Я думаю, вы тоже.

— Я понимаю, все понимаю. Но это мой старый друг. Я так и не могу поверить, что он оказался способным…

Кон вздохнул.

— Хорошо, я скажу. Это Дэймон Криди.

Он опустил голову.

— Но вы же не поймете так, что я его обвиняю в убийстве? Команда и все связанные с ней люди, мы всегда держимся друг за друга. У «Рыцарей» так принято: мы все в одной лодке.

— Да, я знаю, — сказал Кнут сухо. — Я это уже читал в газете. Не беспокойтесь, мы будем достаточно тактичны по отношению к Криди. Скажите, у миссис Кон были еще друзья? Такие, о существовании которых вы могли не знать?

— Нет, что вы. Мы всегда выходили из дома вместе.

— И всегда с вашими друзьями из баскетбольной команды?

— Да, это так. Мы все были как одна семья.

— Следовательно, если у нее был другой мужчина, его надо искать именно там, не правда ли?

Кон мрачно кивнул.

— Наверное, вы правы. Последние два-три года мы вообще практически не контактировали с другими людьми. Разве что она могла познакомиться с кем-то в парикмахерской или в магазине. Мы ни с кем не общались, кроме «Рыцарей».

Казалось, он готов расплакаться.

— Но я не могу себе представить, чтобы кто-то из них мог… чем-то обидеть Лотус. Или меня.

Пока Кнут думал, как это можно оставаться таким наивным до пятидесяти лет, зазвонил телефон.

— Прошу прощения, — сказал он Кону. — Алло?

— Кнут, мне ужасно жаль беспокоить тебя на работе, но я не задержу тебя долго.

Бренда, подумал Кнут. Бренда Пардье. Она раньше никогда не звонила ему на работу.

— Что-нибудь случилось? — спросил он тихо.

— Нет, все в порядке. Просто мне очень надо с тобой поговорить, Кнут. Это очень важно. Может, придешь ко мне сегодня вечером?

— Почему бы и нет? Обязательно приду. В восемь.

— Благодарю тебя, Кнут. Мне подходит.

Она положила трубку. Кнут медленно повернулся к Кону. Тот как раз объяснял Парксу, что его жена наверняка предпочла бы простые, но достойные похороны.

— …и кремацию. Мне кажется, она не хотела бы погребения.

Кнут почувствовал, как у него появляется сострадание к этому человеку и стал гнать от себя эмоции. Этот человек вполне мог оказаться убийцей, хотя и внушал сострадание. Со временем Кнут научился принимать в расчет такую возможность. Порой это давалось не без труда, но постепенно он научился.

— Ну хорошо, мистер Кон. Вы свободны. Идите домой, но имейте в виду, что можете понадобиться нам в любое время.

Кон тяжело, как дряхлый старик, поднялся со стула.

— Конечно, конечно, я всегда в вашем распоряжении.

Когда Кон ушел, Кнут встал и взял свое пальто.

— Сейчас обедать. А потом нанесем визит Дэймону Криди!

11

Я улыбнулась Дэймону, когда он помогал мне снять пальто.

— У вас здесь уютная квартира, — сказала я.

— Благодарю. Я хотел бы сказать вам, Тинкер, как тяжело я перенес смерть вашей тети Лотус…

— Тяжело пережили? — быстро спросила я. — А вы что, были причастны к ней?

Я представления не имела, насколько эффективны такие вопросы-ловушки. Но без риска ничего не добьешься.

После моего вопроса в темных глазах Дэймона появился какой-то странный блеск.

— Разумеется, я к ней не причастен, — с расстановкой сказал он. — Вы отлично понимаете, что я имел в виду.

— Простите. Просто все время лезет в голову какая-то чушь. Но вы ведь хорошо знали тетю Лотус. Я подумала — может, вместе мы быстрее выясним, кто мог ее убить.

Я опустилась на кушетку и взглянула на него как можно беспомощней.

Дэймон засунул руки в карманы красной домашней куртки. Костюм его дополняли темные брюки и белый шелковый шарф. Очень милый костюмчик. Мак и Ки наверняка назвали бы его мещанским. Они ждали меня внизу. Мы пришли к выводу, что в одиночку я смогу вытянуть из Дэймона больше. Они сами решили не терять времени даром и поговорить пока с портье и лифтером.

— Попытайтесь выведать, не приходила ли она сюда, — напутствовала я их.

— Она была утонченной женщиной, — сказал Дэймон с благочестивым выражением лица, с каким и подобает говорить о мертвых.

— Она была очень добра ко мне, — кивнула я. — Не знаю, что буду делать теперь, когда ее больше нет.

Я изобразила храбрую улыбку.

— Ну ничего, как-нибудь пробьюсь!

Он был так удивлен, как будто в первый раз узнал о положении, в котором я оказалась.

— Я уверен, что Шелдон выполнит свои обязанности по отношению к вам.

— Ну, мне-то он ничем не обязан. То есть непосредственно. Мы не кровные родственники. А кроме того, как быть, если окажется, что тетю Лотус убил он?

На лице Дэймона ничего не отразилось при этих словах.

— Шелдон? Едва ли… Я думаю, Шелдон не мог быть убийцей. Я его знаю достаточно хорошо. Несмотря на все свои финансовые успехи, он сохранил душу ребенка. Ион любил Лотус. В этом я совершенно уверен.

— Как чудесно, что у него есть такой друг, как вы, — сказала я.

Дэймон отвернулся.

— Не знаю, такой ли хороший я ему друг.

Он сказал это совсем тихо и в голосе его прозвучала мука. Видимо, я коснулась больного места.

— О, будьте уверены, он очень хорошо к вам относится. Он сам мне говорил. Но теперь я хотела бы задать вам один вопрос. Мы полагаем, что у нее был друг. Иначе зачем ей было заводить свои ключи. Она явно хотела использовать мою квартиру в каких-то своих целях. Вы же знаете, как там расположены окна: из них видно все вокруг, но ниоткуда не заглянешь внутрь.

— Я никогда не был в вашей квартире, — отрезал он.

— Конечно, конечно, об этом я просто не подумала. Как-нибудь заходите… Постойте! Вы же были там недавно — помните, вечером, когда пришли передать, что тетя Лотус… Ну да, вы заходили в мою квартиру, чтобы подождать, пока я переоденусь. Разве не помните?

— Верно. Я и забыл. Наверное, потому, что заходил всего на минуту. Совершенно вылетело из головы.

Он бросил на меня испытующий взгляд.

— Так, говорите, у Лотус были ключи от вашей квартиры?

— Да, были. Наверное, она сделала себе дубликаты, прежде чем отдать мне мои.

— А может, от этой квартиры с самого начала было две пары ключей, если ее снимут двое. И она просто взяла себе вторые ключи на всякий случай?

Я задумчиво кивнула.

— Может, и так. Но это еще не объясняет, что она делала в моей квартире.

Он поспешил отойти к окну.

— О! Объяснений может быть масса, и все невинные.

Не поворачиваясь ко мне, он спросил:

— Полиция уверена, что это не был просто незваный гость?

— Исключено. Ведь она должна была спуститься вниз и подняться с ним в лифте.

— Иногда квартирные воры изображают из себя монтеров, водопроводчиков. Может, она поддалась на этот трюк.

— Да, такое возможно.

Несомненно, этот Дэймон довольно хитер. Как бы выманить у него признание, что он был любовником тети Лотус? Если он им был, конечно.

— Завтра похороны, — сказала я и сообщила, где и во сколько. Сама я узнала все от дяди Шелдона.

Он снова повернулся ко мне. Я подумала, что за эти дни он как будто постарел лет на десять. Так состарить может только большое горе.

— Спасибо, — сказал он. — Я обязательно приду.

Я решила сделать еще одну, последнюю попытку.

— Вы действительно представления не имеете, с кем тетя Лотус могла встречаться? Я уверена, полиция ищет этого человека.

Он покачал головой, и в глазах его мелькнул холодок.

— Ничем не могу вам помочь. Она была женой Шелдона. И как жену Шелдона я всегда уважал ее.

Я вздохнула и встала с кушетки.

— Хорошо. Во всяком случае, спасибо.

Он сразу снял мое пальто с вешалки. Даже не предложил остаться подольше хотя бы из вежливости. Но в данных обстоятельствах едва ли можно было ожидать чего-то другого.

— Значит, увидимся завтра на похоронах, — сказал он. Помолчал и добавил: — Заехать за вами?

— Нет, благодарю. Я поеду с дядей Шелдоном.

И тут я вспомнила о том, о чем все забыли: машина тети Лотус! Где она осталась стоять, интересно? Я решила взять это себе на заметку.

Мак и Ки сидели внизу в холле.

— Удалось что-нибудь выведать? — осведомилась я, когда мы вышли из дома. Портье, который как раз выносил какие-то вещи к такси у подъезда, обернулся и с подозрением поглядел на нас.

— А у тебя как успехи? — спросил Мак, когда мы отошли подальше.

Я пересказала им весь разговор. Как Дэймон вначале делал вид, что никогда не бывал в моей квартире. Мы поспорили, прикидывается он или в самом деле забыл, что заходил на минуту.

— Во всяком случае, этот Криди довольно хитрый малый, — изрек Мак, когда мы так и не пришли к единому мнению.

— Вы так и не ответили на мой вопрос, — напомнила я им. — Что вам сказал портье?

— Он не захотел иметь с нами дела, — ответил Ки. — Мне кажется, он подумал, что мы — хиппи.

— Это все из-за ваших очков.

— Зато мы поговорили с лифтером, — сообщил Мак. — Зовут Арнольд. Чуть старше, чем мы. Сказал, что работает здесь около года. Раньше к этому Криди приходила женщина, но последние шесть месяцев он ее больше не видел.

Я удивленно посмотрела на Мака.

— Он описал, как она выглядела? Это была тетя Лотус?

— Он не знал, как ее зовут, — ответил Ки. — Но сказал, что приходила какая-то симпатичная китаянка. Так что это, наверное, была она.

— Но ведь это просто великолепно! — воскликнула я с воодушевлением. — Может быть, нам удастся снять подозрение с дяди Шелдона!

12

Кнут позвонил. Бренда открыла ему и поздоровалась.

На ней был брючный костюм из какого-то тонкого золотистого материала. С ее фигурой можно было носить брюки. Темные волосы, перехваченные лентой, локонами спадали на плечи. Никогда прежде она не казалась ему такой соблазнительной. Кнут тоже поздоровался и стал снимать пальто.

Неяркий свет падал на стеллажи с книгами. Целая библиотечка юридической литературы. Нет, Бренда была просто идеальным секретарем адвоката. Он невольно вспомнил и этого адвоката — Чарльза Эванса Грэйтхеда, но тут же прекратил размышлять на эту тему. Он давно приучил себя не думать о шефе Бренды и о самой Бренде.

— Как поживают твои родители? — спросила она, убирая его пальто в стенной шкаф.

— Я недавно получил от них письмо. Мама пишет, что им нравится в Форт Лаудердале. Даже Шуддуту нравится, их собаке. Она пишет, что просто не понимает, почему они никогда до сих пор не ездили туда зимой…

Бренда, улыбаясь, подошла к нему.

— Причем именно она была против того, чтобы ехать туда.

— Да, но только тогда, когда папа болел.

Кнут взял ее за руки и посадил рядом с собой на софу.

— Ты выглядишь просто великолепно.

Он наградил ее долгим поцелуем и, оторвавшись, довольно вздохнул:

— Вот и славно. Сущая услада для усталого воина, вернувшегося к родному очагу.

— У тебя был трудный день?

Он пожал плечами.

— Читала об убийстве Лотус Кон? Вот с ним и возимся.

— Да, я читала. Вокруг масса знаменитостей — баскетболисты и прочие. Шея, наверное, устала задирать голову?

— Это мне еще предстоит. Сегодня Шелдон Кон мне поведал, что Дэймон Криди мог быть любовником его жены. А Дэймон Криди полагает, в свою очередь, что убийца — квартирный вор.

Он снова притянул ее к себе.

— Ты же знаешь, какие результаты дают эти допросы.

Она прижалась к нему.

— Выпить не хочешь?

— Да, но чуть-чуть попозже. — Он нежно поцеловал ее в шею.

Она выскользнула и направилась к бару.

— В чем дело? — осведомился Кнут. — Любимую девушку отпугивает неприятный запах изо рта, как показывают в рекламе зубной пасты?

— Дело в другом, — улыбнулась она с другого конца комнаты. — Просто хочу сказать тебе кое-что серьезное, а не могу, когда ты меня целуешь.

— Хорошо, начинай, — усмехнулся он. — С поцелуем погодим.

Она взглянула на него как-то странно.

— Там видно будет.

— Что ты хочешь этим сказать? — вскинулся Кнут.

— Может, ты и не захочешь меня больше целовать, когда выслушаешь.

Она принесла два стакана виски с содовой, протянула ему один и села напротив.

— Говори. Не напускай таинственности.

— А я и не хочу. Просто мне… в общем, трудно начать.

Она смущенно улыбнулась.

— Честно говоря, я уже выпила до твоего прихода. Для храбрости.

— У-у… Дело, кажется, действительно серьезное.

— Да.

Наверное, Грэйтхед развелся с женой, подумал Кнут. И сейчас она скажет, что между нами все кончено. Что она выходит замуж, и он, Кнут, ей больше не нужен. На него нахлынуло ощущение пустоты. Разум тщетно пытался бороться с ним, говоря — ну и что? Ведь ты знал, что этим кончится. Она не одна на белом свете. Пусть она лучше, чем остальные. Ничего, ты переживешь…

— Кнут?

— Я здесь.

Она повертела в пальцах стакан и сделала глоток. Посмотрела на него, покраснела и отвела взгляд.

— Однажды ты предложил мне выйти за тебя замуж. Ты говорил серьезно?

Серьезно ли он говорил тогда! Он зспомнил, как она тогда ушла от ответа. Считай, что отказала.

— Разумеется, я говорил серьезно.

— Ну, тогда… — Она глубоко вздохнула. — Тогда слушай ответ. Да.

— Почему? Почему ты говоришь это сейчас, когда прошло столько времени?

— Выходит, ты говорил не всерьез.

Она склонила голову.

Кнут встал.

— Черт меня подери! Разумеется, я не шутил. Мне только хотелось бы знать, почему тогда ты мне отказала, а теперь-соглашаешься. Что, между тобою и Грэйт-хедом все кончено?

Эти его слова, казалось, эхом отозвались в тишине. Он никогда раньше не говорил про их отношения с Грэйт-хедом.

— Мне почти тридцать. Я хочу, чтобы у меня было в жизни что-то свое, общее с кем-то, пока еще не поздно. Я поняла, что ты — тот человек, с которым я больше всего на свете хочу иметь это общее. Вот и все объяснение. Только и всего.

Губы ее задрожали. Она отвернулась.

— Господи! Разве я думала когда, что буду упрашивать мужчину жениться на мне…

Надо решаться. Прямо сейчас, не сходя с места. Хочу ли я жениться? И жениться именно на ней? Она сказала, что ей почти тридцать. Ну, а ему уже тридцать три. Десять лет назад он любил приволокнуться за девушками. Потом — все реже и реже. Они стали навевать скуку. Когда-то у него был уютный дом. Там жили его отец, жена Барбара и дочка Ким. Теперь в этом доме тихо, и живет в нем один стареющий сыщик с постаревшим уже котом по имени Мастер…

— Бренда, — спросил Кнут мягко, — скажи, ты не могла бы выйти за меня замуж?

Бренда взглянула на него и глаза ее просветлели. Она улыбнулась и протянула к нему руки.

— Да, Кнут. Могла бы.

13

Ки повесил трубку телефона-автомата.

— Никто не отвечает.

Снаружи к ним в будку заглядывал Мак.

— Ее нет дома, — объяснила я ему, открывая дверь. — Пошли. Посетим фирму «ГК — одежда для спорта». Может быть, там повезет больше.

— Будем надеяться. Двоюродный брат одолжил мне машину только на сегодня.

— Слава богу, — сказала я, занятая своими мыслями.

— Что это значит? — Мак посмотрел на меня укоризненно.

— Только то, что ты поразительный шофер. Но ничего, не беспокойся. Я вынесу все.

— Будешь тут поразительным, если приходится ездить по Бостону, — сказал Ки, распахивая передо мной дверцу.

— Надо бы мне тоже завести права, — заметила я и закрыла глаза, когда Мак со скрежетом включил передачу. Теперь держись! Если только все духи всех наших предков будут оберегать нас, мы, может, и доедем в целости, куда едем.

«ГК — одежда для спорта» помещалась в большом здании на Атлантик-авеню. Огромные витрины на первом этаже были довольно грязными, и несколько спортивных костюмов, неумело натянутых на видавшие виды манекены, никак не соблазняли меня купить что-то из продукции этой богоспасаемой фирмы. Мы вошли. За столами и прилавками мужчины, разбившись на группки, увлеченно обсуждали макси-юбки, блузочки с поясом, а также проблему отправки двух дюжин экземпляров модели индекс 1111—826 «ф» в город Бобалузу.

— Что вы хотели? — У дамы, ведавшей приемом посетителей, на голове была наверчена целая Вавилонская башня, обильно спрыснутая лаком, чтобы не развалилась.

Я доверительно наклонилась к ней:

— Вы знали Лотус Кон?

В глазах ее не отразилось ни малейшего движения мысли.

— Кого-кого?

— Миссис Кон. А Шелдона Кона вы знали?

Глаза-стекляшки недоуменно уставились на меня.

— Здесь таких нет.

Я сделала вид, что меня раздражает ее некомпетентность.

— Ему когда-то принадлежала эта фирма.

Она пожала плечами.

— Я здесь всего шесть месяцев.

И переключилась на нового посетителя, кокетливо захлопав пушистыми ресницами:

— Ах, мистер Маккэй, вот и вы. Мистер Филдстон ждет вас.

— Кто теперь владелец фирмы? — строго спросила я. — И кто теперь руководит ею?

Она, поколебавшись, решила все-таки снова обратить на нас внимание.

— Мистер Хэдли.

— Я бы хотела поговорить с ним.

— Вы уже условились о встрече?

— Странный вопрос. Как же я могла с ним условиться, если не знала, кто руководит фирмой?

Дама отвернулась, произнеся холодно:

— Боюсь, вам не удастся побеседовать с ним сегодня. Он очень занят.

— А вы скажите ему, что речь пойдет об одном милом убийстве, — шепнула я ей на ухо.

Она так и вытаращила глаза.

— Об убийстве?

Мужчина средних лет в клетчатом костюме открыл дверь и приветствовал посетителя:

— А, это вы, Маккэй! Входите же!

Девица слегка оправилась от удара и ледяным тоном заявила:

— Мистера Хэдли вообще нет на месте.

— Но ведь вы только что сказали…

— Пойдем, — сказал мне Ки, — попробуем поступить иначе.

Мы просто взяли и пристроились к группе мужчин, направлявшихся к той же двери, за которой исчезли мистер Филдстон с мистером Маккэем. За дверью оказался коридор. Дверь в конце его отворилась, из нее вышел седой мужчина в сером пуловере, с целой охапкой образцов ткани.

— Мистер Хэдли? — спросила я.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Я? Нет, я не Хэдли. Хэдли сегодня в Сент-Луисе — Он помедлил и спросил — А что вам от него нужно?

— Я ищу кого-нибудь, кто знал мою тетю Лотус, — быстро сказала я, — Лотус Кон.

— Лотус Кон? Я знал ее. А вы кто?

Он поглядел на меня с несколько большим интересом.

— Я ее племянница. Читали в газетах о ее смерти?

Он хмуро кивнул.

— Да, читал. Кто-то убил ее. Мир полон безумных людей.

— Мы хотим помочь полиции найти убийцу. Скажите, когда она работала здесь, у нее были враги? Может, кто-нибудь ее ненавидел?

Он задумчиво поглядел на меня.

— Об этом мне ничего не известно. Я слишком мелкая сошка. Вам надо поговорить с кем-нибудь из тех, кто здесь заправляет.

— Потому я и хочу побеседовать с мистером Хэдли.

— Хэдли ее в жизни не видел. Он появился тут только после слияния фирм. Филдстон — тот, конечно, может что-то знать.

Он ухмыльнулся — видимо, подумал о чем-то таком.

— Если, разумеется, он захочет с вами поделиться.

— Ну, тогда я хотела бы побеседовать с ним. Где его кабинет?

— В конце коридора и направо, — сказал он и крикнул уже вдогонку. — Только не говорите ему, что вас послал я.

— Я даже не знаю, как вас зовут.

Он засмеялся и пошел своей дорогой.

Дверь в кабинет мистера Филдстона была закрыта. В приемной за столом сидела секретарша. Когда мы вошли, она подняла взгляд от машинки.

— Я бы хотела побеседовать с мистером Филдсто-ном, — сказала я.

— По какому делу?

— По сугубо личному, — отрезала я.

— Сейчас у него клиент, вам придется подождать.

Она снова принялась печатать, а мы стали ждать.

Через некоторое время дверь открылась, и мистер

Маккэй вышел. Игнорируя бурные протесты секретарши, мы прошли в кабинет втроем. Вблизи мистер Филдстон выглядел так, будто носил парик. Виски седые, а шевелюра каштановая.

— Что вам угодно? — осведомился он.

Я представилась.

— Насколько мне известно, вы знали мою тетю. Еще когда она работала здесь. До того, как выйти за дядю Шелдона.

Я села напротив него в кресло из искусственной кожи.

Какое-то время он разглядывал меня, а потом сказал:

— Да, меня очень расстроило известие о ее ужасной смерти. Что я смогу для вас сделать, моя дорогая?

— Скажите, вы когда-нибудь ухаживали за ней? — взяла я быка за рога. — Пока она была не замужем?

Он на секунду нахмурился.

— Да будет вам известно, дорогая моя юная дама, — я женат. И в ближайшем будущем собираюсь отпраздновать серебряную свадьбу.

— Но кто-то ухаживал, наверное? Думаю, она была довольно мила.

— Может, и пытался кто-то из продавцов. Но как только стало известно, что она — подруга шефа…

Он смолк.

— Знаю, — сказала я. — Он был женат. Ему пришлось развестись, чтобы жениться на ней.

— Да. И остальные, как только узнали про их отношения, сразу оставили все попытки.

Мистер Филдстон откинулся на спинку кресла, достал из кармана сигару и закурил.

— Эта его Гетруда, конечно, была странной особой, — усмехнулся он своим воспоминаниям.

— Первая жена мистера Кона?

— Да, Гертруда вела себя здесь так, будто она — пуп земли. Никогда не забуду денек, когда все раскрылось. Примчалась сюда со своим жирным сынком. Метала молнии. Крик стоял по всей фирме.

Он пустил кольцо дыма и хихикнул.

Я со значением посмотрела на Мака и Ки.

— А все-таки, не вспомните ли вы, кто тут был с Лотус на короткой ноге?

Он покачал головой.

Я поднялась с кресла.

— Как бы то ни было, большое спасибо, что вы приняли нас.

— Не за что благодарить. Мы относились к Лотус с симпатией. Когда будут похороны?

— Уже были сегодня утром.

— Жаль. — Лицо его омрачилось. — Я бы пришел, если бы знал.

Я подала ему руку. Он пожал ее и сказал:

— Досадно, что вы так малы ростом, девочка. Из вас вышла бы хорошая манекенщица. Даже белье могли бы демонстрировать.

— Спасибо за комплимент, мистер Филдстон.

Когда мы ехали в Уотер-таун, я спросила:

— Вы уверены, что у Лотус не было любовников в Чайна-тауне?

— Мы наводили справки, — ответил Ки. — Все говорят, что нет.

Гертруда Кон обитала на вилле из розового кирпича.

На крыльце — большая белая дверь. На окнах — белые ставни. Широкий подъезд к дому, у ворот — голубой «Крайслер-купе».

— Вот и славно, — громко сказала я. — Она дома.

Ки тронул меня за плечо.

— Что ты ей скажешь?

— То же самое. Что я племянница Лотус Кон, и все такое.

— Может статься, она погонит тебя взашей.

— Почему это?

— Потому что определенно ненавидит твою тетю.

Я открыла дверцу.

— Во всяком случае, я таким способом смогу узнать правду о тете Лотус. Она, конечно, не станет щадить моих чувств. Ждите меня здесь.

После третьего звонка мне открыла женщина в годах и тут же сказала:

— Если вы продаете журналы, то мне они не нужны.

— Я племянница Лотус Кон, — не замедлила я с ответом.

Теперь я уже точно была уверена, что это миссис Кон собственной персоной. Она смерила меня красноречивым взглядом. Была она такой же невысокой, как дядя Шелдон, и кругленькой. Седые волосы слегка завиты и хорошо уложены. Глаза карие, под глазами — мешки.

— Зайдите, — сказала Гертруда Кои не особенно дружелюбно.

Внутреннее убранство дома от ковров до стен было выдержано в светлых тонах. Преобладал желтый цвет. Все было обставлено довольно консервативно и явно на женский вкус.

Она провела меня в гостиную, полную антиквариата. Я села на старую софу с бархатной обивкой.

— Не знаю, как уж вы к этому отнесетесь, — начала я без обиняков, — но, возможно, дядя Шелдон — мистер Кон — будет арестован по подозрению в убийстве.

Она подошла к комоду черного дерева, взяла сигарету из шкатулки с золотой инкрустацией и закурила. Было странно смотреть, как она курит. До сих пор она казалась благостной бабушкой с этими ее седыми локонами и круглым лицом. И вот — на тебе.

— Мне наплевать, арестуют его или нет, — сказала она, окутавшись сигаретным домом. — Но полиция заблуждается, если подозревает его. У него не хватило бы мужества убить даже мышь.

— Я тоже не думаю, что он убийца. Поэтому и пришла к вам. Я полагаю, у нее был друг.

— Так ему и надо.

Она села напротив меня.

— Я ведь его предупреждала, когда он собрался жениться на ней. Эта женщина не по тебе, Шелдон, — говорила я ему. Слишком молода, слишком хитра и слишком дика. Она хотела поймать его на крючок и ей удалось. Нельзя сказать, чтобы я была особенно удивлена. Я всегда знала, что он не особенно интеллигентен.

— Но он зарабатывал много денег.

Она презрительно сжала губы.

— Мой отец дал ему стартовый капитал. Откуда, думаете, он взял деньги, чтобы основать фирму «ГК — одежда для спорта»? Сам-то он был гол как сокол. Мой отец дал ему деньги. Вот так-то. Счастье, что бедный отец уже умер. Он бы в гробу перевернулся, если б узнал, как зятек обошелся с его единственной дочерью.

Она затушила сигарету.

— Кто, по вашему мнению, этот другой мужчина?

— Не знаю, — я решила не упоминать имени Дэймона Криди.

Она наморщила лоб.

— Поверьте. Я хотела бы вам помочь. Но не могу. Может, какие-то предположения есть у Леонарда. Он ведь общался с ними обоими до самого последнего времени. Я часто упрекала его за это.

— А что он говорил в ответ?

Она как-то странно поглядела на меня.

— Говорил, что не настолько глуп, чтобы рвать семейные связи.

— Он дома?

— Нет. Он тут больше не живет. Я полагаю, что мой стиль жизни ему не по душе. — Она окинула взглядом элегантно обставленную комнату. — Я живу здесь одна. Совсем одна.

— А где же он живет? Мне хотелось бы узнать, нет ли у него каких-либо предположений.

Она задумалась.

— Вы напоминаете мне эту Лотус в молодости. Она была, конечно, повыше, но сходство неоспоримо.

— Мои родители тоже были невысокими. Наследственность, куда денешься. Вы можете сообщить мне адрес Леонарда?

Она опять пристально посмотрела на меня.

— Для такой миниатюрной девушки, как вы, он опасен. Я ума не приложу, откуда у него эта распущенность? В семье у нас ничего подобного не бывало.

Она назвала мне адрес. Я повторила, чтобы запомнить.

— Не забывайте, я вас предостерегла. Я не питаю к вам недобрых чувств, хотя вы и напоминаете эту Лотус.

Я поблагодарила и встала. Она осталась сидеть.

В дверях я обернулась:

— Теперь, когда она мертва, вы позволите ему вернуться к вам?

Она поглядела на меня, но едва ли увидела, занятая своими мыслями.

— Нет, — произнесла она едва слышно, — никогда.

14

— Это мне совсем не нравится, — сказал Кнут.

Паркс согласно кивнул.

— Мы должны строго-настрого наказать мисс Той, чтоб она прекратила все свои частные расследования.

— Одно дело — сказать, другое дело — добиться, чтобы она действительно их прекратила.

— Надо сообщить ей, что ключей от ее квартиры было три пары. Пусть поразмыслит над этим и охладит свой пыл.

— Я думал об этом. Владелец дома сказал нам, что кроме оригинала, который хранится у него, есть всего три пары ключей от квартиры: две для жильцов и одна на тот случай, если кто-то из них потеряет свои. Он твердо убежден, что никто посторонний не мог завладеть ключами. Когда миссис Кон нанимала квартиру, она взяла все три пары ключей сразу. Один набор у Тинкер. У миссис Кон был второй. Это означает, что у кого-то, видимо, есть третья пара. Стоит нам предупредить девчонку, она проболтается друзьям. Кончится тем, что ключи окажутся на дне Чарльз Ривер. А ведь тот, у кого третья пара ключей, возможно, и есть убийца. Если же мы никак не дадим ему знать, что нам известно про третью пару, то он, возможно, оставит их у себя, и мы найдем их — если, конечно, нам сильно повезет.

Кнут усмехнулся.

— Повезет— слабо сказано. Если случится чудо.

— Но если девчонка будет и дальше проявлять активность, убийца, по всей вероятности, не сможет противостоять искушению и нагрянет к ней на квартиру, имея ключи.

— Только если сочтет ее поиски опасными для себя, — возразил Кнут.

— Все убийцы нервозны и подозрительны.

— Верно, — кивнул Кнут. — Значит, нужно ее предостеречь. Как поговорим с Леонардом Коном, сразу же поедем к ней. Куда он запропастился, черт подери?

Паркс посмотрел на часы.

— Опаздывает уже на десять минут.

Явились детективы Пинкертон и Гракут. Когда они проходили мимо стола Кнута, тот спросил:

— Как дела дома, Пинки? Дети здоровы?

— Спасибо, все в порядке, — жизнерадостно ответил Пинкертон.

— Кстати, о детях, — Паркс смущенно кашлянул. — Вы ведь придете на крестины, Кнут?

— Конечно, — ответил Кнут. — Можно мне привести с собой еще кое-кого?

— Разумеется. Чем больше, тем лучше.

Бренда и я появимся на крестинах под ручку, как супруги со стажем, подумал Кнут. Бог ты мой, я уже начинаю приучать себя к браку!

— Мне нужны детективы Северсон и Паркс.

Кнут обернулся на голос. Леонард Кон явился в пальто цвета хаки с широким поясом и погончиками. Когда он подошел ближе, стало видно, что пальто замшевое. Просто шикарный мужчина, подумал Кнут, и сказал:

— Леонард Кон? Мы вас уже заждались. Садитесь, пожалуйста.

— Я что, опоздал? — Леонард бросил взгляд на часы, приложил их к уху, потом встряхнул — Наверное, встали. Пока найдешь, куда приткнуть машину, пройдет уйма времени.

Он развязал пояс, расстегнул пальто и принял такую вольную позу, как будто был у себя дома.

— Полагаю, вы хотите расспросить меня про Лотус. Что я делал в тот день и тому подобное.

— Приблизительно так.

— Ну, вчера я уже докладывал полицейским, что заходил к своему клиенту, который живет в том же доме. Мы условились на шесть, и я пришел без опозданий. Фамилия клиента…

— Да, мы проверили ваши показания. Как долго вы были у мистера Хеерсона?

— Довольно долго. Хеерсон организовал тут клуб. Они называют себя кинооператорами-любителями. Понимаете? Приблизительно раз в месяц у них встреча, что-то вроде кинофестиваля. Смотрят свои фильмы, заказывают у меня и крутят тоже. Как образцы, на которые нужно равняться. Хеерсон очень хороший клиент.

— Порнофильмы? — спросил Кнут.

Леонард изобразил оскорбленное достоинство.

— Разумеется, нет. Это — искусство. Такие фильмы идут сегодня в любом кинотеатре, куда пускают публику старше восемнадцати лет. Только наши фильмы лучше. Я думаю, за счет того, что несут отпечаток личности создателя. Авторские фильмы для избранной публики. Ничего общего с коммерческим хламом. У меня действительно хорошая, тщательно подобранная коллекция. Вам и самим не помешало бы посмотреть хоть один. Как-нибудь устройте вечеринку и покажите его друзьям, чтоб они поняли, что такое хорошее кино.

— Как вы ладили со своей мачехой?

Леонард пожал плечами и почесал нос.

— Ладил, как с любой женщиной. То есть с любой, которая не выглядит ведьмой или мегерой.

— Вы не испытывали неприязни к этой женщине? Ведь из-за нее ваш отец разошелся с матерью.

— Естественно. Я чуть не сошел с ума. Я раньше матери узнал об их отношениях и рассказал ей. Наверное, не следовало этого делать, все равно от моего рассказа ничего не изменилось. Она уже цепко держала его в своих когтях. Так больше и не выпустила. Что я мог поделать? Мне тогда только исполнилось двадцать. Когда становишься взрослей, узнаешь, что такие вещи порой бывают. И ничего — мир не рушится.

Паркс в задумчивости грыз кончик карандаша.

— Знали ли вы миссис Кон раньше, когда она еще не вышла замуж за вашего отца? — спросил он.

— Конечно. Мне было известно, что она за птица. Встречал ее в этом балагане, у отца на фирме, когда бывал там. Она демонстрировала модели покупателям.

— В балагане, — повторил Кнут. — Надо ли это понимать так, что вы не собирались заниматься тем же бизнесом, что и отец?

— Разумеется, нет. От такого бизнеса наживешь только язву желудка. Кроме того, я охотнее занимаюсь тем, что нравится мне самому, а не тем, чем меня хотят заставить заняться другие.

— Вы и миссис Кон были почти ровесниками. Вы никогда не выходили с ней вдвоем? В театр, в ресторан, к примеру… — спросил Паркс.

— Она меня вообще не замечала. Ее интересовали только деньги.

— Вы не пытались с ней объясниться?

— Нет. Я и без того знал, что у нее на уме.

— Как ладили между собой ваш отец и ваша мачеха? — продолжил разговор Кнут.

Леонард принялся разглядывать свои толстые пальцы с ухоженными ногтями.

— Как большинство супругов. Много шума из ничего.

— Вы хотите сказать, что они ссорились, но о разводе не думали?

— Она никогда не дала бы ему развод. У моего отца есть деньги, а от них она ни за что бы не отказалась. Она даже добивалась, чтобы он лишил меня наследства. Вы знаете об этом?

— А откуда знаете вы? — ответил вопросом на вопрос Кнут.

— Она сама мне сказала. За ней не задерживалось. Она была женщиной прямой.

— Следовательно, Лотус вас терпеть не могла. Верно?

— Вот уж не знаю. Но особого значения это не имеет. Дошло бы до дела, она и родную мать бы обобрала.

— И что же, ваш отец теперь лишит вас наследства?

Леонард выдержал испытующий взгляд Кнута.

— Представления не имею.

— Вас это не интересует? — с любопытством спросил Кнут.

— Конечно, интересует. Но вы не знаете моего отца. Если кто-то хочет от него чего-то добиться против воли, он становится упрям, как бык. Так что мне лучше помалкивать и ждать.

Паркс снова подключился к допросу.

— Ваша мать испытывала ненависть к миссис Кон?

Леонард посмотрел на него и рассмеялся.

— Леди Гертруда? Ее стали называть так, когда я был еще мальчишкой. Станет леди Гертруда пачкать свои руки в крови какой-то там Лотус Кон… Ха! Леди Гертруда достойна своего прозвища. Моя мать просто в упор не видит тех, кто не принадлежит к высшему обществу.

— Помогает ли вам отец материально? — вдруг сменил тему Паркс.

— Что-что? Как вы сказали?

— Ну, вы довольно хорошо одеваетесь. Потом, у вас квартира на Парквэй. По моим прикидкам, все это стоит немалых денег.

— Вы что, решили, как фининспектор, выяснить источники моих доходов? Во всяком случае, я и без отца неплохо зарабатываю. Дело у меня солидное. От моего старика я не получал ни цента с тех пор, как бросил учиться в колледже.

— А от матери?

Леонард прищурился.

— Она мне помогает все время. Не тем, так другим. Но я что-то не пойму, куда вы клоните?

На лице Паркса не отразилось ничего.

— Так. Спросил из чистого любопытства.

Леонард бросил на него сердитый взгляд, а потом посмотрел на часы. Они, видимо, пошли снова, потому что он сказал:

— Вот что, приятели, я не хотел бы быть невежливым, но у меня на сегодня еще назначено деловое свидание кое с кем. Сколько все это еще будет длиться?

— Покажите, пожалуйста, свои ключи, — сказал Кнут.

— Мои ключи? От автомобиля? Какие ключи?

— Все ключи, какие у вас с собой. У вас есть связка ключей или что-то в этом роде. Ну вот и покажите ее мне.

Леонард собрался было возразить, но передумал и полез в карман.

— Вот ключи от машины, — сказал он, выкладывая их на стол. — А это ключ от квартиры, ключ от «Плейбой-клуба», ключ от моего сейфа с фильмами, ключ от шкафа в спортклубе и ключ от сейфа в банке. Достаточно?

Кнут поглядел на ключи и вернул их.

— Теперь вы можете идти. Мы найдем вас, если понадобитесь.

Засовывая ключи в карман, Леонард сказал:

— Вы так и не спросили, предполагаю ли я, кто мог это сделать.

Как видно, он вовсе не так спешил.

— А вы что, кого-то подозреваете?

— Может быть. Вероятно, даже и не одного. Ходили слухи, что она и Дэймон Криди были в довольно интимных отношениях. Не знаю, правда ли это, но, во всяком случае, я слыхал нечто подобное.

— Мы тоже слыхали. А кто еще?

Леонард, казалось, раздумывал. У Кнута сложилось впечатление, что он тщательно взвешивает все возможности, прежде чем дать ответ.

— Значит, так, — сказал он. — В первую очередь надо подозревать всю баскетбольную команду.

15

Мак и Ки высадили меня, а сами собрались ехать к двоюродному брату Мака — возвращать машину.

— Тетя Лотус была такая молодая. Ну почему она умерла? — спросила я.

— Молодые женщины умирают рано, если не начинают стареть… — изрек Мак.

— Мы зайдем к тебе позже, — сказал Ки. — Сейчас нам надо на работу.

— У работы горькие корни, но сладкие плоды… — глубокомысленно произнес Мак.

— Без пчел нет меда, без работы нет денег… — добавил Ки.

— Это к лучшему, — кивнула я. — Мне потребуется время, чтобы хорошенько все проанализировать.

Поднявшись к себе, я едва успела натянуть удобное домашнее платье, как запищало переговорное устройство. Я ответила, и милейший Генри сказал:

— Я надеялся застать вас дома. Можно подняться к вам?

— Конечно. Хотите чашку чая?

— Чая? О, не стоит беспокоиться.

— Никакого беспокойства. Чайник уже на плите. Подождите меня возле лифта.

Я надела туфли и поехала вниз. Когда Генри вошел в лифт и встал рядом, он показался мне еще выше обычного. Возможно, потому, что на мне туфли без каблуков, подумала я. Или потому, что кабина лифта такая маленькая.

— Я видела вас на похоронах, но у меня не было возможности поговорить с вами, — объяснила я ему.

— Я просто не могу поверить, — сказал он. — Не могу поверить, что ее больше нет.

Я промолчала. Что тут добавишь?

— Как дела у Шелдона? — спросил Генри, когда мы вошли в квартиру.

— Сносно. Правда, сегодня я еще не звонила ему. Только собиралась. Его сейчас и в самом деле лучше не оставлять одного.

— Я пытался к нему дозвониться, но он не отвечает. Я и подумал — может, он здесь.

— Садитесь же, — пригласила я. — Сейчас принесу вам чай. Жаль, что у меня нет ничего покрепче.

Он пошел вслед за мной на кухню.

— Ничего. Надеюсь, вас не смутит, что я здесь, с вами? Я знаю, это глупо, но я буду все время думать, что Лотус там… что Лотус там нашли. Это ничего, что я здесь?

Я посмотрела на него снизу вверх. Несмотря на весь свой рост, он, в сущности, был мальчишкой. Даже чем-то напоминал Мака и Ки. Некоторые мужчины так и остаются мальчишками, и я еле удержалась, чтоб не погладить его по голове и не произнести: «Не бойся, бедный мой мальчик». Вместо этого я сказала:

— Я стараюсь не думать об этом. Да и нет смысла.

— Вам не хочется переехать отсюда?

— Нет, не собираюсь. Я вполне могла бы жить у дяди Шелдона, но он меня не приглашал. Кроме того, пришлось бы каждый день ездить в университет и обратно, а путь не близкий.

Я разлила чай по чашкам и отнесла поднос в комнату.

— Садитесь. Вы выглядите таким подавленным.

— Если такое случилось с человеком, который… — Он смолк, а потом сказал гораздо мягче: — Простите меня, Тинкер. Я знаю, вы пытаетесь что-то делать, а не сидеть сложа руки и горевать. Но то, что вы делаете, я не считаю удачной идеей.

Я незаметно наблюдала за ним, делая вид, что поглощена чаем.

— А что я такое делаю?

— Задаете вопросы. Мне рассказал Дэймон. Ему это тоже не нравится.

— Почему?

— Ну, потому, что вы можете докопаться до некоторых обстоятельств.

Лицо у него было под стать росту. Большие глаза. Большой рот. Все большое. Но на всем лице — ни морщинки. Такое гладкое, будто искусный скульптор только что вылепил его из глины.

— Это все? — спросила я. — Все, до чего я могла докопаться?

Он подался ко мне и пристально посмотрел прямо в глаза.

— Предположим, вы найдете и убийцу. Будете сидеть напротив него и чем-нибудь выдадите себя. Что-нибудь скажете неосторожно. Или он просто догадается по лицу. Как вы считаете, не подумает ли он: «Черт возьми, эта девчонка все знает, я пропал!»

Я медленно вертела в руках свою чашку.

— Но я вовсе не показала бы, что знаю все.

— Вы считаете себя достаточно хитрой, чтобы разыгрывать столь опасный спектакль?

Он опять наклонился ко мне. Близко-близко. Лицо его вдруг заслонило мне все окно и небо за ним.

Запищало переговорное устройство.

— Извините, пожалуйста.

Я встала, подошла к микрофону и ответила:

— Кто? О, детектив Северсон! Да, конечно. Подождите меня у лифта.

Я снова подошла к Генри.

— Видно, придется принести еще несколько чашек. Компания наша увеличивается. А вы так и не пили свой чай?

— Ах, и в самом деле? Прошу прощения!

Он поспешно опустошил чашку.

— Мне придется спуститься за полицейскими, — сказала я ему. — Только спущусь и вернусь.

— Я тоже спущусь с вами. — Генри отодвинул кресло. — Я и так засиделся.

— А вы не находите, что это выглядит подозрительным? — спросила я.

— Что именно?

— То, что вы сразу заторопились, едва пришла полиция.

Черт, я просто не хотела, чтобы он уходил. Пусть бы побыл еще немного. Ведь он еще так и не пригласил меня сходить с ним куда-нибудь. И вообще…

— Что за глупости!

Он, кажется, разозлился. Но сел снова.

— Итак, я сейчас вернусь, — сказала я и покинула его.

Когда я вернулась с детективами Северсоном и Парксом, он был на кухне и пытался включить электрическую плиту.

— Слишком уж много выключателей, — признался он, вздохнув. — Ничего не выходит. Я хотел вскипятить воды для чая.

Но детективы от чая отказались, поблагодарив меня, и мы все расположились в гостиной. Северсон, определенно, очень мил. Наверное, женат. Нет, в этом отношении счастья мне не будет. Я просто слишком поздно родилась. Слишком мало выросла и слишком поздно родилась.

В данный момент, однако, детектив Северсон был не только симпатичен, но и выглядел каким-то смущенным. Почему, собственно?

— Я только заглянул на минуту, чтобы посмотреть, как идут дела у Тинкер, — пояснил Генри.

— Вам повезло, что застали ее дома, — сказал детектив Северсон и многозначительно поглядел на меня. Я одарила его самой сладкой улыбкой, на какую только была способна.

— Миссис Кон была особенно дружна с кем-то из вашей команды, мистер Дарлинг?

Это спросил полицейский с детским лицом, который взял с камина моего дракона Ядэ и рассматривал его.

— Лотус? — Генри помрачнел. — Она была дружна со всеми нами.

— Что, была вроде мамы? — мягко спросил детектив Северсон.

Я внутренне усмехнулась от такого предположения, но, конечно, не подала виду.

— Нет, Лотус едва ли проявляла к нам что-то вроде материнской заботы. Она просто была на дружеской ноге с нами, причем со всеми игроками без исключения.

— Значит, она не была особенно дружна ни с кем из команды?

Паркс поставил моего дракона на камин и подошел к окну.

— Особенно — ни с кем.

Генри произнес это даже сердито.

— Мы вовсе не копаем под кого-то, — сказал Северсон. — Но поймите, миссис Кон убита. Убийца всегда имеет причину для преступления — пусть даже иногда эта причина и не понятна для других. Может, вы вспомните какие-нибудь трения, недоразумения, какие-нибудь странные замечания, которые кто-либо делал про Лотус Кон?

— Нет, ничего такого я припомнить не могу. Все любили ее.

Генри уже был сыт по горло расспросами. Он встал и распрямился на все свои два метра. Или даже два и пять.

— Вам пора идти? — поспешила спросить я.

— Как я уже говорил вам, у меня деловое свидание. Правда, у этих господ, возможно, еще есть вопросы…

— Не смеем вас больше задерживать, — сказал Северсон.

— Если будет нужно, мы побеседуем с вами позже, — добавил Паркс.

А я спросила:

— Вы мне позвоните?

— Да. — Он уже направился к выходу. — Я вам позвоню.

Я закрыла за ним.

— Он какой-то непредсказуемый. Может выкинуть все что угодно, — сказала я недовольно, а когда обернулась, то увидела, что Паркс не успел спрятать улыбку. — Это действительно так, и я не вижу здесь ничего смешного.

— Вот и мы не видим ничего смешного в том, что вы затеяли.

Голос детектива Северсона звучал очень серьезно, и я подумала: «Бог ты мой, ну, дождалась нотаций».

— Я? А что я затеяла?

— Игру. И эта игра может оказаться очень опасной.

— Я всего лишь использую свой врожденный интеллект, — пояснила я. — И делаю это для дяди Шелдона.

Я гордо откинула голову. Если у тебя длинные волосы, выходит очень эффектно.

— Шелдон Кон настоятельно просил вас не вмешиваться в это дело, — сказал детектив Паркс, которому надоело смотреть в окно. Он переключился на мои учебники.

— Я знаю, что вы намерены свалить убийство на дядю Шелдона, и не могу этого допустить. Погодите, послушайте, что мы раскопали про Дэймона Криди…

— Вы просто маленькая дурочка, — сказал детектив Северсон сердито и сразу перестал казаться мне таким уж милым. Наверняка он женат, дома у него сварливая супруга и шестеро детей, которые все время хнычут.

— Это же надо! Вмешиваться в полицейское расследование! Мы знаем про Дэймона Криди. Приказываю вам не соваться в это дело! Вы только мешаете, а не помогаете.

— Дорогой мой! — сказала я возмущенно. — Вы не умеете обращаться с женщинами.

— А вы не женщина, — заявил он. — Вы еще ребенок.

— В самом деле? — Тут уж я по-настоящему разозлилась. — Могу спорить, что мне известны некоторые вещи, о которых вы и понятия не имеете.

— Я тоже знаю кое-что, о чем вам неведомо, — парировал он. — Я знаю, что есть три пары ключей от этой квартиры. И одна из них, возможно, находится в кармане убийцы.

Я так и уставилась на него, открыв рот. А когда вернулся дар речи, спросила:

— Почему же вы до сих пор не сказали мне об этом? Я бы поискала эти ключи!

— Кончится тем, что я посажу вас под арест. Для вашей же безопасности. — Он встал. Теперь он тоже казался большим. Конечно, не таким, как Генри, но все равно. Вид у него был грозный.

— Мой дядя Шелдон позаботится, чтобы у меня был адвокат. Вы не имеете права постоянно досаждать честной гражданке.

— Досаждать?! — театрально воскликнул он. — Это вы мне досаждаете, а не я вам, если на то пошло. Паркс, позвоните ее дяде и скажите, чтобы он позаботился о племяннице, иначе это придется сделать нам.

Детектив Паркс направился к телефону, но не успел дойти, как тот зазвонил.

Я взяла трубку.

— Алло?

— Алло, принцесса. Это твой кузен Леонард. Как тебе нравится, что у тебя вдруг появился кузен?

— Ты где? — спросила я.

— В своей квартире. Я думаю, мы могли бы…

— Ты не мог бы отвезти меня к дяде Шелдону?

— Да, конечно… с удовольствием…

— Кто это? — спросил Северсон.

— Это вас не касается, — поставила я его на место.

— С кем ты там разговариваешь? — осведомился Леонард.

— Ни с кем, — сказала я надменно. — Жду тебя. Приезжай как можно скорее.

— Послушайте, девочка! — Детектив Северсон схватил меня за руку, когда я проходила мимо него, держа пальто. Будьте же благоразумной, наконец. Вам что, нравится играть с огнем?

— Я свободная и равноправная гражданка Соединенных Штатов, — сказала я, отводя его руку. — Значит, могу говорить с кем хочу, иметь дело с кем хочу, при условии соблюдения законов, а я законов не нарушала. Кроме того, хотела бы заявить вам, что не позволю командовать собой.

С этими словами я вышла, так и оставив их посреди своей квартиры.

Спускаясь в лифте, я вдруг поняла, из-за чего детектив Северсон так рассердился. Он думал, что убийца может воспользоваться ключами, чтобы опять проникнуть в мою квартиру.

Но зачем? Неужели он что-то забыл?

Нет, дело не в том! Убийцу интересую я! Именно я, потому что он думает, что я знаю что-то опасное для него.

Грандиозно! Не успела я доехать до первого этажа, как уже поняла, что буду делать. Я буду оставаться у дяди Шелдона, а сама вместе с Маком и Ки превращу свою квартиру в западню. И вот тогда, когда наша мышеловка захлопнется, с дяди Шелдона будут сняты все подозрения!

— Какая-то ты сегодня пришибленная, — приветствовал меня Леонард.

— Лучше займись своими делами, а мои предоставь мне, — огрызнулась я, а потом сказала на полтона ниже: — Прошу прощения. Просто у меня был крупный разговор с полицией. Разумеется, я не раскололась. Ничего не выдала!

— О! А у тебя уже есть что выдавать?

— Я слишком много знаю. Пошли.

Мы вышли на улицу, и я вздрогнула от порыва ледяного мартовского ветра. У обочины стоял длинный, низкий «ягуар».

— Классная машинка, — заметила я, когда Леонард открыл мне дверцу. — Ловушка для восточной принцессы.

Он усмехнулся мне, сев за руль.

— Поехали! — сказала я, потому что Северсон и

Паркс как раз вышли из дома и смотрели в нашу сторону.

— Как скажешь.

Он завел мотор и включил передачу. При этом у него ничего не скрежетало, как у Мака. Мы на полной скорости сорвались с места.

— Сколько тебе лет, Тинкер?

Леонард ехал с таким видом, будто он властелин мира, но за дорогой, по крайней мере, поглядывал.

— Почти восемнадцать, — ответила я.

— Хм-хм.

— Что это значит?

— Значит, что ты уже достаточно большая.

Я искоса глянула на него.

— Для чего?

Он хихикнул.

— Сама знаешь, для чего.

Не зная, радоваться или обижаться, я решила никак не реагировать. Но почувствовала себя как-то неуютно и неловко в его обществе. Не знаю уж, почему. Но виду не подала и спросила:

— У тебя есть сигареты?

— Конечно. — Он ухмыльнулся. — Обычные или «Мэри-Джоанна»?

— Обычные. Я не настолько глупа, чтобы привыкать к марихуане.

Он снова засмеялся и протянул мне пачку. Я взяла одну сигарету, прикурила и тут же закашлялась. Я курила редко, но знала, как это делается.

— Что полицейские от тебя хотели?

— Они почему-то против, чтобы я вела собственное расследование.

— В самом деле? И даже осудили твой визит к моей матери?

— Это она рассказала тебе?

— Она. Позвонила и сказала. Что ты говорила ей?

Я осторожно вдыхала дым, держа его во рту.

— Ничего особенного. Кажется, полиция села нам на хвост.

Он бросил взгляд на боковое зеркало.

— Где?

— Темная машина, четвертая за нами в ряду. «Шевроле»

— Оторваться от них?

— Нет. Они просто развлекаются. Я и так сказала им, куда еду.

Он опять посмотрел в зеркало. Я вовсе не была уверена, что это действительно полиция. Но и Леонард теперь сомневался, что мне и требовалось. Как знать, а вдруг детектив Северсон прав, и мне надо подозревать каждого. На всякий случай.

Когда мы подъехали к дому дяди Шелдона, он казался совершенно необитаемым. Света в окнах не было. Но у входа стоял темно-голубой «Крайслер».

— Уж не машина ли это твоей матери? — спросила я.

— Ну ты и скажешь! — Леонард развеселился от такого предположения, но потом стал приглядываться к машине с удивлением.

Мы вышли. Я первая подошла к дверям и повернула ручку. Двери были на запоре. Я постучала.

— У тебя что, нет ключа? — осведомился Леонард.

— Нет. А у тебя есть?

— И у меня нет. Я не имею привычки таскать с собой ключи от чужих дверей.

Когда дверь открылась, я многозначительно поглядела на него. Потому что в темной передней стояла миссис Гертруда Кон.

— Кто здесь? А, это вы.

— Где дядя Шелдон? — спросила я.

— Мама! Дорогая мама! С возвращением в домашнее гнездо! — с чувством произнес Леонард и ухмыльнулся.

— Лежит в постели, — ответила она мне, но, казалось, это было сказано Леонарду. — Он болен. Все это дело подорвало его здоровье.

— Вы не хотите нас впустить? — спросила я.

Она поколебалась и посторонилась, освобождая проход.

— Он тут был совсем один. Позвонил мне и сказал, что плохо себя чувствует. Что мне оставалось делать? Я приехала.

Я включила свет, и мрачная тьма отступила. Прошло всего несколько дней, как умерла тетя Лотус, а дом сразу потерял ухоженный вид. Сейчас это было особенно заметно — горничная Эмили еще не вернулась. Чисто машинально я нагнулась и подняла разбросанные по полу рядом с креслом газеты.

— Он в своей комнате?

— Да, он спит. Не мешайте ему.

Она, казалось, собиралась преградить мне путь.

— Я хотела бы только взглянуть на него.

Я обошла ее и услышала, как за моей спиной Леонард говорит:

— Что, опять чувствуешь себя на коне? На твоем месте я не был бы столь самоуверенным.

Я тихо открыла дверь в спальню дяди Шелдона. В комнате было темно, и я включила настольную лампу. Он лежал в постели и храпел, раскрыв рот. Когда я зажгла свет, храп прекратился, а его ресницы дрогнули. Я поспешила выключить лампу, вышла на цыпочках и закрыла дверь.

— Что, разыгралась язва? — спросила я, снова очутившись в гостиной.

— Разумеется, язва. Что же еще? — саркастически сказала миссис Кон.

— Вызывали врача?

— В этом нет необходимости. Я и без того знаю, как его лечить. Мне достаточно часто приходилось заботиться о нем.

— Что ж, прекрасно. Но теперь вы можете идти. — Я сняла пальто. — С ним останусь я.

Она воинственно посмотрела на меня.

— А чем вы ему сможете помочь?

Леонард хихикнул. Я с упреком посмотрела на него.

— Ему нужно, чтобы кто-то с ним был. Лучше буду я, чем вообще никто.

Леонард продолжал хихикать.

— Ты сильно разочаровываешь мою мать. Она очень хотела бы сыграть роль мученицы. Кроме того, как это будет выглядеть со стороны — юная девушка одна в доме с пожилым мужчиной?

— У тебя грязная фантазия, Леонард. Пойду на кухню и приготовлю чай.

Я вовсе не собиралась ссориться с ними и уж совсем было скрылась из поля их зрения, когда услышала голос Гертруды:

— Что ей от него надо? Что этой девице надо от Шелдона?

— Ну-ну, мама. — Голос Леонарда звучал просто издевательски. — Будто ты не знаешь. Того же, что было надо ее тетушке, — денег.

16

На Бренде было новое пальто в бело-розово-голубую клетку.

— Ты очень мило выглядишь, — сказал Кнут, когда они выходили из ее дома.

— Благодарю.

Казалось, она была какой-то подавленной. Может быть, уже жалела, что собралась за него замуж?

Он вдруг почувствовал, как в нем растет непонятный гнев, и поспешил сказать ей:

— Знаешь, я никому ни словом не обмолвился.

Бренда остановилась на лестнице и посмотрела на него.

— Ты еще можешь передумать, — добавил он, с трудом заставляя себя произнести это.

— Я уже сказала тебе, что чувствую, — ответила она серьезно. — Но ты тоже можешь еще передумать.

— Я не поэтому ничего никому не сказал.

— Действительно не поэтому?

— Нет. Просто не могу решить, как сообщу родителям. Что лучше — позвонить или написать?

Она опустила глаза.

— Я тоже еще ничего не сообщила отцу.

Кнут кашлянул в нерешительности.

— Некоторые из моих сослуживцев придут на крестины. Скажем им?

По ее лицу скользнула улыбка.

— А что, недурная идея!

Он облегченно вздохнул, взял ее под руку и повел к машине.

Семья Паркса жила на первом этаже дома по Бойл-стон-стрит, сразу за музеем. Дверь квартиры была открыта. Гул голосов оттуда слышался даже с улицы.

Пинки Пинкертон и его жена Гэйл стояли у самых дверей. Гэйл почти не изменилась с тех давних пор, когда служила в полиции, а Кнут был беззаветно влюблен в нее. С тех пор они не виделись, и Кнут даже растерялся. Он думал, что Гэйл постареет сильнее, став матерью двоих детей.

— Как приятно снова вас увидеть, Кнут, — сказала она радостно и протянула руку.

— Мне тоже. Вы замечательно выглядите.

— Привет, Кнут.

Пинки держал в руке бокал с жидкостью странного цвета, судя по всему с пуншем.

— Бренда Пардье, — представил Кнут. — Пинки и Гэйл Пинкертон. Мы с Пинки вместе работаем.

— Кнут, я очень рад, что вы смогли прийти.

Паркс протолкался через толпу гостей и пожал Кнуту руку.

Его детское лицо раскраснелось от волнения.

— Барри, это моя невеста, Бренда Пардье.

Кнуту показалось, что вдруг стало очень тихо.

— Ваша невеста? — удивленно спросила Гэйл Пинкертон.

— О! Прекрасно! Предчувствую славный мальчишник перед свадьбой.

Пинки схватил руку Кнута и потряс ее.

— Венди! — позвал Паркс жену. — Иди сюда! Познакомься с невестой Кнута.

— Что я слышу? Невеста? — рядом с Кнутом возник капитан Грейнджер.

Кнут обернулся, чтобы поздороваться с шефом, а потом подошла Венди Паркс, которая сказала:

— Я так рада наконец с вами познакомиться, Кнут! Можно, я буду звать вас по имени? Барри так много рассказывал о вас.

Венди Паркс была высокая и полногрудая, черноволосая и темноглазая.

— Очень приятно с вами познакомиться, миссис Паркс. — Увидев, как вытянулось ее лицо, он поспешил исправиться. — Венди! Конечно же, просто Венди!

— Кнут, очень рада за вас.

Маленькая, полная миссис Грейнджер подошла с другой стороны и сейчас радостно улыбалась. Кнут представил Бренду всем другим гостям. Потом он отправился за напитками, а капитан Грейнджер втянул Бренду в разговор о каких-то юридических материях. Кнут вспомнил о подарке к крестинам. Он извлек из кармана конверт и протянул его Венди Паркс.

— Не имею понятия, что дарят младенцам, — пояснил он. — Но надеюсь, что это приемлемо.

Венди Паркс вскрыла конверт, увидела облигацию государственного займа и чмокнула Кнута в щеку:

— Лучший подарок новорожденному гражданину! Фундамент грядущего процветания!

Новорожденный гражданин подал голос, и Венди поспешила к нему. Кнут, побеседовав с гостями, вернулся к Бренде и капитану Грейнджеру.

Бренда спиной почувствовала его приближение и сразу обернулась.

— Пойдем, дорогой? — спросила она.

— Да, если ты не против.

— Кнут… — капитан Грейнджер положил руку ему на плечо. — Я даже не могу выразить, как рад. Вы нашли очень умную маленькую девочку.

— Благодарю, капитан. Действительно, она у меня смышленая.

— Ты не видишь Барри Паркса? — спросила Бренда. — Надо бы попрощаться.

Потом они приехали домой к Кнуту. Черный кот Мастер терся об его ноги, а Бренда стояла рядом, когда он звонил родителям, чтобы сообщить приятную новость. Мать даже всплакнула. Бренда поговорила с ней и с отцом, а потом Кнут опять взял трубку.

— Когда свадьба, Кнут? — спросил его отец. — И где?

Кнут нежно взглянул на Бренду с высоты своего роста.

— В июне у меня отпуск, — сказал он в трубку. — Я так думаю, что Бренда хотела бы выйти замуж в своем родном городке, а ее отец — священник — сам бы и повенчал нас.

Бренда просияла, а Кнут, не переставая слушать, как отец строит планы на будущее, наклонился к ней и поцеловал.

17

— Владелец дома и горничная, разумеется, знали Лотус и Тинкер, но те слишком недолго жили здесь, чтобы запомнились их регулярные визитеры.

Паркс был за рулем, а Кнут сидел рядом.

— Значит, миссис Кон никогда не приходила с кем-то вдвоем?

— Вероятно, приходила, — ответил Кнут. — Но поднимались они в квартиру порознь.

Паркс кивнул.

— В таком большом доме этого достаточно, чтобы никто ничего не заметил.

Они приехали к спортзалу. Паркс еле нашел, где поставить машину. Они пересекли улицу, вошли в вестибюль и спросили дежурного, который драил цементный пол, где находится кабинет Грайбэла.

Дежурный указал концом швабры:

— Дальше, под трибунами. Напротив раздевалок. Идите, там сразу найдете.

Они последовали его указаниям и вскоре очутились перед зеленой металлической дверью без всяких надписей. Кнут открыл ее, и они вошли в пустую приемную, по стенам которой были развешаны большие фотографии, отражавшие жизнь команды. Среди них то и дело попадались снимки Шелдона и Лотус Кон, пожимающих руки игрокам или с улыбкой державших кубки.

Следующая дверь была приоткрыта, и Кнут заглянул в кабинет.

— Мистер Грайбэл? Вы ждали нас?

— Проходите!

Тренер «Бостонских Рыцарей» был коренастым мужчиной. Он напоминал скорее тяжелоатлета, чем баскетболиста. Кнут, как ни старался, не смог представить его бегающим по площадке. Прежде чем возглавить «Рыцарей», он тренировал команду колледжа, вспомнилось Кнуту. Что же, может, и не каждый баскетбольный тренер сам должен играть в баскетбол в молодости.

— Садитесь, пожалуйста. Извините за беспорядок.

Грайбэл расторопно очистил для них два деревянных стула, убрав с них почту и стопки фотографий.

— Моя секретарша в отпуске. На Багамах. Когда ее нет, в кабинете начинается ералаш.

Грайбэл занял место за своим рабочим столом, и Кнут сказал:

— Я вам уже говорил по телефону, что хотел бы узнать, как Лотус Кон относилась к команде.

— А я вам уже объяснил, что рассказывать особенно нечего.

Грайбэл пытался изобразить полное спокойствие, но Кнут почувствовал, что тот волнуется. Надо думать. Он — тренер, и не хочет, чтобы у его игроков были неприятности. Кнут решил не тянуть резину и прямо сказал:

— Ходят слухи о Дэймоне Криди и миссис Кон.

— Криди? — Грайбэл что-то поискал на письменном столе, нашел коробочку с сигарами и закурил.

— Какие слухи? — спросил он наконец.

— Что он и миссис Кон были дружны.

Грайбэл принялся яростно сосать свою сигару.

— Криди — человек в команде пришлый. Он ездит с нами, готовит репортажи для радио. Но в остальном он — посторонний. Мне кажется, он развелся с женой. Да, точно, развелся. А уж как у него складываются отношения с другими женщинам, мне неизвестно.

— А миссис Кон ездила куда-нибудь с командой?

Грайбэл энергично замотал головой.

— Нет. Шелдон ездил с нами почти всегда, а она — ни разу.

— Видимо, у вас не принято брать жен, когда вы играете на выезде?

— Очень редко. Только в особых случаях.

Паркс вмешался в разговор:

— Скажите, а жены игроков команды живут здесь, в Бостоне, когда сезон?

— Большинство. Миссис Боддлэй, правда, осталась в Канзасе. У нее тяжело заболел ребенок.

— Миссис Боддлэй? Это жена Ленни Боддлэя? — Паркс сделал пометку в книжке.

— Да. Но не стоит делать никаких выводов. Ленни очень порядочный человек. Я бы даже сказал — чрезмерно порядочный.

— Есть в команде холостяки? — спросил Паркс.

— Формально — да. Например, Чарли Тофф. Но у него довольно близкие отношения с одной певицей. Сейчас я не припомню ее фамилию.

— А еще кто? — Паркс приготовился записывать.

— Разумеется, Генри Дарлинг. Генри — наш самый известный холостяк.

Кнут подождал, пока Паркс тщательно все запишет.

— Но я должен предостеречь вас, чтобы вы не делали ошибочных выводов и относительно Генри, — поспешил сказать Грайбэл. — Во-первых, он живет вместе с Тэдом Тауэром, а его в команде прозвали Пастором. Кроме того, мне известно, что у Генри есть подруга. Она профессионально играет в гольф. Живет в Линнфильде. Значит, и он тоже не свободен.

— Как ее зовут? — спросил Кнут.

— Келли Хорват. Она довольно известная спортсменка. Может быть, вам уже доводилось слышать о ней.

— Он с ней виделся в последнее время?

Поколебавшись, Грайбэл сказал:

— Конечно. Она недавно была на отборочной игре. Я видел ее.

— А что вы лично можете сказать о миссис Кон, мистер Грайбэл?

У Паркса была привычка круто менять тему. Кнут мог себе представить, насколько это сбивает с толку.

И в самом деле, Грайбэл заморгал и удивленно посмотрел на них с Парксом.

— Лотус всегда была очень любезна с моей женой. Она нередко приглашала ее к себе на вечера и всегда заботилась, чтобы моя жена чувствовала себя как дома. Я одобрял это, потому что очень занят, а жена скучает порой.

Кнут бросил взгляд на часы. Самое время наведаться в Линнфильд. Только бы Келли Хорват была не в отъезде.

Они нашли ее на площадке для гольфа. Погода, как показалось Кнуту, стояла довольно холодная, но мисс Хорват в своей спортивной форме — блузке и короткой юбке, как видно, ничуть не боялась мартовского ветра.

— В это время года туристы предпочитают играть в гольф на юге, — пояснила она, когда Кнут сделал ей комплимент по поводу ее выносливости. — А я люблю пустые площадки.

Она была очень высокой — почти такого же роста, как Кнут. Лицом похожа на уроженку Скандинавии. Пшеничного цвета волосы коротко стрижены. Глаза зеленые. Когда Кнут попросил ее рассказать им о Генри, она повела их в пустую раздевалку на краю площадки для гольфа, где они могли укрыться от ветра.

— Я думала, мы поженимся, — сказала она, уставясь в цементный пол. — Я надеялась на это.

Она взглянула на Кнута со слабой улыбкой.

— Для меня проблема — найти мужчину, рядом с которым я чувствовала бы себя маленькой. С Генри это получалось. И мне нравилось.

— Вы говорите о ваших отношениях в прошедшем времени.

Она резко, по-мужски, пожала плечами.

— Для меня это уже прошлое. Шесть месяцев мы с ним не виделись наедине.

Кнут бросил быстрый взгляд на Паркса и спросил ее:

— Почему? Вы поссорились?

— Он стал реже приезжать. Сначала я думала, что мешают командные дела. Я уехала на юг, на турнир, а после возвращения, как обычно, позвонила ему. Но все время никто не отвечал, хотя я знала, что их команда в городе. Но я еще ничего не подозревала. В конце концов, этот мужчина мне не принадлежал — пока не принадлежал.

— Вам так и не удалось поговорить с ним?

— Конечно, удалось. Я — человек настойчивый и прямой. Я попросила Тэда Тауэра оставить записку для Генри. Он и тогда не позвонил. Я снова стала искать его по телефону. Наконец, нашла. Он взял трубку, и я сказала: «Привет, это Келли». А он в ответ: «А, Келли! Привет! Как дела?» Й я сразу поняла, что все кончено.

— Он ничего не стал объяснять?

— Как же. Принес обычные в таких случаях извинения. Очень трудные игры, много тренировок и тому подобное. Я попрощалась с ним и решила больше не звонить. Мертвое чувство лучше похоронить и не выкапывать из могилы.

Ее кроссовки поскрипывали, когда она переступала по цементному полу раздевалки.

— Но ведь вы бывали у него на играх.

Она снова потупилась.

— Да. На площадке он просто великолепен, особенно под щитом. Я люблю наблюдать за ним.

На обратном пути в город Кнут сказал Парксу:

— Может, это так, а может и нет… Муж, по всей вероятности, не устраивал Лотус. Некоторое время она имела связь с Дэймоном Криди, но примерно шесть месяцев назад нашла нового друга — видимо, Генри Дарлинга. Дэймон разведен, живет один — не было проблем, где встречаться. Но Генри делит квартиру с Тэдом Тауэром. Следовательно, жилье племянницы превращается в гнездышко для свиданий.

— Я считаю, мы должны поглядеть на этого Тэда Тауэра.

Паркс кивнул, не отрывая взгляда от дороги.

— Да. А потом мы проведем маленький мужской разговор с Генри Дарлингом.

— Вопрос: какую причину он мог иметь для убийства? Потому что она не соглашалась оставить Кона ради него? Или, может, она ему наскучила, но уходить не хотела?

Кнут пожал плечами.

— Возможно, мы выясним это в непринужденной беседе с Генри Дарлингом.

18

Генри дома не оказалось, и Кнут решил побеседовать пока с Тэдом Тауэром. Тэд был много старше других членов команды, и все игровое время он проводил на скамейке запасных. Ростом он значительно уступал Генри, жидкие его волосы начали седеть. В дополнение ко всему он носил очки и имел крайне благочестивое выражение лица. Все это вместе и объясняло его язвительное прозвище «Пастор».

— Вы пришли из-за убийства Лотус? — осведомился Тауэр, когда гости сели.

— А что вы можете сказать о ней? — ответил вопросом на вопрос Кнут.

— Говоря честно, много о ней я не думал. К основному составу команды я не принадлежу, как вы знаете. Меня терпят — и все. А я уже скоро буду слишком стар для этого вида спорта. Порой я спрашиваю себя — не держат ли меня только затем, чтобы я приглядывал за Генри?

Кнут закинул ногу на ногу.

— А что, за Генри надо приглядывать?

Тауэр усмехнулся.

— Это большой ребенок. Очень большой — но ребенок. Причем его имидж любимца болельщиков включает такое затянувшееся детство. Если за ним не приглядывать, он вполне может проспать центральный матч сезона.

Кнут уловил в голосе Тауэра нотки зависти.

— Как у него складываются отношения с женщинами?

Стекла очков Тауэра сверкнули.

— Обыкновенно. Жениться он еще не готов, если вы это имеете в виду.

— Но он был дружен с Келли Хорват…

Тауэр наморщил лоб.

— С Келли Хорват? Ну, здесь все о’кей. Если бы он созрел для брака, ему следовало бы жениться именно на такой женщине. Когда умерла его мать, он был совсем еще маленьким. Стало быть, ему нужна женщина материнского типа.

— И он что, ищет такую женщину?

Тэд задумался.

— Да, пожалуй, нельзя сказать, что он общается только с такими женщинами. Но те, с которыми у него надолго, — именно этого типа.

Кнуту не казалось, что Лотус Кон принадлежала к подобной категории женщин. Но что с того. Сейчас уже точно не выяснишь.

— А вы знаете, где он сейчас?

Тауэр покачал головой.

— Когда я днем пришел домой, его уже не было. А когда уходил утром, — он еще спал.

— У Генри есть связка ключей? — спросил Паркс.

Тауэр удивленно поднял брови.

— Да, ключи от машины. Ключ от квартиры. А почему вы спрашиваете?

— Скажите, а никаких новых ключей у него не появлялось? Вы не видели? Наверное, его связки ключей сейчас здесь нет.

— Да. Если он уехал на машине. Я посмотрю, но едва ли-

Он встал, вышел в другую комнату и вернулся, качая головой.

— Нет, ключи с ним.

— Звонили ли Генри женщины? — сменил тему Кнут.

— Разумеется. Чаще всего — Келли Хорват.

— А кроме нее?

— Вы, наверное, имеете в виду Лотус Кон? — Он пожал плечами. — Я как-то и не думал об этом.

— Вы бы узнали ее голос по телефону?

Он долго колебался, прежде чем ответить.

— Мне кажется, узнал бы. Я не могу сказать наверняка, но, скорее всего, узнал бы.

Он подумал еще немного и решительно:

— Нет. Она точно не звонила ни разу.

«Как же они тогда договаривались о свиданиях?» — подумал Кнут. Конечно, Генри мог звонить ей, а когда трубку брал Шелдон, придумывал какую-нибудь отговорку. Но в такого рода делах связь не может быть односторонней. Каким же способом Лотус могла связаться с Генри?

— В день, когда была убита Лотус — это был последний день сезона, — вы находились в спортивном зале вместе с другими игроками команды?

— Да.

— И у команды был перерыв около четырех часов вечера?

— Вроде бы так.

— Куда вы пошли в перерыв?

— Домой.

— Вместе с Генри?

— Нет.

— А вам известно, куда направился он?

— Нет. Он мне сам не сказал, а я его никогда не спрашиваю.

— А когда вы снова вернулись в спортивный зал, как он выглядел? Как себя вел?

— Я не особо обращал на это внимание. У меня травма локтевого сустава, и перед игрой я был на процедурах— мне делают подводный массаж.

Паркс подался к нему.

— А как он играл в этот вечер? Так же хорошо, как всегда?

— Мне доводилось видеть и лучшие его игры. Но в конце сезона мы все выматываемся. — Он снова пожал плечами. — Если я правильно понял, вы подозреваете Генри, что он мог убить ее. Мальчик, конечно, не ангел. Но и не дьявол.

Кнут поднялся.

— Передайте ему, пожалуйста, что мы хотели бы поговорить с ним. Скажите ему, что он должен прийти в отделение полиции и спросить Паркса или Северсона.

Тауэр тоже встал.

— Хорошо, я передам ему. Но мне кажется, что вы пока что-то путаете.

— Если и так, пусть поможет нам разобраться. Лотус Кон кто-то убил. Самоубийство исключено.

— А что вы думаете о ее муже? Или о Дэймоне Криди?

— Значит, и о Дэймоне Криди вам известно. Видимо, о нем знает вся команда. Как вы думаете, Шелдон знал тоже?

— Я уверен. Он не мог не знать.

— Может, просто смотрел сквозь пальцы. Или не желал знать, — предположил Паркс.

Может, и так, а может, и нет, — подумал Кнут. — А мы все бродим вокруг да около, хотя уже давно могли быть у цели.

19

Я закончила говорить с Ки и в сердцах бросила трубку. Черт! Я так и не смогу объяснить им, какую ловушку хочу подстроить для убийцы Лотус. У меня просто нет возможности. Миссис Кон вертится на кухне и варит куриный суп, а Леонард лежит в комнате на диване.

Они тоже провели эту ночь в доме дяди Шелдона. Я не раз давала им понять, что и сама справилась бы с заботами о нем, но они проигнорировали мои намеки и остались.

К счастью, дядя Шелдон чувствовал себя неплохо. Выиграв схватку с Гертрудой, я отнесла ему поднос с завтраком. Он сидел, подложив под спину подушки, был бледен, но есть хотел.

— Тинкер! — По нему было заметно, что он действительно рад меня увидеть.

— Доброе утро, дядя Шелдон. Как вы чувствуете себя сегодня?

Он сказал, что немного лучше, а когда увидел яйца и молочный коктейль, вздохнул.

— Очень красиво выглядит. Гертруда всегда так готовила яйца, когда мы были женаты.

— А Гертруда и приготовила этот завтрак, — объяснила я.

— Гертруда еще здесь?

— И Леонард тоже.

По его лицу я так и не поняла, доволен ли он этим обстоятельством или нет. Когда он начал есть, я извинилась и спустилась вниз, чтобы еще раз позвонить своим друзьям. Мак уже ушел в университет, но я застала Ки, который так и не понял моих иносказаний, а на предложения ответил отказом. Мне определенно надо было, чтобы меня кто-нибудь отвез по моим делам. Я обратила свой взор на Леонарда, который по-прежнему лежал на диване. А что? Почему бы и нет?

Подойдя к Леонарду, я сказала:

— Я тут подумала и решила. Очень хочу посмотреть один из твоих фильмов.

Он так и уставился на меня.

— Это что еще за новый поворот?

— Просто я заинтересовалась, — сказала я.

Он недоверчиво поглядел на меня.

— Нет, тут дело нечисто. Что ты задумала? Говори!

— Я же тебе объяснила, — сказала я и как можно невиннее заморгала. — Что тут такого? Должна же девушка знать, чем занимается на работе мужчина и каково его хобби.

Я поглядела ему прямо в глаза.

— Как же иначе она сможет узнать, любит она его или нет?

Он все еще сомневался.

— Слушай, не пытайся меня провести.

Я пропустила его реплику мимо ушей.

— Где у тебя фильмы? Дома?

Он встал с дивана.

— Некоторые.

— Ты не мог бы устроить для меня частный просмотр?

— Когда? — спросил он и провел рукой по небритому подбородку.

— В любое время, — небрежно сказала я. — Хоть сегодня!

— А почему бы и нет? Где моя мать?

— В кухне.

— Скажи ей, пусть сделает нам завтрак.

— Я уже позавтракала.

— Тогда пусть даст что-нибудь перекусить мне. А я тем временем одолжу у своего старичка безопасную бритву.

— Ему сегодня уже лучше.

Леонард ухмыльнулся.

— Это хорошо.

— Почему ты говоришь это с таким странным выражением лица?

Он ухмыльнулся снова и вышел из комнаты. Может, я чувствую себя так неуютно в его присутствии потому, что не всегда способна проникнуть в его мысли. С другими людьми мне это почти всегда удается.

На кухне я как раз говорила Гертруде, что Леонард не прочь позавтракать, когда зазвонил телефон.

— Я подойду, — сказала я и вернулась в комнату.

Звонила Эмили, откуда-то с другого конца Америки.

Об убийстве она еще ничего не знала. Пришлось сказать ей, разумеется, подготовив ее. Она была потрясена до глубины души.

— Какой ужас! Моя бедная сестра была так плоха, что я не могла выкроить и минутки, чтобы заглянуть в газеты…

— Вы вернетесь? — спросила я.

— Да, я купила билет на сегодня.

— Другая миссис Кон привезет вас из аэропорта, — сообщила я.

— Другая миссис Кон?

— Ну, первая жена мистера Кона.

Вот и способ спровадить из дома Гертруду. Когда Эмили снова будет здесь, Гертруде не удастся и дальше разыгрывать из себя заботливую мать семейства.

— Но я ее никогда не видела, — сказала Эмили озадаченно. — Как же я ее узнаю?

— Такая полная. Серая голубка в белом парике. С локонами.

— А как я узнаю ее? — спросила Гертруда, когда я сообщила ей новость.

— Она выглядит так, будто ее вообще нет, — объяснила я. — Надо трижды оглядеться, прежде чем заметишь ее существование.

Дядя Шелдон, еле передвигая ноги, спустился на кухню.

— Поднос с посудой я оставил в спальне, — сказал он.

— Возвращается Эмили, — известила я его. — Гертруда ее встретит.

— А я завезу Тинкер в университет, — сказал Леонард и подмигнул мне.

— Все идет через пень-колоду, — вздохнул дядя Шелдон.

— Не волнуйся, дядя, — улыбнулась я. — Все опять будет в порядке.

— Надеюсь, мне удастся найти дорогу в аэропорт, — Гертруда сняла с плиты кастрюлю с куриным супом. Суп пах просто замечательно. Я с удовольствием бы его попробовала, но Леонард уже проявлял нетерпение.

— Тебя может отвезти Коннолли, — сказал Гертруде дядя Шелдон, и тут же спохватился. — Ах, я совсем забыл, он же уехал в Ирландию еще до того, как она умерла…

— Вам следует выезжать никак не позже одиннадцати, — сказала я тете Гертруде.

— Не хочешь ли ты тарелочку супа, Шелдон? — спросила она, пропустив мои слова мимо ушей. — Тебе это пойдет на пользу.

— Господи, Гертруда, да ведь я только что поел!

— До скорого! — Леонард взял меня за руку и потянул из дома. — Если тебе потребуется какая-нибудь помощь, папа, позвони мне.

— Что ты тут повышаешь на меня голос! — громко сказала у меня за спиной Гертруда. — Я только хотела позаботиться о тебе.

Дядя Шелдон сварливо ответил:

— Боже, я ведь уже начал забывать твою идиотскую привычку всех насильно кормить, чтобы решить все проблемы. Не приходится удивляться, что я заработал с тобой язву и стал таким толстым.

— До свидания, — сказала я, стоя в дверях. — Позвоню тебе позже, дядя Шелдон.

Потом обернулась к Леонарду и добавила:

— Подай мне, пожалуйста, пальто. Оно в шкафу, в передней.

Дебаты на кухне между тем продолжались.

— Зато я не забыла твоих идиотских привычек! — парировала тетя Гертруда. — Всегда ворчишь, как старый медведь. Слова доброго от тебя никто не слышал!

Я снова заглянула на кухню и увидела, как Гертруда снимает фартук и в сердцах бросает на стол. Леонард, держа мое пальто, махал мне из передней.

— До свидания! — повторила я максимально приветливым тоном.

И на этот раз была-таки услышана дядей Шелдоном. Он вышел из кухни и положил руку мне на плечо.

— Ты славная девочка, Тинкер. Заботишься даже о таком старике, как я.

Я встала на цыпочки и чмокнула его в щеку.

— Это совсем и неправда, дядя Шелдон. Ты вовсе не старик.

Леонард все время загадочно ухмылялся, пока мы шли к машине.

Мы уже почти доехали до центра города. Я сказала как можно непринужденнее:

— Высади меня у моего дома.

Леонард искоса глянул на меня.

— Я думал, ты хочешь поучаствовать на частном просмотре в предельно узком кругу.

— Перед этим мне требуется принять душ и переодеться.

— Мне тоже.

Он снова стал смотреть на дорогу, что было своевременно, так как движение в центре всегда очень сильное. Я откинулась на спинку сиденья, обдумывая свой очередной шаг. По моему мнению, полиция уже могла бы убедиться, что дядя Шелдон занимает не первую строчку в списке подозреваемых. Я лично поставила бы на эту строчку Дэймона Криди.

Задумавшись, я не заметила, как мы остановились. Оказалось, машина стоит вовсе не у моего дома. Я спросила:

— Куда это мы приехали?

— Ко мне домой, — ответил Леонард. — Это ближе. Ты можешь подождать, пока я переоденусь. Потом поедем к тебе.

— Но я прямо сейчас хочу домой! — запротестовала я. — Мне надо привести себя в порядок. Кроме того, я уже два дня не ходила на лекции, я должна подготовиться к университету.

Он снова загадочно ухмыльнулся.

— Когда ты едешь в моей карете, лошадьми правлю я, принцесса. Пойдем со мной.

— Я могу поехать и на такси! — сердито сказала я, хотя и не знала, сколько у меня с собой денег. Но проверять не хотела, пока он смотрит.

— Ты что, боишься? — спросил он с вызовом.

— Чего это? — с таким же вызовом ответила я.

Но, если признаться честно, он был не так уж неправ. Я немножко побаивалась его. А вдруг он убийца?

— По крайней Мере, я смогу от тебя позвонить? — спросила я, чтобы как-то себя успокоить.

— Разумеется.

Он обошел машину и открыл мне дверцу. И опять ухмылялся так, будто читал мои мысли!

Лифт поднялся на третий этаж. Выйдя из него, Леонард выругался. Дверь квартиры перед нами — наверное, его дверь — была приоткрыта. Замок выломан, на коврике валялись щепки. Леонард бросился в квартиру. Когда я вошла туда вслед за ним, он уже был в кладовке, где на множестве стеллажей хранились его фильмы. Аккуратненькие круглые коробочки серого цвета теперь валялись раскрытыми на полу, а спутанная пленка змеилась повсюду.

— Что здесь произошло? — озадаченно спросила я.

Он не ответил, а начал поднимать коробки и читать этикетки ка них. Тихо ругаясь, он сворачивал пленки и раскладывал их по коробкам.

— Кто-то, как видно, сильно торопился просмотреть некоторые из твоих фильмов, — сказала я задумчиво. — И чего же не хватает?

— Откуда же я знаю? — сердито произнес он. Он выпрямился и принялся напряженно размышлять. Потом проверил все названия на плоских кассетах с фильмами и, когда закончил, тихо вздохнул и замер.

— Ну и что же? — поинтересовалась я.

Леонард быстро прошел мимо меня в гостиную.

— Пойдем, — бросил он на ходу. — Я отвезу тебя домой.

— А разве не лучше было бы сначала позвонить в полицию?

— Позвоню позже.

Мозг мой напряженно работал. Ага! У него был фильм про какую-то женщину. И он пропал!

Я решила взять его на пушку и сказала наугад:

— У тебя был фильм про тетю Лотус. Ну конечно! Когда ты начинал снимать свои порнофильмы, она была еще совсем юной манекенщицей. И ей нужны были деньги. Или вам с ней…

Он с яростью повернулся ко мне — я даже подумала, что он меня ударит.

— Сама не знаешь, что мелешь! Если и дальше будешь себя так нагло вести, нарвешься на большие неприятности.

— Шантаж? — продолжала размышлять я вслух. — Какова цель этих фильмов? Знал ли дядя Шелдон, что у тебя есть фильм про тетю Лотус?

Мы уже выходили на улицу, и он волей-неволей взял себя в руки. А меня вдруг пронизал страх. Ведь если он шантажировал тетю Лотус, многое становилось на свои места. После встречи с клиентом или до нее он мог договориться о встрече с Лотус в моей квартире. И она, возможно, сказала ему: «Леонард, больше я не заплачу тебе ни пенни».

— Не было ничего такого, чем можно было бы шантажировать Лотус.

Леонард заговорил теперь спокойно и медленно.

— Мой отец знал об этом фильме. Я рассказал ему о нем еще до того, как он женился на ней. Хотел расстроить эту свадьбу. Но его ничего не могло остановить. Он сказал, что каждый человек хоть раз да совершил ошибку в жизни. Он был в гневе, просто рвал и метал. Обругал меня самыми последними словами, а потом ушел и поторопился жениться.

Я пристально смотрела на него.

— А она знала, что дядя Шелдон что-то знает о порнофильме?

Он брезгливо ухмыльнулся.

— О, конечно! Даже издевалась надо мной позже: «Ты не смог мне помешать выйти за него. Ты вообще ни па что не способен».

Он отвернулся.

— Она была просто ужасной женщиной.

— Ну, я думаю, ты тоже достаточно ужасный тип.

Он больно сжал мою руку.

— Ты из той же породы коварных диких кошек, — сказал он, будто размышляя вслух. — Опасное отродье.

— Не говори глупостей, — ответила я.

Через пятнадцать минут мы остановились около моего дома. Он не сказал ни слова. Только сидел и смотрел сердито. Ждал, пока я выйду.

— Куда же ты поедешь сейчас? — спросила я, уже поставив одну ногу на тротуар. — Ты знаешь, кто украл фильм?

Он не ответил.

— Если ты не скажешь прямо сейчас, я сама позвоню в полицию, — пригрозила я.

Опять никакого ответа.

Я медленно вышла. Его машина взревела мотором и рванулась прочь.

20

Кнут ждал Бренду перед высоким домом, в котором помещалась адвокатская контора Чарльза Эванса Грэйтхеда.

Ему самому было странно, что он сидит в машине возле этого дома. До сих пор он ни разу не заезжал за Брендой на работу. Все, кто входил в дом и выходил из него, так и пожирали его любопытными взглядами — во всяком случае, у него было такое ощущение. Неужели по нему так видно, что он — жених, ожидающий невесту?

Он поглядел на часы. Сейчас Бренда должна выйти. Они собирались поехать ужинать в маленький славный ресторанчик в порту, где кормят рыбой, а по дороге домой обсудить, что еще предстоит сделать к свадьбе. Собственно, определенных планов у них не было. Но сегодня их предстояло построить. Он изменил позу, чтобы лучше видеть подъезд, откуда выйдет Бренда. Почему ее еще нет? Как это похоже на Грэйтхеда — придумать для нее какую-нибудь пустячную работу, когда она условилась с Кнутом. Интересно, что ей сказал Грэйтхед, когда узнал новость? Поздравил и пожелал всех благ, а потом выразил сожаление, что теряет такую хорошую секретаршу? Или стал отговаривать и советовать, чтобы она осталась?

Рабочий день кончился. Мимо проносились полчища машин. Кнут поглядел в другую сторону, на потоки служащих, завершивших свои труды. Девушки в коротких пальто и сапожках до колен; девушки в длинных пальто; девушки совсем молоденькие; девушки стройные и полные; сплошь и рядом девушки, от которых трудно оторвать глаз, — как та, в блестящем белом плаще, к примеру.

— Прости, что опоздала, — сказала Бренда, и он даже вздрогнул от неожиданности, потому что не заметил, как она подошла.

Кнут засмеялся.

— Извини. Загляделся на девушек.

Он собрался было открыть ей дверь, но она опередила его, села и захлопнула за собой дверцу. Да. Так садятся в машину замужние женщины, подумал он.

А вслух спросил:

— Был тяжелый день?

Она улыбнулась.

— Как обычно. Ну, теперь это скоро кончится.

— Вот и прекрасно.

Настроение его вдруг резко улучшилось. Он завел мотор и стал аккуратно — сантиметр вперед, сантиметр назад — выбираться из узкого пространства между машинами на дорогу. Потом долго ждал, когда прервется поток машин, чтобы выехать на первую полосу. Глядя через плечо, он сказал:

— Мы простоим тут целую вечность.

— Терпение украшает, — весело ответила Бренда.

Поужинав, они отправились к ней домой и стали думать, кого пригласят на свадьбу

— Надеюсь, что Бенедикт и Барбара приедут из Флориды, — сказал Кнут. — Я бы очень хотел их видеть.

— Ты уже спросил, смогут они приехать?

— Нет. Но время еще есть. Я позвоню им ночью, перед сном.

— Своей свидетельницей я хотела бы видеть Оливию Даль. Мы вместе ходили в школу и были подругами. Сейчас у нее уже трое детей.

— Может, ты хочешь большую свадьбу?

— Нет, не хочу. Только люди, которых мы любим.

Кнут улыбнулся.

— Тогда, боюсь, я смогу пересчитать их по пальцам одной руки… Ну, конечно, я должен буду пригласить сослуживцев из своего отдела.

— А я — из своего бюро.

Улыбка его сделалась кислой.

— Я думаю, что буду не в длинном платье, только до колен. — Она мечтательно поглядела куда-то в пространство. — Может, из перламутровой парчи. Нет, будет слишком жарко для июня. Тогда лучше шелк. И короткая вуаль.

— А в чем буду я? Во фраке?

— Что ты думаешь насчет белого смокинга? Мило и без претензий.

— По мне, все сгодится.

Он сжал ее руку. Она ответила и нежно посмотрела на него.

Зазвонил телефон. Бренда, взяв трубку, передала ее затем Кнуту.

— Слушаю, — сказал он.

Звонил Паркс.

— Кнут, простите, что беспокою, но в квартире у этой маленькой Минг Той происходит что-то странное. Во всяком случае, мне так кажется.

— Вы где?

— В управлении. Я забежал на минутку, и меня сцапал Дэйворен. Он и сказал, что звонила девушка, оставила номер своего телефона. Я сразу же попытался связаться с ней, но безуспешно. Все время занято. Я звонил несколько раз.

— Сейчас приеду. Буду через десять минут. Ждите.

— Может, мне сразу поехать к ней на квартиру…

Паркс замялся, и Кнут живо представил, как он покраснел.

— Если считаете, что так будет лучше, поезжайте. Я следом.

— Есть. Мне в самом деле жаль, что побеспокоил вас.

Когда Кнут повесил трубку, Бренда уже подавала ему пальто.

— Что поделаешь, придется привыкать. — Голос ее прозвучал нежно и соблазнительно у самого его уха. Он на миг прижал Бренду к себе.

21

Когда я начала звонить подозреваемым, оказалось, что мой список не так уж велик. Разумеется, на первом месте стоял Дэймон Криди.

Как быть с Гертрудой Кон? Я просто не могла представить ее в роли убийцы. Но ведь никогда нельзя знать наверняка. Внести ее в список?

Я попыталась представить себе сцену убийства, если убийцей действительно была она. Вероятно, они договорились встретиться с Лотус, и Лотус предложила прийти к ней на эту квартиру. Лотус — элегантная, в норковом пальто, совершенно неприступная — нервно расхаживает в ожидании из угла в угол. Раздается зуммер. Она берет микрофон и ждет, когда представится первая миссис Кон. После этого спускается за ней в лифте.

Но если все происходило таким образом, то какой смысл в еще одной паре ключей? Лотус наверняка не стала бы давать ее Гертруде. Может быть, у Лотус эта дополнительная пара просто лежала в сумочке, а миссис Кон по какой-то причине забрала ее с собой? Впрочем, этот момент сейчас не так уж важен.

Итак, они встретились здесь, и Гертруда заявила Лотус, что хочет вернуть дядю Шелдона. Может быть, у нее была какая-то информация, с помощью которой она надеялась заставить Лотус от него отступиться. Какая же? Гертруда узнала про их связь с Дэймоном Криди? Я, правда, не могла себе представить, чтобы Лотус хоть в чем-нибудь уступила бы Гертруде, но теоретически такую возможность исключить нельзя. Может, Лотус вела себя чересчур заносчиво или сделала какое-нибудь презрительное замечание, а Гертруда в бешенстве схватила каменную собачку и…

Да, все могло быть и так. Но я вовсе не была убеждена в этом.

Теперь Леонард. Он всегда стоял в списке подозреваемых. Я позвонила ему, когда он, по моим расчетам, должен был вернуться домой, но, конечно, дома его не оказалось.

Дэймон Криди. И кто еще? Целая баскетбольная команда. А я даже не знала фамилий всех игроков, не говоря уже об их телефонах. Правда, в справочнике удалось найти телефон спортивного зала. Что же теперь? Звонить туда? Попросить, чтобы повесили записку на доску объявлений? «Вниманию заинтересованных лиц. Если вы не хотите, чтобы вас арестовали, позвоните по телефону такому-то» (и указать свой номер). Интересно, понял бы убийца? Да и как я могла быть уверена, что он прочитает и поймет? Игровой сезон кончился, и многие игроки уже не приходили в спорткомплекс. Безнадежное дело.

Вдруг меня охватило какое-то неприятное чувство. Зазнобило, хотя в моей маленькой квартирке всегда было тепло. Чтобы согреться, я приняла горячий душ, затем надела стеганый халат с драконами.

Поедем дальше. Генри Дарлинг. Как ему позвонить, я знала. Он должен стаять в списке за Дэймоном Криди. Все-таки надо попытаться позвонить в спорткомплекс, это не повредит. Да. И, конечно, фирма «ГК — одежда для спорта». Следовало ли там тоже искать убийцу? Во всяком случае, стоит попробовать. Итак, я выписала все номера в столбик и принялась звонить.

Во-первых, я набрала номер Генри, но никто не ответил. Просто замечательно, подумала я. Все ушли на какое-то общее собрание подозреваемых. После десятого гудка я положила трубку. Попытаем счастья с Дэймоном.

— Алло?

Как-то странно звучал его голос, право. Как будто он спросонья. Или заболел. Или еще что.

— Это кто? — я постаралась, чтобы мой голос был как можно более таинственным.

Вместо того, чтобы представиться, он вдруг ответил вопросом на вопрос:

— А это кто?

Я растерялась и чисто автоматически ответила:

— Тинкер Той.

Потом спросила:

— Дэймон? Это Дэймон Криди?

— Разумеется, это Дэймон.

Голос его теперь звучал естественно.

— Как у вас дела?

— Спасибо, хорошо. Вполне. Вот только…

— Вот только что?

Я глубоко вздохнула. Действительно ли мне хочется продолжать эту рискованную игру?

— Я нашла этот номер среди бумаг тети Лотус. Там рядом не было фамилии, и я подумала, что, может…

Я сделала вид, что заколебалась. Конечно, я не собиралась вести себя так глупо, но в данный момент я казалась себе настоящей дурочкой.

Он резко переспросил:

— И что же вы подумали?

— Подумала, что, наверное, важно выяснить, чей это номер.

Я специально задержала дыхание, чтобы слышать все. Не упустить ни малейшего звука.

Некоторое время он молчал.

— Ну, номер этот безусловно мой. Наверное, Лотус записала его для Шелдона. А у него были причины часто звонить мне.

Я нахмурилась. Мог бы придумать ответ и похитрей.

— Нет, для дяди Шелдона она определенно не стала бы записывать ваш телефон. Во-первых, на телефонном столике лежит список номеров, где наверняка есть и ваш, а во-вторых, он давно уже выучил его наизусть…

Я поспешила поправиться.

— Нет, может, вы и правы. Может, он и не знает наизусть ваш номер. Полным-полно людей, которые не могут запомнить ни одного телефона. Вот у моего отца в Калифорнии был друг, который не помнил даже свой собственный номер…

Я осеклась. Господи, что за чушь я несу? Знала бы, ни за что не взяла бы в руки трубку.

Дэймон вздохнул. Это был вздох очень терпеливого человека, что меня как-то разозлило.

— Тинкер! Хватит прикидываться невинным ангелом с большими ясными глазами Что вы там навоображали себе в своей маленькой головке? Выкладывайте.

Вот теперь я разозлилась уже по-настоящему. Его замечание о невинном ангеле меня глубоко оскорбило.

— Если у вас есть что скрывать…

Я специально не договорила.

Он долго молчал. Потом сказал совершенно спокойно:

— Полиция узнала от меня все, что мне было известно. Если вы нашли мой номер в бумагах Лотус, то это очень старые бумаги. Мы уже несколько месяцев не встречались с ней. Только на людях.

Знаем мы эти дешевые уловки: полное признание, но в давних грехах. Хитер, ничего не скажешь. Кто теперь докажет обратное? Моя стратегия, стало быть, не дала результатов. Он, конечно, рассказал то же самое Северсону. Поверил Северсон или нет, как он сможет доказать, что они продолжали встречаться?

Проклятье! Неужели нет никаких доказательств, каких-нибудь бесспорных следов, которые выведут его на чистую воду?

Забывшись, я сказала вслух:

— Если бы он оставил какой-то след… Отпечатки пальцев…

— Может, и оставил.

Я даже вздрогнула, когда услышала этот неожиданный ответ.

— Что вы имеете в виду?

— То, что у полиции есть все отпечатки пальцев из вашей квартиры, Тинкер. Неужели не ясно? Разумеется, ваши и мои — с того дня, как я провожал вас и зашел, помните? И отпечатки пальцев вашей тёти, вашего дяди и ваших друзей — словом, все, какие только можно. Даже отпечатки горничной и владельца дома.

— Откуда вы знаете?

Дэймон опять терпеливо вздохнул, но на этот раз еще мягче.

— Милая моя Тинкер, я уже не раз имел удовольствие беседовать с сотрудниками криминальной полиции Бостона и отвечать на их вопросы. Они мне все и рассказали. Между прочим, сообщили и про мои отпечатки. Наверное, надеялись вызвать раскаяние. Но не вызвали. Потому что я просто-напросто не совершал этого преступления. Я очень любил Лотус. Она была восхитительной женщиной и могла быть прекрасным другом. Вот и все.

Теперь пришла моя очередь вздохнуть.

— Большое спасибо, Дэймон. Я понимаю, какая я ужасная зануда, как я вам досаждаю. Просто я хочу, чтобы убийца был схвачен и наказан.

Снова он ненадолго умолк. Потом сказал тихо-тихо:

— И я тоже хочу, Тинкер. Очень хочу.

Да. Весь мой замысел с самого начала был совершенно безумным. Может, у Мака и Ки есть идеи получше.

По моим прикидкам, они должны были уже вернуться из университета. Я набрала номер Мака. Мне ответил мужчина с ярко выраженным китайским акцентом. Как выяснилось, отец Мака.

— Мака сегодня вечером не будет дома, — заявил он.

— Почему?

— Ресторан нуждается в его услугах. Надо сервировать стол для китайской свадьбы.

— Ки тоже занят?

— Ки тоже.

— Большое спасибо. Передайте ему, пожалуйста, что звонила Тинкер. Если он вернется не очень поздно… Ах, нет, не нужно. Скажите просто, что я звонила.

Положив трубку на этот раз, я ощутила себя очень одинокой и всеми покинутой. Конечно, временами они оба бывали довольно надоедливыми, но зато как приятно чувствовать, что они рядом. Сразу успокаиваешься.

Я невольно огляделась по сторонам. Сама не знаю почему, я стала нервничать. Мне захотелось с кем-нибудь просто поговорить. В этот момент я действительно чувствовала себя просто маленькой сиротой. И некому, совсем некому было меня утешить.

Позвонить дяде Шелдону? Да, можно. Он был болен, но ему полегчало. Я снова взялась за телефон и вдруг поняла, что все мои планы с самого начала полетели к черту. Почему Мак и Ки сегодня утром не обмолвились о свадьбе? Да потому, что я тараторила без умолку и не дала им сказать ни слова! Я набрала номер дяди Шелдона. Мне ответила Эмили.

— Эмили, это Тинкер. Не могли бы вы соединить меня с дядей Шелдоном?

— О, мисс Тинкер! Привет. А я только что приехала. Мистер Кон вышел. Он где-то на берегу, наверное. Машина его здесь, но в доме никого нет, а снизу, от воды, поднимается дым. Видимо, он разложил на берегу костер, решил спалить сорняки из сада.

— Сорняки? Ну, значит, ему совсем полегчало. Но что ему вдруг пришло в голову собирать сорняки и… Ах, ладно, оставим это. Вы не могли бы попросить его позвонить мне?

— Разумеется, мисс Тинкер.

Она вдруг добавила заговорщическим тоном:

— Знаете, а вы были правы относительно другой миссис Кон. Она и в самом деле серая голубка в белом парике.

— Ах, Эмили, поторопитесь, пожалуйста.

Ожидая ответного звонка дяди Шелдона, я еще раз набрала номер Генри Дарлинга, но — безуспешно Тогда я позвонила в спортивный зал и стала испытывать свое терпение. Телефон там не отвечал и не отвечал, а я все не вешала трубку. Когда я уже совсем было отчаялась, мне, наконец, ответил мужской голос:

— Спорткомплекс. Кого вам нужно?

— Кого-нибудь из «Рыцарей». Есть там начальник команды или кто-нибудь из игроков?

— Мистера Грайбэла нет. В зале остался один сумасшедший. Позвать его невозможно. Я уже пытался, но он только посмотрел на меня и опять начал бросать мяч. Из-за него я не могу уйти, хотя мой рабочий день давно кончился. Я здесь портье и должен все запереть перед уходом. Когда сезон кончается, сверхурочных мне не платят…

— Я ищу Генри Дарлинга, — перебила его я. — Вы его не видели?

— Так о нем я и говорю. Он один в зале и бросает, бросает…

— Вот и прекрасно! Я бы хотела поговорить с ним. Скажите ему, что звонит Тинкер Той. Скажите, что по срочному делу.

Генри тяжело дышал, когда взял трубку.

— Что вы хотите? — спросил он. Голос его звучал не особенно дружелюбно. Скорее, холодно.

— Генри… — сказала я й заколебалась. В самом ли деле я хочу, чтобы он приехал и взял мою руку? Что, собственно, я знаю о нем?

Я кашлянула и сказала:

— Генри, я только хочу вам сказать…

А что, собственно, я хочу ему сказать?

— …Хочу сказать, что у дяди Шелдона снова разыгралась язва. А кто-то взломал квартиру Леонарда и украл фильм. Я только хотела сказать, как сейчас развиваются события.

Он пробормотал что-то нечленораздельное.

— Что-что? — нервно переспросила я. — Я не поняла вас!

— Все это мне совершенно безразлично, — сказал он на этот раз громко и отчетливо.

— Генри! Но ведь дядя Шелдон все-таки ваш друг и работодатель, и вы так переживали по поводу смерти Лотус…

Я даже не знала, что еще сказать.

— Что там с вами происходит? — спросил он, и в голосе его явственно зазвучали нотки недоверия.

Вдруг мне показалось, что я слышу шорох. Я могла поклясться, что у меня в квартире кто-то есть! Я стиснула телефонную трубку и призвала на помощь все свое мужество.

— Я сделала глупость, — открылась я Генри. — Солгала Дэймону, будто нашла его телефонный номер в бумагах тети Лотус. А сама не находила.

— Чей номер вы нашли? — спросил он уже резко и нетерпеливо.

— Я не находила номера Дэймона, и вообще никакого номера.

Я заметила, как все более нервно и высоко звучит мой голос.

— Поверьте мне! Я ничего не находила. Я солгала. Все это неправда. Я думала, что смогу что-нибудь узнать, если буду звонить людям и вести себя так, будто мне что-то известно…

Я продолжала тараторить, а сама напряженно прислушивалась. Но не слышала ничего. Только Генри дышал в трубку. Как-то странно дышал.

— И вы позвонили мне тоже поэтому? Хотели разоблачить меня как убийцу? Именно этого вы и добиваетесь?

— Нет, нет! Правда. Просто я очень боюсь. Я здесь совсем одна.

— Где? У себя в квартире?

Я затаила дыхание.

— Да. Но сейчас уже все в порядке. Кое-кто сейчас должен приехать. Дядя Шелдон приедет. Я жду его. Каждый момент может раздаться зуммер и…

— Так чей же номер телефона вы нашли, Тинкер?

Голос Генри звучал мягко, но было в нем что-то угрожающее.

— Я же сказала вам: я вообще не находила никаких телефонных номеров!

Это я почти выкрикнула и вдруг смолкла. Мне показалось, или действительно какой-то шум в прихожей?

— Ну наконец пришел дядя Шелдон!

Я постаралась разыграть облегчение, стараясь, чтобы голос звучал как можно более естественно.

— До скорого, Генри. До свидания.

Я хотела положить трубку. Но просто не могла. У меня в ушах все еще звучал этот странно угрожающий голос. Потом в трубке запикало.

Почему же не звонит дядя Шелдон? Тинкер, да ты просто идиотка! Как же он позвонит, если у тебя все время снята трубка? Если он и звонил, то слышал только гудки. Я положила трубку, сняла ее снова и набрала номер дяди Шелдона. Там тоже было занято. Наверное, он как раз звонит мне. Я быстро положила трубку, но телефон не зазвонил.

Шаги! А у меня закрыта дверь на цепочку? Даже если у кого-то и есть ключи, он не сможет открыть. Быстрее! Я подбежала к двери. Цепочка висела вдоль косяка. Я схватила ее и заложила в прорезь. Так! Теперь я в безопасности! И плевать, у кого эта пара ключей. Я с облегчением вздохнула и прислонилась к двери. И громко сказала:

— Все это просто смешно!

Что же меня так напугало? Никаких разумных причин для страха не было. И ведь я никогда не была пугливой. Ну, несколько раз немного боялась и все. Это, скорее, было даже немного захватывающее чувство, как будто читаешь страшную историю. Или едешь с русских горок. Но теперь я чувствовала нечто совсем другое. И это другое как-то было связано с голосами Дэймона и Генри. Не с тем, что они говорили, а с тем, как звучали их голоса. Из-за этого я так и разнервничалась.

Смешно. Просто смешно. Я пошла на кухню, чтобы вскипятить чай. Когда чай был готов, снова позвонила дяде Шелдону.

Ответила Эмили.

— Почему у вас недавно было занято? — спросила я.

— Я звонила в химчистку.

— А где дядя Шелдон?

— А их нет.

— Кого их?

— Мистера Кона и мистера Леонарда. Мистер Леонард был вместе с ним на берегу. Когда я сказала им про ваш звонок, они сели в машину мистера Леонарда и сразу уехали.

— И не сказали, куда едут?

— Сказали, что если вы позвоните, то я должна передать, что они скоро приедут к вам.

Она умолкла, а потом сказала нерешительно:

— Мисс Тинкер, мне кажется, я знаю кое-что, что надо сообщить в полицию. Но я не хотела бы, чтобы об этом узнал мистер Кон. Вы можете передать это в полицию? И сказать им, чтобы они не говорили мистеру Кону, откуда узнали?

— В полицию?

Я озадаченно уставилась на телефонную трубку, как будто могла увидеть там Эмили.

— Что я должна передать полиции? И почему дяде Шелдону — мистеру Кону — не следует об этом знать?

— Я не хотела бы доставлять ему дополнительных волнений, бедному. Миссис Лотус Кон просила меня кое-что делать для нее. Тогда я думала, что это ничего. Нет, догадывалась, конечно, что она что-то затевает, но она была всегда так добра ко мне…

— И что же это было?

Я еле заставила себя не закричать в трубку.

— Она просила меня звонить по одному номеру. И я должна была говорить: «Встреча сегодня» или «Встреча завтра». Я думаю, что зависело от того, когда была назначена встреча.

— И это все, что вы должны были говорить? «Встреча сегодня»?

— Или «Встреча завтра». Нет, не только это. Он должен был сказать в ответ: «Во сколько?» И я тогда говорила ему, в какое время. Иногда называла и место встречи, но в последнее время не так часто. Думаю, что когда я звонила в последнее время, он уже знал место встречи. И он говорил: «Ясно». Или что-то в этом роде. И вешал трубку.

— Но вы не знали, кому звонили?

— Нет. Она никогда не говорила мне, а я не спрашивала.

Я услышала, как она вздохнула.

— Но я догадывалась. По голосу. И номер, конечно, заметила.

— Это был Дэймон Криди?

— Нет, не он. Мне кажется, это был тот высокий баскетболист, Генри Дарлинг. Вот кто.

Я мучительно сглотнула.

— В тот день, когда это произошло, вы звонили ему? В тот день, когда уезжали к сестре.

— Нет. В тот день нет. Миссис Кон еще за неделю до этого перестала просить меня звонить. Я уже подумала— или они больше не встречаются, или придумали какой-то постоянный сигнал для того, чтобы оповещать друг друга. Ну, скажем, могли договориться встречаться каждый вторник. Или четверг. Меня, конечно, все это не касается, но я думаю, что полиция должна об этом знать.

— Вы правы, Эмили. Я сейчас же позвоню детективу Северсону. Когда уехал дядя Шелдон?

— Как минимум полчаса назад. Может, чуть больше.

Я облегченно вздохнула. Значит, они должны были прийти с минуты на минуту.

— Эмили, — сказала я как можно спокойнее. — Если кто-то придет, когда вы одна в доме, не открывайте. Понятно?

— Значит, я… неужели вы думаете… а я-то и не подумала об этом, мисс Тинкер.

Она даже застонала от страха.

— Я и не думала, что он, вероятно, может… Ох, мисс Тинкер, что же мне теперь делать?

— Запритесь и ведите себя спокойно. Я сейчас же позвоню в полицию.

Только она повесила трубку, я набрала номер, который назвал мне детектив Северсон. Его не было, но дежурный сказал, что попытается найти его, раз это так важно.

— Это очень важно, — сказала я умоляюще. — Скажите ему, что звонила Тинкер Той по поводу убийства Лотус Кон. Передайте, что это очень, очень важно.

Только я повесила трубку, как засигналило переговорное устройство. Звук его испугал меня, хотя я ждала прихода дяди Шелдона. Я вспомнила, что Леонард называл меня восточной принцессой. Последние два часа я и была как восточная принцесса. Сидела здесь, в своей башне — вроде и неприступной, а на самом деле — тюрьме. Попробуй я сбежать — кто знает, что ждет меня за ее стенами. Но так мне и надо, сказала я себе. Нечего было представляться всезнающей девчонкой.

— Я рада, что ты пришел, дядя Шелдон, — сказала я в микрофон. — Сейчас спущусь за тобой.

Когда ехала в лифте, дала себе обещание — никогда в будущем не вести себя так дерзко. Быть скромной и сдержанной.

Двери лифта открылись, и Генри Дарлинг заполнил собой весь проем.

— Генри… — только и прошептала я. — А я думала, это дядя Шелдон…

— Я так и знал, что вы лгали мне, когда говорили, что он уже приехал, — сказал он и вошел в лифт.

Я хотела выскользнуть из кабины, но он загородил мне дорогу, и двери захлопнулись. Он нажал кнопку моего этажа. Лифт начал подниматься.

— Может, я и солгала, — горячо оправдывалась я. — Но совсем немного. Он уже едет сюда. В этом легко убедиться. Вспомните, как я вам ответила!

— Может быть, может быть, — улыбнулся Генри. — Но он все равно не сможет подняться, пока вы за ним не спуститесь.

Я сглотнула комок в горле.

— Но он нашел третью пару ключей, — смело заявила я. — Всего было три пары ключей, насколько вам известно, и третья — у дяди Шелдона.

Генри улыбнулся так широко, что стали видны почти все его большие белые зубы, сунул руку в карман куртки и достал что-то такое, что блеснуло в неярком свете лампы лифта. Это было кольцо, на котором висели два ключа, совсем новые с виду. Я уставилась на них как загипнотизированная.

— Значит, это вы тайно встречались здесь с Лотус… У нее были ключи, и вы воспользовались ими в тот день…

Мы доехали до моей квартиры. Я попыталась остаться в лифте, но он взял меня за руку и потащил за собой.

— Зачем же вы тогда вызвали меня вниз? Раз у вас были ключи?

— Хотел убедиться, что Шелдона здесь нет. Мне было очень нужно поговорить с вами наедине. Теперь я уверен, что нам не помешают.

Он завел меня в квартиру, запер дверь и заложил цепочку.

«Господи Боже ты мой, — подумала я. — Теперь мне конец. Дождалась, маленькая дуреха!»

Зазвонил телефон. Я вздрогнула и посмотрела на Генри.

— Не брать! — приказал он.

— Но ведь они знают, что я дома. Все знают, что я здесь.

Я сжала губы, чтобы они не дрожали.

— К тому же я жду полицию. Я только что позвонила им.

Он снова надменно улыбнулся и покачал своей большой головой.

— Подумают, что вы куда-то вышли. Вы ведь последнее время все ходите, ходите. Где только не бываете. Так что никто не удивится.

Телефон зазвонил еще раза два, а потом наступила тишина.

— Садитесь, — сказал Генри. — Сейчас я преподам вам пару жизненных уроков. Самое время.

Я поколебалась немножко, а потом села, поджав ноги, на подушки около камина. Генри теперь казался мне совсем великаном. До потолка.

— Сядьте и вы тоже, — сказала я и указала ему на подушки. — А то вы так высоко там надо мной. Я вас даже не вижу.

Сердце мое колотилось так громко, что я думала — он услышит. «Спокойней, спокойней, Тинкер», — уговаривала я себя. Главное — сохранять спокойствие.

— Итак, вы очень любопытны, — холодно сказал Генри. — Глуповатая, как школьница, но ужасно любопытная девица, которая просто не может не сунуть свой нос в дела других людей.

— Прошу вас! — сказала я и подвинула к нему подушки. — Сядьте!

— Если у нас с Лотус и было что-то, то это еще не означает, что я имею какое-то отношение к ее смерти.

Он стал читать мне нотацию, будто учитель. Я взирала на него снизу вверх.

— Ну конечно, это не означает, что вы причастны к убийству. И вовсе не означает, что Эмили передавала по телефону сообщения от Лотус именно вам.

Глаза его сузились. Он по-прежнему возвышался надо мной во весь рост, напоминая мне чудовищного монстра-убийцу Франкенштейна.

— Ну сядьте же! — повторила я. — Поговорим обо всем спокойно. Я догадываюсь, насколько тяжелым ударом оказалась для вас смерть Лотус. Вы не хотели бы рассказать об этом? Говорят, это приносит облегчение.

— Я любил ее.

Нижняя его губа дрогнула.

— Так я и думала, — поспешила сказать я. — Она была очень красивой женщиной.

— Я хотел, чтобы она развелась с ним и вышла за меня замуж, — сказал он с тоской. — Но она не хотела.

— Может, она не хотела бросать дядю Шелдона, — сказала я, желая его утешить. — Генри, ради бога, сядьте же. У меня совсем затекла шея смотреть на вас.

Его колени начали сгибаться. Наконец-то он выполнил мою просьбу. Сердце мое заколотилось еще отчаянней. Я завела руки за спину — как будто опираюсь о пол.

Он медленно опустился на подушки, не прекращая говорить:

— Мы должны были встретиться в тот день. Мы встречались по средам. Если почему-то встреча срывалась или у нее появлялось свободное время раньше, ее экономка звонила и говорила, когда мы увидимся. Если к телефону подходил Тэд, он, конечно, спрашивал, о чем идет речь. Экономка тогда сразу вешала трубку.

Он попытался устроиться на подушках удобней и встал на колени. Эмили не упомянула об этой тонкости, и я сказала:

— Хитро было придумано, правда?

А сама еще подвинулась назад, невинно глядя на Генри.

— А я не всегда мог позвонить ей, когда у меня что-то срывалось, — продолжал Генри. Он, казалось, говорил уже сам с собой. — В этот день у нас были обязательные тренировки, потом разбор игр и все такое прочее…

Я еще на пару дюймов протянула руку за спиной — незаметно для Генри. Жаль, что полиция унесла мою собачку Фу. Это было бы возмездие, как в настоящем романе. Ничего. Кочерга от камина подойдет тоже. Я нащупала ее рукоятку и стиснула изо всех сил.

— Я не мог ни уйти, ни позвонить ей. Возле меня постоянно кто-то вертелся — то Грайбэл, то Шелдон, то еще кто-нибудь.

Он опустил голову.

— И вот теперь только и думаю, что все вышло бы совсем иначе, если б я…

Я изо всех сил ударила его по голове кочергой. Он еще медленно, словно подстреленный медведь, валился ничком, когда раздался длинный зуммер…

22

— О, дядя Шелдон! Я только что убила Генри Дарлинга!

Мои зубы стучали, я едва держалась на ногах, а потому прислонилась к стенке кабины лифта.

Дядя Шелдон лишь раскрыл рот от изумления, а Леонард сказал:

— Вот как? И каким же это образом?

— Он…

Господи, неужели мне станет плохо! Только бы не в лифте! Только не в лифте! Отчаянно жестикулируя, я попыталась им показать, что не могу говорить — и больше ничего не помню. Когда сознание вернулось ко мне, я поняла, что дядя и Леонард ведут меня, взяв под руки, в гостиную, чуть ли не тащат волоком. Господи, сделай так, чтобы все оказалось кошмарным сном. Сделай так, чтобы там не было трупа. Но стоило мне открыть глаза, как я увидела на полу у камина огромное тело. Мне стало дурно, и я бросилась в ванную.

Когда я вернулась, Леонард уже перевернул бесчувственное тело, а дядя Шелдон сидел в кресле и смотрел на него.

— Он жив, — сказал Леонард. — Почему ты это сделала?

— Он не умер? — У меня будто выросли крылья. — Тогда надо позвонить врачу, вызвать скорую помощь, полицию!

Я бросилась было к телефону, но Леонард преградил мне путь.

— Подожди минутку. Давай вначале выясним, что здесь произошло. Ты ведь не хочешь, чтобы тебя арестовали за нанесение тяжелых телесных повреждений?

Мои губы задрожали, а глаза наполнились слезами. Я испустила жалобный крик, и Леонард тут же залепил мне пощечину.

— А ну, прекрати истерику! Не визжи! Рассказывай, что произошло.

— Мне нужен носовой платок, — всхлипывая, сказала я.

— Вот, возьми мой. Говори же, наконец!

Я высморкалась.

— У него была третья пара. У тети Лотус… Он… — я повернулась к дяде Шелдону, который сидел в кресле с каменным лицом и не сводил с меня глаз. — Мне очень жаль, дядя Шелдон, но он был любовником тети Лотус. И поэтому я, естественно, решила, что ее убил именно он, потому что она не хотела бросать тебя, чтобы выйти за него замуж. Он мне сказал сам, дядя. Она действительно не хотела от тебя уходить. Она же, наверное, любила тебя. В конце-то концов.

На лице Леонарда опять появилась эта его циничная ухмылка, хорошо знакомая мне.

— Вот и славно. Ты дала ему понять, что знаешь правду, он пришел устранить тебя, а ты, защищаясь, его убила. Типичная самозащита.

Он подошел к Генри и с ледяным спокойствием стал разглядывать его. Повыше уха у Генри все волосы были в крови. Я еле удержалась, чтобы не застонать.

— В том-то и дело, что нет. Он пришел вовсе не затем, чтобы что-то сделать со мной. Он просто сидел и говорил, а я была в таком состоянии… В общем, сама не знаю, как я схватила кочергу и ударила…

— Этого уже никто не проверит. Все обстояло именно так, как я сказал.

— Но когда он придет в себя, он все расскажет полиции…

— Быть может, он и не придет в себя.

— Он должен прийти в себя! Должен! — Я даже закричала от отчаяния. — Вероятно, это все-таки был не он. Перед тем, как я его ударила, он сказал, что если б не он, все было бы совсем иначе… Да, убил кто-то другой. Может, Дэймон Криди или еще кто…

Дядя Шелдон вздохнул и сказал:

— Что будем делать с ней?

— Вопрос хороший, — сказал Леонард.

Я так и замерла с открытым ртом, но быстро закрыла его. У меня почему-то возникло предчувствие, что сейчас я услышу что-то очень-очень важное.

— Можно было бы отвезти ее домой. Но там Эмили.

У дяди Шелдона появились желтые круги под глазами. Он выглядел действительно больным.

— А от Эмили мы никак не можем избавиться?

Леонард снова ухмыльнулся.

— Не знаю, — дядя Шелдон приложил пальцы к вискам. — Я в таком состоянии, что просто не способен соображать. Чертова язва…

— Мы могли бы отослать Эмили на эту ночь к матери. Ты позвонишь ей и скажешь, что мать очень плохо себя чувствует, и тебе было бы намного спокойнее, если бы Эмили осталась у нее на всю ночь Потом позвоним матери и скажем, чтобы она заехала за Эмили

— Как же она за ней поедет, если мы скажем,'что она плохо себя чувствует?

— Ну, может, плохо чувствует, потому что у нее бессонница и ночные страхи Не vIOжeт оставаться одна. Вполне правдоподобно. Кто будет звонить — ты или я?

— Позвони лучше ты, — сказал дядя Шелдон. — Я пойду на кухню и принесу себе стакан молока.

Он впервые обратился ко мне:

— У тебя в доме есть молоко?

Очень тихо и испуганно я попросила:

— Пожалуйста, вызовите врача для Генри. Пожалуйста.

Дядя Шелдон тяжело вздохнул, поднялся с кресла и вышел на кухню. Леонард взялся за телефон.

Мой взгляд остановился на кочерге. Неужели мне удастся заставить себя сделать это еще раз? Леонард, видимо, прочитал мои мысли. Он обернулся и стал, ухмыляясь, наблюдать за мной. Я даже не поняла, что он там говорил Эмили, а потом Гертруде. Я смотрела на Генри. Почему он совсем не шевелится?

Раздался зуммер. Я вздрогнула и бросилась к переговорному устройству, Леонард загородил мне дорогу, с издевательской усмешкой погрозив пальцем.

— Ай-яй-яй, куда это ты?

Снова раздался зуммер. Я лихорадочно соображала, как мне добраться до микрофона. Кто там пришел? Дэймон Криди? Полиция? Господи, сделай так, чтобы это была полиция. Хотя… Что бы это дало? У меня не было возможности позвать на помощь, чтобы они поднялись и спасли меня. Ухмыляющийся Леонард отсек меня от связи с внешним миром.

— Я только отвечу, что со мной все в порядке, — пообещала я ему. — Если это полиция, я вовсе не хочу, чтобы она нашла здесь Генри. Сам подумай, что меня ждет в этом случае. Пожалуйста, дай ответить. Кто бы это ни был, я только скажу, чтобы он уходил.

Он пристально разглядывал меня, а зуммер заливался уже без перерыва. Леонард посторонился, но угрожающе стиснул мое плечо.

— Алло? — ответила я, пытаясь говорить как можно спокойнее. — Да, это мисс Той. Нет, я не желаю встречаться с репортером. Нет, мне нечего сказать. Уходите.

С упавшим сердцем я положила микрофон. Леонард убрал руку с моего плеча и широко улыбнулся.

Дядя Шелдон вернулся в комнату и, вздыхая, опустился в кресло. И вдруг я все поняла. Все-все! И подумала— двум смертям не бывать! А вслух спросила:

— Почему ты убил ее, дядя Шелдон? Я думала, ты любишь ее. Правда, я так думала.

Леонард отошел от двери.

— Ничего этого не случилось бы, если б он послушал меня. Принеси свое пальто, Тинкер.

— Я ее и в самом деле любил! — крикнул дядя Шелдон. — Конечно, любил! Я отдал ей все. Из-за нее я бросил жену, семью. Конечно, я ее любил!

— Но зачем же тогда… — я уже ничего не понимала.

Его рот дергался, а глаза так и сверкали на бледном лице.

— Она была никчемной тварью. Леонард пытался объяснить мне это, но я и слушать не захотел. А ведь он предупреждал, какая она подлая. Но я так и не верил до того самого дня. Была встреча руководителей баскетбольной лиги, а потом, вечером, банкет. Там собрались все шишки из разных баскетбольных команд, ну, и я тоже. Кто-то сказал, что сейчас мы увидим кое-что из ряда вон выходящее, такой порнофильм, просто пальчики оближешь. Свет погас, фильм начался — и я увидел свою жену совершенно голой. Она вытворяла такие вещи, которые никогда не позволяла себе со мной…

— Это твой фильм! — бросила я в лицо Леонарду. — Он смотрел твой фильм. Ты, небось, специально подстроил это! Готова спорить, что это так! Весь ты в этом! Вся твоя подлая натура. Другим способом разлучить их ты не мог! Ты хотел заполучить его деньги, когда он умрет! Правда? Ты на все готов, лишь бы наследство досталось тебе!

Он только осклабился.

— На себя посмотри! Разыгрываешь тут из себя невинность! Сама-то уже подбиваешь к нему клинья, так и мечтаешь пролезть в любовницы, не дожидаясь совершеннолетия! Хочешь дорваться до сладкой жизни, а? Как на тебя ни поглядишь, вечно у тебя алчный блеск в глазах.

— И тогда я начал следить за ней, — дядя Шелдон не слышал нас, хотя мы почти кричали. — Что она ни говорила, что ни делала — я не верил. Я раскрыл все ее тайны— сначала с Дэймоном, а потом с Генри. Я хотел вышвырнуть обоих. Хотел замучить их. Убить! Но что толку. У нее в распоряжении была делая баскетбольная команда. Выбирай — не хочу. Нашла бы очередного. Не мог же я выгнать всю команду. И вот приходилось сносить все и мучиться. Какая это пытка, знаю только я.

Как зачарованная, я слушала исповедь дяди Шелдона.

— Потом я догадался, что она использует эту квартиру для своих грязных тайных дел. Я нашел у нее ключи и спросил: «Зачем тебе ключи от квартиры Тинкер?» Она сказала, что заходит к тебе и приглядывает, как ты живешь. Но я лучше знал, зачем они ей! Я всегда знал точно, когда она здесь с ним встречалась, так как подслушивал, когда Эмили звонила ему. Я вызнал все.

На несколько секунд в комнате воцарилась тишина. Дядя Шелдон без малейшего сочувствия глядел на тело Генри, распростертое на полу.

— Как-то я вытащил ключи из ее сумочки и заказал дубликаты. Дождался своего часа. В тот день я сделал вид, что мне нездоровится и что я пошел прилечь в кабинет. А Грайбэлу сказал, чтобы никто не беспокоил меня в течение часа. Сам же поехал сюда, чтобы накрыть их обоих. Вошел и спрятался вон там. Скоро явилась она. Некоторое время напевала. Когда мы с ней познакомились, она всегда напевала, ожидая меня. Но потом она перестала напевать и занервничала. Ага, он не идет, и это ее раздражает, подумал я с удовольствием. И тут же решил, что такой поворот дела даже к лучшему — что она совсем одна. Я вышел из кухни, где прятался, и заявил, что мне все известно. Надо было видеть выражение ее лица!

Я могла себе представить, какое у нее было выражение. Даже очень хорошо могла.

— Она ничего не отрицала, — продолжал дядя Шелдон свою мучительную исповедь. — И даже не пыталась повиниться. Если бы она покаялась, я бы наверняка смягчился и простил. Этим бы и кончилось. Но ей было настолько плевать на меня, что она даже не попыталась сделать вид, что раскаивается. Только смотрела на меня презрительно, как она умела — будто я просто грязь у нее под ногами. Потом сказала, что я еще должен буду доказать ее неверность. Но мне не удастся, а потому, дескать, лучше не пытаться стоять у нее поперек дороги. Лучше отступиться. Потому что в случае развода она заломит такую цену, запросит такую компенсацию, что я света белого не взвижу. Ведь доказать я, мол, ничего не смогу, а значит, у меня не будет возможности лишить ее денег. Я ничего не смогу ей сделать, заявила она. Но сшиблась. Кое-что я все-таки смог. И сделал.

Он снова тяжело вздохнул.

— Ах, дядя Шелдон, — тихо сказала я, — это самая трагическая история, какую мне только приходилось слышать.

— Неси свое пальто, — подтолкнул меня Леонард.

— Но тебе нет смысла что-то делать со мной, дядя Шелдон, — умоляющим тоном сказала я. — Я всегда была на твоей стороне, ты же знаешь. Я никому тебя не выдам, клянусь. Я считаю, ты все это сделал в отчаянии. Тебе просто пришлось. Это ты выкрал у Леонарда фильм? Ведь правда, ты? Вчера ночью ты незаметно ускользнул из спальни и поехал в город за фильмом. Мне показалось, что я слышала шум мотора, но я тогда не была уверена. Просто ты не хотел, чтобы кто-то другой смот-дел этот фильм, да? Не хотел, чтобы ее имя после смерти смешивали с грязью.

— Я сразу понял, кто выкрал фильм, — сказал Леонард. — Но не стал осуждать его. И мы вместе разожгли па берегу маленький ритуальный костер, чтобы сжечь все, что еще оставалось от бедной Лотус. Теперь она сожжена полностью! — Он противно хохотнул, будто пролаял. — Неси свое пальто, иначе заберем тебя с собой в таком виде.

Генри застонал.

— Я пойду с вами, если кто-нибудь из вас сейчас же вызовет ему врача, — отчаянно солгала я. — Только в таком случае я пойду с вами и буду делать все, что вы захотите. Но просто так оставлять его здесь нельзя.

— О, конечно! Ты и вызовешь — только позже, — сказал Леонард с предельной откровенностью. — Он будет нашим оправданием. Мы повесим на него это убийство, малышка, и ни он, ни ты не сможете доказать обратного, как ни старайтесь. А мы опять соберемся под одной крышей: папа, мама и я. Старая семья снова вместе — просто идиллия.

— Если так, тебе придется вытаскивать меня отсюда силой, — сказала я. — Я буду кричать и сопротивляться…

Тут дверь распахнулась, и в комнату ворвался детектив Паркс. Он оказался настолько умен, что понял по моему звонку — мне нужна помощь. За ним в комнате очутился владелец дома, который держал в руках ключ. Мне повезло. Леонард и Шелдон не дали себе труда закрыть дверь на цепочку.

Я пишу все это для вас, детектив Северсон. Знаю, как вы гневались на меня, когда немного позже приехали и мою квартиру. И признаю, что вы были совершенно правы. Я действительно наивная, упрямая и неосторожная — и как вы там меня еще называли? Простите меня.

Может, вам интересно, что со мною сейчас. Мак и Ки тоже очень на меня злились. Они рассказали обо мне в Объединении китайских коммерсантов, и там решили, что до совершеннолетия община будет мне помогать.

Теперь я живу в одной очень милой китайской семье в Чайна-тауне. Очень милой, хотя и немного старомодной. Но Мак и Ки полагают, что мне это только пойдет на пользу. Они утверждают, что я должна научиться ценить китайские национальные черты — смирение и почтение к старикам. Наверное, они правы.

А еще они говорят нечто такое, о чем я и слушать сейчас не хочу. Но обещала им подумать. Они говорят, что когда я получу хорошее китайское воспитание, они как раз кончат университет. И вот тогда-то кто-то из них на мне женится.

Я поинтересовалась в ответ — потому что все еще не получила китайского воспитания и не прониклась смирением — кто именно? Как они это решат? Кинут монетку?

На что Мак опять привел одну из своих пословиц, которых у него наготове целый ворох: «Из молодых игроков получаются старые нищие». Ки тоже блеснул изречением: «При свете свечи не выбирают ни женщину, ни материю».

— Ничего, к тому времени мы с Ки как-нибудь договоримся.

— А я разве не имею права голоса?! — возмутилась я.

Ки напыщенно ответил:

— О, ты будешь удовлетворена нашим решением.

— Это вы так думаете! — сказала я, вконец рассердившись. — Благодарю покорно за заботу, но уж как-нибудь сама найду себе мужа. Уж как-нибудь смогу разобраться в своей жизни.

Они степенно переглянулись, покачали головами, и Мак сказал:

— Человек с большим ртом откусывает больше, чем может прожевать…

Так я и не поняла, кого они имеют в виду— меня или себя.

Как бы то ни было, а найти меня можно в Чайна-тауне. Будете в наших краях — загляните. И если вам нс надоели пословицы, закончу еще одной: «Из самых диких жеребят получаются лучшие лошади».

23

— Как ты находишь? — спросила Бренда. Кнут взял в руки открытку и прочел:

Священник Мэтью Пардье имеет честь пригласить Вас на свадьбу своей дочери Бренды и мистера Кнута Северсона 6 июня в 18 часов в церкви христианской общины Вудвэйла. Вудвэйл. Нью-Хемпшир.

Бренда прижалась к нему щекой. Он обнял ее за плечи и зарылся носом в чудесные ее волосы.

— Нахожу, что это просто замечательно.

Черный кот Мастер дерзко прыгнул на стол, уселся прямо на приглашение и принялся умываться. Но им было некогда прогнать его.

Гарнер У.

Сатанинский гриб

1

Майкл Джаггер вел «лотос-кортину» великолепно, но без большого удовольствия. Кое-что в жизни он делал великолепно, но без большого удовольствия. Как правило. Гоночная модель как гоночная модель. А голуби будто специально созданы для того, чтобы проноситься мимо них и пугать. Мимо одного, который ковылял по дороге, словно утка, он промчался так быстро, что тот взвился в панике, хлопая крыльями.

Но Джаггера это даже не развлекло. Ничуть не радовали его ни солнечный свет, проникавший в машину через окошечко в крыше, ни утреннее тепло, ни пейзажи Суссекса — выгоревшие под солнцем долины, ни ровный усыпляющий рокот мощного мотора. Да вообще ничто не радовало.

Из радиоприемника в машине неслись божественные звуки, чистые, как родниковая вода, — концерт Моцарта для кларнета. Эти звуки сливались с солнечным светом, с ясным небом над головой, с желтыми полями и улетали, стихая вдали, куда-то за горизонт. Но сегодня эта музыка вызывала у Джаггера какую-то холодную горечь.

Дорога, спустившись с холма, поворачивала в Эмбср-ли. Джаггер перешел на первую передачу, круто свернул на мост, снова газанул и оказался на той стороне реки Арун, почти пересохшей этим летом. Ленивые коровы на лугах, лодки на берегу были прямо как на картинке. Он опять включил первую передачу и стал подниматься в гору. Вихрь от его машины трепал траву на обочинах. Пейзаж изменился. Постепенно стали появляться горы. Всю дорогу из Лондона Джаггер не переставал сомневаться — надо ли было ввязываться в это дело.

Предложения, которые поступали в последнее время, его совершенно не устраивали. Вначале два каких-то надутых индюка вознамерились было нанять его шофером — везти их в Италию. По следам эпохи Возрождения! Потом он напоролся на отставного учителя гимназии, который подряжал его искать затонувшие сокровища Атлантиды. После этого явился противного вида миллионер, которому потребовался партнер для тихих игр, причем непременно мужского пола, и, наконец — безумный старик, одержимый идеей вернуть трон Стюартам.

Никто так и не предложил Джаггеру ничего действительно стоящего. И вот он снова в поисках, снова в надежде вернуть себе ту жизнь, полную приключений, от которой он был отлучен так внезапно.

Это произошло после заварушки со стрельбой в Поц-цуоли, где он разделался с одной весьма темной экспортно-импортной компанией. Компания была вредная. Торговала исключительно наркотиками.

Он вспомнил, как заявился, распираемый гордостью, в одно неприметное здание неподалеку от Портленд-стрит. Разумеется, он ждал, что ему сыграют там туш при встрече. Вместо этого его посадили на стул у двери, как нашкодившего школьника, и наговорили множество неприятных слов, хотя и с выражением необычайного сожаления на лице. Кто спорит, вы поработали великолепно, дружище, сказал шеф. Но теперь вы просто опасны. Однажды вас уже согнули в бараний рог — мы помним, как это было! И если согнут во второй раз, и вы, не дай бог, заговорите… Мы, конечно, понимаем, что вы любой ценой хотите избавиться от тех неприятных воспоминаний, а потому и пускаетесь на безумные авантюры, доказывая себе свою храбрость. Но лучше кончайте с этим, пока не поздно.

Майкл, дружище, не принимайте все чересчур близко к сердцу. Нам, конечно, будет не хватать вас. Зато вы сможете спокойно спать по ночам и определенно проживете долго. Разумеется, вы получите пенсию, хотя при тех деньгах, что у вас есть, она вам не особенно и нужна. Словом, поищите себе новое занятие. Что-нибудь поспокойнее, посолиднее. Не такое опасное, словом.

Нет, каков болван! Как будто я не обойдусь без всей его организации, без дурацкой пенсии, как, впрочем, и без папашиного наследства — без тех денег, которые он наварил на каких-то грязных сделках.

Еще продолжая разносить всех в пух и прах, Майкл усмехнулся. Надо же, как складно получается: все кругом виноваты, кроме меня!* Так или иначе, а он целый год пытался вести жизнь добропорядочного обывателя, пока она ему вконец не обрыдла. И вот, вроде, наклевывается что-то интересное, если судить по объявлению в газете…

В ста метрах впереди он заметил дорожный указатель. Затормозил, прочитал, включил сигнал поворота и свернул на пыльную проселочную дорогу.

Через несколько минут перед ним появилась совершенно выгоревшая на солнце табличка с облупившейся надписью «Хангер-хаус». Стрелка под ней указывала на грунтовую дорогу с накатанной колеей. Майкл осторожно повел по ней свою «лотос-кортину», аккуратно объезжая каждый ухаб.

Дорога привела его к отвратительного вида зданию на склоне горы, поросшей лесом. Здание когда-то было построено с претензией на викторианский стиль и обнесено высокой стеной, сверху утыканной битым стеклом. Ворота крепости были открыты: из них выезжала тележка с сорняками, которую толкал мужчина, вероятно, садовник. По виду мужчина был похож на итальянца: волосы цвета воронова крыла, смуглая кожа.

Он апатично поглядел, как проезжает мимо него Джаггер, но тот не питал иллюзий: садовник не упустит его из виду ни на миг. Майкл подрулил к самому крыльцу. Хангер-хаус при ближайшем рассмотрении оказался ничуть не менее отвратительным, чем при взгляде издалека. Он был сложен из красного кирпича и представлял бы по форме квадрат, если б не странная пристройка без единого окна, которая располагалась слева и делала здание еще более безобразным.

Джаггер привычно поставил машину радиатором к выезду — чтобы не терять времени на разворот, если что. Заглушил мотор и вышел. Его часы показывали без одной минуты четыре. Точность — великая вещь.

Он поднялся по ступенькам крыльца и надавил на кнопку звонка — цвета слоновой кости.

По обе стороны посыпанной гравием дорожки, на которой он оставил машину, располагались клумбы с полузасохшими кустами роз в окружении какой-то коричневой травы. А дальше…

Он не поверил своим глазам.

Дальше, там, где он ожидал увидеть прекрасный ухоженный газон, была просто голая земля, разделенная, будто огородик, на дюжину грядочек строго геометричс-ской формы. Между грядочками виднелись узенькие тропки. На всем этом участке совсем ничего не росло. Только отдельные сорняки. Земля казалась совершенно выжженной.

Он снова нажал на кнопку звонка и, поскольку за дверью не произошло ровно никакого шевеления, спустился с крыльца, чтобы поближе посмотреть на этот странный участок. Он нагнулся и взял пригоршню земли. Сплошные комки, и такие твердые, как будто сюда пришелся удар из огнемета.

За его спиной раздался какой-то негромкий шум. Майкл повернулся. Дверь Хангер-хауса приоткрылась. Майкл стоял на солнце, и ему не удалось сразу разглядеть, кто там ждет его в полумраке прихожей. Ему даже показалось, будто это ребенок. Потом, приглядевшись, он понял, что это — мужчина, очень маленький ростом, не выше метра пятидесяти. Джаггер еще раз полюбовался на комки земли, подкинул их на ладони и уронил туда, откуда взял. Отряхнул руки и пошел к дому.

— Добрый день, — сказал он. — Моя фамилия Джаггер. Я условился о встрече с мистером Силидж-Бинном.

Человечек открыл дверь чуть шире.

— Пожалуйста, входить, — нараспев сказал он.

Джаггер остановился на пороге, ожидая, пока глаза привыкнут к полутьме прихожей.

— Пожалуйста, входить, — повторил маленький человечек, отступая в сторону. — Следовать за мной, пожалуйста.

Он пошел по коридору, выложенному черной и белой кафельной плиткой. По стенам висели пестрые картинки, изображающие деяния персонажей индийских мифов. В нише на столике из мрамора красовалась великолепной работы статуэтка — Ганеша, индийский бог мудрости с головою слона, который, казалось, ласково улыбался.

Джаггер все разглядывал человечка, шедшего перед ним, пытаясь понять, откуда он родом. Наверняка не китаец. Не японец. Не кореец. Точно, не кореец. Из Бирмы? Скорее всего.

Джаггер с досадой заметил, как стали влажными его ладони. Такое бывало с ним всегда при одном воспоминании о Корее. Перед ним снова встало все, как наяву — весь этот кошмар, начавшийся прыжком с парашютом прямо на вонючее рисовое поле.

Погасив купол, он достал карманный фонарь и, прикрыв его с боков, морзянкой просигналил в темноту. Ответили сразу же и без ошибок. Он двинулся, не видя ни зги, вперед — и вдруг свет прожектора прямо в глаза, стволы автоматов, жестокие лида вокруг, безжалостные удары, а потом мучительные… мучительные… невыносимые…

Голос с чужеземным акцентом вырвал его из-под власти кошмарных воспоминаний.

— Вы здесь ждать, пожалуйста.

Джаггер, не понимая сказанного, продолжал смотреть на своего провожатого.

— Прошу прощения. Я не расслышал.

Человечек бросил на него не по-азиатски озабоченный взгляд.

— Вы что, плохо себя чувствовать, мистер Джаггер? Может, дать вода?

Джаггер достал носовой платок и вытер пот со лба.

— Благодарю вас, не стоит. Все в порядке. Это просто от жары.

Коротышка кивнул.

— Вы ждать здесь, — повторил он и указал на дверь за спиной Джаггера.

Джаггер вошел в комнату. Здесь царил полумрак. Большое окно, наверное, выходило на лес: сквозь опущенные жалюзи виднелась какая-то зелень. Когда глаза Майкла привыкли к полутьме, он разглядел письменный стол с раздвижными дверцами, порядком вытоптанный дорогой бухарский ковер под ним. У стенки — огромный книжный шкаф, весь заставленный толстыми томами.

За столом стояло кожаное вертящееся кресло, перед ним — еще одно, с мягкой обивкой. Надо думать, для посетителей. С одной стороны кресла в обивке зияла дыра, оттуда торчал пук соломы. Джаггер невольно подумал — видать, зашла изголодавшаяся лошадь…

В комнате, как и в коридоре, было достаточно экзотических изделий с Востока. Вазы, циновки. На столе — статуэтка Будды, на стене — тибетский молитвенный коврик.

Джаггер подошел к книжному шкафу. Там стояли главным образом научные труды и переплетенные комплекты журналов по сельскому хозяйству, экспериментальному растениеводству и пищевой химии. Перед ними на полке лежала засохшая навозная муха.

Майкл сел в кресло. Спустя несколько минут дверь открылась, и появился мужчина. Несмотря на свою полноту, он двигался легко. Остановился на миг, окинул Джаггера взглядом и прошел за стол.

— Добрый день — сказал он на удивление высоким для своих размеров голосом.

Джаггер поднялся.

Мужчина, не говоря ни слова, разглядывал его.

Джаггер решил нарушить затянувшееся молчание.

— Мистер Силидж-Бинн?

Теперь мужчина с высоты своего роста — никак не меньше метра восьмидесяти пяти — смотрел куда-то в угол, мимо Джаггера.

— Профессор Силидж-Бинн, — поправил он.

Потом опустился в кресло и знаком пригласил Джаггера сесть.

— Вы приехали по моему объявлению, — начал он.

Джаггер кивнул.

Помолчали. Профессор Силидж-Бинн по-прежнему рассматривал что-то в темном углу комнаты.

— Ваш ответ на объявление пришел на три недели позже других, — сказал он наконец. — Почему?

Лицо у профессора было широкое, одутловатое. Маленький нос, рот с выпяченной нижней губой, постоянно влажной. На лысину зачесаны редкие седые волосы. Руки, которые он положил на стол, покрыты старческими коричневыми пятнами.

Профессор взял статуэтку Будды и принялся рассматривать. Потом его голубые глаза уставились на Джаггера. Без всякого выражения он сказал:

— В этом году население Земли увеличилось на два процента. А производство продуктов питания — только на один.

— За последние три недели я не читал ни одной газеты, — посетовал Джаггер.

Силидж-Бинн снова уставился в облюбованный им темный угол. Джаггер вдруг услышал странный звук — будто в комнате появился пчелиный рой. Звук постепенно затих, потом возобновился.

Прислушавшись, Джаггер с удивлением отметил, что звук исходит от Силидж-Бинна. Профессор монотонно гудел, казалось, сам не замечая того. Видимо, ждал, что инициативу в разговоре возьмет на себя Джаггер.

— Откуда, собственно, родом этот маленький человек? — нарушил молчание Джаггер.

— Из Сиккима, — ответил Силидж-Бинн. — Его когда-то привез с собой мой отец.

Казалось, он несколько оживился. В вопросе Майкла ему почудился некий вызов. Почти дерзость.

— Так, стало быть, вы не имеете обыкновения читать газеты? — осведомился он.

— О, как раз наоборот — читаю регулярно. Особенно колонку объявлений. Видимо, та газета, где было ваше, просто оказалась старой. Я написал вам сразу же, как только прочел.

— А почему?

— Мне стало интересно. «Необычное задание, связанное с дальними поездками. Требуется мужчина в возрасте от тридцати до сорока, холостой, без прочных связей и обязательств». Звучит интригующе.

Силидж-Бинн кивнул. Лицо его оставалось непроницаемым.

— Особенно следующая строчка: «Возможность не стесняться в расходах и рассчитывать на щедрое вознаграждение». Она, наверное, тоже заинтересовала вас?

— Разумеется, — сказал Джаггер.

Иной ответ, конечно, вызвал бы недоверие. Силидж-Бинн рассчитывал найти человека, готового за плату к решительным действиям. По крайней мере, Джаггер на это надеялся.

— У вас есть дорогие любовницы, мистер Джаггер? — спросил профессор.

Джаггер пожал плечами.

— Я люблю красивые и дорогие вещи.

— Вы ездите на дорогой машине?

— Да. Обошлась она мне недешево.

«Лотос-кортина» была выбрана им потому, что удачно сочетала мощный мотор и не особенно приметный для машины такого класса вид.

Силидж-Бинн пожужжал еще несколько секунд. Джаггер разглядывал жалюзи на окне.

Наконец, профессор сказал:

— Вы — человек, которому нравится все необычное. Вы любите острые ощущения. Вам хочется быть богатым. Вы готовы на самые рискованные дела, лишь бы избежать скуки. Все это так. Но вот способны ли вы делать, что вам скажут, не задавая вопросов?

Кажется, клюнуло, подумал Джаггер. Потом произнес:

— Ну… Конечно, до определенных пределов.

Жужжание прекратилось. Пружины кресла скрипнули: Силидж-Бинн подался к Джаггеру всем своим массивным туловищем.

— «Человек ни мига не может прожить, не действуя. Силы природы принуждают его к тому».

— «Действие предпочтительнее бездействия», — продолжил Джаггер. — «Тело без движения существовать не может».

Говоря это, он старался не глядеть на Силидж-Бинна.

Воцарилась тишина. Из-за окна донеслось мяуканье кошки.

— Вы читали «Бхагавад-Гиту»? — спросил Силидж-Бинн.

— Самую малость, — ответил Джаггер.

— У вас больше нет родственников?

Джаггер кивнул. Это соответствовало истине, хотя дело обстояло не совсем так, как он написал в письме Си-лидж-Бинну.

— А друзья есть?

Джаггер пожал плечами.

— Только знакомые.

— Итак, вы воспитывались в сиротском приюте в Уимблдоне, — по памяти цитировал Силидж-Бинн письмо Майкла. — Были эвакуированы в годы войны. Выполняли особые поручения. В офицерском чине были направлены в Корею, там попали в плен. Вас обменяли и демобилизовали по болезни. Потом в вашей биографии идут несколько лет, о которых я ничего не знаю, мне не известно, что вы делали и на какие деньги существовали.

Профессор мельком взглянул на Джаггера. Тот усмехнулся и потупил взор.

— Да так. Был везде и нигде особенно не задерживался. Занимался всякой всячиной.

Все, пересказанное профессором, представляло собой в общих чертах легенду, разработанную для него людьми из комнаты номер семнадцать в том неприметном доме на Портленд-стрит.

Профессор снова загудел-зажужжал, но Джаггер чувствовал: пришло время самого главного вопроса.

— Вы были в заключении, мистер Джаггер?

Джаггер обескураженно воззрился на Силидж-Бинна.

Голубые глаза профессора смотрели на него в упор. В комнате повисла гнетущая тишина.

Джаггер принялся искать по карманам пачку сигарет, лихорадочно обдумывая, что ответить. Найдя, собрался закурить, но Силидж-Бинн остановил его.

— Курить в этом доме запрещено, — резко бросил он.

Джаггер сунул пачку обратно в карман.

Силидж-Бинн по-прежнему не сводил с него глаз.

— Мне кажется, я кое о чем спросил вас, мистер Джаггер, — напомнил он. — Вы сидели в тюрьме?

Делать было нечего. Джаггер вскинул голову и признался:

— Да, господин профессор. Сидел, к сожалению.

2

Настала такая тишина, что Джаггеру показалось, будто он слышит стук собственного сердца. Вдруг до его ушей донесся какой-то странный скрип. Это смеялся профессор Силидж-Бинн. Отсмеявшись, он опустил, наконец, статуэтку Будды на стол.

— Нетрудно было предположить, — сказал он, по обыкновению глядя в угол, — что такого рода объявлении будут привлекать самых странных субъектов. А потому я решил подстраховаться, позвонил в полицию и навел справки обо всех претендентах на место. Я объяснил, что мне нужен человек для выполнения самых доверительных поручений.

Джаггер был готов от досады кусать локти. Опять ему все испортили старые связи с комнатой номер семнадцать. Он тогда согласился повесить на себя этот срок, чтобы с такой легендой легче внедриться в то дело, которое и кончилось заварушкой со стрельбой в Поццуоли. Причем все было без дураков, он по-настоящему сидел в камере. И вот теперь все кончилось, так и не начавшись. Он встал.

— Я сам найду выход из дома, — сказал он.

Уже повернувшись к двери, он услышал за спиной высокий голос.

— Что вы, мистер Джаггер, как раз наоборот, теперь-то мы и сможем поговорить о деле. Просто я убедился, что вы человек самых разносторонних дарований.

Джаггер почувствовал, как по коже побежали мурашки. Вот оно что. Чем-то ему, выходит, понравился этот момент его биографии. Он ничуть не разочарован. Джаггер решил немножко поломаться для виду.

— Послушайте, — сказал он. — Если речь идет о каких-то нечистых делах, то я не играю. Что было раньше — дело мое. Я свое отсидел и хватит. Теперь я добропорядочный гражданин и завязал напрочь.

Кресло снова заскрипело: Силидж-Бинн медленно поднялся. Ссутулив спину, опустив руки чуть ли не до колен, он бесшумным пружинистым шагом подошел к двери, из которой появился в комнате, распахнул ее и сказал Джаггеру:

— Идемте.

Джаггер последовал за ним по узкому коридору. С одной его стороны была сплошная стена, а в ней — маленькое окошко во дворик. Джаггер глянул туда, но увидел только три мусорных бака и кошку возле них. С другой стороны в коридор выходили двери. Профессор прошел мимо первой из них, открытой. Джаггер без труда узнал лабораторию, каких много. Они остановились у следующей двери. Силидж-Бинн отомкнул ее ключом, и они вошли.

Комнатка была едва ли больше просторной кладовки. Окна отсутствовали, под потолком тускло светила лампочка. Вдоль стен стояли высокие стеллажи. Пахло сосновой смолой.

Здесь было так тесно, что Джаггеру и Силидж-Бин-ну пришлось встать совсем рядом. Джаггер ощутил близость тела этого человека, и ему почему-то стало неприятно.

Профессор, стоя спиной к двери, сделал странный в столь узком пространстве размашистый жест — вот, мол, смотрите. Комментариев не последовало.

Джаггер вначале поглядел на него, а потом перевел взгляд на стеллажи. Некоторые из полочек были пусты. На других ровными рядами стояли маленькие аккуратные ящички-кассеты. Он протянул было руку, чтобы взять одну — ту, что поближе, но остановился и вопросительно взглянул на Силидж-Бинна. Тот лишь кивнул, не прекращая жужжать. Джаггер взял кассету. Она была не только крайней, но и стояла немного в стороне от других.

Кассета оказалась неожиданно тяжелой. Наверное, бронзовой. Она напомнила Джаггеру те урны, в которых хранится прах покойных после кремации.

Чуть повыше маленького замочка на кассете он увидел табличку с гравировкой. Он повернул ее к свету и разобрал написанное:

«Майкл Джаггер 1928–1966 МПР»

Словно горячая, удушливая волна, нахлынули воспоминания: он копает свою собственную могилу. Майкл снова, как наяву, ощутил боль от ударов прикладами: сил оставалось немного, и быстрее копать он просто не мог…

Скрипучий смех Силидж-Бикна вернул его к действительности. Рука, покрытая коричневыми пятнами, взяла у него кассету.

— Так, невинная шутка, — проблеял профессор, — не особенно со вкусом, но вполне безобидная. Совершенно безобидная.

Джаггер молча глядел, как Силидж-Бинн ставит урну на полку. Его охватила невероятная злость. Что за выродок! Мразь.

Силидж-Бинн, который явно не заметил, какой эффект произвела его «невинная шутка», потянулся за другой кассетой.

— Мы выгравировали на кассетах имена всех кандидатов, — сообщил он. — Знаете, очень интересный психологический тест. Реакция сразу говорит о многом.

На этот раз на кассете было начертано:

«Алистер Биддл-Джонс 1916–1965 МПР»

Джаггер вопросительно посмотрел на профессора.

— А вот это уже не шутка, — сказал тот на удивление сухо, голосом еще более высоким, чем обычно. — Здесь и в самом деле прах человека.

Помолчал и добавил:

— Невелика потеря для потомков. В самом деле, небольшая потеря.

Профессор достал из кармана маленький ключик и открыл им замок. Крышка кассеты с легким шумом поднялась. Это произошло так быстро, что Джаггер даже не успел представить, что сейчас увидит. Но к тому, что он увидел, подготовиться все равно было невозможно.

В кассете находился маленький полиэтиленовый пакетик, перехваченный красной резинкой. В пакетике был темный порошок, похожий на пудру.

Растворимый кофе — ни дать, ни взять, подумал вдруг Джаггер. Вот, стало быть, как это выглядит.

— Вот, стало быть, как это выглядит, — сказал он вслух, сам не ожидая от себя такого. Голос его прозвучал хрипло. Да. От таких шуточек сразу не оправишься.

— А вы что, никогда не видели, как выглядит пепел человека после кремации? — спросил Силидж-Бинн таким тоном, каким мог бы спросить: вы что, никогда не видели снега? Или моря. Или телевизора.

Джаггер покачал головой.

Профессор закрыл крышку кассеты, запер ее и поставил на полку.

— Земля — к земле, пепел — к пеплу, прах — к праху, — сказал он.

Его выпяченная нижняя губа стала еще более влажной. В уголках рта появилась слюна.

Профессор снял со стеллажа еще несколько кассет. Поднося их одну за другой к носу Джаггера, он читал фамилии, выгравированные на табличках.

— Хартли. Гадд. Бариш. Фармило. В высшей степени достойные люди.

Он засмеялся как-то нехорошо и отошел к полке. Джаггер, воспользовавшись моментом, выскользнул в коридор. Профессор тоже вышел из кладовой, аккуратно погасил за собой свет и запер двери. Потом повел Джаггера в лабораторию, где уселся на табурет и, всецело погрузившись в созерцание какой-то пробирки, где было нечто, напоминающее засохшую кровь, сказал:

— На место, о котором говорилось в объявлении, кроме вас, прислали заявки двадцать семь претендентов. Я, собственно, ожидал большего. Думал, придут сотни писем. У всех двадцати семи великолепные рекомендации, отменное воспитание и блестящее образование, а также огромный интерес к работе, хотя ни один из них и понятия не имел, в чем она, собственно, будет заключаться. И все хохотали, как сумасшедшие, прочитав на урнах для праха свои фамилии.

Он внимательно поглядел на Джаггера.

— А чем, спрашивается, вы лучше остальных двадцати семи? Почему я должен отдать это место вам?

— Я тоже не нахожу у себя никаких особенных преимуществ, — ответил Джаггер. — Даже если бы у меня н было жгучее желание получить эту работу. Но ведь я еще и не знаю, хочу ли я ее получить. Не знаю даже, в чем она заключается.

Силидж-Бинн по-прежнему разглядывал свою отвратительную пробирку. Он, казалось, пропустил последнее замечание Джаггера мимо ушей.

— «Я — Смерть, уносящая все. И я же — Первоначало, откуда все происходит», — продекламировал он, швыряя пробирку на пол. Та со звоном разлетелась на куски, но профессор уже глядел совсем в другую сторону. Потом как-то странно причмокнул. — «Лишь некоторые наделены знанием, остальным вовек суждено ходить в подручных». Мне достаточно знать, что вам достаточно разрешения действовать. Почему я должен отдать это место вам, а не одному из остальных двадцати семи? Потому что вы — человек действия и любите дорогие вещи. Потому что вы — человек, способный пойти ва-банк. Потому что вы разговариваете, думаете и действуете не так, как эти другие. И потому, что вы принесли мне знамение.

— А что я принес? — с интересом спросил Джаггер.

Силидж-Бинн с торжественным видом встал.

— «Дабы спасти добрых и изгнать злых, дабы воздвигнуть в мире царство справедливости, явился я». Вы тоже читали «Бхагавад-Гиту». И вы пришли ко мне, просто не могли не прийти, как придут в конце концов все другие, и не суть важно, насколько разной будет стезя их. «Я — Смерть и Вечный Свет, то, что существует, и то, чего не существует. Смерть приходит, обрывая жизнь, но из смерти жизнь и рождается». Смерть будет вашим бизнесом, мистер Джаггер, но из смерти мира родится и расцветет мир новый.

Глаза профессора, обычно тусклые, сейчас пылали неземным огнем, дряблое и одутловатое лицо было полно жизни, а вся фигура так и излучала мощную энергию неведомо какой природы, когда он в возбуждении принялся метаться по лаборатории.

— Все люди жаждут бессмертия, — продолжал он выспренно. — Но лишь немногие надеются обрести вечную жизнь в этом материалистическом мире. Все величие античных героев забыто. Пирамиды обветшали, храмы рухнули. Но в нашем столетии, во времена, когда посеяны семена того, что уничтожит Запад, возник новый вид бессмертия. Будем называть его бессмертием в фантазии. Где-то есть человек, готовый отдать все свое состояние за то, чтобы его прах был развеян на Луне. Может, однажды его фантазии и сбудутся. Может, мы даже и поможем ему в этом — вы и я. Почему бы и нет? Но это — в будущем. У людей меньшего размаха и фантазии помельче. Им мы способны помочь хоть сейчас. Где бы вы хотели, чтобы пребывал ваш прах после смерти? На одной из величайших вершин мира? В полосе прибоя где-нибудь на необитаемом острове? У швейцарского озера? В африканской пустыне? Или в девственных лесах Ассама? Извольте, я берусь доставить его туда. Условие таково: вы платите сейчас, мы обслуживаем вас позже.

Туман в голове Джаггера начал постепенно проясняться.

— Стало быть, эти останки в кассетах…

Силидж-Бинн ответил на незаконченный вопрос

Майкла:

— Биддл-Джонс любил Аргентину. Всю свою жизнь он посвятил исключительно изучению пампы. Фармило был признанным авторитетом по части мифологии австралийских аборигенов. Бариш знал все об американских индейцах. Это все люди без родины, мистер Джаггер. Самая печальная их разновидность. Люди, всю жизнь свою посвятившие какой-то стране, где подчас даже и не бывали. Люди, прожившие вдали от своей духовной родины.

— Но смерть, — продолжал он, помолчав, — не знает границ, не нуждается в паспортах и в визах.

Голос его становился все более щ более высоким по мере того, как он пытался придать ему особо торжественное звучание. Вдруг профессор без всякого перехода заговорил совершенно нормальным тоном.

— Вот так-то, мистер Джаггер. Как говорится, я беру на себя замыслы, вы — их исполнение. И — никаких вопросов.

Совсем спятил, подумал Джаггер. Но, по крайней мере, сумасшествие у него будет поинтересней, чем у других. Поглядим, как обернется дело.

Силидж-Бинн тем временем вновь испытал приступ вдохновения.

— Только скажите мне, где вы хотите покоиться, и я организую доставку вашего праха к месту последнего пристанища. На вершину Эвереста? К истокам Нила? На Северный или Южный полюс? Или — в ближайшем будущем — на Луну? Все элементарно просто. Вы оплачиваете услуги по прейскуранту, включая транспортные расходы, а я гарантирую, что ваш прах после вашей смерти будет доставлен точно в ту страну и точно на то место, где гы изъявили желание быть похороненным.

И вы, таким образом, не только соединяетесь навеки со страной вашей мечты, но и навсегда обретаете бессмертие в фантазии.

Горящими глазами он поглядел на Джаггера и сказал:

— Я решил назвать нашу компанию так — «Международная посмертная репатриация». Сокращенно — МПР.

Джаггер заметил вдруг, что слушает с открытым от удивления ртом. Он судорожно сглотнул.

Снаружи раздалось громкое мяуканье. Кошка, до того бродившая во дворе, запрыгнула на карниз и заглядывала в окно, устремив требовательный взор своих зеленых глаз прямо на Силидж-Бинна. Тот с поразительной для своей комплекции гибкостью устремился к окну и открыл его. Кошка неспешно вошла и села на подоконник. Профессор взял ее на руки и снова закрыл окно. Потом потерся щекой о голову кошки, не сводя при этом глаз с Джаггера.

— Иными словами, вы хотите сказать, — осторожно начал Джаггер, — что есть люди, которые платят немалые деньги, чтобы их прах был захоронен в определенной точке мира, и что в кассетах на стеллажах хранятся, так сказать, ваши клиенты? И моя работа будет заключаться в том, чтобы исполнять их последнее желание и доставлять урны с прахом в избранные ими места?

— Вы сформулировали все просто великолепно, — сказал Силидж-Бини. — Суть дела схвачена целиком п полностью.

Господи, подумал Джаггер, неужели он считает меня таким лопухом… Ну ладно! Если считает, лопухом и прикинемся.

— Разрешите один вопрос, — громко сказал он. — А зачем все это вам?

Силидж-Бинн самодовольно улыбнулся-.

— М-да. Зачем человеку такого масштаба, как я, заниматься всем этим?

Он уронил кошку на пол, вдруг охладев к ней. Кошка негодующе мяукнула и гордо удалилась.

— Идемте, — сказал Силидж-Бинн и открыл дверь с дальнем углу лаборатории. Джаггер ничуть бы не удивился, если бы выяснилось, что за ней помещается миникрематорий. Фанатики типа профессора способны предусмотреть все до мелочей.

Но нет. За дверью оказался узкий коридор с цементным полом, упирающийся в стену. Слева была дверь, закрытая массивной стальной решеткой. Около нее на степе — что-то вроде распределительного щита с несколькими рубильниками, линией лампочек разного цвета и замком. В замке торчал ключ. Силидж-Бинн повернул его вправо, и на щите загорелась зеленая лампа, а над дверью зажглась надпись — «Безопасно».

Силидж-Бинн еще раз повернул ключ и вытащил его. Решетка щелкнула и открылась. Профессор жестом пригласил Джаггера входить.

— Спасибо, только после вас, — учтиво сказал Джаггер. Он понятия не имел, куда его приглашают, но ни за что на свете не стал бы входить в эту камеру, не пропустив вперед тюремщика.

Силидж-Бинн издал короткий сухой смешок и вошел. Джаггер последовал за ним. Он понял, что сейчас они находятся в той самой странной пристройке без окон, которую он приметил, еще только подъехав к дому.

Казалось, что они движутся по какому-то миниатюрному лабиринту. Бетонные стены этого лабиринта были очень толстыми. Узкий проход через пять метров неожиданно закончился поворотом направо. За ним последовав еще один правый поворот, а потом еще. Наконец, они оказались перед второй массивной решеткой из стали, за которой была тесная каморка.

Проходя по странному лабиринту, Джаггер обратил внимание на зеркала, установленные па каждом повороте так, что наблюдатель, стоя у первой решетки, мог видеть, что происходит в каморке, освещенной сейчас яркими неоновыми лампами.

Стены каморки тоже были бетонными. Посередине стоял деревянный стол, на нем — несколько запыленных склянок. В одной из стен было небольшое отверстие, но Джаггер не понял, куда оно выходит.

— Перед вами наша камера для облучения, — сказал с гордостью Силидж-Бинн. — Стены выполнены из массивного бетона по соображениям безопасности.

Он указал на отверстие.

— Там находится источник излучения, кобальт-60, довольно распространенный радиоактивный изотоп. Войти в камеру можно только воспользовавшись ключом с приборной доски. Иными словами, источник излучения не может быть приведен в действие, если решетка не заперта.

Профессор повернулся, чтобы идти к выходу, и Джаггер поспешил обогнать его. Когда они снова оказались у распределительного щита, профессор запер решетку, вставил в замок на щите ключ, повернул его и нажал на кнопку.

Над решеткой загорелась красная надпись «Опасно». Джаггер услышал негромкое жужжание электромотора. Через несколько секунд жужжание прекратилось, и на щитке зажглась красная лампа.

— Облучение началось, — сказал Силидж-Бинн. — В камере — гамма-лучи. Но бетонные стены надежно защищают нас.

Он снова нажал на кнопку. Мотор зажужжал, красная лампа и надпись потухли.

Профессор пошел назад, в лабораторию.

— Вот вам и весь ответ, — сказал он на ходу, указывая большим пальцем за спину. — Моя научная работа требует немалых расходов. Она окажет неоценимые услуги всему человечеству. Мертвые должны платить, чтобы живые жили лучше.

Они вернулись в комнату, где Джаггер впервые увидел профессора. Джаггер размышлял над его последней фразой, пытаясь понять ее потаенный смысл. Интересно, что за работой занимается тут профессор?

Они сели в те же кресла. Профессор нажал кнопку на письменном столе.

— В мире, где опахала от мух делают из меха норки, где один человек способен выложить за банку грейпфрутового сока столько, сколько другой зарабатывает за целый месяц, всегда найдутся клиенты для фирмы МПР.

Джаггер услышал, как у него за спиной открывается дверь. Он обернулся.

В комнату вошла девушка. Маленькая, изящная, с точеной фигуркой — как маха у Гойи. И такие же черные волосы. На этом сходство, однако, кончалось, потому что вид у нее был ультрасовременный. В больших глазах девушки Джаггер прочел вызов, даже легкую насмешку. Лицо ее было не просто милым — это было бы слишком слабо сказано. Точеный подбородок, притягательная улыбка на полных губах, чуть коротковатый нос, который, как ни странно, придавал лицу особую прелесть. Высокая грудь, тонкая талия, плавные линии бедер, длинные стройные ноги.

«Что, осмотрел меня с ног до головы? И как? Нравлюсь? — говорил ее взгляд. — Только не думай, что меня интересует твое мнение».

— Позвольте представить вам мисс Гаджон, — сказал Силидж-Бинн. — Она недавно оказала мне честь, согласившись работать моим секретарем. Как и у вас, у нее не осталось родных.

Профессор поглядел в угол.

— Мистер Джаггер. рекомендую. Тоже круглый сирота, — представил он и заблеял, как козел. Смеялся.

— Я с радостью удочерил бы вас, — сказал Джаггер, протягивая девушке руку.

Не замечая ее, та ответила с улыбкой:

— Не вы один выражаете такое желание, мистер Джаггер. Придется поставить вас на очередь.

Он усмехнулся.

— Ничего, я умею ждать. Впрочем, может, у нас будет повод для менее официальных отношений?

— Может, и будет. Советую побеседовать на эту тему с моим шефом.

Девушка протянула Силидж-Бинну папку.

— Вы просили это?

Он кивнул и взял.

— До свидания, мистер Джаггер, — сказала девушка и вышла.

Джаггер поклонился и постарался тут же забыть ее.

Менее официальные отношения, подумал он. Только этого еще мне сейчас и не хватало.

Силидж-Бинн достал из папки и протянул Джаггеру лист. На нем были напечатаны три колонки. В левой был список стран, в средней — городов, в правой — числа, от которых, в свою очередь, отходили стрелки, остриями упирающиеся в точки на географической карте.

Названия в верхней половине листа относились к северному полушарию, в нижней — к южному. Наверху были перечислены: Канада, США, Украина, Франция, Венгрия, Польша, Германия, Дания и Голландия. Внизу — Австралия, Новая Зеландия и несколько стран Латинской Америки.

Дочитав список, Джаггер поднял глаза.

— На удивление обширный перечень. Ладно, я еще могу понять, когда заказывают необитаемый остров где-нибудь в южном море. Ну, какую-нибудь экзотику. Но остальное… Впрочем, о вкусах не спорят.

— Думать буду я. Вы будете действовать, — сказал профессор и снова принялся жужжать.

— А как, собственно, вышло, — с самым невинным видом спросил Джаггер, — что тут представлен весь свет? По-моему, просто удивительно, что у вас такой круг клиентов. Они желают быть похороненными почти по всему миру.

Силидж-Бинн поднялся. Фигура его, казалось, стала еще массивней и заполнила собой полкомнаты.

— Это список выборочный. На самом деле клиентов неизмеримо больше. Но мы специально выбрали такие удаленные точки, чтобы проверить эффективность действий нашей компании. Подготовка к ним ведется уже довольно долгое время.

Он вышел из-за письменного стола.

— Ну, а теперь перейдем к делу. Полагаю, что вы вполне доказали свою пригодность к деятельности такого рода. За каждое выполненное поручение я буду платить вам пятьсот фунтов и, естественно, оплачивать все необходимые расходы.

Он подался вперед и пристально посмотрел прямо в глаза Джаггеру. Что отражалось в его взгляде, определить было трудно.

— Вы должны осознать, что с нынешнего дня принимаете участие в великом предприятии, сулящем невиданные блага человечеству. Это — начало великого поворота в его истории. Итак, каков ваш ответ?

Джаггер встал.

— Когда начинать? — скромно спросил он.

Нельзя сказать, что в голове у него Появилась какая-то ясность. Похоже, я во что-то впутываюсь, подумал он. Интересно, что это они затевают. Ну да ладно, выясним быстро.

— Вы прибудете сюда завтра после полудня. К тому времени завершится вся подготовка к вашей первой командировке. Мы не вправе терять времени и должны избежать всех неприятных неожиданностей.

Джаггер удивленно поднял брови.

— Вот уж никак не подумал бы, что они ожидают человека, который развозит по свету прах усопших.

— Неприятные неожиданности бывают всегда, — сказал Силидж-Бинн. — Все новое, прогрессивное, гениальное, способное улучшить мир пробивается с колоссальным трудом.

Еще раз взглянув на профессора, Джаггер вдруг подумал, что события сегодняшнего дня складываются в какую-то довольно странную картину. В первый раз у него появилось предчувствие, будто ему грозит опасность. Что-то такое витало в воздухе.

— Итак, до завтра. До двух часов дня, — сказал Силидж-Бинн, как отрезал. — До свидания, мистер Джаггер.

Он круто повернулся и вышел.

За спиной у Джаггера открылась дверь, и появился маленький человек из Сиккима, чтобы проводить его к выходу.

3

На следующий день Джаггер отправился в Хангер-хаус не к двум часам, а ближе к вечеру. Так распорядился Силидж-Бинн, позвонив утром. Он просто сказал: «Мистер Джаггер, приезжайте, пожалуйста, к восьми вечера. До свидания». И положил трубку, не дожидаясь ответа. У Джаггера появилось подозрение, что новая его работа будет не мед. Он ехал по той же пыльной дороге, а ласточки круто падали с неба и вЗхМывали ввысь перед самым радиатором.

Джаггеру показалось, что дверной звонок звучит глуше, чем в прошлый раз. Где-то за холмами прогремел гром. Ласточки прилетели следом за ним и теперь вились над домом. Впрочем, может, это были просто другие ласточки. Они стремительно проносились над деревьями, купаясь в лучах заходящего солнца, а потом камнем падали вниз, прямо в сад, столь похожий на кладбище.

Дверь дома открылась, но на сей раз перед Джагге-ром предстал не коротышка из Сиккима, а садовник, похожий на итальянца. На первый взгляд он казался просто красавцем, но при ближайшем рассмотрении обнаруживалось, что лицо его изрыто оспой, а лоб блестит от масла, которым он обильно смазал волосы.

— Buona sera, — сказал Джаггер наудачу. — Come si chiama?

Садовник, не задумываясь, ответил:

— Buona sera, Signore.

Потом вдруг спохватился, замолчал и стал объясняться с Майклом жестами. Отошел в сторону и поманил за собой.

Они пошли по длинному коридору. Казалось, весь дом затаился в ожидании, весь превратился в слух и замер. В голове у Джаггера мелькнуло какое-то воспоминание, но он так и не смог понять, какое именно. Когда они подошли к двери комнаты, в которой накануне происходили переговоры с Силидж-Бинном, садовник два раза постучал. Прислушался, потом открыл дверь и дал Джагге-ру знак входить.

Жалюзи по-прежнему были опущены. На письменном столе стояла лампа, повернутая так, что свет ее бил прямо в лицо Джаггеру. Ослепленный, он прикрыл глаза рукой.

Из темноты раздался голос Силидж-Бинна, еще более высокий, чем вчера. Казалось, профессор сам себя пародирует.

— Добрый вечер, мистер Джаггер. Извините, что я столь внезапно перенес нашу встречу. Мне пришлось утрясать некоторые неотложные дела. Вот. Это первая кассета.

Его рука протянулась из темноты. Коричневые пятна на коже были видны на свету особенно отчетливо.

Джаггер взял кассету. Рука исчезла и появилась снова уже с конвертом.

— Здесь вы найдете двести пятьдесят фунтов. Пересчитайте, пожалуйста. Как только они кончатся, получите еще столько же.

Джаггер сунул конверт в карман.

— Я и так доверяю вам, — сказал он.

— В конверте, кроме денег, билет до Виннипега через Монреаль и обратно. Вы летите рейсом 207 компании ВОАС, завтра в десять тридцать, из Лондона. На центральном почтамте Виннипега лежит письмо на ваше имя, в котором вы найдете дальнейшие инструкции. Через четыре дня вы снова должны быть в Лондоне. Как вернетесь, позвоните мне. Получите новое задание.

Джаггер прочитал гравировку на кассете. Это был прах Биддл-Джонса.

— Виннипег, — повторил он. — А ведь вы, вроде, говорили, что Биддл-Джонс хотел в Аргентину.

Заминка была столь непродолжительной, что Джаггер едва заметил ее.

— Простите, я перепутал, — сказал Силидж-Бинн. — В Аргентину отправляется Фармило, а Биддл-Джонс — в Виннипег.

Наступило недолгое молчание. Слышалось лишь жужжание Силидж-Бинна. Затем на свету снова появилась рука, протянутая для рукопожатия: профессор хотел попрощаться.

— До свидания, мистер Джаггер. Приятного путешествия и счастливого возвращения. До скорого.

Джаггер пожал руку. Она была на удивление холодной и твердой. Уже намереваясь идти, Джаггер повернулся и запнулся о бухарский ковер. Чтобы не упасть, он взмахнул рукой и чуть не сбил со стола лампу. Но в последний миг успел подхватить. Весь свет при этом упал на Силидж-Бинна. Внезапно ослепленный, он вскинул руку, чтобы закрыться. Блеснул золотой браслет, на котором профессор носил часы.

Вся сцена длилась какие-то доли секунды. Быстрым движением профессор снова повернул лампу на Джаггера и надавил кнопку на письменном столе.

— Итак, всего хорошего, мистер Джаггер. До скорого.

Джаггер услышал, как он в темноте пошел к двери,

открыл ее — при этом в комнату проникла полоска света — и сразу же захлопнул за собой.

В комнате вдруг непонятно откуда возник итальянец. Не говоря ни слова, он распахнул дверь и стал ждать, пока Джаггер выйдет. Взгляд у итальянца был холодный и неподвижный, как у аллигатора.

Они снова шли по коридору, облицованному кафелем. На дворе похолодало. На небе появилась огромная туча. Почти стемнело. Летучая мышь пронеслась над пристроем и исчезла в ветвях дерева.

Стоя на крыльце, Джаггер окинул взглядом сад. Многого он, конечно, в сумерках не разглядел, и только собрался было повернуться к итальянцу, как тот захлопнул дверь. За миг до того, как она закрылась, Джаггер услышал, как итальянец без всякого выражения проговорил:

— Buona notte, Signore! Addio!

Джаггер поглядел на дверь и пробормотал:

— Нет, не «прощай», дружок. Мы еще встретимся. Надо было сказать «до свидания».

Он достал из кармана пачку сигарет, вытряхнул одну и закурил. Когда потух огонек зажигалки, ночь сделалась еще темнее. Он спустился по ступенькам крыльца и пошел к машине. Через несколько секунд уже ехал к воротам по дорожке, посыпанной гравием. Мощные фары разрывали непроглядную тьму. На лобовое стекло упали первые крупные капли дождя.

Джаггер ехал, погрузившись в раздумья. Что-то в доме было не так, как обычно… А вот что? Он лихорадочно пытался понять. И не мог.

Джаггер затянулся в последний раз и выбросил сигарету в окно. Она ударилась о камень на обочине и рассыпалась искрами.

Тут вдруг его осенило. Он понял, что в Хангер-хаусе было не так, как в прошлый его приезд. Ему явственно вспомнились слова Силидж-Бинна: «Курить в этом доме запрещено!»

А когда он шел за итальянцем по коридору, в воздухе витал слабый запах табачного дыма.

Джаггер затормозил так резко, что завизжали шины. Посидел и поразмышлял, закусив нижнюю губу. Наконец, опустил боковые стекла и поехал медленно, внимательно глядя по сторонам. Оказавшись рядом с полем, обнесенным живой изгородью, он заехал в кусты, выключил фары и вышел из машины.

Гроза все еще никак не могла разразиться. Первых капель хватило лишь на то, чтобы смочить траву. То здесь, то там сверкали молнии.

Прячась за кустами, Джаггер прикинул, как ему лучше идти. Потом перебрался через ворота в изгороди, обошел загон для коров и побежал к буковой рощице позади Хангер-хауса. Тут же споткнулся и скатился в канаву, ее окружавшую. Словом, был на верном пути.

Перебежками он двигался от дерева к дереву, пока не наткнулся на темную стену. Дотянулся рукой до верха — не меньше двух метров. Побежал вдоль нее и неподалеку обнаружил поленницу. Через несколько минут он был уже по ту сторону стены.

Снова сверкнула молния, и в ее призрачном свете Джаггер успел определить, где находится, — на огороде позади здания. Он пошел по тропинке, миновал какой-то сарайчик и оказался на лужайке у самого дома.

Осторожно отодвинул старомодный засов калитки и вошел во дворик, который накануне видел в окошко из коридора. Там стояли все те же три мусорных бака. А возле них в полутьме лежало что-то длинное и темное.

Он огляделся по сторонам и подбежал посмотреть. Длинное и темное оказалось свернутым в рулон ковром. Джаггер отогнул край и пощупал внутри. Под рукой было что-то мягкое. Он пошарил еще и наткнулся на человеческое лицо. Лицо было холодным. Не совсем окоченевшим, правда, но достаточно холодным, чтобы понять, что в ковер завернут мертвец.

Джаггер осторожно повернул к себе его голову и при свете очередной молнии узнал маленького уроженца Сиккима.

Рука его заскользила вдоль мертвого тела и скоро наткнулась на что-то мокрое и клейкое. Кровь! Кто-то воткнул маленькому человечку в затылок длинный тонкий нож. Рукоятка еще торчала из раны.

Джаггер выпрямился — ив этот миг в коридоре за окном зажегся свет. Во дворик упала яркая полоса, и он поспешил спрятаться в тень за массивной дымовой трубой. Мимо окна по коридору прошли трое. Первым был итальянец. Второго Джаггер раньше не видел. Третьим шел Силидж-Бинн. Они весело переговаривались. Вскоре в замке двери, выходящей во дворик, повернулся ключ.

Джаггер слишком поздно вспомнил, что оставил открытой калитку. Он поглубже отступил в тень и поднял воротник плаща, чтобы не было видно лица.

Во двор вышли двое — итальянец и тот, незнакомый. У садовника в руке был фонарик. Луч света скользнул по земле и остановился на трупе.

Итальянец что-то сказал своему спутнику, и оба расхохотались. Потом нагнулись над телом. Итальянец положил фонарь и выдернул нож из раны. Вытер его о куртку убитого и спрятал в карман.

Затем они подняли тело и понесли в дом. Джаггер шагнул вперед, чтобы посмотреть, что будет дальше. И чуть не влип. Они бросили труп прямо на пол в коридоре, а итальянец снова появился у двери и повел лучом фонаря по стене — к открытой калитке, потом назад. Что-то коротко сказал своему спутнику и вышел во двор. Сейчас заметит, подумал Джаггер. Но нежданно пришло спасение.

Калитка приоткрылась еще чуть-чуть, и вошла кошка. Подняв хвост трубой, она с наслаждением потерлась о калитку, а потом подбежала к садовнику и замяукала у его ног. Тот нагнулся и стал гладить ее.

Джаггер незаметно выбрался из своего укрытия и выскользнул через открытую калитку. Двадцать минут спустя он сидел за рулем «лотос-кортины» и мчался сквозь ночную тьму.

Проехав Эмберли, он свернул на широкое лондонское шоссе и до отказа опустил боковое стекло. На шоссе з этот час было мало машин Фары высвечивали пыльную пустынную дорогу. На повороте Джаггер перешел на первую передачу, и тут же услышал сзади резкий металлический стук.

Он остановился, взял фонарик, который всегда возил в ящике для перчаток, и вышел. Посветил под машину, но так и не заметил ничего, что могло бы стучать. Уже хотел было снова сесть за руль, как вдруг обратил внимание, что крышка багажника приоткрыта. Он освободил ее от крючка и приподнял, собираясь с силой захлопнуть, но увидел — в багажнике что-то шевелится, и посветил туда фонарем.

Секретарша Силидж-Бинна, мисс Гаджон, прикрыла глаза ладонью.

— Тот, кто придумал этот багажник, явно не предусмотрел, что в нем может путешествовать дама, — сказала она.

— Разумеется, это было глупо с его стороны, — согласился Джаггер. — Позвольте спросить, чем вы здесь занимаетесь?

— Жду, когда вы меня удочерите, — ответила она. — Бедную маленькую сиротку Брайони. Впрочем, должна вам заметить, что не стоит так круто брать на поворотах!

— Так. Значит, вас зовут Брайони. Брайони Гаджон.

— Вы не могли бы держать фонарь как-нибудь иначе? Он меня несколько слепит! Мне хотелось бы выйти отсюда, наконец, и устроиться поудобнее.

Девушка с трудом выбралась из багажника.

В свете фонаря он разглядел, что руки и колени у нее испачканы кровью. Кроме того, она была босиком.

4

Некоторое время они ехали молча. Потом Джаггер сказал:

— Итак, выкладывайте. Что произошло?

От него не укрылось, как Брайони содрогнулась.

— Я была у себя в комнате, — начала она. — Как раз собиралась вымыть голову. Уже было пора. Так и не вымыла. Услышала, как в дверном замке поворачивается ключ. Вначале я решила, что кто-то хочет войти в комнату. Потом вспомнила, что ключ от моей двери никак не может быть снаружи. Значит, кто-то его вынул из замка с этой стороны и теперь запирал меня снаружи. Потом я услышала тихие, крадущиеся шаги. Попыталась открыть дверь — она действительно была заперта.

— И вы испугались, — продолжил Джаггер.

— Испугалась? Да я чуть не умерла со страху! — Голос ее даже задрожал при этих воспоминаниях. — Я смотрела на дверь и размышляла, что мне делать. Потом услышала крик. Окно моей комнаты выходит во внутренний двор. Я выглянула и увидела, как Вишти бежал к калитке…

— Кто это — Вишти? — перебил ее Джаггер.

— Слуга Силидж-Бинна, — пояснила она. — Мальчик на побегушках. Смешно, конечно, называть его так. Он ведь старше самого профессора.

Брайони помолчала, потом продолжила свой рассказ.

— Я увидела, как Марио, садовник, гонится за ним. Он схватил его за ворот и… — Голос ее дрогнул. — …и вонзил в затылок длинный нож. Вишти не издал ни звука. Он постоял секунду, а потом рухнул. Я…

Девушка зажала рот рукой.

— Дальше, — потребовал Джаггер. — Что было дальше?

— Марио смотрел, как он упал. Потом засмеялся и позвал кого-то в доме. Я все время стояла у окна, будто загипнотизированная. Марио поднял глаза и увидел меня. Осклабился и провел ребром ладони по горлу. Он мерзко захихикал и вошел в дом. Я посто оцепенела от ужаса. Я чувствовала себя как зверь в западне. Поначалу я так растерялась, не могла и сообразить, что делать дальше.

Я выглянула из окна. У карниза оказалась довольно крепкая водосточная труба. Я смогла спуститься по ней. Спускалась, а сама думала все время, что сейчас этот убийца ворвется в комнату. Или уже поджидает с ножом внизу…

Брайони снова содрогнулась.

— Но ничего этого не случилось. Я побежала через калитку в сад, а затем через холм — к лесу. До темноты пряталась в каком-то сарае. Я боялась бежать дальше по дороге, потому что они могли погнаться за мной на машине. Потом увидела, как подъехала ваша машина. То есть, конечно, я не знала вначале, что это ваша. Когда вы ушли, я бросилась к ней, надеялась — вдруг вы оставили ключи в замке. Но вы взяли их с собой.

Я не осмелилась просто сесть в машину и ждать. Открыла багажник и спряталась там. Закрывать не хотела, боялась задохнуться. Только старалась придерживать за крючок, чтобы крышка не стучала… Ну, а остальное вы знаете.

Джаггер остановил «лотос-кортину» перед гостиницей у дороги.

— Зайдем-ка. Мы уехали уже достаточно далеко. Нам обоим не помешает хороший глоток чего-нибудь покрепче.

Брайони с трудом выбралась из машины и указала на свои ноги.

— В туфлях я бы не спустилась по трубе. Я, должно быть, ужасно выгляжу…

Едва они вошли, Брайони сразу же исчезла в умывальной комнате. Когда появилась снова, волосы у нее были причесаны. Кровь с рук и коленок она смыла.

Джаггер заказал две двойные порции шотландского виски. У девушки все еще дрожали руки, когда она подносила бокал ко рту. Но постепенно к ней возвращался нормальный цвет лица.

— Теперь давайте расставим точки в этой истории. Рассказывайте все. Что вообще девушки вроде вас ищут в таких местах?

Брайони пожала плечами.

— Не так-то легко ответить вам. Уже недели две я тоже задаю себе этот вопрос. Работа, которой я занималась раньше, наскучила мне, и я уволилась. Решила немного поосмотреться, чтобы понять, чего хочу. Душа требовала чего-нибудь другого. Тут мне попалось на глаза объявление профессора. Он искал секретаршу, которая могла бы жить у него в доме. Я подумала и решила попробовать. На природе, недалеко от моря, — так написано в объявлении. Звучало заманчиво. Ну, я ответила на объявление письмом, где сообщила о себе все, и получила это место. Пять недель тому назад.

— А я-то думал, одного вида этого дома достаточно, чтобы нагнать страху, — сказал Джаггер.

— Они впрямь ужасен. Как и сам профессор. Но иногда мне все это казалось каким-то розыгрышем.

— И что же за работу он вам дал? — осведомился Джаггер.

— В том-то и самое странное. Почти вообще никакой. Мне было поручено написать несколько писем — все до востребования. И все примерно одинакового содержания. Все время говорилось о найме частных самолетов, которые должны будут затем что-то распылять с воздуха. Профессор, насколько я понимаю, биолог. Наверное, речь шла о каких-то удобрениях.

Брайони глотнула виски из своего бокала.

— Но вся эта затея показалась мне достаточно ненаучной. Только географические координаты надо было высчитывать очень точно. Он научил меня, как это делается. Однако самое странное заключалось в том, что эти удобрения порой должны были распыляться в невероятной глуши. Где-нибудь посреди Канады или Австралии. И в таких местах, о которых я вообще раньше и слыхом не слыхивала.

— Кому были адресованы письма?

— Вам. То есть вначале никому конкретно, пока вы не приехали в первый раз. После этого мне пришлось за один вечер надписать все конверты. На всех — ваше имя. Да, и потом я должна была заказать вам билет на самолет в Аргентину.

— Вы хотели сказать — в Виннипег, — осторожно поправил Джаггер.

Девушка удивленно посмотрела на него.

— Нет, в Аргентину.

— Простите, конечно. Это я ошибся. А когда вы заказывали билет на Монреаль?

Она наморщила лоб, вспоминая.

— Я вообще не заказывала никакого билета на Монреаль, с чего это вы взяли?

Он молча поразмыслил. Потом сказал:

— А почему сегодня моя встреча с профессором была перенесена на вечер?

— Она вовсе не была перенесена. Но почему вы не приехали в назначенное время пополудни?

— Он мне позвонил.

Брайони засмеялась, но смех получился нервный.

— Этого быть не могло! Телефон испортился. Они послали за мастером, чтобы он починил. Кроме того, профессор просто терпеть не может телефонов.

Она медленно опустила руку с бокалом.

— Что, собственно, все это должно означать? Зачем вас взяли на работу? Почему Марио убил бедного Вишти? И что в этих кассетах?

Лицо Джаггера было совершенно непроницаемым, когда он сказал:

— Прах покойников.

— Господи, да не шутите же. Прекратите, есть же… — Глаза ее вдруг расширились. — Но ведь это просто немыслимо!.. Нам надо сообщить в полицию!

— Вы и в самом деле думаете, что полиция поможет в этом деле? — спросил он серьезно. — Не знаю, что за  игра тут затевается, но я убежден, что уже не найти и следа от трупа Вишти.

Джаггер задумался. Это дело теперь показалось ему необычайно важным. Он должен был действовать, и действовать без помех.

— Но нам надо вызвать полицию, — настаивала Брай-они. — Я ведь все видела собственными глазами. Сомнений быть не может. Как вы собираетесь поступить? Наверное, что-то случилось и с профессором. Он бы никогда не допустил, чтобы с головы Вишти упал хоть волос. — Она побледнела. — Наверное, он тоже уже мертв.

— Когда я снова пробрался в дом, через лес, я видел его, — сказал Джаггер. — Во второй раз за сегодня. До этого он вручил мне кассету, деньги и билеты на самолет. Он показался мне при этом каким-то странным, но это был он — без сомнения.

Потом Джаггер рассказал девушке, что видел в коридоре через окно.

— Это невероятно, — сказала она. — Вы хотите сказать, что видели профессора и Марио вместе? И труп Вишти лежал гам на полу? Я могу объяснить это только так: самого профессора они держат под арестом, или дали ему что-нибудь…

— Он смеялся и разговаривал с ними, — возразил Джаггер.

Брайони сидела молча. Было видно, что услышанное просто не укладывается у нее в голове.

Джаггер оглянулся. Их никто не подслушивал.

— Вот что. Все это дело нечисто. И даже очень. Репатриация, международная и посмертная. Ведь все это какой-то бред. Вы, наверное, и сами сознаете.

Достаточно было взглянуть на нее, чтобы понять — она впервые слышит название организации, придуманное профессором.

— Ну хорошо, будем считать все это его научной исследовательской работой. Он говорил вам, что именно изучает?

Она отрицательно покачала головой.

— Кажется, он действительно не много рассказал вам. Итак, Силидж-Бинн утверждает, будто он — профессор. Это можно быстро проверить. У меня, знаете ли, нет обыкновения верить чему-либо, если у меня на руках нет доказательств. Давайте для начала выясним, что он на самом деле представляет собой.

Он наверняка производил какие-то научные опыты. Лаборатория, вроде, настоящая. И камера для радиоактивного облучения тоже, насколько я могу судить. Вы знали, что он работал с радиоактивным излучением?

На этот раз девушка кивнула.

— Да. Он показал мне саму камеру, объяснил, как устроены двери, как они открываются и закрываются. Больше ничего.

— А вы видели, чтобы на странных грядках перед домом что-нибудь росло?

— Нет, — ответила она.

— Он что-то там выращивал, конечно. Хотя не понимаю, зачем потом сжег на корню.

Джаггер впал в задумчивость, потом, наконец, увидел, что ее бокал пуст. Он допил виски и прикоснулся к ее руке. По лицу девушки было заметно, что она очень устала.

— Пойдемте, — сказал он. — По дороге сможем поговорить еще.

— По дороге? — спросила она. — А куда мы поедем?

— В Лондон.

— А как с полицией?

— И об этом поговорим по дороге.

Он открыл дверь, и они вышли на воздух. Да, все это дело проще не стало, как он понял сейчас. Брайони может все испортить, если по-прежнему будет настаивать па вызове полиции.

Они поехали, и он высказал ей все свои соображения по поводу того, что видел в Хангер-хаусе. Когда они достигли Патни Хит, Джаггер свернул в направлении Уондзуорт Вест Хилл.

— Послушайте, — продолжил он, — вы должны доверять мне. Правда, повода для этого пока не было ни малейшего, тем не менее я прошу вас. Я не хочу подключать полицию. По крайней мере, в ближайшие двадцать четыре часа.

— И почему же? — сказала она с деланым безразличием.

— Потому что я хочу еще раз сам побывать в Хангер-хаусе, пока полиция не сунула туда свой нос.

— И почему же? — спросила она во второй раз.

Джаггер посмотрел на нее сердито. Почему? Да, черт

возьми, что она заладила? Один и тот же вопрос. Эти бабы вечно хотят все знать!

Он только собрался резко ответить, как Брайони заговорила:

— Хорошо. Я все же поверю вам. Может, потому что вы… представляете собой нечто особенное. Вы — профессионал. Я бы сказала, любителям стоит держаться от таких игр подальше. Но…

Она подождала, не возразит ли он. Но он ничего не сказал. Голос ее прозвучал твердо, когда она закончила:

— Но я пойду туда с вами.

Он помолчал, потом проговорил неохотно:

— Ладно, там будет видно.

Пока машина не остановилась перед четырехэтажным викторианским домом в маленьком переулке, который начинался от Клапем Коммон, они больше не сказали друг другу ни слова.

5

Когда они вошли в дом, Брайони обескураженно огляделась.

— Да он же совсем заброшенный, — сказала она.

— Только здесь, внизу, — ответил Джаггер. — Я в основном живу наверху, поближе к небесам.

На втором этаже дом имел более жилой вид, хотя все двери были заперты. Они поднялись на самый верх.

Лестница привела их вначале в маленькую переднюю, которая освещалась лампой под потолком. Посреди передней стояло огромное, черное кожаное кресло, какое часто доводится видеть в дорогих мебельных магазинах, но покупатели очень редко решаются присесть на него и тем более опасаются глядеть на ценник. На обклеенных дорогими обоями стенах висело несколько литографий с автографами художников. Все изображали различных птиц.

В переднюю выходили три двери. Левая была приоткрыта, и Брайони, заглянув мельком, увидела за ней современную, хорошо обставленную кухню. Две других двери были закрыты. Джаггер прошел вперед и открыл одну. Там оказалась на удивление большая комната с двумя широкими окнами. Он включил свет и задернул шторы, серые, с зелено-голубым узором. Стены здесь были белыми.

В углу комнаты Брайони увидела камин, рядом — телевизор и стереоустановку. Вдоль трех стен стояли стеллажи с книгами и пластинками. Между ними висело с полдюжины современных картин. Брайони узнала картину Никольсона, эскиз Нолана «Леда и лебедь» и рисунок, на котором была подпись Пикассо, но который вполне мог выйти из-под карандаша мастера подделывать стиль Пикассо, равно как и подпись. Приоткрытая дверь позволила Брайони заглянуть в спальню, по некоторым признакам — мужскую. Джаггер подошел и закрыл эту дверь.

Девушка огляделась кругом.

— Я и не подозревала, что вы столь бедны, — улыбаясь, сказала она. — Чем вы тут занимаетесь наверху? Скрываетесь от налогового инспектора?

— Мне здесь нравится, — коротко ответил он. — Ванная сразу налево, напротив кухни. Горячая вода в изобилии.

— Весьма заманчиво, — сказала она и исчезла.

Когда появилась снова, на столе уже стоял поднос с холодным мясом и салатом. С ними соседствовали французский сыр и соленые крекеры, а также два бокала с хорошо охлажденным розовым «каберне». Ужин завершал кофе. Поели они не спеша и с аппетитом.

Закончив с едой, Джаггер закурил. Он медленно пускал струйки дыма и украдкой разглядывал Брайони. Та слегка порозовела, от вина ее глаза заблестели. Вдруг он поймал себя на мысли — какова она в постели?

Их взгляды встретились.

— Увы, тут ничего не поделаешь, — ответила она на его невысказанный вопрос. — Я еще девственница и в ближайшее время не собираюсь расстаться с этим состоянием.

— Интересно, что это вы подумали, — благочестиво возмутился он. — Вы тоже находитесь в доме достойного холостяка.

Она засмеялась.

— Тут есть некоторая разница. Холостяк — это мужчина, который не женат. Но по этой причине ему не обязательно жить аскетом. Кроме того, собственный дом — это первый шаг к браку.

Джаггер поднялся и принес бронзовую кассету, которую получил от Силидж-Бинна. Рассмотрев ее, сказал:

— Заперта, но это дело нехитрое.

В одном из стеллажей был небольшой шкафчик. Он открыл его и в два приема превратил в верстачок. Из ящика с инструментами извлек электродрель и воткнул вилку в розетку.

Через несколько секунд крышка открылась. Джаггер достал из кассеты полиэтиленовый пакетик и взвесил на руке, протягивая Брайони. Она притронулась к нему пальцем.

— Что это?

— Я ведь уже говорил. Прах человеческий.

Она хотела было засмеяться, но, заглянув Джаггеру в лицо, отдернула руку.

Он продолжал держать пакет на ладони.

— Бедняга Биддл-Джонс, — сказал он. — Я его хорошо знал.

Потом вдруг пригляделся к пакету.

— Э-э, дружище, да ты, как я погляжу, сильно изменился с нашей последней встречи.

Он поставил кассету на пол и снял резинку, которой был перехвачен пакет. Высыпал часть содержимого на блюдце и потрогал указательным пальцем. Понюхал, но не обнаружил никакого особого запаха. Словом, оно отнюдь не напоминало пепел после кремации. Да к тому же было влажным.

Он бросил быстрый взгляд на Брайони.

— Это — не то, что я видел вчера. Хотя еще тогда мне показалось, что вещество в пакетике не очень-то похоже на пепел. Но я еще сомневался. А это — наверняка не пепел. Все, что угодно, только не пепел.

Он отставил блюдце и снова подошел к стеллажу. На этот раз снял с полки толстый желтый том, полистал и, наконец, нашел, что искал.

«Силидж-Бинн, Маркус, сын Альфреда Гордона Бин-на и Доры Силидж. Родился 3 сентября 1902. Экзамены—1927, профессор колледжа Св. Троицы в Кембридже, 1944–1952. Публикации: Экономическое значение грибов. Паразитические грибы. Различные статьи о ба-зидиомицетах. Адрес: Хангер-хаус, Хаутон, Суссекс».

Джаггер поставил том на полку и сел.

— Выходит, и вправду профессор. Или, может, был профессором? Это что, звание на всю жизнь, как, например, генерал или адмирал? Понятия не имею. Кроме того, знаток грибов. Ну и что? Может, он использует пепел, чтобы выращивать на нем грибы? Или, может…

Он поглядел на Брайони так, будто на него снизошло откровение.

— Круксшанк! — вдруг выпалил он.

— Будьте здоровы! — вежливо сказала она, не разобрав.

Джаггер схватил телефонную трубку и попросил соединить его с мистером Джоселином Круксшанком в Кембридже. Ожидая вызова, беспокойно бегал по комнате из угла в угол.

— Один мой старый друг, — пояснил он удивленной Брайони. — Сейчас какая-то шишка в университете. А в войну был великим мастером рукопашного боя.

Телефон зазвонил. Джаггер схватил трубку и спросил, кто говорит — мистер Джоселин Круксшанк?

В трубке раздалось какое-то кваканье, и Джаггер засмеялся.

— Ну хорошо, — сказал он. — Это говорит Джаггер. Да. Кто же еще?!

На том конце провода его собеседник разразился длинным монологом, который, по всей видимости, закончил вопросом.

— Со времен Кореи? — переспросил Джаггер. — Да чем только ни занимался! Всякой всячиной. То одним, то другим. Как-нибудь расскажу при случае. Не ухлопал ли я кого за последнее время? Нет, конечно. Что ты говоришь-то такое? А сейчас послушай меня внимательно, если, конечно, ты на это способен. Мне нужна твоя помощь.

В трубке опять проквакало, и Джаггер сказал:

— Тебе что-нибудь известно про некоего Силидж-Бинна? Профессор Маркус Силидж-Бинн. Имеет какое-то отношение к вашей просвещенной шайке-лейке.

Послушав ответ, он удовлетворенно кивнул Брайони.

— Да, — сказал он в трубку. — Все это мне уже известно из справочника «Кто есть кто». Но мне мало того, что там написано. Мне надо больше. Много больше. Что? Конечно, с удовольствием. Но, может, ты скажешь мне прямо сейчас? А вы сможете у кого-нибудь навести справки? — Последняя фраза адресовалась уже Брайони. — Ну, хорошо, только поскорее, пожалуйста. Нет. По телефону я тебе объяснить не могу. Слушай, я перезвоню тебе утром. А до утра у тебя еще есть время. Годится? Вот и прекрасно. Ну, до завтра.

Он положил трубку и повернулся к Брайони с весьма задумчивым видом.

— Говорит, что с именем профессора был связан какой-то скандал. Это может означать все что угодно. Скажем, опубликовал под своим именем результаты, полученные кем-нибудь из коллег. Или его застукали, когда он ложился в постель с какой-нибудь из своих сотрудниц. Конечно, он никого не убивал. Это уж слишком. Впрочем, Круксшанк знает кого-то, кто в курсе этого скандала. Его-то мне и придется найти.

Брайони взглянула с любопытством.

— Вы довольно хорошо знаете этого Круксшанка, как я погляжу. Были с ним вместе в Корее?

— Да уж, довелось. Но я не любитель вспоминать это время. Когда-нибудь напишу мемуары «Как я праздновал труса в Корее, или Желтая опасность».

Джаггер наклонился к ней и шепнул на ухо:

— Мы лучше поладим друг с другом, если вы не будете такой любопытной. Возьмите себе на заметку. Впрочем — где вы собираетесь ночевать?

— Если это предложение, то оно чересчур прямое.

— Как раз наоборот, — ответил он. — Мне, видимо, предстоит попутешествовать, а путешествовать удобнее в одиночку.

— Спать одной тоже много спокойнее, — парировала она.

Он задумчиво поглядел на нее.

— У вас нет никакой родни в Лондоне?

— Нет. У меня только тетка в Шотландии. Но это далековато.

— У меня есть друг. Он адвокат. Женат. Живет в пятнадцати минутах езды отсюда. Зовут Макс Абрахамс. Жену — Рэйчел. Сейчас позвоню им.

По дороге к машине Брайони спросила:

— А что будет с вашей командировкой в Виннипег? Полетите?

— Вы что, шутите? — усмехнулся он.

— Значит, вы рано утром заедете за мной?

Он счел за лучшее кивнуть.

Не прошло и часа, как Джаггер вернулся домой. Подперев голову рукой, он долго смотрел на блюдце с неведомым веществом, которое стояло перед ним на столе. Затем высыпал кучку порошка обратно в пакетик, вложил его в кассету, настрочил краткое сопроводительное письмо и, завернув все в бумагу, надписал адрес одного своего друга.

Потом отыскал самый старый чемодан, положил на дно плед, полдюжины носовых платков и несколько толстых книг. Запер чемодан и выставил в коридор. Пакет с кассетой положил сверху. На завтра все было готово. Он со спокойной душой отправился спать.

6

На следующее утро Джаггер встал рано. За завтраком позвонил Максу Абрахамсу и спросил о Брайони. Та еще спала.

— Когда проснется, сообщи ей, что она проспала своего кавалера. Он уже назначил свидание другой, — сказал он и встал из-за стола. Взял чемодан и пакет с кассетой. И еще одну штуку, которую проверил самым тщательным образом, прежде чем сунуть в кобуру. Потом пошел к машине.

По дороге в аэропорт отправил пакет.

Над главным входом в аэровокзал красовался рекламный щит: «Компания ВОАС вас не подведет!». Джаггер припарковал машину и сдал свой чемодан. Регистрируя билет, обнаружил, к своему удивлению, что летит первым классом.

В ожидании посадки прошелся по аэровокзалу, уделив особое внимание книжному киоску и бару. Времени до вылета оставалось все меньше. Под сводами огромного здания из динамика вдруг раздался голос: пассажира Майкла Джаггера приглашали к справочному бюро компании ВОАС.

Джаггер направился туда и назвал себя служащему за стойкой. Тот огляделся, разыскивая кого-то, и сказал:

— Сожалею, сэр, но господин, который вас спрашивал, кажется, куда-то отошел. Может, вы подождете минутку?

— Нет, к сожалению, не могу. Посадку на мой самолет вот-вот объявят. А как этот господин выглядел?

Служащий наморщил лоб, припоминая.

— Высокий. Брюнет. Он был в сопровождении итальянца. Фамилии своей не назвал.

— Вот, значит, как, — сказал Джаггер. — К сожалению, я не могу ждать дольше.

— Может, нужно что-то передать тому господину, когда он вернется? — осведомился служащий.

— Нет, пожалуй, — ответил Джаггер.

Ругаясь вполголоса, он пошел дальше. Зачем, интересно, им искать его таким образом, если все можно устроить много проще?

В этой толпе, значит, как минимум две пары глаз наблюдали за ним. Марио и высокий незнакомец. Незнакомцев, впрочем, могло оказаться и несколько. Он не знал, сколько именно. Он вообще уже ничего не знал.

Объявили посадку на его самолет. Джаггер прошел через пункт паспортного контроля в зал для транзитных пассажиров. Ему не оставалось иного выбора. Он должен был подыграть им — ведь они знали, что он здесь.

Сел у самого выхода. Но, как ни оглядывал остальных пассажиров, так никого и не узнал. Они наверняка пошлют кого-нибудь лететь вместе с ним до Монреаля. А может, и до самого Виннипега…

Он тщательно взвесил все и принял решение. Пассажиров пригласили в автобус. Вдали их уже поджидал серебристый «боинг», похожий на огромную беременную селедку.

Джаггер поднялся по переднему трапу, предназначенному для пассажиров первого класса. На верхней площадке трапа его приветствовала симпатичная стюардесса. Джаггер поздоровался с ней, вошел в самолет и огляделся.

Вдруг его осенило. Он быстро прошел между креслами в следующий салон — туристского класса и еще дальше — к выходу на задний трап. Стюардесса, которая стояла там, всецело была поглощена проверкой списка пассажиров. Джаггер проскользнул у нее за спиной и сбежал по ступенькам. Автобус уже отъезжал. Джаггер еле успел запрыгнуть в салон перед тем, как двери закрылись.

Казалось, никто не заметил, что он покинул самолет. Только шофер поглядел вопросительно. Джаггер улыбнулся, развел руками и сказал:

— Чуть было не улетел черт знает куда. Не мой самолет, оказывается!

— Очень даже просто перепутать. Объявления у них такие, что не разобрать.

К зданию аэровокзала они подкатили почти одновременно с другим автобусом, полным пассажиров, прилетевших очередным рейсом. Джаггер смешался с толпой и через несколько минут оказался в зале прибытия. Не озираясь особо по сторонам, поспешил к выходу.

Только выйдя на улицу, он остановился и закурил. Сердце бешено колотилось. Раздался рев двигателей: самолет в Канаду улетел без него. Джаггер проводил его взглядом, прикидывая, сняли его преследователи наблюдение или еще нет. Рисковать не следовало. Идти до машины отсюда чересчур далеко. Можно было на кого-нибудь напороться.

Тут он услышал, как неподалеку шофер такси жаловался полицейскому:

— Ну вот, протянули волынку, мне теперь ждать пассажиров со следующего самолета целый час.

— Вся наша жизнь — сплошное ожидание, — невозмутимо сказал полицейский и зашагал дальше.

Джаггер достал из кошелька банкноту — фунт стерлингов — и захромал к таксисту.

— А вы не хотите тем временем немного подзаработать? — спросил он, заманчиво помахивая купюрой. — Моя машина стоит вон там, на платной стоянке. Я инвалид, мне трудно идти.

Таксист не отказался.

— Давайте мне квитанцию и ключи, сэр. Я пригоню вам машину.

Десять минут спустя Джаггер сидел за рулем своей «лотос-кортины», направляясь в третий раз к Хангер-хаусу.

При свете дня дом выглядел не столь мрачно, зато еще отвратительней. На этот раз Джаггер оставил машину в Хаутоне, неподалеку от гостиницы, куда зашел выпить пива. Прежде чем направиться в Хангер-хаус, он на всякий случай подстраховался — позвонил туда, ничем не рискуя. Если бы кто-то подошел к телефону, можно было сказать, что ошибся номером.

Но трубку так никто и не взял. Тем не менее Джаггер был предельно осторожен.

Он прошел по рощице и оказался под буками перед калиткой из кованого железа, через которую днем раньше убежала Брайони. Земля вокруг была мягкая, поросшая мхом. А потому Джаггер не услышал, как сзади подошел мужчина в вязаных гетрах. У него было красное обветренное лицо. На плече висело ружье.

— Прекрасное нынче утро, — сказал он глухо. — Вижу, вышли прогуляться?

— Да, — ответил Джаггер и тут же подумал, что незнакомец вряд ли ему поверит. Больно уж не годится для прогулок здесь его городской костюм. Он кивнул в сторону Хангер-хауса. — Интересный дом. Наверное, старинный?

Мужчина насмешливо поглядел на него. «Ох уж мне эти городские! Экий наивный народ!» — так и читалось в его глазах.

— Старинный! Скажете тоже! Не более старинный, чем мой хлев для свиней. А тот будет помоложе меня.

— Славно сказано, — похвалил Джаггер. — Ну, а вам, я думаю, никак не больше пятидесяти пяти.

Мужчина просиял.

— На прошлый Духов день стукнуло семьдесят четыре годочка! — похвалился он.

Лишь спустя десять минут удалось плавно вернуться к первоначальной теме.

— Живет там какой-то профессор, — сказал мужчина. — У него, по-моему, не все дома. Да к тому же он еще и пузырь надутый! Шишка на ровном месте. Моя жена и племянница работали у него на кухне. Сегодня утром — бац, как гром среди ясного неба — вы, дескать, уволены! Вот тебе и раз. Выдали жалованье за месяц и смотались. Вся их шайка была такова. Адреса не оставили. Кажется, и сами не знают, когда вернутся.

Он в сердцах плюнул.

— Семь лет моя жена тут проработала. Семь лет! А этот профессор кислых щей не удосужился даже сам объявить ей об увольнении. Не то что поблагодарить. Сказал этот рябой итальяшка. Да мой зять таких двести сорок взял в плен в пустыне. Пузырь надутый! Иначе и не назовешь! Тьфу!

Старичок-бодрячок с хитринкой глянул на Джаггера, изображая сельского простака.

— А сигаретки у вас случайно не найдется? Что-то позабыл свои дома.

Джаггер снабдил его сигаретой, дал прикурить, и они расстались.

Описанное стариком развитие событий Джаггера пока вполне устраивало. Он нажал на ручку калитки. Заперта. Без особого труда он перелез через нее и быстро зашагал по огороду, потом — прямиком через газон. Темные окна дома, казалось, смотрели на него в упор.

Калитка во дворик была открыта. Плиты, которыми он был вымощен, основательно выдраили, особенно возле мусорных баков. Джаггер толкнул дверь дома, но та оказалась запертой. Однако это не особенно смутило его. Вооружившись карманным календариком в оболочке из твердого прозрачного пластика, он отжал язычок замка.

В доме стояла мертвая тишина. Джаггер закрыл за собой дверь и весь обратился в слух. Медленно пошел по коридору и заглянул в знакомый кабинет с письменным столом. Там царил полный хаос. Перевернутые ящики стола валялись на полу. Содержимое их было разбросано по всей комнате. Значительная часть бумаг Силидж-Бинна отсутствовала. На полках, где когда-то стояли папки и подшивки, теперь тоже было пусто.

Ступая бесшумно, как привидение, Джаггер обошел весь дом. У него создалось впечатление, что кто-то тщательно собрал и куда-то подевал почти все документы и печатные материалы.

На верхнем этаже оказалась спальня, где явно обитал Силидж-Бинн — темная комната с высоким потолком, которую давно не проветривали. На комоде черного дерева громко тикали старинные часы.

Беглый осмотр ящиков комода и шкафов показал, что профессор чересчур торопился — даже забыл прихватить с собой чемодан: по всей видимости, вся одежда осталась на месте. Джаггер нахмурился, созерцая идеальный порядок в шкафах.

В конце коридора он обнаружил комнату Брайони. Выглянул в окно. Водосточная труба действительно имелась. До нее от окна было не меньше метра. Поразительное достижение для дамы!

На шкафу лежал большой чемодан. Джаггер снял его и до отказа набил вещами, какие попались под руку.

Бесшумно спустился по лестнице и поставил чемодан у двери во дворик. Затем отправился в лабораторию.

Там, видать, тоже что-то искали в великой спешке. Некоторые колбы и пробирки были разбиты. Осколки валялись на полу.

Джаггер быстро осмотрел всю комнату, сам еще не сознавая, что, собственно, ищет. Понимания не прибавилось даже с окончанием осмотра.

Уже направляясь к выходу, он заметил нечто, лежавшее между клочками грязной ваты. Маленькую стеклянную ампулу.

На ней была приклеена бумажка, на которой кто-то написал «ПГТ, тип 273/63». Сам не зная, почему, Джаггер сунул ампулу в карман.

Вдруг он услышал какой-то шорох у двери, которая вела из лаборатории в камеру облучения.

Звук был еле слышен, но Джаггер догадался, что кто-то ходит по цементному полу.

Рука его скользнула под куртку и извлекла на свет ту самую штуку, которую он прихватил с собой из дома. Это был «смит-и-вессон», модель 357 «магнум». Легкое, но смертоносное оружие. Он снял его с предохранителя. Затем, нарочно топая, вышел в коридор и уронил на пол какую-то колбу. Она со звоном разбилась. Джаггер вполголоса выругался.

Повернулся и в четыре бесшумных прыжка оказался у другой двери, прижимая пистолет к правому бедру.

Левой рукой распахнул ее. В коридоре за ней, правда, было пусто, но Джаггер услышал, как кто-то быстро удаляется, мягко ступая на резиновых подошвах. Он поразмыслил секунду-другую. Если просто пойти вперед и повернуть за угол, он станет отличной мишенью для своего невидимого противника — если, конечно, тот вооружен. Джаггер осторожно опустился на пол.

Сжимая в руке пистолет, дополз до угла коридора и быстро выглянул, готовый выстрелить в ту же секунду.

Если б противник ждал за углом, его секундной растерянности от того, что Джаггер появился на метр ниже, вполне хватило бы на два прицельных выстрела. Но за углом никого не оказалось.

Джаггер вскочил на ноги. В той части коридора, которая сейчас была перед ним, стоял только узкий высокий шкафчик для метелок и тряпок. Джаггер приметил его еще в прошлый раз. Между этим шкафчиком и Джаггером находилась первая решетка с пультом камеры облучения. Сейчас она была открыта.

Джаггер чертыхнулся про себя. Весь его богатый опыт, полученный в уличных схватках, говорил — опасайся узких мест, где нельзя развернуться. Он испытывал инстинктивную нелюбовь ко всяким закоулкам, а потому стремительно миновал и решетку, и шкаф. Снова прижался к стене, стиснув рукоятку «магнума».

Тишина впереди очень ему не нравилась. Он подождал немного, а потом, прижимаясь к стене, осторожно двинулся дальше, к самой камере облучения. Усилием воли подавляя страх, дошел до последнего поворота перед второй решеткой. Еще шаг — и он окажется прямо в камере.

И тут Джаггер вспомнил про зеркала.

Он, конечно, видел их, пока шел сюда, но заглянуть в них как-то не пришло в голову. И если у его противника, который затаился сейчас в камере облучения, нервы были чуть покрепче, он мог все это время наблюдать за Джаггером в зеркалах. Да и сейчас наблюдал, пожалуй.

Джаггер резко пригнулся, чтобы оказаться ниже всех зеркал, и бросился за угол, в камеру облучения.

Она была пуста.

Шумно дыша, он прислонился к стене. И в тот самый момент, когда сообразил, какую сотворил глупость, услышал металлический лязг — это закрылся замок ближней решетки.

Джаггер подскочил к ней, рванул — но было поздно. Он успел увидеть, как за поворотом исчезает темный силуэт, вскинул «магнум» и дважды спустил курок. Темная фигура взмахнула руками и покачнулась, но все-таки скрылась за углом. Почти тотчас же щелкнул замок внешней решетки.

Джаггер сам забрался в западню, и западня захлопнулась. Он вспомнил про шкафчик для метелок, куда не заглянул, и в бессильном гневе, что так дешево дал себя купить, ударил кулаком по бетонной стене.

Тут раздался звук, от которого у него все похолодело внутри: негромкое жужжание электромотора, выдвигавшего в камеру источник излучения — кобальт-60. Не пройдет и нескольких секунд, как его тело будет пронизано смертоносными незримыми гамма-лучами.

Впервые с тех пор, как ему пришлось туго в Корее, он почувствовал, что пропал окончательно. Его бросило в холодный пот. Жужжание мотора стихло.

Вдруг Джаггер услышал, как снаружи его кто-то зовет по имени. Это был голос Брайони.

— Осторожно! — закричал он в ответ, на мгновение забыв, что сам в смертельной опасности. — Там кто-то есть!

Она опять крикнула что-то, но он не разобрал. Жужжание раздалось снова. Он понял, что это источник облучения возвращается на Прежнее место, за спасительные экраны. В замке дальней решетки повернулся ключ. Из-за поворота коридора появилась Брайони. Когда она подошла к ближней решетке и вставила в замок ключ, Джаггер просунул руки сквозь прутья и обхватил ее запястья. Она удивленно посмотрела на него.

Он не удержался и пошутил:

— Собственно, вы еще недостаточно взрослая, чтобы иметь свой ключ от моей квартирки.

— Ничего, я только что достигла совершеннолетия, — парировала она. Но голос ее дрожал.

Он погладил ее по щеке. Потом вдруг вспомнил, где до сих пор пребывает, и рявкнул:

— Черт возьми! Что вы стоите, как неживая? Пошевеливайтесь!

Она отомкнула решетку, стиснув зубы от обиды.

— Где он там, интересно? — спросил Джаггер. — Ведь я в кого-то, вроде, попал.

Брайони молча кивнула, повернулась и пошла по коридору. На полу, под щитом с лампочками и выключателями лежал тот третий мужчина, которого Джаггер видел накануне ночью: Зубы его были оскалены, остекленевшие глаза смотрели в пустоту. В углах рта выступила розовая пена. На полу уже натекла небольшая лужица темной крови.

Джаггер склонился над ним и пощупал пульс. Выпрямился, вытер носовым платком руку и сказал:

— Этот готов.

Только тут он обратил внимание, что все еще держит в руке пистолет. Опустил вниз флажок предохранителя и сунул оружие в кобуру под мышкой.

— Я же велел вам оставаться там, — сурово сказал он Брайони. Но тут же улыбнулся. — Как бы то ни было — спасибо, сокровище вы мое. И ключ от моей квартирки, если уж на то пошло, вы заслужили.

— Я не ваше сокровище… И ключа мне тоже не требуется.

Он взял ее под руку и повел в лабораторию.

— Ладно. Теперь выкладывайте все по порядку.

— А что тут выкладывать? Чисто женская интуиция: я знала, без меня вы наделаете глупостей. Миссис Абрахамс дала мне свою машину. Подумала, что я хочу съездить за своим чемоданом с платьями. В Хаутоне я увидела вашу «лотос-кортину», поняла, какой дорогой вы пошли в дом, и просто отправилась следом. А когда услышала выстрел, побежала.

— Самая большая глупость, которую только можно было сделать.

— Эта глупость и спасла вам жизнь.

Брайони с любопытством поглядела на него и осторожно прикоснулась к куртке в том месте, где была кобура.

— Я поняла, почему вы не захотели тогда, чтобы мы обращались в полицию. Надо было просто взять и сказать мне, кто вы… ну, кто вы на самом деле?

— Безмерно сожалею об этом, — ответил Джаггер, и нельзя было понять, что, собственно, имеется в виду.

— Но что нам делать с ним? — она указала в ту сторону, где остался лежать труп.

— А… Это пусть голова болит у его дружков, кто бы они там ни были.

Чтобы избавиться от дальнейших расспросов, он вывел девушку из дома и вынес ее чемодан. Потом вернулся, поднял труп и засунул в шкафчик для метел.

Когда они выходили через садовую калитку, Брайони сказала:

— Не будете больше ничего делать без меня? Обещайте мне.

— Обещаю, — торжественно произнес Джаггер, не имея ни малейшего намерения исполнять эту клятву.

Брайони села в машину миссис Абрахамс и ехала следом за «лотос-кортиной», пока Джаггер не остановился у шикарного дома Макса в Норвуде. Он внес ее чемодан в дом и вздохнул с облегчением, хотя и понимал — все это дело только начинается, и главные испытания еще впереди.

Брайони вышла проводить его до машины и, когда Джаггер уже сел за руль, наклонилась к нему.

— Еще раз повторяю: никаких приключений без меня. В следующий раз я могу и не успеть.

— Честное благородное слово, — сказал он в ответ с необыкновенно серьезным видом, стараясь не улыбнуться.

7

По дороге домой Джаггер включил в машине радио. Диктор как раз читал сводку последних известий: «Самолет авиакомпании ВОАС, следовавший по маршруту Лондон — Монреаль, неожиданно исчез. Связь с ним потеряна». Дальше говорилось о политическом кризисе в Африке, но Джаггер уже не слушал.

Он подрулил к газетному киоску и купил свежую газету. На первой полосе было сообщение о пропавшем самолете.

Джаггеру понадобилось целых десять секунд, чтобы понять — речь идет о том самом самолете, которым он должен был лететь. В списке пассажиров, опубликованном тут же, он обнаружил свою фамилию. Прочитанные в середине статьи три абзаца уверили его, что дело, в которое он впутался, еще серьезнее, чем можно было предположить.

«Служба безопасности полетов сообщила нам, что поддерживала постоянную связь с «боингом». Потом связь внезапно прервалась. Самолет находился в этот момент над самой серединой Атлантического океана. Погодные условия были просто прекрасными. Поэтому исключено попадание машины в зону какого-либо смерча или урагана.

Представитель компании ВОАС заверил нас, что техническое состояние машины было безупречным. Экипаж составляли опытные пилоты.

Наш вопрос о том, не было ли внезапное исчезновение самолета следствием взрыва на борту, остался без ответа. Канадский эксперт, мистер Эллертон Тови, придерживается мнения, что причиной катастрофы стала бомба. Он, однако, добавил, что это лишь его версия и следует подождать результатов официального расследования».

Джаггер несколько раз перечитал сообщение, сидя в машине. Наконец, закурил сигарету и попытался собраться с мыслями.

— Ну, хорошо, — сказал он себе. — Сам заварил кашу, самому и расхлебывать. Собрался поиграть в «сыщики-разбойники» шутки ради, а эти люди все приняли уж больно всерьез. Не останавливаются ни перед чем. Готовы взорвать целый самолет и отправить на дно океана семьдесят или восемьдесят человек, только бы устранить меня со своей дороги. И при этом я не имею ни малейшего понятия — почему.

Джаггер сделал глубокую затяжку и продолжил сеанс самокритики. Скоро они узнают, что покушение на него не удалось. Достаточно им будет найти труп в Хан-гер-хаусе, и охота начнется снова.

И не только на него одного. Теперь он втянул в это дело и девушку. Он не думал, что сейчас за ним следят, но решил не рисковать и больше не ездить к Максу.

За помощью к своим старым друзьям он обратиться не мог. Официально он уже не был секретным агентом. К тому же, там никто и не поверит во всю эту историю с кассетами и пеплом. Нет, он остался в полном одиночестве. Но кто знает, надолго ли.

Джаггер сердито выбросил сигарету в окно, завел мотор и поехал домой. Долго там оставаться было нельзя. Тот, кто забрал все бумаги Силидж-Бинна, сможет найти в них и его адрес.

Когда Джаггер поднялся на верхний этаж своего дома, тот впервые показался ему слишком пустынным и даже опасным.

Он быстро стал собирать в чемодан вещи, одновременно прикидывая, что ему надо сделать в первую очередь.

Тут раздался звонок.

Он подошел к окну и осторожно выглянул на улицу. И вздохнул с некоторым облегчением — перед домом стояла полицейская машина. Спустился открыть.

На крыльце стояли двое. Один — высокий, широкоплечий. На нем был хорошо сшитый костюм и твердая шляпа. Другой — помоложе, в легком плаще, с плоским лицом и глазами, похожими на стеклянные шарики.

Высокий предъявил свое служебное удостоверение.

— Добрый день, сэр. Вы — мистер Джаггер? Мистер Майкл Джаггер?

— Да, — ответил Джаггер. — Это я. Разрешите?

Он взял удостоверение в руки и внимательно изучил. Несомненно, документ был подлинным. Он вернул его мужчине. Тот улыбнулся.

— Верно действуете, сэр, — сказал он. — Моя фамилия Тримбл. Старший инспектор. А это мой помощник Кад-бюри.

Мужчина помоложе кивнул. В его глазах явственно читалось: ну-ну, посмотрим, какие фокусы ты выкинешь еще, и посмеемся до упаду. При этом, судя по его виду, он вовсе не принадлежал к числу любителей весело посмеяться.

Но Джаггер не стал особенно его рассматривать, вежливо пригласил полицейских в дом.

Они вошли, машинально вытерев ноги о коврик, хотя на улице было совершенно сухо.

— Чем могу быть полезен? — спросил Джаггер.

— Мы хотели бы навести некоторые справки, — сказал высокий. — Быть может, вы способны нам помочь.

— Давайте поднимемся наверх, — предложил Джаггер. — Я живу на верхнем этаже.

Они вошли в гостиную, залитую солнцем. Кадбюри несколько приотстал. Он быстро заглянул на кухню, потом — в ванную, приоткрыл дверь в спальню, бросил выразительный взгляд на Тримбла и едва заметно покачал головой.

Джаггер любезно улыбался, наблюдая за его перемещениями.

— Пока вы мне особенно не мешаете, — сказал он, — но если намерены обыскивать мое жилище, показали бы для начала ордер на обыск.

— В этом не будет необходимости, сэр, — ответил высокий. — Вы здесь живете один?

— Совершенно один, — подтвердил Джаггер. — Но прежде чем отвечать на ваши дальнейшие вопросы, я хотел бы знать, в чем, собственно, дело?

— Ну хорошо, сэр, — сказал высокий. — Мы верно информированы, что вы сегодня собирались лететь в Канаду?

Джаггер так и обмер. Ему сразу все стало ясно.

— Да, — ответил он, помолчав. — Собирался.

— И не полетели?

— Как видите. Не полетел.

— Нов аэропорту были?

После недолгой паузы Джаггер ответил:

— Да.

— И даже вошли в самолет?

— Я… Да.

— У вас был с собой багаж?

— Один чемодан

— Ага. А вы не могли бы показать нам ваш чемодан?

Джаггер указал на чемодан, который только что начал укладывать. Но мужчина покачал головой.

— Нет, сэр, тут вы, видно, ошибаетесь. Эти вещи в чемодане еще не полежали. На них нет складок.

В комнате воцарилось молчание. Слышно было, как шумно дышит мистер Кадбюри.

Высокий кашлянул, как бы извиняясь, и поглядел на Джаггера.

— Вы, наверное, уже знаете, сэр, что самолет, которым вы собирались лететь, упал в океан. Вам очень повезло, что вас не оказалось на борту.

Мы установили, что вы сегодня утром сдали в багаж чемодан. И только потом вдруг решили, что не полетите. У нас есть несколько вопросов. Что было в чемодане? И каким образом вы сумели незаметно покинуть самолет?

Джаггер облизнул пересохшие губы. Он ощутил, как из глубин души поднимается страх.

— Понимаю вас, — кивнул он. — Надеюсь, что вы поверите моим объяснениям.

Высокий кивнул.

— Мы постараемся. Пройдемте с нами.

Кадбюри пересек комнату и по-кошачьи ловко схватил со стола кобуру с пистолетом. Дока, подумал Джаггер. Глаз наметанный. А кобура у него была что надо. Очень удобная и совсем незаметная под мышкой.

Кадбюри молча протянул оружие Тримблу. Тот понюхал ствол и вернул Кадбюри. Джаггеру показалось, что во взгляде у Тримбла мелькнуло торжество, но тот не сказал ни слова. Кадбюри открыл дверь на лестницу.

Они стали спускаться. Кадбюри шел последним. Перед тем как выйти на улицу, Тримбл обернулся к Джаггеру.

— Вы никому не хотите оставить записку?

— Нет. Никому.

Кадбюри взял Джаггера за локоть и сжал его руку, будто тисками. Они открыли дверь и пошли к машине.

Кадбюри сел за руль. Джаггер и высокий так удобно устроились на заднем сиденье, что можно было бы даже поболтать о том, о сем, но Тримбл что-то не был настроен. Ехали в полном молчании.

Они проехали мост и должны были, по прикидкам Джаггера, свернуть к востоку, в направлении Вестминстера, но машина по-прежнему ехала прямо по Боуфорт-стрит.

Значит, повезут в аэропорт, подумал Джаггер. Но они неожиданно свернули в Кенсингтонский парк. Джаггер вспомнил, что у секретной службы объекты тоже разбросаны по всему городу. Но поскольку заведение, где он работал прежде, предпочитало обходиться по возможности собственными силами, Джаггер даже не ведал, где находятся в городе управления полиции.

Пока ехали, он прикидывал, не открыть ли спутникам кое-что из своего прошлого, пока не начались серьезные неприятности. Потом вспомнил, что его шеф инструктировал подчиненных — в случае крайней необходимости делать свои признания как можно более высоким чинам полиции. Поэтому решил повременить и сказал только:

— Вы очень скоро нашли меня.

Он заметил, как полицейские быстро переглянулись — с помощью зеркала заднего вида. Они, наверное, тоже прикидывали, не начать ли свои расспросы прямо сейчас, и пришли к выводу, что хуже, по крайней мере, не будет. Высокий ответил:

— Верно. Может, вы пока расскажете нам в подробностях, что делали сегодня утром? И с кем. Вы ведь были не один?

Джаггер нахмурил лоб. Они уже второй раз пытаются выведать, не работает ли он с кем-то вместе. Смущало не только это. Ему пришло в голову, что секретной службой, равно как и полицейскими, всегда неукоснительно соблюдалось еще одно правило.

— А вы ничего не забыли? — осведомился он, игнорируя вопросы Тримбла.

— Забыли? — переспросил удивленно тот. — Что вы имеете в виду?

— Забыли, что я вовсе не обязан давать вам какие-либо ответы. И даже могу отказаться следовать за вами, если вы не предъявите мне официальное обвинение.

Машина в это время свернула с Бейсуотер-роуд налево. Потом сделала поворот направо. Джаггер уже представления не имел, куда его везут.

Высокий улыбнулся.

— Еще успеете, сэр. Всему свое время.

Джаггер начал злиться.

— Что значит — всему свое время? Я тоже кое-что смыслю в такого родах делах… Вам, наверное, неизвестно, кто я…

— Известно. Ты просто преступная тварь, которую мы раздавим, если захотим, — вдруг сказал Кадбюри, не поворачиваясь. — Наступим и раздавим каблуком.

— А подчиненному своему порекомендуйте сменить тон, — посоветовал Тримблу Джаггер.

Машина снова повернула налево, на какую-то серую улицу с отвратительными пятиэтажными домами. Некоторые из них как раз сносили. Ревели бульдозеры. На развалинах копошились рабочие.

Джаггер выглянул в окно.

— Послушайте, а куда вы меня привезли?

Тут ему в ребра уперлось что-то твердое.

— Поостыньте-ка, приятель, — сказал высокий все так же дружелюбно. И тут Джаггер вспомнил… В аэропорту… К стойке его приглашал какой-то высокий брюнет…

— Это не просто кусок металла. И глушитель у него великолепный… При таком шуме ни одна душа вокруг не услышит.

Оружие снова уперлось ему в бок, и Тримбл сказал тихо:

— Сейчас открывайте дверцу и выходите. Сразу шагайте в этот дом. Наш друг мистер Кадбюри откроет вам и расстелет ковровую дорожку.

Кадбюри открыл грязную дверь дома, с которой уже облезла краска. Джаггер, поколебавшись, вошел.

Кадбюри захлопнул за ними дверь и вдруг приблизился вплотную.

— Ты, сволочь, сейчас увидишь, кто тут подчиненный, а кто начальник, — сказал он и неожиданно ударил Джаггера кулаком в лицо. — Посмотрим, у кого голова крепче.

— Оставь это! — прикрикнул на него высокий. — Понял? Прекрати!

Он подтолкнул Джаггера пистолетом.

— Давайте, поднимайтесь, и без глупостей.

Все трое стали подниматься по грязной вонючей лестнице. Наконец, Кадбюри открыл дверь на втором этаже.

Три кресла и поцарапанный стол составляли всю обстановку комнаты. На столе стояли наполовину опорожненная бутылка с молоком, давно прокисшим, и проигрыватель с несколькими пластинками рядом. На подоконнике помещался телефон.

Высокий подтолкнул Джаггера к одному из кресел и оперся на спинку. Спинка у кресла была высокой, а подлокотники порядком истерлись. Кадбюри снял плащ, прислонился к стене и принялся ковырять в носу. Остекленевшие его глаза не выражали ничего, кроме ожидания.

— Вначале мы думали, что вы — просто любитель приключений, который хочет заработать чемодан денег, — начал высокий. — Но если б это было так, вы лежали бы сейчас на дне Атлантики. А потому выкладывайте правду. Мы внимательно слушаем.

Джаггер с трудом унял дрожь в руках и в коленях. Вновь накатило то хорошо знакомое ощущение кошмара, которое он, как ему казалось, забыл насовсем.

— Можете брать меня с потрохами, — ответил он. Дрожь никак не унималась, и шутка вышла невеселой.

Кадбюри подошел к нему, облизывая губы.

Жалко, что сразу же придется драться, устало подумал Джаггер. Вскочил и, пригнувшись, ушел от удара под рукой Кадбюри, молниеносно сделал шаг вперед, ему за спину, и наотмашь рубанул тыльной стороной ладони по незащищенному затылку.

Кадбюри, как мешок, рухнул на пол, зацепив стол… Бутылка с прокисшим молоком перевернулась и облила его брюки.

Джаггер загляделся на стекающую со стола простоквашу и на какую-то долю секунды забыл о Тримбле. А когда вспомнил, было уже поздно. Он только успел краем глаза заметить взмах руки, и тут же что-то тяжелое и твердое ударило его в висок. Боль была невыносимой. Перед глазами поплыли цветные круги. И все поглотила тьма.

8

Когда Джаггер пришел в себя, он не сразу открыл глаза. Ему вовсе не хотелось созерцать грязные тюремные стены и лампочку без абажура, заливающую ярким светом всю камеру. Кроме того, охраннику, наблюдающему в глазок, вовсе ни к чему видеть, что заключенный пришел в себя и готов к дальнейшим допросам.

Не двигаясь, Джаггер прислушался к собственным ощущениям. Тело, вроде, не болело. Невыносимо болела только половина головы. Он попытался вспомнить, что с ним такое произошло, но от этого мысленного усилия ему стало дурно и голова закружилась.

Он повернулся, чтобы свеситься с твердого своего ложа, на случай, если будет тошнить, и вдруг обнаружил, что он вовсе не в лондонской тюрьме, а по-прежнему в том же проклятом доме где-то в Паддингтоне, всего в нескольких десятках метров от нормальной человеческой жизни. Он лежал в маленькой спальне с одним окном, стены которой были оклеены ужасными розовыми обоями. На полу лежал грязный дешевый ковер.

Джаггера по-прежнему мутило, так что обнаруженный в углу цветастый ночной горшок оказался очень кстати.

Потом он снова лег и попытался собраться с мыслями.

Неведомый враг нашел его с поразительной скоростью. Джаггеру не давал покоя один весьма неприятный момент: вопросы, которые задавал ему псевдоинспектор, с таким же успехом мог бы задать и настоящий полицейский.

И если полиция еще не обнаружила, что он счастливо избежал гибели, то достаточно анонимного звонка, чтобы вся машина полицейского сыска пришла в движение.

Правда, сейчас такого звонка опасаться не приходилось У его противников, похоже, были иные планы. Они полагали, будто Джаггер располагает какой-то информацией, добыть которую им хотелось любой ценой. Но что они хотели знать? Он понятия не имел. Ему было известно лишь то, о чем ему рассказал Силидж-Бинн. Но даже если Силидж-Бинн и не принадлежал к числу его врагов, он, видимо, был тесно с ними связан.

После того как Джаггера вырвало, он почувствовал себя лучше. Осторожно вытащил из кармана брюк носовой платок и обнаружил в нем маленькую стеклянную ампулу, подобранную в Хангер-хаусе.

Взял ее в руку и внимательно рассмотрел. В ней находилось какое-то темное вещество в виде порошка, подобное содержимому кассеты, которую ему показывал Силидж-Бинн. Джаггер почему-то подумал, что Тримбл и его сообщник ни за что не должны найти эту ампулку.

Он оглядел комнату. Можно было, конечно, где-нибудь ее спрятать. Но если удастся бежать отсюда, она здесь так и останется. Он подумал даже, не проглотить ли ее, но пока размышлял, оказалось уже поздно. В замке повернулся ключ. Ему едва хватило времени сунуть ампулу под подушку. Вошел Тримбл.

Он держал в руке автоматический пистолет, направленный прямо в живот Джаггеру. Большой глушитель, похожий на толстую сардельку, был почти таким же длинным, как ствол.

— Встать! — приказал он.

Джаггер поднялся. Пошатнулся, но все-таки удержался на ногах. Нет, удовольствия от созерцания его слабости этому типу он не доставит.

— Идите вперед, — сказал Тримбл.

Один за другим они прошли по коридору, по двум лестницам и, наконец, оказались в той же комнате, куда Джаггера приводили в прошлый раз.

Кадбюри сидел в кресле у окна. Руки его свисали по сторонам. Судя по его виду, чувствовал он себя еще хуже, чем Джаггер. Заметив Джаггера, он тяжело поднялся и подошел к нему вплотную.

Тримбл сделал предостерегающий знак.

— Погоди, до тебя еще дело дойдет, — сказал он.

Джаггер сел в кресло, на которое указал ему Тримбл.

И снова почувствовал, как в нем поднимается страх и дурнота. Он старался сохранять самообладание. Сейчас он досадовал на себя, что так рано пустил в ход кулаки. А ведь ему постоянно внушали, что хороший агент — это терпение, терпение и еще раз терпение.

Мудрые наставники не учли одного: если человек уже однажды пережил все, что только способна изобрести человеческая жестокость, никакое терпение его не спасет. Просто он заранее будет знать, что второй раз не вынесет всего этого и сразу же ответит на удар ударом — в надежде либо прорваться и уйти, либо быть убитым на месте, но только не терпеть все муки.

О сопротивлении не могло быть и речи. Едва Джаггер сел в кресло, Тримбл шнуром от занавесок привязал его к спинке. При этом он обошелся одной рукой, продолжая держать во второй пистолет — видно, имел навык. Джаггер попытался было глубоко вдохнуть, чтобы расширить грудную клетку, а потом выдохнуть, чтобы путы ослабли, но Тримбл знал свое дело. Он затянул шнур так, что тот глубоко врезался в тело.

Потом Тримбл передал пистолет Кадбюри и привязал Джаггера к креслу с руками и ногами, будто Одиссея к мачте. С той лишь разницей, что пения сирен здесь ожидать не приходилось.

Кадбюри положил «люгер» на стол, выбрал пластинку и поставил на проигрыватель. Громкость вывернул до максимума. От оглушительного рока, казалось, лопнут барабанные перепонки.

Музыка для пыток, подумал Джаггер. Кричи, сколько угодно — все без толку. Прохожие, если и услышат, решат, что развлекаются подростки.

Тримбл отошел в сторону и с интересом смотрел, как Кадбюри достал большой пинцет, отогнул лацкан пиджака и вытащил иглу. Аккуратно зажал ее пинцетом. Потом опустился перед Джаггером на колени, взял указательный палец его правой руки.

С мужеством отчаяния Джаггер пошутил:

— Ногти слишком коротко не стригите и лаком не покрывайте.

Тримбл проговорил:

— Мы даем вам еще один шанс…

Но Кадбюри не имел никакого желания ждать. Одним быстрым движением он загнал Джаггеру иглу под ноготь. Боль была невыносимой. На лбу у Джаггера выступили крупные капли пота. Он задышал тяжело и часто. Дурнота подступила снова. Он изо всех сил прикусил нижнюю губу и все же не смог сдержать стона. Кадбюри удовлетворенно вздохнул и выдернул иглу.

В следующий миг он уже лежал на спине. Над ним, сжав кулаки, стоял Тримбл, красный от злости.

— Ты, идиот! — рявкнул он. — Я же велел тебе подождать!

Кадбюри поднялся на ноги, стиснул зубы и с ненавистью поглядел на Джаггера.

— Ну хорошо. Будем считать это чем-то вроде аванса, — сказал Тримбл. Пододвинул свое кресло ближе и сел рядом с пленником. — Кто вы? С кем работаете? Насколько информированы? Что собираются предпринять ваши люди?

Джаггер облизнул пересохшие губы.

— Кто я — вы знаете, — ответил он. — И знаете, на кого я работаю.

Кадбюри снова вонзил иглу.

Тримбл с некоторым отвращением подождал, пока Джаггер снова придет в себя.

На глазах у того выступили слезы, из прокушенной губы текла кровь.

Джаггер был просто потрясен — до чего же все повторяется. Будто по одному и тому же сценарию. Еще раз я выдержу, подумал он, но в следующий — расскажу все. И в следующий раз скажу себе то же самое. И в следующий, и в следующий… Пока они не уволокут меня бесчувственного в ту же комнату-камеру. Я приду в себя — и все начнется сначала.

Десять минут спустя они утащили его в розовую комнату. Тримбл держал под мышками, а Кадбюри— за ноги. На секунду открыв глаза, Джаггер заметил некоторое разочарование на физиономии Кадбюри.

Когда Джаггер пришел в сознание, была уже ночь. На улице светили фонари. Проезжали редкие машины.

Он лежал на кровати и смотрел в потолок. Правая рука болела, ее жгло и дергало. Голова гудела.

Он полежал еще немного и усилием воли заставил себя подняться. Подошел к окну — там была прочная решетка.

На цыпочках подкрался к двери, по дороге споткнулся о выступающую половицу и чуть не упал.

Массивная старомодная дверь была заперта. Он приложил к ней ухо и долго прислушивался. Стояла полная тишина. Тем не менее у него было чувство, будто за дверью кто-то дежурит. Опыт научил его доверять таким чувствам.

Возвращаясь к кровати, он во второй раз запнулся о выступающую половицу. Нагнулся и оглядел толстую доску, которая начиналась у стены и шла до середины комнаты. Край ее выступал над полом больше чем на сантиметр. Джаггер, пытаясь поднять половицу, схватил ее правой рукой и чуть было не завопил от боли. Проклиная собственную глупость, сунул изувеченный палец в рот.

Попробовал поднять левой рукой, сам еще не понимая, зачем. Просто хотел заглянуть под доску. Все это время он напряженно прислушивался к каждому звуку в доме.

Приподнял, наконец, половицу и пошарил под ней левой рукой, но не нащупал ничего, кроме песка и кусочков засохшего раствора. Между полом комнаты и потолком нижнего этажа было достаточно большое расстояние.

Не вставая с корточек, Джаггер осмотрел ковер. Дешевейший, заскорузлый от грязи, он все-таки придавал комнате мало-мальски жилой вид. Ковер был из синтетики, с прорезиненной основой. Джаггер свернул его в рулон и отпустил… Ковер полежал несколько секунд, а потом медленно развернулся сам по себе. Края слегка шлепнули по полу.

На цыпочках Джаггер подошел к двери, прислушался и вернулся на прежнее место. Ему пришлось поднять еще три половицы, пока он не убедился, что сможет заползти под них. Было, конечно, тесновато, но — получалось. Он выбрался, положил доски на свои места, вдавил гвозди в отверстия, откуда они немного вылезли, снова поднял и опять вдавил гвозди, несколько раз повторил всю процедуру. Дырки от гвоздей стали настолько широкими, что доски вынимались совершенно свободно.

Теперь Джаггер занялся ковром. Точно примерил, где его положить, свернув в рулон, чтобы тот, развернувшись, лег на прежнее место. В самый последний миг вспомнил про стеклянную ампулу. Достал ее из-под подушки, сунул в карман и втиснулся в свой тайник. Как он и рассчитывал, доски хорошо опустились на место. Вскоре он услышал над собой шорох — это развернулся ковер, прикрыв половицы.

Оставалось ждать. Было жарко и душно. Скоро заболели сведенные плечи.

Джаггер понятия не имел, сколько пролежал так. Вдруг услышал, как в замке поворачивается ключ. Он еле-еле разобрал, что это за звук, слушая сквозь доски и ковер. Все его мышцы сразу напряглись.

Несколько секунд было тихо, потом раздался дикий топот по коридору и по лестнице. Джаггер даже услышал, как человек в спешке споткнулся и чуть не упал. Где-то этажом ниже хлопнула дверь.

Он еле поднял половицы. Это не составило бы особого труда, если б не ковер. Наконец, он выбрался и размял мышцы. Тело настолько затекло, что первые несколько секунд он едва мог двигаться.

После кромешной темноты под полом в комнате казалось светло, как днем. Дверь была распахнута настежь.

Благодаря бога за то, что обул сегодня туфли с резиновыми подошвами, Джаггер стал спускаться по лестнице. Он старался ступать бесшумно. Лестница, правда, скрипнула пару раз, но Кадбюри так громко беседовал по телефону, что не услышал. Дверь была не закрыта. В коридор падала полоска света.

Кадбюри крикнул в телефонную трубку: «Я тебе говорю, этот тип сбежал!» Его собеседник что-то ответил. Кадбюри снова крикнул: «Да смотрел, смотрел. Везде смотрел!» Невидимый собеседник, похоже, сделал какое-то распоряжение, а потом дал отбой. Кадбюри сердито поглядел на трубку у себя в руке и положил ее. Обернулся и увидел Джаггера.

Секунду он смотрел, ничего не в силах понять, а затем правая рука его дернулась к кобуре под мышкой.

Но Джаггер оказался быстрее. Он круто развернул Кадбюри и что было сил ударил кулаком в солнечное сплетение.

Кадбюри будто переломился пополам. Пистолет у него вылетел, описал в воздухе дугу и грохнулся на стол между 'Пластинками.

Следующий жестокий удар отбросил Кадбюри к стене. Стукнувшись об нее головой и спиной, он стал сползать на пол, и в это мгновение Джаггер наотмашь рубанул ребром ладони по его горлу. Он хотел убить Кадбюри, но в самый последний миг придержал руку. Злость постепенно проходила, он начинал размышлять здраво.

Взял со стола пистолет Кадбюри и сунул в карман. Склонился над бесчувственным телом, ощупал его. Нашел собственное оружие, сунул в свою наплечную кобуру и пристроил ее на место. Затем подскочил к двери, выключил свет и бросился вниз по лестнице.

И вовремя. Подойдя к двери на улицу, он услышал, что на крыльцо кто-то поднимается, а неподалеку стоит машина с работающим мотором.

Джаггер поколебался, затем метнулся к черному ходу. Задняя дверь была заперта, но ключ торчал в замке. Он выскочил наружу, в объятия теплой ночи, и в ту же секунду услышал, как открывается дверь парадного.

Джаггер быстро огляделся. Он был сейчас в маленьком садике, окруженном высокой стеной. Но сразу нашел калитку, запертую на засов. Секунда — и он будет на улице. И в тот же миг раздался треск и звон над его головой — это распахнулось окно. У самых ног разлетелся на куски кирпич. Прячась за гаражом от очередных метательных снарядов, он выбежал на улицу. Вдогонку услышал голос Тримбла:

— Ну, теперь берегитесь полиции, Джаггер. Настоящей полиции!

В этом голосе звучала нешуточная угроза.

Джаггер свернул в подворотню и прижался к стене, и тут вдруг увидел, что из-за угла выезжает такси. Он бросился наперерез, остановил машину и прыгнул на заднее сиденье.

Не оборачиваясь, таксист спросил:

— Куда едем, командир?

Джаггер хотел было назвать адрес, но вдруг раздумал. И в самом деле — вдруг странным поведением пассажира Майкла Джаггера в аэропорту уже заинтересовалась настоящая полиция. Может, она тоже охотится за ним. Значит, путь домой закрыт. К Максу тоже идти нельзя. Требовалось действовать молниеносно.

— Мне, конечно, все равно, командир, — снова подал голос водитель, — но вы, может, решите, куда мы все-таки поедем.

— Простите, — ответил Джаггер. — Я как раз вспоминаю, где мы с ней договорились встретиться. Вспомнил. На станции «Ливерпуль-стрит».

Водитель повернул на восток. Он только недоверчиво взглянул на Джаггера в зеркало и сказал:

— Если вы действительно назначили там встречу с ней, не заставляйте ее ждать так поздно ночью. Очень опасно.

Джаггер понятия не имел, сколько сейчас времени. Посмотрел на часы. Двадцать минут пятого. Просто невероятное везение, что удалось поймать такси.

Да, в эти предутренние часы Ливерпуль-стрит действительно очень опасна Если он будет стоять там и ждать, обязательно кто-нибудь привяжется. Значит, идею уехать первым поездом до Кембриджа придется оставить.

Расплатившись с таксистом, Джаггер позвонил Максу Абрахамсу.

— Слушай, Макс, я хочу поговорить с этой девушкой. Но и тебе должен сообщить кое-что. Она что-нибудь говорила тебе про катастрофу с самолетом? Нет? Так вот: возможно, в связи с ней меня уже разыскивает полиция. Я совершенно ни в чем не виноват… И когда ты завтра утром прочтешь об этом в газете или услышишь по радио, вспомни, что я тебе сказал. Это — во-первых. Во-вторых, если они меня найдут и упекут в тюрьму, ты должен будешь как можно быстрее приехать ко мне. Ты мне понадобишься.

— Я по-прежнему твой адвокат, Майкл, — ответил Макс. — А потому мог бы и не говорить мне, что ты невиновен. Адвокат всегда исходит из этого. Но тебе наверняка нужна помощь. Ты где?

— Помощь мне нужна, — сказал Джаггер. — Но помогать должен не ты. Было бы просто глупо, если б они выяснили потом, что мы действовали в сговоре. Как ты после этого будешь меня защищать? По той же причине не скажу тебе, где я и что собираюсь делать. Скажу только Брайони. Зови ее.

Через несколько секунд раздался голос Брайони:

— Вы где? Все в порядке? Вы уже слышали?..

— Слышал, — ответил он. — Но по телефону об этом— ни слова. У вас как — нет желания поиграть в «сыщики-разбойники»?

— Есть! — не раздумывая, ответила она. — Что я должна делать?

— Рэйчел может еще раз дать вам свою машину?

После небольшой паузы девушка ответила:

— Да.

— Пусть Макс соберет мне кое-какие вещи, и вы привезете их на машине к станции «Ливерпуль-стрит». Я буду ждать вас ровно через полтора часа… это будет, — он поглядел на часы, — шесть двадцать. Будьте пунктуальны. Я вас жду.

— Могу приехать и раньше, — сказала она.

— Нет. Мне нельзя ждать вас на улице. Будьте перед главным входом точно в это время, минута в минуту. Передайте привет Рэйчел. До свиданья.

Джаггер повесил трубку.

Выскочив из телефонной будки, он быстро зашагал по улице. Точь-в-точь как человек, который очень торопится домой. То и дело поглядывал на часы. Через сорок пять минут развернулся и той же дорогой направился к станции «Ливерпуль-стрит». В шесть девятнадцать он подошел к главному входу.

Подкатил «хиллмэн». Джаггер быстро открыл дверцу и сел в машину. И вот уже они ехали в северном направлении.

Некоторое время спустя они поменялись местами: он сел за руль. Брайони закурила сигарету и сообщила:

— Макс собрал для вас кое-какие вещи. В том числе и бритву. Может, объясните теперь, что произошло?

Он повернул к ней усталое, небритое лицо.

— После Кембриджа.

Ему стало как-то очень тепло и спокойно от того, что она сидела рядом. И он был слишком уставшим, чтобы сопротивляться этому чувству.

9

Когда они доехали до Пакриджа, Джаггер свернул с шоссе на неширокую дорогу на Брогинг. Выехав на проселок, остановился.

— Самое время немного вздремнуть.

Только сейчас Брайони обратила внимание на его правую руку. И даже вскрикнула. Он смущенно спрятал изуродованный палец.

— Не обращайте внимания. Нечего обо мне беспокоиться.

Он тут же пожалел, что оказался так невежлив, но не нашел в себе сил извиниться. Только отвернулся и закрыл глаза. Через секунду он уже спал.

Девушка сидела неподвижно и разглядывала его. На виске она видела то место, куда пришелся удар Тримбла. Да. Даже ни словом не обмолвился, что с ним произошло. Она поняла только одно: его схватили, пытали, но ему удалось убежать.

О катастрофе самолета он тоже не рассказывал. Она знала, что он ездил в аэропорт, но не улетел. И хотя это показалось ей довольно странным, она чувствовала, что пойдет за ним не раздумывая хоть на край света. Она сама удивлялась, потому что это было так на нее непохоже. Скорее всего, действует какой-то примитивный материнский инстинкт, сердито подумала она. Сколько на свете симпатичных нормальных мужчин. Угораздило же ее выбрать именно этого!

Брайони вспомнила, о чем накануне вечером говорила с Максом Абрахамсом. Рэйчел готовила ужин, а они сидели в библиотеке. Макс читал, а она глядела в окно. Наконец, он оторвался от книги и улыбнулся ей.

— Ну, признавайтесь, о чем размышляете?

— Что вы знаете о Майкле Джаггере?

— Много чего, — ответил Макс. — Кое-что рассказывал он сам, а кое о чем я догадался и без него.

— Может, расскажете? Я очень хочу понять, что он за человек.

Макс снова улыбнулся.

— Родители его умерли. Мать — уже давно, а отец — не очень. Отец был… необычным человеком. Просто невероятно богатым. Состояние сколотил каким-то нелегальным путем. Думаю, на темных операциях с алмазами, но точно не уверен.

Во всяком случае, дела были явно нечистые. Даже погибло несколько человек. Чтобы достигнуть вершин в таком бизнесе, надо быть жестким и не останавливаться ни перед чем. А отец Майкла это умел.

Они с сыном не понимали друг друга. Доходило до крупных ссор.

Однажды Майкл ушел из дома. Он считал отца просто гангстером. Молодые люди всегда отличаются поспешностью суждений. Для них существует только черное и белое. Майкл поступил в армию и стал впоследствии офицером. Потом сделался агентом секретной службы.

Когда в корейскую войну его забросили в тыл врага, он попал в плен. Я не знаю точно, что они с ним делали, но ему там тяжко пришлось. Потом Майкла обменяли. Он долгое время провел в лазарете, но выздоровел быстрей, чем ожидалось. Коллеги забрали его, и он снова стал агентом, только уже в штатском.

Об этом периоде его жизни я не знаю почти ничего. Он работал за границей, главным образом в Италии. Потом умер его отец.

Наши отцы были в давней дружбе. Мой был адвокатом и работал для его отца. Друг друга они уважали. Правда, мой отец считал старшего Джаггера изрядным плутом.

Странно, но факт: хоть Майкл и ушел от отца, старик по-прежнему любил сына. Может, потому и любил, что тот выбрал свою дорогу в жизни и сам встал на ноги. Умирая, Джаггер-старик завещал все свои деньги сыну.

Мой отец приложил немало трудов, чтобы найти Майкла.

Потом мой отец умер, и я взял на себя его работу…

Макс наполнил «шерри» два бокала и аккуратно закрыл пробкой великолепный хрустальный графин.

— Как вы, наверное, догадываетесь, Майкл вначале и знать не хотел обо всех этих деньгах. В конце концов мне удалось уговорить его брать хотя бы небольшую сумму в месяц. Майкл очень много помогал другим. Особенно — детям.

А потом — совсем недавно — что-то, видимо, не заладилось у него на службе. Он был все время злой и какой-то несчастный. Иногда у меня возникало такое ощущение, будто он борется со своей судьбой. И, наверное, борется уже давно…

— Не только со своей судьбой… — начала было Брай-они, но тут же осеклась.

Макс улыбнулся.

— Не бойтесь, я не хочу знать ничего лишнего. Но увидите — я прав. Убедитесь сами. Я хотел бы сказать вам еще только одно.

Он замялся, а потом заговорил, тщательно подбирая слова.

— Вы могли заметить, что мы очень, очень любим его. После моей жены, Майкл из всех людей на свете мне самый близкий.

Но он — человек опасный. Не забывайте этого. Он опасен, потому что никого не подпускает к себе близко. Он — типичный одиночка в жизни. Единственный, кто может быть опасен для него — это он сам.

Его фамилия — Джаггер. Охотник. Он — охотник за смертью. Поскольку сейчас он никого не любит и никто не любит его, он не дорожит своей жизнью.

Только теперь Брайони поняла, наконец, что же происходило у нее в душе.

— Я, наверное, могла бы что-то дать ему, ничего не ожидая взамен, — сказала она и сама удивилась своим словам.

Но для Макса ее слова вовсе не были неожиданностью.

— Может, оно и так, — проговорил он, — но только вам ни за что не удастся убедить его, что вам действительно ничего от него не надо. А коли так, он все время будет думать, что вы чего-то ждете, и не примет от вас никакой помощи.

— И все-таки я попытаюсь, — сказала она.

Макс кивнул, и в глазах его Брайони прочла одновременно и признательность, и сочувствие.

— Да, вы можете попытаться. И даже должны.

И вот сейчас, наблюдая, как начинает светать, она вспомнила об этом своем решении. Вспомнила — и тут же заснула.

А когда проснулась, в небе сияло солнце. Она повернулась к Джаггеру. Тот еще спал, запрокинув голову. Небритое лицо его осунулось и побледнело.

Брайони тихо тронула Джаггера за плечо. Он тут же приоткрыл глаза и глянул на нее. Во взгляде его мелькнуло что-то похожее на страх и звериную настороженность. Но он тут же пришел в себя и стал просто усталым небритым мужчиной.

Брайони сообщила ему, который час, и он сразу завел мотор. Когда машина выезжала с проселка, Джаггер, не поворачивая головы, улыбнулся девушке уголком рта и произнес:

— Вы провели со мной ночь. Теперь вам придется выйти за меня замуж.

Это была настолько явная шутка, что у нее даже сердце защемило.

Они без приключений достигли Кембриджа и теперь проезжали один за другим роскошные колледжи местного университета. После событий минувшей ночи сам их вид крайне благотворно действовал на нервную систему.

Им повезло — удалось снять два номера в «Голубом борове». Потом Джаггер позвонил Джоселину Круксшан-ку. Того не оказалось дома. Ожидался только к вечеру.

Джаггер купил газету.

Сообщения о катастрофе «боинга» все еще не сходили с первой полосы. Но не было никаких упоминаний о таинственном пассажире, который покинул самолет в последнюю минуту перед вылетом. Брайони это тоже показалось странным. Она забеспокоилась.

— Не понимаю, почему они не сообщили в полицию? И почему грозились сообщить?

— Надеются снова поймать меня, — ответил Джаггер. — А потому хотят, чтобы я успокоился и потерял бдительность. Может, просто хотят сбить с толку. Может, пытаются удержать, чтобы я не отправился в полицию сам. Ясно одно — они хотят лишить меня всякой помощи. Откуда бы то ни было.

— И что же нам делать теперь?

— Будем ждать, когда придет домой Джое, а пока прикинемся обычными туристами.

Они взяли напрокат лодку и заплыли в тихую заводь. Здесь Джаггер снова вздремнул, расслабившись при этом значительно больше, чем утром. Они почти не говорили друг с другом. Только раз Брайони спросила:

— Зачем вам все это?

Джаггер шлепнул рукой по воде. Взлетели зеленоватые брызги.

— Неужели для всего должна быть причина? — ответил он вопросом на вопрос. — Только, ради бога, не воображайте, будто я рыцарь без страха и упрека, который вознамерился сражаться за торжество справедливости и добра в этом мире. Я воюю ради самой войны. Меня увлекает сам процесс. Вот и вся причина. Никакой другой нет.

И он стал грести к берегу.

10

Наконец трубку телефона взял Джоселин Круксшанк. Он разразился криками бурного воодушевления. Видимо, эти крики были частью той роли, которую он сейчас столь охотно играл.

— Ах, Джаггер! — вопил он. — Ты в Кембридже! Какой сюрприз! Просто праздник! Когда ты приехал, милый мой мальчик? И почему? Ты ведь хотел просто позвонить. Еще дал мне время все разведать и сказал, что позвонишь позже. Но уж теперь-то выкладывай, в чем, собственно, дело.

Джаггер дал излиться этому словесному потоку, не пытаясь его остановить.

— К сожалению, Джонс, многого я не могу тебе объяснить, — сказал он наконец. — Мне нужны сведения о Сплидж-Бинне, вот и все.

— Ах да, конечно. Опять твоя засекреченная контора. Сплошные тайны. Понимаю. Все еще работаешь у них?

Джаггер секунду поколебался и сказал:

— Да.

Потом вкратце изложил Джоселину события последних дней. Тот даже присвистнул.

— Хватит, хватит! Все понятно. Ты, я вижу, опять влип. Ну ничего. Из таких заварушек ты всегда выбирался целым и невредимым. Сделаю, что могу. О, черт! Только что вспомнил… Мне ведь нужно на партифон.

— Куда тебе нужно? — переспросил Джаггер.

— На партифон. Это такой очень большой прием. Древняя традиция у нас в Кембридже. Мне придется сидеть за президентским столом и выполнять свои обязанности. Господи, да ты, верно, не понимаешь ни слова из того, что я говорю. Ну, да все равно. В университетской жизни предостаточно странных вещей. А почему бы тебе тоже не пойти? Это можно устроить без проблем.

Джаггер терпеливо ответил:

— Не думаю, что этот партифон — достаточно хорошее место, где бы мы могли поговорить.

— Разумеется, нет, — согласился Джоселин. — Но после него можно отправиться в «Бэф» поужинать. Я приглашу с собой одного деятеля, который выложит тебе про Силидж-Бинна все без остатка. Ты ничего не имеешь против, если мы посидим втроем?

— Вчетвером, — поправил Джаггер.

— Прекрасно, приводи его с собой! — воодушевленно воскликнул Джоселин. — О, да это не он, а она! Тем лучше, тем лучше! Тогда в семь. Ты же знаешь, где это.

Он положил трубку.

Им не потребовалось долго искать этот партифон. Бородатый молодой человек, у которого они спросили дорогу, заглядевшись на Брайони, вызвался их проводить.

Когда они открыли дверь в большой зал, их чуть было не оглушило. Шум множества голосов перекрывали два оркестра, состоявшие, кажется, только из скрипок и литавр.

Кто-то сунул в руки Джаггеру грязноватый стакан с какой-то теплой жидкостью. Джаггер с опаской понюхал. Содержимое стакана запахом отдаленно напоминало виски.

Пока Джаггер раздумывал, следует ли из вежливости все-таки выпить эту бурду, мимо, отчаянно толкаясь, пронеслась целая орава и расплескала все из его стакана. Большая часть жидкости при этом попала на высокую девицу в узких брюках и пуловере, на который свободно ниспадали пышные волосы. Остаток пришелся на молодого человека рядом с ней в кожаной кепке и кричаще яркой шелковой рубашке. Оба стояли спиной и, казалось, ничего не заметили.

Джаггер тронул молодого человека за плечо, желая извиниться. Тот обернулся… — и оказался девушкой с нежным и милым личиком. У длинноволосой девицы же на щеках красовалась двухдневная щетина, да и к тому же был сломан нос — видимо, в одной из схваток на боксерском ринге.

В шуме и гаме никто не разобрал слов извинения, но юноша с боксерским носом вежливо кивнул, положил Джаггеру на затылок свою громадную лапу и, чуть ли не толкая, повел его сквозь толпу к лестнице. Девушка в кепочке при этом улыбнулась от всей души. Объяснения были бесполезны, и Джаггер не сопротивляясь поднялся наверх.

Этажом выше была еще большая толчея. Получить какую-нибудь выпивку казалось совершенно невозможным. Но вот кто-то организовал живую цепочку, по которой передавали пластмассовые стакашки с жидкостью, напоминавшей пиво. Джаггер решил подняться еще на этаж.

Там он обнаружил коридор с тремя дверями. На одной какой-то шутник каракулями написал: «Мужской и (или) женский туалет. Скидка для семейных пар — по согласованию с дирекцией». За дверью кого-то выворачивало наизнанку.

Вторая дверь была заперта.

Джаггер смотрел на третью дверь и размышлял, куда могла подеваться Брайони. Джоселина он еще вообще не видел.

Он собрался подергать за ручку третьей двери, но тут чья-то рука стальной хваткой сдавила его горло.

Джаггер среагировал чисто рефлекторно. Одной рукой схватил нападавшего сзади за локоть, другой — за запястье. Резкий рывок — и он освободился от хватки.

В ту же секунду он услышал крик Брайони:

— Майкл, стойте! Не надо!

Он круто повернулся… и лицо его расплылось в улыбке. Перед ним стояли Джоселин и Брайони.

С делапым страхом Круксшанк поднял руки.

— Сдаюсь! — засмеялся он. — Как это было неосмотрительно с моей стороны… Одно могу сказать и даже подтвердить письменно — с годами у тебя силы не убавилось. Твоя девушка подбила меня на эту безумную выходку, — добавил он извиняющимся тоном.

— Ну, если честно, это не совсем соответствует истине, — уточнила Брайони. — Майкл говорил, что вы были таким великим мастером рукопашного боя, что я просто не могла не…

— Верно, был, — кивнул Джоселин. — Но Майкл почему-то не сказал вам, что он был еще лучшим мастером, чем я.

Он довольно засмеялся и протянул Джаггеру руку. Блондин со скуластым лицом, он напоминал примерного мальчика.

— Как дела, Джаггер? Мы ведь целую вечность не виделись…

Они пожали друг другу руки, причем Джаггер проявил при этом некоторую осторожность. Джоселин не сразу понял, почему, а потом так и уставился на руку Джаггера.

— Боже правый! Как это тебя угораздило?

— Прищемил дверцей машины. Довольно неосторожно с моей стороны, хочешь сказать?

Джоселин по-прежнему не сводил глаз с его пальца.

— Да, — ответил он наконец. — Тут ты прав. Довольно неосторожно с твоей стороны. Или с чьей-то другой.

Он оглянулся, потому что снизу донесся взрыв шума.

— По-моему, с нас уже достаточно. Пойдем-ка ужинать.

Когда они выходили, сзади раздался отчаянный вопль. Джаггер обернулся и узнал молодого бородача, который таким образом безуспешно пытался привлечь внимание Брайони. К удивлению девушки, Джаггер взял ее за локоть и повлек сквозь толпу.

Дверь за ними захлопнулась.

Джоселин поболтал коньяк в рюмке и понюхал его. Нос у него был длинный, аристократический.

— Не понимаю, где бродит этот Биджизус! — воскликнул он. — Обычно он — сама пунктуальность. Собирался с нами ужинать, но потом позвонил и сказал, чтобы мы начинали без него. И вот его до сих пор нет.

— А кто это — Биджизус? — спросила Брайони.

Джоселин не ответил. Он сделал знак официанту, чтобы тот нес кофе. Когда чашечки с кофе уже стояли перед ними, он откинулся на спинку кресла, закурил сигару и стал сосать ее, как ребенок леденец.

— Итак, поговорим наконец о достопочтенном Силидж-Бинне. Начнем с того, что он сын Доры Силидж. Тебе это известно?

Джоселин обвел их вопросительным взглядом. Брайони всплеснула руками.

— Не может быть! — воскликнула она. — Дора Силидж! Настоящая красавица и синий чулок! Ну конечно же! Это ведь она предложила Бернарду Шоу зачать с ней новую расу сверхлюдей.

— Точно, — сказал Джоселин. — Дора Силидж к тому же обладала высоким интеллектом. Она просто родилась слишком рано — в эпоху, которая не ценила интеллект даже у мужчин, а тем более у женщин.

— Но потом она все-таки вышла за кого-то замуж, — припоминала Брайони, наморщив лоб. — Вроде, за какого-то альпиниста или ученого. Я читала об этом, но сейчас уже точно не помню.

— Отлично! — сказал Джоселин. — Он в самом деле был ученым. Но замуж она за него не вышла. Эта история тогда наделала много шума. Когда Бернард Шоу отшил Дору, она обратила свои взоры на некоего Бинна. Альфреда Гордона Бинна. Он организовывал экспедиции, но главным его достоинством все же была не голова, а физическая сила.

Вначале он отправился в Индию — поработать на чайных плантациях в Ассаме. А остаток своей жизни положил на то, чтобы исследовать пограничные области Индии, Непал, Сикким и Бутан.

Круксшанк стряхнул пепел со своей сигары.

— Прекрасная Дора встретила глупого Альфреда, а результатом оказался милый профессор. Она думала, что ее умственных способностей будет достаточно для новой расы. Чего ей не хватало, так это мужества, выносливости и упорства. Обеспечить их и был призван Альфред. После этого он вернулся в Индию, потому что собирался исследовать новый путь через Тибет. С ним все обстояло так же, как со многими великими исследователями: все говорили, что он зашел в тупик и заблуждается. В отличие от действительно великих исследователей, он и в самом деле зашел в тупик и заблудился. Он отправился в свою экспедицию, и никто его с тех пор больше не видел… Еще по рюмочке коньяку?

Он и Джаггер заказали себе выпить. Брайони нетерпеливо взирала на них.

— Дальше, — поторопила она. — Что же стало с Си-лидж-Бинном?

— Об этом я как раз и собираюсь рассказать, — с упреком произнес Джоселин. — Так на чем я остановился? Ах, да. Итак, его мамочка была достаточно разочарована, когда выяснилось, что малыш получился на редкость безобразным, да еще и глуповатым. В конце концов она помешалась на этой почве и в тысяча девятьсот тридцать девятом году покончила с собой. А милый сыночек даже не удосужился приехать на похороны. Силидж-Бинн учился здесь в Кембридже и до тысяча девятьсот двадцать восьмого года занимался научной работой. Потом затеял своего рода исследовательскую экспедицию, главным образом в память о своем несчастном отце, которого он совершенно не знал.

Брайони хотела было перебить, но Круксшанк быстро добавил:

— В тысяча девятьсот сорок четвертом году он, наконец, вернулся в Кембридж, где получил кафедру экспериментальной микологии. В тысяча девятьсот пятьдесят втором удалился на покой.

— Микология? — спросила Брайони. — Что это такое?

— Наука о грибах, — пояснил Джоселин. — По крайней мере, мне так кажется. Я вообще-то археолог.

— О грибах? — переспросила она. — И замешан в скандале? Ума не приложу, какой уж там может быть скандал из-за грибов.

Джоселин не успел ответить — у двери показался человек и помахал им. Он быстро подошел и поздоровался. Среднего роста, в очках без оправы, он был просто необычайно любезен. Розовые щечки, по мнению Джаггера, делали его похожим на женщину. Пришедший одарил всех лучезарной улыбкой, вытер лицо краем белоснежной скатерти и упал в кресло, еле переводя дух.

— Тысяча извинений, но я, к сожалению, никак не мог освободиться раньше. Пришлось улаживать одно срочное дело.

— Ни к чему извиняться, — сказал Джоселин. — Нам просто жаль, что вы лишились такого вкусного ужина.

Тут он театрально хлопнул себя по лбу.

— Ну что у меня за манеры! Ведь я же так и не представил вас друг другу. Мисс Гаджон, позвольте представить моего дорогого друга Биджизуса, известного также как Би-Джи. Официально он именуется — доктор Биддл-Джонс. Алистер Биддл-Джонс.

11

Биддл-Джонс снова лучезарно улыбнулся и протянул руку. Джаггер пожал ее и рискнул украдкой взглянуть на Брайони. Но та не отреагировала на его взгляд.

Джаггер вежливо пожелал Биддл-Джонсу приятного вечера и чуть было не добавил, что выглядит он, Биддл-Джонс, сейчас значительно лучше, чем во время их последней встречи. А Биддл-Джонс все продолжал объяснять, какое такое срочное дело не позволило ему в этот раз проявить пунктуальность.

— Может, я ошибаюсь, — сказал Джаггер, когда Биддл-Джонс закончил, — но ваша фамилия у меня ассоциируется почему-то с неким Фармило.

Биддл-Джонс рассмеялся.

— Ничуть не ошибаетесь. Я вижу, вы тут копаетесь в прошлом Силидж-Бинна. Мы все работали когда-то с ним вместе. Были, так сказать, одной научной командой: Фармило, Бариш, Гадд и Хартли. Мы приложили много трудов, чтобы удержать Силидж-Бинна в университете, но после скандала это оказалось невозможным.

Он поглядел на часы.

Перед мысленным взором Джаггера появилась полка с кассетами, а на кассетах — фамилии. Он кашлянул, надеясь тем самым предупредить Брайони, чтоб она не сказала лишнего.

— Фармило ведь умер, не правда ли? — спросил он.

Биддл-Джонс ошарашенно поглядел на него, потом рассмеялся.

— Надеюсь, что нет, — ответил он. — Разве что это случилось час назад. Я виделся с ним после обеда, и он был еще вполне живой.

— Значит, я его с кем-то путаю, — сказал Джаггер.

— Би-Джи очень скромен, — вступил в разговор Джоселин. — Он не говорит, что сам тогда замял этот скандал с Винном, причем уладил все наилучшим образом.

Биддл-Джонс умоляюще поднял руки.

— Ради бога, не надо. Вы должны знать, — обратился он к Джаггеру, — что я был у Силидж-Бинна ближайшим помощником. Я всегда восхищался им и не хочу, чтобы его имя мешали с грязью.

— А что, собственно, произошло? — осведомился Джаггер.

Биддл-Джонс отпил глоток кофе и посмотрел на Джаггера поверх чашечки.

— Довольно удивительно, что вы с профессором встретились, — сказал он. — Я-то думал, он совсем не появляется в обществе. Но вы, наверное, говорили с ним и о его работе?

Он с любопытством глядел на Джаггера.

— Только самую малость. Однако вы хотели мне рассказать, почему ему пришлось покинуть Кембридж.

Биддл-Джонс поставил чашечку и осторожно промокнул платком рот. Снова посмотрел на часы, затем поднял рюмку с коньяком.

— Простите меня за любопытство, — извинился он. — Я так мало слышу о своем старом учителе, что, естественно, пользуюсь любой возможностью что-нибудь узнать о нем.

— И что же вы хотите узнать? — спросил Джаггер.

— Когда я пришел в ассистенты к профессору, он как раз начал большую программу по исследованию базидиомицетов. У него была определенная концепция…

Джоселин перебил его:

— Стоп, стоп, стоп! Это какая-то китайская грамота.

Я не понимаю ни слова. Еще раз — над чем он работал?

Биддл-Джонс улыбнулся, сплел руки на животе и назидательно произнес:

— Как должно быть известно любому образованному человеку, существует четыре группы грибов — Phycomycetes, Ascomycetes, Basidiomycetes и Fungi Imperfecti, которые включают примерно четыре тысячи видов.

Профессор Силидж-Бинн обратил свое внимание на базидиомицеты, а позднее, в последний год работы в Кембридже — также на Puccinia graminis tritici, который…

Джоселин вздохнул.

— Хватит, хватит! Вы не могли бы выражаться попроще?

— Но мистер Джаггер наверняка информирован обо всем.

Биддл-Джонс вопросительно поглядел на Джаггера, но тот только покачал головой.

— Я не в курсе, — сказал он — Продолжайте, пожалуйста.

Биддл-Джонс продолжил:

— Профессор Силидж-Бинн посвятил последние годы работы в Кембридже исследованиям одного грибка, который представляет собой особый вред для растений. Он-то и называется Puccinia graminis tritici. Профессору удалось культивировать этот гриб в лаборатории, исследовать условия его роста и способ борьбы с ним. Это было действительно великое научное достижение.

Биддл-Джонс в третий раз посмотрел на часы.

— Вы оказали бы мне большую честь, если б согласились перенести этот разговор в мою квартиру на Фицуилльям-стрит, — сказал он. — Джоселину все равно скоро уходить, а я буду рад видеть вас в гостях.

Джаггер и Брайони с благодарностью приняли предложение. Девушка только попросила разрешения ненадолго отлучиться, чтобы припудрить нос. Джаггер тоже извинился и направился к телефону. Биддл-Джонс тут же стал предлагать позвонить от него, но Джаггер поблагодарил и отказался.

Он позвонил в Лондон. Ответил мужчина.

— Это ты, Ричард? Говорит Джаггер. Слушай, ты уже посмотрел то, что я тебе прислал?

— Как можно быть таким нетерпеливым?! — ответил ему человек на другом конце провода. — Ты же знаешь, нам больше не разрешают выполнять твои задания.

— Знаю, — сказал Джаггер. — И все же — ты посмотрел?

Его собеседник засмеялся.

— Нет, это ж надо! Ну хорошо, посмотрел. Хочу подчеркнуть особо — в личное свободное время. Знал, что ты все равно не оставишь меня в покое.

— И что же ты установил? — осведомился Джаггер.

— Ты на всякий случай сядь-ка, а то упадешь, когда услышишь, — сказал Ричард с наслаждением. — Думаешь, что я установил? Что этот твой ящик сделан из чистого золота и доверху набит героином?

— Не исключено. А что, и в самом деле?

— Как же! Такие уж все пессимисты. Вам обязательно надо верить в худшее. Если вам скажут — это бронза, вы непременно заподозрите, что на самом деле это плутоний, а пригоршня обычной грязи покажется вам бог весть какой ценностью.

Джаггер кивнул. Он увидел, как возвращается Брай-они.

— Значит, кассета бронзовая, а внутри просто грязь в пакетике?

— Причем, смею заверить, первоклассная бронза и первоклассная грязь — с примесью извести и компоста из листьев. Очень хороша для выращивания рододендронов.

— Премного благодарен. Ящик можешь оставить себе. Будешь туда класть на ночь свою вставную челюсть. Землицу высыпь в свои горшочки с цветами. У меня больше нет времени беседовать. Спасибо и до свидания.

— Хочу сказать тебе еще только одно. Больше ничего не присылай мне. Ты уже не работаешь в нашей конторе. Хоть я исследовал твою посылочку в личное свободное время, пришлось использовать при этом лабораторию правительственного учреждения. Того и гляди, останусь из-за тебя без пенсии. Ясно?

— Ясно, — холодно ответил Джаггер.

— Раз так, до свидания. И не делай глупостей, — сказал Ричард и положил трубку.

Биддл-Джонс жил на Фицуилльям-стрит на втором этаже большой виллы с балконом и коваными решетками на окнах.

Чем ближе они подходили к era дому, тем радостней делался Биддл-Джонс — будто моряк, возвращающийся в родной порт после долгого плаванья.

Они расположились в уютной гостиной, обставленной очень хорошо, но немного на женский лад.

Биддл-Джонс позаботился, чтобы бокалы не пустовали, и продолжал свой рассказ:

— Профессор Силидж-Бинн всегда был слегка эксцентричным. Наверное, это идет от воспитания. Когда я только начал работать у него ассистентом, эти странности доставляли мне немало неприятностей. Так, например, он все время ходил в каком-то желтом облачении — словно буддийский монах. И даже по улицам!

Все, что напоминало о западной культуре, он с презрением отвергал. Из-за этого, естественно, нажил массу врагов. К своей исследовательской работе относился с каким-то благоговением. Когда он публиковал какие-нибудь результаты и торжественно заявлял, что нашел способ культивировать этот гриб в лаборатории и получать споры, многие просто смеялись над ним.

Постепенно он все больше и больше сходил с ума. Буквально помешался на своей работе. К тем, кто его критиковал, стал питать такую ненависть, что это переходило все границы. Видимо, он и в самом деле уже был душевнобольным.

Биддл-Джонс снова налил всем выпить, посмотрел на часы и удобно расположился в кресле.

— К этому времени, — продолжал он, — я начал замечать у профессора признаки самой настоящей мании преследования Иногда он вел себя вполне разумно, потом опять становился ранимым и восприимчивым, как мимоза. Показательнее всего, однако, было то, что он начал избегать всяких контактов с людьми. Тогда же принялся развивать свои странные теории. Доказывал, что западный мир не выполнил задачи, стоявшей перед ним. Мы, дескать, забыли о своем долге перед слаборазвитыми странами, причем Силидж-Бинн имел в виду как раз свой страстно любимый Восток. По его словам выходило, что забота о будущем человечества — отныне дело исключительно Востока. Как-то, помню…

Теперь на часы поглядел уже Джоселин.

— Мне просто невероятно жаль, — перебил он рассказчика, — но я прямо сейчас должен уйти. Не могли бы вы рассказывать покороче? Я тоже хотел бы дослушать конец этой истории.

Биддл-Джонс виновато поглядел на него.

— Простите, — пробормотал он, — вы совершенно правы. Это такой противоречивый и яркий человек, что за пять минут его просто не опишешь. Но я попытаюсь изложить главное. Однажды он испросил права прочитать открытую лекцию. Такое у нас всегда бывает большим событием. Слушать открытую лекцию приходит весь цвет университетской науки. Самое скверное было то, что профессор заранее размножил текст своей лекции и позаботился, чтобы он окольным путем попал в газеты.

Джоселин так и подался вперед.

— Вот, значит, в чем было дело! — сказал он. — Я из недомолвок и не понял тогда — что же он затевал?! Но мне так никто толком и не объяснил. Все как в рот воды набрали.

— Вас это удивляет? — осведомился Биддл-Джонс. — Действительно, мог выйти просто отвратительный скандал. Потому и не рассказывали, чтоб не афишировать.

Он повернулся к Джаггеру и Брайони.

— Представьте себе, Силидж-Бинн собирался обвинить всех сколько-нибудь именитых ученых университета в том, что они присвоили результаты его исследований. Самое страшное обвинение, которое только можно бросить ученому! Но это еще не все… Он собирал всякие слухи, ненароком сказанные слова и прочую чепуху, а потом по-своему интерпретировал и создавал искаженную картину.

— У вас, случайно, не сохранился текст этой лекции? — спросил Джоселин.

Биддл-Джонс снял очки, тщательно протер стекла и близоруко сощурился.

— Нет. По счастью, я вовремя заметил, что он затевает. Я собрал Фармило и других посоветоваться, как нам поступить. Затем мы поставили в известность ректорат. Лекцию решено было перенести. Объявили, что это сделано по причине внезапного нездоровья профессора, а потом ее и вовсе отменили.

А тем временем мы показали старика врачам. Разумеется, он наотрез отрицал, что имел намерение прочитать такую лекцию, говорил, что в первый раз видит текст, переданный в газетах. И все же ему пришлось оставить университет и удалиться на покой.

Биддл-Джонс снова водрузил на нос очки и обвел всех взглядом, как будто желал удостовериться, что за это время никто не исчез.

— Вероятно, правильнее будет сказать так: это я посоветовал ему уйти в отставку, — продолжил он. — Я убедил его, что вокруг — одни враги, которые только и смотрят, как бы украсть его открытия, а его самого дискредитировать. Правда, убедить его в этом не составило особого труда. Он очень кстати получил как раз в это время премию от одного американского научного общества. Так что в финансовом отношении был обеспечен. Кроме того, мне кажется, что одной премией дело не ограничилось. Он по-прежнему получает от них какие-то деньги.

Словом, он уединился и зажил своей особой жизнью. Продолжает ли он свои исследования и с каким успехом— я вам сказать не могу. Он подался куда-то в Суссекс, а вскоре я получил от него столь бесстыдное письмо, что могу хоть сейчас подать на него в суд. Но ведь этот человек просто болен.

Биддл-Джонс уставился на стол перед собой, и на лиде его появилось какое-то загадочное выражение. Наконец он улыбнулся.

— Боюсь, что сейчас он считает меня своим злейшим врагом. И предпочел бы видеть меня мертвым.

Воцарилось молчание Потом Джаггер спросил:

— А Фармило и другие? Их он тоже предпочел бы видеть мертвыми?

— Без сомнения, — кивнул Биддл-Джонс, тяжело и скорбно вздохнув. — Действительно, жаль эту умную голову, — добавил он несколько сентиментально. — Нынешние его работы уже не будут опубликованы.

Он наклонился к Джаггеру и очень серьезно сказал:

— Теперь вы, надеюсь, понимаете, почему меня так взволновало, когда вы сообщили, что недавно виделись с ним. Он говорил с вами о своей работе? Не могли бы вы рассказать мне хоть что-нибудь? Мне просто невероятно интересно.

Джоселин встал.

— Мне было бы интересно тоже. Но я сейчас вынужден уйти. Готов держать пари, что мой старый друг Биджи-зус продержит вас у себя всю ночь, если вы не воспротивитесь. Нет-нет, сидите, — попросил он Биддл-Джонса, который хотел было проводить его до двери. — Я сам найду выход. — Повернулся к Джаггеру и сказал: — Завтракаем вместе. Когда? В половине девятого? Хорошо, в девять. Пока. До свидания.

Он торопливо вышел.

12

— Позвольте предложить вам еще что-нибудь выпить? — Биддл-Джонс являл собой образец гостеприимного хозяина. — Прошу вас, не стесняйтесь. Как насчет еще одной рюмочки коньяку? А для юной дамы? Что-нибудь безалкогольное? Лимонад? Апельсиновый сок? Значит, лимонад. Вот и прекрасно.

Он пошел к бару и разлил напитки. Джаггер удобно откинулся на спинку кресла, восхищаясь изысканной мебелью и светлым ковром, который так гармонировал с обоями. Встретившись взглядом с Брайони, он еле заметно покачал головой — не высказывай, мол, что у тебя на уме. Он был убежден, что девушка тоже заметила — на кассетах были выгравированы фамилии бывших сотрудников Силидж-Бинна.

Итак, профессор полагал, что у него есть веские основания ненавидеть этих людей. Таблички с их фамилиями — конечно, злобная шутка с его стороны. Но она никоим образом не объясняла, что же на самом деле содержалось в тех урнах, если не пепел. Оставалось непонятным и поведение самого профессора.

В кассете, содержимое которой Джаггер отправлял па анализ, была обыкновенная земля — вероятно, из сада в Хангер-хаусе.

Однако в урне, которую Силидж-Бинн показывал во время его первого визита, явно находилось что-то другое. Тут Джаггер вспомнил вдруг про стеклянную ампулу— он все еще носил ее в кармане брюк. Вспомнил — и даже испугался.

Коньяк, казалось, взбодрил Биддл-Джонса. Глаза у него заблестели, говорить он стал громче.

— Я понимаю, что профессор не очень-то благоволит ко мне при сложившейся ситуации. Действительно, если встать на его точку зрения, именно я повинен в том, что прекратилась его работа в Кембридже. Наверное, он полагает, будто кафедру ему пришлось оставить из-за меня.

Джаггер потягивал коньяк, предоставив своим мыслям полную свободу, но при этом слушал Биддл-Джонса достаточно внимательно, чтобы вовремя вставить нужное слово.

— Факт остается фактом, — проникновенно сказал Биддл-Джонс, и Джаггер заметил, что ученый слегка захмелел. — Профессор оказал большое влияние на мою жизнь и на мою работу. А вы видели его всего три дня назад! Вы должны, должны понять, как я жажду услышать о нем хоть что-нибудь!

Он замялся, но продолжил:

— Я был бы очень благодарен вам, если б вы рассказали мне об этой встрече. Занимается ли он еще этим ржавчинным грибом? Удалось ли ему устранить токсичные побочные эффекты?

Биддл-Джонс вдруг в крайнем волнении вскочил и бросился к бару. Налил себе еще немного коньяку, потом выдвинул ящичек и стал в нем копаться.

Джаггер, который не спускал с него глаз, внезапно насторожился. Ведь Биддл-Джонс, сам не понимая того, только что сказал нечто крайне важное.

Джаггер даже рюмку поставил на стол, и в тот же миг Биддл-Джонс резко обернулся. Его лицо как-то разом утратило и розовый цвет, и выражение дружелюбия. У него в руке появился пистолет — «люгер» с глушителем. Он смотрел прямо на Джаггера.

— Промашка вышла с моей стороны, — сказал Биддл-Джонс, — я всегда слишком много болтаю, а потому и случаются такие казусы. Должен сделать вам комплимент — вы сразу заметили мою оплошность.

Брайони, ничего не понимая, смотрела то на одного, то на другого. Потом медленно поставила свой бокал с лимонадом.

Теперь Биддл-Джонс направил пистолет на нее. Но обратился к Джаггеру.

— Позвольте мне просить вас не совершать опрометчивых поступков, — проговорил он, и в голосе его прозвучала глубокая грусть. — В противном случае я буду принужден выстрелить в юную даму.

Ишь как изъясняется, подумал Джаггер, будто стоит за кафедрой у себя в колледже. А вслух сказал:

— Да, я заметил эту вашу промашку, как вы изволили пошутить. Я ведь никому не говорил, что видел Силидж-Бинна три дня назад: ни Джоселину, ни вам.

Биддл-Джонс все еще держал пистолет направленным на Брайони. И держал довольно неловко. Джаггер пригляделся. Неужели ему кажется? Нет, в самом деле — держит он пистолет как-то косо, и рука заметно дрожит.

Нервный, подумал Джаггер. Может, еще никогда в жизни не доводилось стрелять из пистолета. Хотя с предохранителя снял, не забыл.

Вдруг правая нога Джаггера резко вытянулась. Бидл-Джонс тут же направил пистолет на него. И рука его дрожать перестала.

— Прошу прощения, — извинился Джаггер. — Свело ногу. Может, вы разрешите мне встать?

Биддл-Джонс поколебался, но сказал:

— Хорошо. Только руки держать за головой. И не забывайте, одно подозрительное движение — и мисс Гаджон за него заплатит.

Джаггер послушно заложил руки за голову, встал и начал демонстративно разминать ногу. Потом сказал:

— Мне кажется, создалась тупиковая ситуация. Мы с Брайоии ничего не можем предпринять, но и вы тоже. Что же, так и будем стоять всю ночь?

На лбу у Биддл-Джонса выступили капельки пота, но он все же улыбнулся.

— Ну, на самом деле ситуация вовсе не такая патовая. Все не так скверно, как вы полагаете. Может, то, что я скажу вам сейчас, будет напоминать мелодраму, но тем не менее — в последнюю порцию ваших напитков я подмешал снотворное. Вы, правда, их не допили, но и выпитого достаточно. Нам остается только подождать, пока снотворное подействует. Мои друзья сейчас появятся здесь. К тому времени вы уже будете сладко спать. Рекомендую вам сесть, мистер Джаггер. Не думаю, конечно, что вы сильно поранитесь, если заснете стоя и упадете прямо на стол, но давайте не будем рисковать без нужды.

Джаггер засмеялся.

— Сколь трогательная забота с вашей стороны!

Если что-то предпринимать, надо делать это прямо сейчас, подумал он. И не стал садиться.

— Мне интересно знать, — спросил он Биддл-Джонса, — что общего у такого порядочного человека, как вы, с этими убийцами?

Биддл-Джонса еще сильней прошиб пот. Пистолет в его руке подрагивал все заметнее. В этот миг Джаггер ощутил столь знакомый озноб — верный признак близкой опасности. Пульс участился, все мускулы напряглись,

— Позвольте мне поугадывать… Может, вы вовсе не столь благородно вели себя с милым старым профессором, как расписали нам? Может, именно вы организовали его травлю и не давали ему жизни? Может, даже вы сами состряпали этот текст лекции с клеветой на всех, сами размножили, сами отправили в газеты, а потом выставили дело так, будто он сошел с ума? Может, он занимался как раз теми исследованиями, опубликования результатов которых вы — или кто-то из ваших сообщников — не хотели?

Джаггер говорил очень медленно, как гипнотизер, чтобы отвлечь внимание Биддл-Джонса. Но все эти предположения пришли ему в голову, разумеется, не сейчас. Они появились еще полчаса назад.

— Я убежден, — продолжал он, — что Силидж-Бинн в момент одного из просветлений разгадал вашу нечистую игру. Кроме того, я думаю… Смотрите! Осторожно!

С этим криком Джаггер бросился вперед.

Брайони сжалась от страха и тоже невольно вскрикнула. Биддл-Джонс вздрогнул, как ужаленный. Лицо его стало мертвенно бледным. Пистолет так и ходил у него в руке. В какую-то долю секунды Джаггер схватил своей левой запястье этой руки, а правой ударил Биддл-Джонса в лицо. Очки разбились, осколки оставили на физиономии кровавые следы.

Биддл-Джонс закричал от боли. Прежде чем он успел понять, что, собственно, происходит, Джаггер нанес ему сокрушительный удар в солнечное сплетение. Биддл-Джонс судорожно раскрыл рот, словно выброшенная на сушу рыба, захрипел, закатил глаза и рухнул на пол. Рот его так и остался открытым, язык вывалился.

Брайони вскочила на ноги и в ужасе смотрела на Джаггера.

— Вы ведь могли убить его, — сказала она с укоризной.

Джаггер поднял на нее глаза и от души расхохотался.

— Это не игра, дитя мое! — воскликнул он. — У него, в конце концов, был пистолет в руке. Притом заряженный. Что же мне оставалось делать? Погрозить ему пальчиком и сказать «Ай-яй-яй»?

Девушка вдруг слегка покачнулась.

— Он просто шутил с вами, — проговорила она заплетающимся языком. — Джоселин ведь тоже пошутил с вами сегодня вечером. Тут просто любят всякие розыгрыши.

Джаггер попытался успокоить девушку.

— Ну, если вы так думаете… Может быть, может быть… Я погорячился.

Он осмотрел «люгер» Биддл-Джонса, вынул из него обойму и спрятал в щель между подушками кресла. Пистолет бросил на диван.

Потом схватил Брайони за руку.

— Пошли. Надо быстрее выбираться отсюда. Его дружки могут заявиться в любую минуту.

Ноги у девушки подгибались.

— Я так устала, — пролепетала она. — Просто невероятно устала.

Глаза у нее слипались.

Человек на полу застонал и пошевелился. Джаггер опустился рядом с ним на колени и вылил ему в рот свой недопитый коньяк. Биддл-Джонс закашлялся, но проглотил.

— Вот и славно. А теперь спи, прекрасный принц, — сказал Джаггер. Взял за руку Брайони и повел к выходу. Приходилось буквально тащить ее за собой.

Они побежали вниз по Трампингтон-стрит и оказались у Королевского колледжа. У входа чуть не столкнулись все с тем же бородатым молодым человеком, который показывал им дорогу на партифон. Тот пребывал в легком подпитии и тут же радостно обнял Брайони.

— Бог мой, кого я вижу наконец! — возопил он. — Теперь всенепременнейше следует пропустить по глоточку за встречу!

Тут Джаггеру пришла в голову идея. Он потряс бородача за плечо.

— Послушайте! Я хочу попросить вас о небольшой услуге.

Молодой человек кивнул, и Джаггер сунул ему в руку ампулу.

— Сохраните это для меня. Я не могу вам сейчас ничего объяснять, но приберегите ее до поры до времени. Да присматривайте хорошенько. Я приду за ней позже.

Молодой человек посмотрел на ампулу и, кажется, так и не понял, что это у него в руке. И он, и Брайони выглядели сейчас одинаково подгулявшими. Тем не менее молодой человек торжественно поклонился и сунул ампулу в карман. Джаггер почувствовал, что и сам нетвердо держится на ногах.

Они втроем подошли к воротам Королевского колледжа. Портье открыл им.

— Через двадцать минут мы запираем, сэр, — сказал он Джаггеру.

Джаггер потянул за собой Брайони. Здесь, в колледже, они смогут переждать до утра. Они завернули за угол церкви, потеряв при этом подвыпившего бородача, и тут же наткнулись на троих мужчин. Двое из них, незнакомые, держали руки в карманах плащей. Третьим был Тримбл.

— Добрый вечер, мистер Джаггер, — сказал он. — К сожалению, церковь уже закрыта. Но мы постараемся показать вам некоторые другие местные достопримечательности. Пожалуйте в машину.

Он пошел рядом с ними и предупредил:

— Думаю, ничего объяснять вам не надо. Пистолеты у нас с глушителями. Было бы жалко пачкать кровью изумительный газон.

Они направились к мосту Клэр-бридж. Со стороны могло показаться, что идет просто группа туристов, которых здесь всегда было в изобилии, и двое из них — мужчина и девушка — выпили, к сожалению, сверх меры.

У другого конца моста стояла машина. Брайони уже совсем не могла передвигать ноги. Да и Джаггер тоже еле плелся. Он сел в машину чуть ли не с чувством благодарности.

— Ну, а теперь прокатимся немного, — сказал Тримбл. — Мистер Кадбюри наверняка обрадуется новой встрече с вами.

13

Когда Джаггер пришел в себя, он еще некоторое время притворялся спящим, а сам пытался понять, где находится.

Он лежал на каменном полу, холодном и влажном. Откуда-то сильно дуло. Шестое чувство подсказывало ему, что помещение не особенно велико. Не открывая глаз, он продолжал прислушиваться и принюхиваться. Судя по всему, рядом было море. Рядом, внизу. И похоже, здесь крутой скалистый берег.

Джаггер осторожно напряг мускулы. Да, они связали его, на этот раз решив не рисковать. Он усмехнулся.

Во рту ощущался неприятный металлический привкус. Тело затекло. По всему было видно, что он пробыл без сознания довольно долго.

Он осторожно открыл глаза — и увидел прямо перед собой Марио.

Джаггер находился в каком-то помещении, которое и в самом деле было не больше тюремной камеры. Под потолком горела тусклая лампочка. Окон не было.

Итальянец сидел на стуле перед дверью. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Наконец, Джаггер улыбнулся.

— Ciao, — сказал он. — Come sta?

И добавил крепкое ругательство, которому научился в одном притоне в Поццуоли.

Итальянец, не сводя с Джаггера глаз, встал, потянулся и зевнул. Вразвалочку подошел, поглядел на лежачего, покивал и вдруг сильно ударил ногой под ребра.

— Ciao, — ответил он и снова уселся на свой стул.

Джаггер продолжал широко улыбаться, хотя удавалось это ему с трудом.

Вскоре в камеру вошла женщина. В руках у нее был поднос с едой. Она поставила его на пол и с интересом поглядела на Джаггера. У нее было азиатское лицо. Прекрасная азиатка. Но было в ее красоте что-то пугающее. Безжалостное. Глаза ее, темные и таинственные, блестели в полутьме. Нос — маленький и немного широковатый, губы — очень полные, чувственные. Высокие скулы. Острый подбородок. Черные волосы подстрижены по последней моде. Именно то, что она никак не соответствовала канонам европейской красоты, и делало ее столь неотразимой. Она была одета в сари, под которым явно ничего не было.

— Это и есть тот самый очень важный человек? — спросила она Марио серебристым голоском, звонким, как колокольчик. — Я его представляла совсем другим. Он ведь вовсе не похож на важного человека.

Она снова поглядела на Джаггера, и в темных ее глазах блеснули искорки.

— С вашей стороны просто безумие — храбриться дальше, — сказала она. — Это означает для вас верную смерть. Не стоит!

И вышла.

Марио приблизился к Джаггеру и ногой перевернул его лицом вниз. Разрезал ножом веревку на руках и, не говоря ни слова, покинул помещение. В дверном замке повернулся ключ.

Джаггер сел. Ноги его оставались связанными, но теперь он смог без особых трудов освободиться от пут. Затекшие мышцы покалывало. Не обращая внимания на еду, он начал обследовать свою темницу.

Потолок был цементный, такой высокий, что не достать. Пол выложен большими каменными плитами. Стены тоже массивные, сделаны из камня и толстых дубовых бревен.

Джаггер пригляделся. Бревна были все изъедены древоточцами. Их уже не раз покрывали разными составами, пытаясь уберечь от порчи. Ногтями левой руки Джаггер поскреб одно из бревен Ему удалось оторвать щепку, потом — несколько кусков изъеденной червем древесины. На пол посыпалась труха.

Он опустился на колени и сразу ощутил тот же сильный сквозняк, который чувствовал, лежа связанным на полу. Щелей, через которые можно было что-то увидеть за стеной, не нашлось Зато в нос ударил хорошо знакомый запах: в соседнем помещении хранился керосин или солярка.

Джаггер задумчиво постоял, потом пошарил в своих карманах. Однако на этот раз у него забрали абсолютно все: и пистолет, и сигареты, и зажигалку.

Он глянул на поднос. Посуда была из пластика. Вилка и нож — тоже. Он сел и начал есть. Тут дверь темницы на секунду приоткрылась, и Марио втолкнул Силидж-Бинна.

Тот споткнулся и упал на пол в углу. Потом сел и замер, обхватив себя за бока.

Джаггер вскочил, собираясь помочь старику подняться. Тот бросил на него короткий взгляд. Было видно, что он пытается напряженно припомнить что-то. Припомнил, наконец, и кивнул Джаггеру. Профессор остался верен своим привычкам — уставившись куда-то в угол, спросил:

— Что планируется, мистер Джаггер? Мне вы должны сказать.

Пронзительный его голос звучал настойчиво. Джаггер удивленно поглядел на профессора.

— Планируется? — переспросил он. — Не понимаю, о чем вы.

Взгляд Силидж-Бинна по-прежнему был направлен в угол, но Джаггер заметил, что профессор пытается сосредоточиться.

— Не будем терять времени. — призвал он. — Скажите же мне, что затевают наши друзья.

— Профессор Силидж-Бинн, — терпеливо начал

Джаггер, — вам не кажется, что сейчас самое время дать мне некоторые объяснения? Вы рассказывали мне какие-то детские сказки про пепел покойных, который я должен был развеять по всему миру… Только вот оказалось, что это вовсе не пепел. Вы показали мне кассеты, на которых были выгравированы имена покойных. Только оказалось, что все эти покойные еще вполне живы и даже здравствуют. Вы приняли меня на работу, потом вручили билет на самолет, в который подложили бомбу, лишь бы снова от меня отделаться. Вы помогли убить собственного слугу, и ваши друзья убили бы Брайони Гаджон, если б она не убежала.

Потом я побывал в Кембридже и кое-что узнал про ваше прошлое. Подискутировал с вашим ученым другом, стариной Биддл-Джонсом, который наверняка сохранит обо мне неизгладимые воспоминания. И в довершение всего меня похитили. За все время этих занимательных приключений я непрерывно раздумывал, какова ваша роль, на чьей вы стороне. И вот я снова встречаю вас — здесь, в заточении, гонимого и терзаемого.

Джаггер сел на полу поудобнее.

— Зачем наши враги свели нас здесь, в этой камере? — продолжал он. — Я вижу только одно объяснение. Они хотят подслушать, о чем мы будем говорить, а это значит…

Он перешел на драматический шепот и принялся оглядывать стены и потолок.

— …это значит, что где-то они установили микрофон. Старый трюк! Если держать нас поодиночке, каждый будет молчать. Вместе же мы сразу примемся болтать и разболтаем все. Все секреты. Впрочем, мне пришло в голову еще одно объяснение, получше.

Джаггер вскочил на ноги, в два прыжка оказался рядом с профессором и дернул его за волосы. В руках у него остался парик.

Человек, лишившийся его, встал. Вытер руки платком, освобождаясь от коричневых старческих пятен. Вынул изо рта кусочки губки, изменявшие форму щек. Отлепил кустистые брови. И сказал голосом Тримбла:

— Жаль, мистер Джаггер, для вас было бы много лучше, если бы вы начали говорить.

Он взял у Джаггера парик, сунул его в карман, достал сигарету и прикурил. Сделав несколько затяжек, бросил ее Джаггеру. Это даже напоминало проявление сострадания.

— Наверное, это будет ваша последняя, — сказал он. — Шеф не разделяет моего мнения, что вам ничего не известно. Теперь он попытается разговорить вас, и поверьте, его методы будут поэффективней моих.

Тримбл постучал в дверь, которую тут же открыли. Он вышел. Ключ опять повернулся в замке.

Джаггер проводил Тримбла взглядом. Значит, догадка его не обманула. Яркая лампа, направленная ему прямо в глаза тогда, в кабинете Силидж-Бинна, и этот полумрак здесь были далеко не случайны. Сейчас ему стало ясно и многое другое… Тут взгляд его упал на тлеющую сигарету на полу, и он прекратил вспоминать прошлое. Теперь следовало подумать о ближайшем будущем.

Спустя полчаса за ним пришли Марио и Тримбл. Они застали его за раздуванием небольшого костерка, заботливо сложенного из щепочек, которые он наковырял из стены. Вся импровизированная тюремная камера была полна едкого дыма. Тримбл засмеялся и без труда затоптал огонь.

— Одного у вас никак не отнимешь, — сказал он, — вы испробовали все средства, даже сигарету. — Он снова засмеялся, демонстрируя белоснежные зубы, и почти по-дружески махнул Джаггеру пистолетом — пора, мол, на выход. — Вы даже понравились мне. Но увы — слишком поздно. Сейчас с вами рассчитаются за все.

Они вышли. Марио шагал впереди, Тримбл замыкал шествие. Пол коридора был выложен каменной плиткой. Когда сворачивали за угол, Джаггер успел глянуть в окно и увидел луга, а рядом море. Потом Марио распахнул стальную дверь. Петли были смазаны, и та даже не скрипнула.

За нею снова открылся коридор, освещенный неоновыми лампами и идущий слегка под уклон.

В конце этого коридора было большое помещение, некогда, видимо, представлявшее собой кладовую. Теперь здесь установили стальную дверь и оборудовали из склада некое подобие генерального штаба.

Посередине стоял круглый стол, вокруг него — дюжина кожаных кресел. В дальнем конце помещения было нечто вроде подиума — небольшая сцена с плавным спуском на обе стороны. На подиуме тоже стоял стол, но стульев за ним не было. На стене позади стола висел занавес, как в театре.

Между круглым столом и сценой было значительное пространство. Свет неоновых ламп падал здесь на белый линолеум пола.

На этом линолеуме помещались два устройства, которые повергли Джаггера в некоторое недоумение. Первое представляло собой нечто среднее между верстаком и операционным столом. Длинный металлический стол был сконструирован таким образом, что мог вращаться и в горизонтальной, и в вертикальной плоскостях. На краю верстака был станок, какой Джаггер однажды видел на судоверфи. Там он предназначался для разрезания металлических плит.

Второе устройство, поразившее Джаггера еще больше, состояло из двух частей Одна висела под потолком, который был достаточно высок, и представляла собой нечто вроде колокола, в котором опускают водолазов, но со значительно более толстыми стенками, сделанными из двойного слоя алюминия. Снизу колокол имел диаметр около двух метров. Прямо под ним располагалась вторая часть устройства — окруженное резиновым кольцом углубление в полу — явно для того, чтобы опускать в него колокол, а посреди углубления — стальное кресло, намертво привинченное. На кресле лежали какие-то кожаные ремни, придававшие ему сходство с электрическим стулом.

Как работают эти впечатляющие устройства — Джаггер не знал, но догадывался, что ему вскоре придется испытать их действие на себе. Как видно, время импровизированных допросов с кондачка вышло. Теперь за него примутся всерьез и во всеоружии.

Его ждал и еще один сюрприз. На кресле за круглым столом восседал профессор Силидж-Бинн. Джаггер бросил быстрый взгляд на Тримбла, как бы желая удостовериться, что на этот раз профессор настоящий. Силидж-Бинн ничем не показал, чтс Джаггер ему знаком, и вообще, похоже, все происходящее профессора ничуть не интересовало. Руки его не были связаны. Они свободно свисали почти до пола.

Тримбл провел Джаггера между сценой и круглым столом и указал на кресло в середине таинственного круга. Джаггер сел Тримбл и Марио, дружно взявшись за дело, привязали ремнями к креслу его руки и ноги.

Занавес за подиумом раздвинулся, и вошла Брайони. Ее держал за локоть Кадбюри. Девушка явно испытывала страх, но старалась скрыть это.

Джаггер посмотрел на нее.

— С добрым утром! Как спалось?

И усмехнулся.

Она стряхнула с себя руку Кадбюри, оправила платье и подмигнула Джаггеру.

— Великолепно! Дюжина перин и под ними ни единой горошины. И каждый клоп в пелеринке из норки.

Она вдруг заметила, что Джаггер привязан ремнями.

— Что это с вами?

— Приказ высокого начальства, — бодро ответил он. — Ожидаем его прибытия.

Вдруг позади него раздался какой-то странный звук — чуть ли не жужжание электрического моторчика. Джаггер хотел было повернуться и посмотреть, но Марио ударил его по лицу. Джаггер попытался подавить в себе вспыхнувший гнев.

Отвратительно, что его унижают прямо на глазах у Брайони. Но тут же рассердился еще больше — на себя, за то, что думает о Брайони даже в такие моменты. Настроение стало совсем скверным. Просто хуже некуда.

Жужжание мотора прекратилось. Марио, стоявший позади Брайони, от волнения вытянулся по стойке смирно, как на параде. Даже Тримбл замер в позе почтительного ожидания.

— У меня такое ощущение, будто сейчас произойдет событие чрезвычайной важности, — сказал Джаггер.

— И оно вас не обманывает, мистер Джаггер.

Голос, который произнес это, не был человеческим.

Таким высоким и гнусавым голосом обычно разговаривает в фантастических фильмах электронный мозг, подумал Джаггер.

Снова раздалось жужжание мотора. Джаггер не мог повернуть голову, но заметил, что справа от него нечто движется по направлению к подиуму. Вначале он подумал было, что едет человек в инвалидной коляске, но тут же отбросил эту мысль. Кресло сейчас было повернуто к нему спинкой, так что рассмотреть ничего не удалось Но вот оно выехало на середину сцены, развернулось, и Брайони в ужасе вскрикнула.

На кресле-каталке восседал металлический истукан.

14

Они уставились на его лицо из металла, видимо, из серебра. Это была маска божества — нечеловеческая, вызывающая благоговение, с открытым ртом и взглядом, направленным в никуда.

Истукан был облачен в белую тунику и штаны из такого же материала. Из-под коротких рукавов туники тускло поблескивали металлические руки, лежавшие на подлокотниках кресла. Ноги были из такого же блестящего материала.

Вначале серебряная маска была обращена к Джагге-ру и Брайони сразу. Потом ее недвижные очи воззрились на Джаггера. Когда кресло поворачивалось, на серебряном лице блеснул отсвет, и Джаггеру показалось, что глаза истукана действительно глядят на него. Вероятно, под недвижной личиной скрывался человек. Или то, что когда-то было человеком.

Истукан как будто прочел его мысли и ответил на невысказанный вопрос.

— Что есть человек? — произнес он своим ужасным голосом и слегка наклонил голову в сторону. — Человек есть человек, независимо от того, десять у него пальцев, девять или вообще ни одного. И даже если у него больше нет ног, он тем не менее человек. Где здесь граница? Человек без головы — мертв. А голова без тела — если она продолжает жить — это все еще человек?

Открытый рот истукана, казалось, беззвучно смеялся, Потом неестественный голос раздался снова.

— Вот биомеханические руки, — сказал истукан и поднял свою верхнюю конечность. — Их сконструировали русские. Чудо техники, но все равно — чистая механика, и не более. Как и ноги. Маска сделана одним великим художником из чистого серебра. Но она все же — маска. И тем не менее, — механическая рука указала на грудь металлическим пальцем, — здесь человек. Человек без лица, рук и ног. Человек, который был бы нем, если бы электроника не дала ему голос. И тем не менее — человек, мистер Джаггер.

Металлическое существо смолкло и замерло, кошмарно-нечеловеческое в своей идеальной симметрии. Потом его рука поднялась и указала на итальянца.

— Скажи ему, как называют Нас у тебя на родине! — повелел электронный голос.

Марио откашлялся. От волнения у него перехватило ДУХ.

— La Macchina, — сказал он едва слышно. И повторил громче: — La Macchina.

Существо величественно кивнуло.

— Да. Нас именуют Машина. Это слово женского рода, но не следует обманываться.

Существо снова обратило лик к Джаггеру.

— Мы — больше, чем машина. Мы — человек. Как говорил ваш Шекспир? «Коль нас пронзят кинжалом, не истечем мы кровью? Коль нас щекочут, разве не смеемся? А если нас отравят — не умрем?» И есть еще кое-что, в чем Мы готовы согласиться с Шейлоком.

Машина правой рукой указала на Джаггера.

— «Коль причинят нам зло, ужель не станем мстить?»

На подлокотниках кресла Машины были кнопки. Он нажал одну Через несколько секунд занавес снова раздвинулся Вошла женщина, которую Джаггер уже видел. Она поднялась на сцену и встала справа рядом с Машиной.

— Два человека погибли в ходе этой операции, — сказал Машина. — Смерть одного — на совести Нашего бездарного подчиненного.

Марио беспокойно затоптался на месте.

— Смерть второго, — продолжал Машина, обращаясь к Джаггеру, — на вашей совести. Именно эта смерть и привлекла Наше внимание к вам. Но займемся вначале первым виновником.

Рука поднялась снова и указала на этот раз на Марио.

— Подойди! — приказал Машина.

Марио неуверенно сделал несколько шагов и встал рядом с подиумом.

— Ты ради собственной потехи убил человека, — сказал истукан. — За это будешь наказан.

Он сделал знак азиатке. Та грациозно подошла и протянула руку итальянцу.

Марио удивленно поглядел на нее. Нехотя взял протянутую руку, не сводя глаз со своего господина. В следующий миг — все произошло так быстро, что Джаггер даже не успел заметить, какое движение сделала женщина, — итальянец уже лежал на-полу. Азиатка, казалось, даже не шевельнулась.

Пристыженный и удивленный, Марио вскочил. Похоже, все происшедшее он еще не воспринимал всерьез. Но тут же вскрикнул от боли — видимо, падая, растянул какую-то мышцу. Не успел он сделать следующий шаг, как азиатка снова атаковала его.

На этот раз он попытался уклониться, но — безуспешно. Она проскользнула у него под рукой и сделала по-кошачьи гибкое движение. В следующий миг он опять лежал на полу — ее нога пришлась ему в лоб.

Тут его уже охватила настоящая злоба. Под ее презрительным взором он приподнялся, как будто спортсмен, готовый к низкому старту, и бросился на нее.

Почти не меняя положения своего тела, она провела великолепную серию ударов ногами. Вначале — в живот, потом — в локоть снизу, так что рука итальянца подлетела, наконец — коленом в пах. Марио застонал от боли.

Унижение заставило его потерять остатки контроля над собой. Лицо, изрытое оспой, стало багровым. Он вскочил, как разъяренный тигр. В правой его руке сверкнул длинный нож, который Джаггер уже видел.

Пригнувшись, Марио двинулся к прекрасной азиатке. Потом сделал выпад, целя сверкающим лезвием прямо ей в живот.

Она, как кошка, отскочила в сторону. Босая ее нога сильно ударила его под локоть. Нож вылетел, прочертил дугу в воздухе и вонзился, задрожав, в доски сцены. Не успел еще Марио понять, что произошло, а женщина в высоком прыжке нанесла ему запрещенный удар «мае тоби гери» в горло.

Не издав ни звука, он рухнул на пол. Приземлился на голову и плечи, отлетел к стене и ударился о нее, а ноги еще были в воздухе. Женщина грациозно подошла к ножу и выдернула его из доски. Приблизилась к неподвижно лежащему итальянцу и посмотрела на Машину. Тот кивнул.

Она ногой перевернула бесчувственного Марио на спину. Быстро нагнулась и одним движением разорвала на нем рубаху. Потом, прикусив от усердия язычок, начертала на его груди острым лезвием букву Б — высотой сантиметров двадцать.

Все, словно зачарованные, наблюдали, как из пореза тотчас же появилась кровь. Азиатка равнодушно уронила нож на пол и вернулась к своему хозяину. Лицо ее казалось столь же неподвижной маской, как и у него. Даже прекрасная грудь не стала вздыматься чаще под зеленым облачением.

Кадбюри с задумчивым видом подошел к бесчувственному итальянцу и потащил его за занавес. Оттуда донеслись приглушенные команды, и когда Кадбюри появился снова, было слышно, что тело поволокли по каменному полу куда-то дальше.

Машина сказал:

— Так. Это у Нас было начало.

Потом указал на девушку в зеленом одеянии.

— Ее зовут Бархран. Ее Нам прислал некто, бывший однажды Нашим другом, но позднее переставший быть им, вследствие чего нашедший просто необыкновенную смерть. Она — наполовину лаоска, наполовину арабка. Вы уже имели случай заметить, что она не только красива, но и обладает множеством талантов. В самых различных областях. Для жителей Лаоса секс — столь же естественное проявление жизни, как еда и питье. Они — тонкие знатоки в этой области. Бархран училась боевым искусствам у одного наставника в Эр-Рияде. Он воспитал ее в духе абсолютного повиновения тому, кому ее преподнесли в дар. Она знает множество способов развеять скуку мужчины.

Не глядя на Бархран, Машина скомандовал:

— Разденься!

Бархран медленно подняла глаза на своего повелителя. На долю секунды на ее лице отразилось какое-то движение. Затем прекрасная ее рука с длинными ногтями, покрытыми лаком, скользнула к плечу и расстегнула золотую брошь.

Какой-то миг зеленое блестящее ее облачение еще держалось на теле, а затем медленно сползло на пол, открыв безукоризненно сложенное тело.

Как будто змея, сбросившая кожу, подумал Джаггер.

Позади него шумно задышал Тримбл. В пустых глазах Кадбюри зажегся какой-то свет, и он облизнул пересохшие губы. Казалось, электрическая искра пронзила всех мужчин. Даже Джаггера, несмотря на его незавидное положение.

Догадывалась ли эта молодая женщина, какие чувства вызывает у них? Оскорбляло ли ее то, что она вынуждена была стоять нагая под жадными взглядами? На лице ее не выражалось ровно ничего. Она просто стояла неподвижно, и в неоновом свете тело ее казалось благородной жемчужиной. Ее пупок украшал сверкающий драгоценный камень.

Машина повернулся к Джаггеру.

— Мы дарим ее вам, — сказал он. — И в придачу — сто тысяч фунтов, если вы расскажете нам об организации, которая стоит за вами.

На этот раз Бархран не осталась равнодушной. Она гордо вскинула голову, и очи ее сверкнули.

Встретившись с прекрасной азиаткой взглядом, Джаггер отвел глаза.

— А что будет с ней? — спросил он и указал на Брайони.

Машина безразлично пожал своими металлическими плечами.

— Что значит какая-то женщина в сравнении с этой? — спросил он.

В полной тишине раздался голос Брайони:

— Вывинтите ей бриллиант из пупа, она и развалится. Но потом не говорите, Джаггер, что я вас не предупреждала.

Чары сразу развеялись. Джаггер невольно усмехнулся.

— Не бойтесь, — сказал он. — Уж как-нибудь не дам себя охмурить этому чертову роботу и не соблазнюсь его голой девицей.

— Весьма глупо и опрометчиво с вашей стороны. Мы имеем обыкновение делать Наши предложения только один раз.

Бархран нагнулась, подняла свое сари и завернулась в него. Глаза ее метали молнии. Все движения выражали завладевшую ею холодную ярость.

— Сейчас мы обменяемся информацией, — сказал Машина Джаггеру. — Мы скажем вам, что знаем Мы, а вы продолжите и сообщите Нам, что Мы пожелаем знать.

Итак, вам уже известно — а вы об этом прямо сказали несчастному Биддл-Джонсу, — что именно он подстроил все так, как оно произошло, и Силидж-Бинну пришлось покинуть Кембридж. Вы, наверное, догадались даже, что так нужная профессору финансовая поддержка, которая позволила ему наладить исследовательскую работу в Хангер-хаусе, исходила от Нас.

Джаггер повернул голову и посмотрел на Силидж-Бинна, который до сих пор так и не шелохнулся.

— Мы обстоятельно и с огромным чувством такта расспросили профессора, — продолжал истукан. — Но он так и не захотел удовлетворить Нашего любопытства. Человек с больным мозгом не реагирует на боль.

Профессор неподвижно сидел в кресле. Казалось, он полностью был погружен в свои мысли.

— Несмотря на это, профессор продолжал свою работу в области исследования базидиомидетов и в первую очередь изучал этот ржавчинный гриб. Нам удалось пристроить Марио к нему в дом садовником. Он постоянно делал для нас фотокопии записей профессора. Вероятно, вам известно, что наука в последние пять лет достигла в данной области значительного прогресса. Великолепное сочетание гамма-лучей и колхицина позволило создать новый штамм гриба-паразита. Его споры не уничтожаются зимними холодами. Даже те виды зерновых, которые ранее были устойчивы к заражению, теперь не могут устоять перед новым штаммом гриба, полученным благодаря мутациям. Нет такого ядохимиката, который был бы способен освободить пораженные зерновые от этого нового штамма.

Но самое благоприятное для Нас — то, что новый штамм гриба живет только три года, а потом вырождается и утрачивает свои свойства. Теперь Мы можем планировать гораздо более масштабное применение этого гриба, не рискуя вызвать необратимую всемирную катастрофу.

Тут Джаггер услышал, как Силидж-Бинн засмеялся. Смех был какой-то потусторонний, запредельный. Не от мира сего.

Но Машина не обратил на него ровно никакого внимания.

— Я предполагаю, что все это вам уже известно. В противном случае я просто не могу объяснить то рвение и ту глупость, с которыми вы пытаетесь встать у Нас на дороге.

Как вы уже имели возможность заметить, профессор Силидж-Бинн — восторженный почитатель Востока. К сожалению, либо по чистой случайности, либо из-за оплошности Марио он проник в наши замыслы. Как раз к том: у времени, когда он закончил свою работу — вывел новый штамм ржавчинного гриба, — в его психике произошли глубокие изменения. Им овладела навязчивая идея, будто он может нанести мощный удар по всему Западу. Вам наверняка известно, как именно он представ-л ял себе эту акцию. Но только безумец мог поверить в успех такой авантюры.

Чтобы привести свой замысел в исполнение, он нуждался в помощи. Объявление о найме на работу, которое он дал в газету, застало Нас врасплох. Мы занимались в это время одним важным делом на другом конце света, иначе вмешались бы значительно раньше.

Однако Нашим людям все-таки удалось перехватить почту с предложениями и подсунуть профессору своих кандидатов. Поскольку по условиям объявления они не должны были иметь родственников, Мы подобрали их из выпускников отличного интерната, который они закончили с самыми наилучшими рекомендациями. Откуда Нам было знать, что годы, проведенные в Кембридже, наполнили душу профессора почти патологическим отвращением к воспитанникам всех и всяческих интернатов.

Брайони хихикнула. Машина продолжал говорить:

— Ваше предложение, мистер Джаггер, пришло значительно позже остальных и сильно удивило Нас. Мы навели справки и узнали, что вы были в заключении. 14 нам сразу же стало ясно, что Мы — не единственная тайная организация, которая постигла всемирное значение той работы, которую вел профессор.

Его глупая затея развеять споры гриба-вредителя по всему миру пришлась вам, как видно, по душе. Но вы и ваши сообщники не поняли, что уже слишком поздно. Работу профессора уже взяла под контроль могущественнейшая подпольная организация, которая когда-либо существовала в мире. Тем не менее вам удалось поставить под угрозу Нашу работу — и последствия этого вы даже не можете себе представить.

Вот потому-то вы сейчас и сообщите Нам все, что Мы хотим знать. Даже если Нам придется вытягивать из вас эту информацию клещами.

15

Машина нажал кнопку на подлокотнике своего кресла. В тот же миг большой металлический колокол опустился на пол, накрыв Джаггера. Край его пришелся как раз на резиновое кольцо. Джаггер оказался в непроницаемой тьме. Вдруг раздался невыносимый грохот, и его ослепили вспышки немыслимо яркого света.

Голова у Джаггера была готова расколоться. До ушей донесся нечеловеческий вопль — эхо его собственного крика.

Казалось, этот кошмар никогда не кончится. Терзаемый пульсирующей болью, Джаггер закрыл глаза, но яркий свет проникал сквозь сжатые веки в каждую клеточку его несчастного мозга, раздирая ее.

Все кончилось так же внезапно, как и началось. Он открыл глаза. Ничего. Только вибрирующая вокруг тьма. В голове по-прежнему бухал огромный барабан. Нервы, казалось, извивались в конвульсиях. Он скорее почувствовал, чем увидел, как металлический колокол снова бесшумно поднимается к потолку.

Джаггер медленно приходил в себя. Огненно-красные круги перед глазами стали желтыми, потом исчезли совсем. Вернулась способность видеть. Только разламывалась голова да резало неимоверно уши. Он с трудом разглядел перед собой нечто блестящее и неподвижное. Глаза застилала пелена — он еле узнал серебряный лик своего противника.

Машина сказал:

— Как видите, мистер Джаггер, есть безграничное множество возможностей оказать на вас нажим, не прикасаясь даже пальцем. Вы только что испытали на себе бурю вспышек и звуков. Человеческий мозг способен выносить это только ограниченное время, но этого времени, как правило, бывает достаточно, чтобы добыть необходимую информацию. Что вы предпочтете: проявить благоразумие или рискнуть своим психическим здоровьем?

Машина подъехал на коляске вплотную к Джаггеру. Бархран последовала за своим повелителем. Склонилась к его уху и что-то прошептала. Джаггер заметил, сколь жестоким был направленный на него взгляд азиатки.

Машина послушал, что она говорит, и произнес все так же напыщенно:

— Мы теряем время. Ваше упрямство начинает Нам докучать. У Нас есть другое средство.

Он сделал знак рукой, и Кадбюри подбежал, полный рвения. При виде этого рвения у Джаггера волосы встали дыбом.

Машина повернулся на кресле ко второму устройству, стоявшему между Джаггером и подиумом.

— Я уже имел случай заметить, — продолжал он, — что в последнее время техника шагнула далеко вперед.

С ее помощью можно решать самые различные проблемы. Продемонстрируй-ка, — кивнул он Кадбюри.

Кадбюри подошел к металлическому столу и переключил какие-то тумблеры на пульте управления. Надел защитные очки и рукавицы из асбеста и вытащил из ящика в верстаке металлическую пластинку.

Закрепил пластинку в массивные тиски на верстаке. Теперь она располагалась как раз под соплом резака. Кадбюри установил переключатель в нужное положение и нажал на педаль.

Негромкое жужжание аппарата сменилось резким свистом. Из сопла вырвался узкий серебристый луч, тотчас же превратившийся в облако пара. Весь стол начал медленно поворачиваться вокруг своей оси.

Демонстрация закончилась так же быстро, как и началась. Свист опять сменился жужжанием. Стол остановился. Исчезло облако пара, погас луч. В толстой металлической пластинке оказался вырезан круг диаметром сантиметров десять. Когда Кадбюри развернул винт тисков и поднял пластину, середина ее выпала.

— Вода, — сказал Машина. — Всего лишь вода под давлением пятнадцать тысяч фунтов на квадратный сантиметр. Ну, а теперь перейдем к практическому использованию этого замечательного аппарата.

Не успела Брайони понять, что происходит, как Кадбюри и Тримбл уже схватили ее. Она попробовала было сопротивляться, но они понесли ее к тому самому столу, который так походил на операционный. Джаггер с ужасом понял, что он не просто похож — он действительно предназначен для каких-то операций. Металлические захваты сковали ноги, руки и талию девушки. Джаггер отчаянно рванулся, пытаясь освободиться от ремней — теперь он понял, что шепнула своему хозяину Бархран.

Кадбюри, у которого капала изо рта слюна, развернул стол, и тот встал на ребро. Брайони, прикованная к нему, оказалась в таком положении, что Джаггер мог видеть ее бледное лицо.

Кадбюри одним рывком разорвал на ней блузку. Подцепил пальцем бюстгальтер и дернул. Застежка сломалась, обнажилась грудь. В ярости от собственного бессилия Джаггер наблюдал за происходящим.

Кадбюри повернул резак так, что смертоносное сопло оказалось как раз у груди, напротив соска. Он ждал команды.

— Для начала удалим сосок, — сказал Машина. — Или, может, вы предпочтете все рассказать нам?

Джаггер ответил хрипло:

— Да, предпочту.

На лиде Кадбюри читалось откровенное разочарование. Глаза Бархран гневно сверкали.

Машина подался вперед в своем кресле.

— Тогда говорите.

— Я ведь уже сказал, — в отчаянии начал Джаггер, — что за мной не стоит никакой организации. Только…

Машина махнул рукой. Нога Кадбюри нажала на педаль, из сопла вырвался серебристый луч. Брайони дернулась, пытаясь освободиться. Облако пара окутало ее, и она потеряла сознание. Кадбюри захихикал.

В тот же миг Джаггер откинул голову и испустил звериный вопль. Но тут же отчаянным усилием воли взял себя в руки и начал говорить быстро и монотонно. Сообщил о своей встрече с Силидж-Бинном, добавил кое-какие детали из собственного прошлого, пытаясь тонко сочетать правду и вымысел. Под конец рассказал, как Тримбл захватил их с Брайони в Кембридже.

Делая вид, будто выложил все как на духу, он закончил так:

— Вы пытались убить меня. Вы убили при этом множество неповинных людей, взорвав самолет. Но я могу только еще раз заверить вас, что нет никакой тайной организации, которая стояла бы за мной, нет никого, кто пустил бы меня по вашему следу. Я все делал исключительно по собственной воле. Один. Совсем один.

После этих слов воцарилось молчание. Наконец, Машина сказал:

— Ваши показания соответствуют фактам.

Он кивнул Кадбюри, и тот привел стол с Брайони в горизонтальное положение. Было заметно, как он был разочарован таким развитием событий. Тримбл застегнул на Брайони блузку. Она шевельнулась, но захваты держали ее по-прежнему.

Машина продолжил:

— Вы убедили Нас, мистер Джаггер. Мы позволим вам умереть быстрой смертью. Но прежде чем это произойдет, Мы хотим, чтобы ваше любопытство тоже было удовлетворено. Пока Мы говорили только о научном значении открытий профессора Силидж-Бинна. Теперь бросим взгляд на практическую сторону дела.

Услышав свое имя, Силидж-Бинн поднял голову и обвел всех тяжелым, бессмысленным взором.

Возникла пауза. Странно, но Джаггеру почему-то показалось, что Машина за своей таинственной маской сейчас напряженно придумывает правдоподобное объяснение всему или прикидывает, сколько можно рассказать ему, Джаггеру.

Наконец, Машина заговорил:

— Главной зерновой культурой человечества является пшеница. Это — основной и самый необходимый продукт питания в мире. От запасов пшеницы и от цен на нее зависят жизнь и смерть миллионов людей.

В прошлом не раз предпринимались попытки использовать это: установить контроль над запасами пшеницы и влиять таким образом на мировые цены. Сегодня такое невозможно. Деятельность благотворительных организаций препятствует этому. Повлиять на мировые цены может только какая-то природная катастрофа.

Профессор Силидж-Бинн дал Нам возможность искусственно вызвать такую катастрофу. Мы, конечно, не в состоянии вызвать засуху или что-нибудь в этом роде, но способны привести в действие огромную армию микроскопически малых своих помощников. Это — бактерии, которые относятся к виду Р. graminis tritici — гриб, который крестьяне называют ржавчинным грибом.

Мы разработали особую его разновидность, устойчивую ко всем средствам борьбы с обычным ржавчинным грибом. Эта разновидность не зависима от времени года, постоянно размножается и только через три года вырождается в обычный ржавчинный гриб, который можно держать под контролем, используя различные химические вещества.

Научный доклад Машины вдруг был прерван сухим пронзительным смехом Силидж-Бинна. Все взоры разом обратились к нему, но он продолжал неподвижно сидеть и молчать, уставившись в потолок. Потом покачал своей тяжелой головой, как будто испытывая тайное удовлетворение, и прошипел еле слышно:

— Кто сеет ветер, тот пожнет бурю,

— В своем безумии, — не смущаясь, продолжал Машина, — профессор, догадавшись о Наших намерениях, попытался подражать Нам — примерно так, как ребенок подражает взрослым. При этом Наши цели сильно отличались от его целей. Он хотел уничтожить западный мир, и это было для него самоцелью. А Мы хотели получить прибыль от этого уничтожения.

— То есть вы хотите сказать, что все ваши широко задуманные планы осуществляются только с целью повлиять на цену пшеницы? — уточнил Джаггер.

— Вы, как видно, еще не поняли значения этого гигантского плана, — произнес Машина. — Подумайте вот над чем. Производство пшеницы в прошлом году составило девять миллиардов бушелей. Представьте, что произошло бы, если б один бушель стал продаваться всего на пенни дороже? Какие суммы можно было бы заработать, если бы определенная группа людей монополизировала запасы зерна, а урожай текущего года был поражен ржавчинным грибком? Даже если цена поднялась бы всего на пенни за бушель? Вот вам предприятие, которое могло бы принести не десятки тысяч, а миллионы фунтов стерлингов.

Воцарилось молчание. Потом Джаггер спросил:

— А сколько миллионов людей должны погибнуть, чтобы вы могли заполучить эти деньги?

— Это сентиментальные рассуждения, — ответил Машина. — При нынешней системе тоже умирают миллионы. Современный западный мир устроен так, что миллионы людей получают минимум продуктов — только чтобы не умереть с голоду, минимум лекарств и врачебной помощи. И это позволяет им прожить короткую и полную лишений жизнь. Право, было бы гуманнее, если б эти миллионы умерли еще в детском возрасте.

Если мы поставим под свой контроль рынок пшеницы, пострадают не только эти миллионы людей, которые находятся у самого дна. Пострадают все слои западного общества, потому что пшеница — основной продукт питания западного цивилизованного мира. Некоторые, возможно, даже усмотрят в этом своего рода справедливость — смерть и страдания будут общим уделом. Но давайте закончим с описанием Наших замыслов…

Последнее предложение Машине закончить так и не удалось. Раздались торопливые шаги. Дверь, через которую привели Джаггера, распахнулась, и кто-то с сильным французским акцентом закричал:

— Пожар! Горит склад горючего!

— Так потушите! Это еще не основание, чтобы прерывать Нас! — сурово ответил Машина.

— Это невозможно, мсье, — пролепетал человек.—

Огонь такой сильный, что горючее может взорваться в любой момент!

Джаггер услышал голос Тримбла:

— Пойду посмотрю.

Он выбежал. Машина застыл в неподвижности, как будто и в самом деле был просто металлическим истуканом. Бархран тоже замерла, враждебно глядя на пленников. Кадбюри снова прислонился к стене и озабоченно озирался. Силидж-Бинн, казалось, задремал. А может, умер.

Снова раздались торопливые шаги, и ворвался Тримбл. Он в гневе указал на Джаггера.

— Это все он! Специально отвлек меня маленьким костерком, чтобы я не унюхал дыма от настоящего. Как он это сделал, ума не приложу…

Машина перебил его:

— Насколько опасен пожар?

Тримбл беспомощно вытер пот со лба. Потом взял себя в руки и сказал:

— Надо бежать отсюда. Его уже не потушить. Сейчас взорвутся баки с горючим. А рядом с ними — склад взрывчатки. Там динамит и нитроглицерин. Жар такой, что уже сейчас опасно.

Машина повернулся к Джаггеру.

— Вы весьма искусны, мистер Джаггер, — сказал он. — Вы снова победили Нас в малом. Но на этой победе ваша война и заканчивается. Мы собирались устранить вас, а теперь вы сами избавляете Нас от лишних хлопот. В доме, где Мы находимся сейчас, живет только супружеская чета — она поддерживает здесь порядок — и еще один парень, который выполняет тяжелую работу. Когда найдут ваши обгорелые трупы, подумают, что это их бренные останки.

Здание это уже давно Нам не нужно. Через четыре дня Мы проводим общий сбор, который станет началом новой эры. И состоится этот сбор в таком месте, которое напоминает мне одну поговорку: вторую половину ее вы скоро исполните, не будучи вознаграждены за это первой половиной. Счастливо оставаться, мистер Джаггер… Уходи через переднюю дверь и запри ее за собой, — приказал он Тримблу.

Тримбл тотчас же вышел. Они услышали, как он задвигает массивный засов. Коляска Машины пришла в движение. Кадбюри раздвинул занавес и экзотическая процессия удалилась. Немного спустя за занавесом лязгнула стальная дверь. Джаггер, Брайони и профессор остались в одиночестве.

Брайони, все еще прикованная к столу стальными захватами, повернула голову к Джаггеру и слабо улыбнулась.

— Ну что же, в ближайшем будущем у нас есть реальная возможность поджариться. Вы что, и в самом деле все подожгли?

Он кивнул.

— От сигареты мне удалось запалить несколько щепочек, пропитанных дегтем от древоточцев. В стене была щель, оттуда пахло горючим. В эту щель я и сунул щепки. Там был сильный сквозняк над самым полом, так что, по моим расчетам, огонек должно было раздуть.

— Вот и раздуло, — невесело сказала Брайони. — И скоро мы взлетим на воздух.

Джаггер несколько раз дернулся, но ремни, привязывавшие его к креслу, были затянуты на совесть. Где-то неподалеку уже раздавались звуки пожара — шипело и потрескивало.

Брайони попыталась улыбнуться еще раз.

— Встретили нас тут холодно, но прощание выходит довольно теплым. Чертовски хочется выбраться отсюда, а? Может, у вас остался какой-нибудь фокус в запасе?

— Увы, — сказал он. — Похоже, что нет.

Стоило ему произнести эти слова, как Силидж-Бинн встал и медленно двинулся к ним. Казалось, он идет как лунатик, но руки его сразу схватились за ремни, и через несколько секунд Джаггер был освобожден. Профессор, свершив это благое деяние, снова застыл неподвижно и принялся жужжать по-пчелиному.

Джаггер бросился к Брайони, открыл захваты и поднял ее со стола. Он прижал девушку к груди, и теплая волна затопила его сердце. Но сейчас было не до объятий.

Он подбежал вначале к одной, затем ко второй двери. Обе были на запоре и не поддавались. Он замер на секунду, напряженно размышляя. Пртом посмотрел на гидравлический резак.

Аппарат не выключили. Две красные контрольные лампочки продолжали гореть. Через дырки в полу, в массивной стальной плите, куда-то вниз уходило множество кабелей. Джаггер попытался разобраться в управлении резаком. Осторожно нажал на рычаг, не включая сопла. Стальной держатель, на котором было закреплено сопло, описал дугу. Джаггер снова отпустил рычаг, пощелкал переключателями, нажал опять. На этот раз держатель описал дугу значительно большую. Джаггер мягко отстранил Брайони, которая подошла и стояла рядом.

— Берите его, — указал он на Силидж-Бинна, — и ложитесь на пол вон там, у дальней стенки. Как можно дальше от этой адской машины.

Силидж-Бинн пошел за Брайони, будто послушный ребенок. Они легли на пол.

Джаггер нажал на рычаг и на педаль, зафиксировал их в нижнем положении и тоже бросился на пол. Аппарат у него за спиной пришел в действие. Жужжание перешло в дикий визг, и водяной луч, острый, как бритва, окутался облаком пара. Держатель с соплом стал медленно описывать круг.

Водяной луч прорезал насквозь стол. Паром заволокло все помещение. Наконец, вырезанная из стола круглая пластина с грохотом упала на металлический пол. Луч стал длиннее, и пар заметно поредел. Теперь аппарат резал своим лучом массивную плиту на полу. Он описал круг раз, второй, третий. Потом Джаггер уже перестал считать.

— Берегись! — крикнул он и прикрыл Брайони и Си-лидж-Бинна своим телом.

Массивная металлическая стойка, на которой был закреплен держатель с резаком, вдруг зашаталась, раздался душераздирающий скрежет. Вырезанный в плите на полу круг провалился, и все устройство рухнуло вниз. У них что-то просвистело над головами. Мотор внизу взвыл еще раз, и оглушительно грохнуло.

В наступившей тишине явственно слышались треск и шипение: пожар бушевал вовсю.

— Пошли! — крикнул Джаггер, рывком поднял на ноги Силидж-Бинна и потащил за собой. Брайони бросилась за ними. Там, где стоял резак, в полу зияла большая круглая дыра. Внизу виднелось гнутое железо и какие-то провода. Цепляясь за них, вполне можно было спуститься в подвал под полом. Силидж-Бинн все жужжал и жужжал, как когда-то в Хангер-хаусе.

Они спустились в подвал. В конце его была видна деревянная дверь, даже не запертая. За ней начиналась каменная лестница. Джаггер заколебался на миг, и в этот момент инициативу вдруг взял на себя Силидж-Бинн.

Джаггер поглядел, как он решительно двинулся вперед, и сказал Брайони:

— Отпустите его. Пойдем следом.

Едва они вышли на лестницу, как свет везде потух. Направление теперь им указывали только шаркающие шаги профессора впереди. Они шли в темноте каким-то туннелем, который вел вниз. Запах моря впереди становился все сильнее.

Шаги профессора замедлились Джаггер взял под руку девушку, другой рукой оперся на стену, а ногой нащупал первую ступеньку лестницы. Теперь она вела вверх — целых сто ступенек, Джаггер сосчитал их. Наверху Силидж-Бинн опять остановился, дыша тяжело и хрипло. Здесь уже явственно слышался шум моря.

Профессор зажужжал снова, и в кромешной тьме скрипнула дверь. Они двинулись дальше. Мрак, в котором приходилось идти, стал быстро светлеть, и через несколько метров туннель закончился. Они оказались в пещере, выходившей прямо к морю, к довольно укромной бухточке, попасть в которую можно было только по туннелю из дома. Или приплыть с моря.

Не успели беглецы хорошенько осмотреться, как позади раздался оглушительный звук, похожий на кашель гиганта. До сих пор воздух устремлялся в туннель. Теперь направление тяги разом изменилось. Раскаленный воздушный вал, пахнущий горелым маслом, вырвался из туннеля и заставил их упасть наземь. Через секунду над ними пронесся целый вихрь пепла и пыли.

— Мы успели в самый раз. Теперь надо думать, как выбраться отсюда, — сказал Джаггер.

Силидж-Бинн, опустившись на колени, пристально смотрел куда-то влево. Джаггер проследил за его взглядом.

Недалеко от того места, где они стояли, вырубленные в скале ступеньки спускались к самой воде. У последней была привязана шлюпка. Вокруг нее плавали какие-то деревяшки, обрывки водорослей и куски бумаги, окруженные большим масляным пятном, покрывавшим почти всю поверхность бухточки.

— Естественная гавань, — сказал Джаггер. — Здесь, видимо, вплоть до последнего момента стояло довольно большое судно.

Он еще не закончил говорить, как до них донесся низкий гул судовой машины. В полумиле от них уходила в море ослепительно белая морская яхта. Джаггер и Брай-оии, заметив ее в просвете между скалами, инстинктивно бросились наземь. Силидж-Бинн так и остался стоять на коленях, словно экзотическая статуя Нептуна, бога морей.

— Строго говоря, это — единственная возможность путешествовать для такого существа, — задумчиво проговорил Джаггер. — На личной яхте. Ну и, конечно, на личном самолете.

Шум машины усилился, за кормой появился белый бурун. Яхта быстро исчезла за горизонтом. Джаггер и Брайони рискнули подняться.

— Пошла под французским флагом, — сказал Джаггер. — Во Францию, наверное, и направляются.

Он помог своим спутникам спуститься в ялик. Джаггер и Брайони сели за весла и стали грести. Позади них над побережьем было видно огромное облако черного дыма.

Они подплыли к берегу в маленькой бухте с песчаным дном. На берег тут же с лаем выбежала собака. Вскоре появились, держась за руки, юноша и девушка.

— Сейчас узнаем, наконец, где мы, собственно, находимся, — сказал Джаггер. — Наверное, где-нибудь в Кенте. Но побережье Англии в этом районе мне достаточно знакомо, а эти места я что-то не припоминаю.

Он крикнул:

— Мы тут немного заплутали! Не могли бы вы сказать, где мы сейчас?

Юноша и девушка поглядели на них и подошли ближе.

— Comment? — улыбаясь, спросил юноша.

— Господи ты боже мой! — простонал Джаггер. — Не везет так не везет. Вечно наткнешься на иностранных туристов.

— Дайте-ка я попробую, — перебила его Брайони. — Французский язык — это одно из немногого, что я знаю.

К удивлению Джаггера, она принялась бегло говорить по-французски. Из беседы он не понял ни слова, но заметил, как вытянулось ее лицо. Она переспросила что-то, и парочка разом закивала, удивленно и весело глядя на них.

Брайони покачала головой и воскликнула:

— Ah non. Sans blague!

Но юноша с девушкой снова закивали ей. Потом юноша добавил еще что-то, и все трое засмеялись. Парочка попрощалась. Джаггер вежливо улыбнулся и тоже кивнул на прощание.

Когда юноша и девушка удалились, он спросил у Брайони:

— И что же вас так рассмешило?

Она усмехнулась.

— Они сказали, что вам следует учиться получше управлять шлюпкой, иначе вы окажетесь дома гораздо быстрее, чем вам самим хотелось бы.

Он непонимающе уставился на нее.

Она пояснила:

— Смысл шутки станет понятней, если я добавлю, что мы находимся у побережья Бретани. Да здравствует Франция! Vive la France!

16

Джаггер, Брайони, Макс Абрахамс и Силидж-Бинн сидели под желто-голубым зонтиком перед парижским кафе неподалеку от бульвара Сен-Жермен. Солнце палило вовсю. Ветерок играл обрывками газет и конфетными фантиками.

Макс допил последний глоток кофе и осторожно поставил чашечку. На круглом добродушном его лице сейчас было выражение крайней озабоченности.

— Дорогой Майкл, все это просто уму непостижимо! Ты звонишь мне среди ночи и требуешь, чтобы я вылетал первым же самолетом и уже на следующее утро был в каком-то богом забытом месте в Бретани. Я нарушаю закон и вывожу из страны значительно больше денег, чем разрешается. Но и это еще не все. Я привожу вам ваши паспорта, хотя вы и без них уже пересекли границу Франции. Я становлюсь просто закоренелым преступником и наблюдаю, как ты с помощью навыков, приобретенных в твоем нелегком прошлом, подделываешь в паспортах штемпеля, которые ставят пограничники. И при этом один из вас, — Макс покосился на Силидж-Бинна, — вообще не имеет никаких документов и может быть арестован за нелегальное пересечение границы хоть сейчас. А вместе с ним загремите и вы. И после всего этого, когда я требую объяснений, ты отказываешься дать их мне!

Макс даже руки заломил от волнения.

— Я уже несколько раз преступил закон, но готов помогать тебе и впредь. Я — твой друг и адвокат. Ты не должен ничего скрывать от меня.

Джаггер засмеялся.

— Я тоже твой друг и намерен оставаться им. Но большего я тебе сообщить не могу, хоть убей.

Макс беспомощно поглядел на Брайони.

— Переубедите же его, — взмолился он. — Как же я смогу помочь, если он не доверяет мне? Ох, только не воображайте, будто провели меня! Не забывайте, я тоже кое-что повидал в жизни! Я, в конце концов, родился не в Англии. Я пережил аншлюс Австрии, блицкриг, концентрационный лагерь Я видел столько ужасного и бесчеловечного, что вы и представить себе не можете. Все это не шутки! Прошу вас, убедите его все рассказать мне!

Брайони поглядела на Макса. Было видно, что ее терзают сомнения.

— Я уже умоляла его, — сказала она. — А если все расскажу вам сама, он будет дальше действовать в одиночку.

— Он в любом случае будет дальше действовать в одиночку, — возразил Макс. — Даже если вы и останетесь с ним. Это я уже вам объяснял. Он ведь все время ищет, а что он ищет, вы уже знаете — я вам сказал. Он ищет смерти. Он хочет таким образом что-то доказать самому себе, но при этом погубит и себя, и вас. Все это — чистейшей воды безумие.

Он грохнул кулаком по столику и воззрился на Джаггера.

— Макс, — сказал Джаггер. — Дай мне деньги.

Он протянул руку. Макс поглядел ему прямо в глаза и отвел взгляд. Медленно, нехотя полез в карман куртки и вытащил оттуда пакет.

— Вот. Правда, здесь только фунты, — сказал он сердито. — Будь осторожен, когда станешь менять. Не все сразу.

Джаггер сунул пакет в карман.

— Спасибо. Могу обещать тебе одно: если вернусь, расскажу тебе абсолютно все.

— Но почему же именно в Неаполь?

Джаггер кивнул на профессора.

— Потому что профессор рекомендует направиться именно туда, а он уже один раз показал нам верную дорогу. Сумасшествие его касается только определенных вещей. Значит, нам надо в Неаполь. К тому же Машина упоминал поговорку — дескать, первая ее часть относится к нему, а вторая — ко мне.

— Увидеть Неаполь — и умереть, — проговорил Си-лидж-Бинн, не поднимая глаз.

— Теперь ты понимаешь? — спросил Джаггер. — Мы знаем, куда он подался.

Макс бросил быстрый взгляд на Силидж-Бинна. Тот засмеялся своим тоненьким, блеющим голоском.

В этот момент появился давний знакомый — бородатый молодой человек из Кембриджа.

— Вот это да! — воскликнул он. — Мир действительно тесен. Мистер Джаггер, если я не ошибаюсь? И мисс… — Он замялся. — Впрочем, фамилии мисс я так до сих пор и не узнал.

— Подсаживайтесь к нам, пропустите рюмочку, — пригласил Джаггер.

Но молодой человек поблагодарил и отказался.

— Спасибо, но я не один. Меня уже ждут друзья. Мы кочуем на солнечный Юг.

Он кивнул кому-то, и Джаггер увидел в некотором отдалении молодого длинноволосого человека и девушку — на этот раз она, правда, была без кепочки.

— Ну, до скорого, — сказал бородач, — рад был свидеться.

Он уже отошел, но вдруг возвратился.

— Чуть не забыл! Мне же надо вернуть вам эту штуку. Я все время так и таскаю ее с собой.

Он положил что-то на столик. С угла улицы донесся разбойничий свист. Бородач сунул пальцы в рот и ответил тем же. Потом бросился догонять друзей. Джаггер схватил то, что он положил на стол.

Это была стеклянная ампула из Хангер-хауса. Как он понял сейчас, в ней содержались десятки тысяч спор смертоносного Р. graminis tritici. Макс и Брайони недоуменно смотрели на ампулу. Макс уже собрался было что-то спросить, но тут у профессора Маркуса Силидж-Бинна наступило просветление сознания.

Он подался вперед и протянул за ампулой руку. Джаггер, словно загипнотизированный, отдал стекляшку.

Силидж-Бинн повертел ампулу в руках, покрытых старческими пятнами.

— Штамм 273, год 1963,— проговорил он. — Последняя и окончательная мутация. Полностью устранены все токсины. Никаких следов триметиламина. Удалена глютаминовая кислота. Регенерации не происходит. Свойств своих не теряет ни через три года, ни через десять, ни через сто.

Он огляделся по сторонам и сжал ампулу в кулаке.

— Они все пытались обмануть меня. Но это я их всех одурачил. Я быстро раскусил их планы. Эти негодяи хотели обокрасть меня. Они все время наблюдали за мной. Но я тоже наблюдал за ними! Они читали мои записи. А я читал их записи, ха-ха-ха!

Я-то свои записи специально вел неправильно. Но они не догадались! Как все они продажны! Все без исключения! Продажны, как весь Запад. Одно только насилие, предательство и алчность! Я надеялся, что разразится атомная война и уничтожит белую расу. И тогда восточные народы и культуры снова обретут свое былое величие. Но пришлось бы ждать долго.

Агенты презренных западных стран хотели украсть результаты моих исследований в Кембридже, чтобы использовать их как оружие против Востока. Они выжили меня из университета, но сами навели при этом на мысль, как уничтожить их всех и покончить с господством белой расы в мире.

Силидж-Бинн опять повертел ампулу между пальцами. Все трое, как зачарованные, внимали ему, хотя Макс совершенно не понимал, о чем идет речь.

— История говорит нам, что великие переселения народов происходят под угрозой голода, — продолжал Силидж-Бинн. — Готты, гунны и татары разрушали цивилизации в поисках пропитания. И это может повториться снова. Все общество стоит, как на фундаменте, на массовом производстве дешевых продуктов питания. Хлеб — это эликсир жизни. Если удастся погубить урожай пшеницы, погибнут многие миллионы. Миллионы и миллионы людей! И настанет закат Запада. Восток возродится!

Чем дольше профессор говорил, тем громче становился его голос. За соседними столиками люди начали с любопытством прислушиваться. Джаггер протянул руку и попытался забрать у Силидж-Бинна ампулу, но тот только отмахнулся и продолжал свой страстный монолог:

— Они украли у меня кассеты, но опоздали. Здесь, — он поднял ампулу, — у меня достаточно спор, чтобы произвести первоначальное заражение. И ничто в мире уже не сможет остановить распространение моего гриба!

Пшеница погибнет. Она погибнет повсюду в мире, а вместе с ней — и западная цивилизация. Штамм 273 не-уничтожим. Уничтожить его можно только одним путем— придется сжечь всю пшеницу. Всю, без остатка! И все равно каждый гектар, где она была, останется зараженным еще два-три года.

Не глядя на профессора, Джаггер негромко сказал Брайони и Максу:

— Не знаю, что мы можем предпринять, но нужно отнять у старика ампулу так, чтобы она не разбилась. Макс, как думаешь, сможешь поймать такси?

Ветер подул сильней. Зонтики над столами закачались, навесы из брезента захлопали. Джаггер кивнул официанту, намереваясь расплатиться. Дальше события развивались стремительно. Официант подошел, и Джаггер протянул ему купюру. Макс увидел, что мимо едет свободное такси, вышел из-за столика и сделал знак водителю. Официант уронил сдачу — несколько монет и бумажку. Он, Джаггер и Брайони разом наклонились, чтобы поднять. Тут налетел порыв ветра и чуть было не сорвал навес прямо над ними. Какая-то женщина от испуга даже вскочила. Владелец кафе выбежал на улицу складывать зонтики и что-то крикнул официанту.

Во всей этой неразберихе быстрее всех сориентировался профессор Силидж-Бинн. Он нагнулся и поднял десятифранковую купюру. Встал и продефилировал мимо Макса к такси, дал какое-то указание шоферу и сел в машину. Не успел Макс и слова сказать, как такси тронулось и скрылось за углом, выехав на улицу Де Ран.

17

Макс растерянно поглядел ему вслед. Подъехало другое такси. Макс отчаянно замахал водителю, одновременно крича что-то Джаггеру и Брайони. Джаггер повернулся, сразу понял, что произошло, вскочил и потянул Брайони к остановившейся машине.

Они буквально столкнулись с каким-то французом, извинились и забрались вслед за Максом в такси. Француз схватился за ручку дверцы и принялся кричать, указывая вдоль улицы:

— M’sieul M’sieu! Tour Eiffel! Votre copain! Tour Eiffel!

Шофер, казалось, быстрее других понял, что надо делать. Он резко развернулся, рискуя столкнуться с проезжающими машинами, и помчался в указанном направлении. Когда они выехали на набережную Д’Орси, Макс сказал:

— Я бы хотел, чтобы мне объяснили, наконец, что происходит. Этот сумасшедший, что, воображает, будто может уморить весь мир голодом?

— К сожалению, он не такой сумасшедший, как ты думаешь, — ответил Джаггер. — Не знаю, насколько можно верить его словам, но было бы непростительной глупостью не принимать его всерьез.

— Но при чем здесь Эйфелева башня? — спросила Брайони.

— Точно не знаю, — хмуро проговорил Джаггер. — Но у меня есть кое-какие подозрения. Самое скверное — то, что у профессора мания преследования.

Такси еле двигалось, поминутно застревая в уличных пробках. Все стекла в машине были опущены. В окна врывался тугой горячий воздух.

— Насколько я понял, эти споры разносятся ветром, — сказал Джаггер и вытер пот со лба. — В ампуле бог знает сколько этих спор. Несколько тысяч. Представьте себе, как далеко они улетят, если сейчас развеять содержимое ампулы с Эйфелевой башни. При сегодняш-нем-то ветре.

Машина двигалась так медленно, что Джаггер от нетерпения принялся хлопать себя ладонью по колену. На набережной Бранли она застряла окончательно. Джаггер и Брайони выскочили, предоставив Максу расплачиваться с шофером. Невдалеке возвышалась чудовищно-отвратительная металлическая конструкция — Эйфелева башня. Когда они покупали билеты, чтобы подняться на нее, Макс был еще далеко. Они не стали ждать его, а бросились к лифту. Лифт тронулся. Начался медленный подъем. Два раза кабина останавливалась и стояла так долго, что они чуть с ума не сошли от нетерпения. Наконец, она достигла третьей, самой верхней смотровой площадки.

К этому времени пассажиров в лифте, кроме Джагге-ра и Брайони, уже не осталось. Лифтер усмехнулся и ответил на невысказанный вопрос:

— Ветер. Люди боятся, что их сдует.

— Ничего удивительного, — кивнула Брайони. — Я сегодня ни за какие коврижки не подойду к перилам.

Они вышли на смотровую площадку и огляделись. Выше была только площадка с телепередатчиком. Людей на верхней смотровой площадке было немного. Брайони описала внешность Силидж-Бинна трем девушкам, которые продавали сувениры в маленьких киосках, и спросила, не появлялся ли он здесь. Две девушки сказали, что не видели. Третья не смогла ответить точно.

Джаггер и Брайонм заглянули во все закоулки. Безрезультатно.

— Мне кажется, что тут должна быть лестница наверх, — сказал Джаггер. — Стойте здесь, а я поднимусь.

Джаггер подошел к стальной двери. На ней было написано: «Служебные помещения. Вход воспрещен». За приоткрытой дверью он увидел узенькую лесенку с железными перилами, которая круто уходила вверх. Не обращая внимания на грозный запрет, написанный на трех языках, Джаггер открыл дверь и вышел на площадку. Ветер тотчас же обрушился на него со всей силой. Он так и свистел в железных конструкциях. Антенна телепередатчика раскачивалась настолько сильно, что конец ее почти невозможно было разглядеть. Вдруг Джаггер заметил, как над ним что-то движется.

Он присмотрелся и увидел темную фигуру, которая медленно поднималась по лестнице. Из-за ступенек нельзя было сразу разглядеть, кто это, но Джаггер все же узнал профессора Силидж-Бинна.

Глянув вниз, Джаггер увидел серебристую ленту Сены и потоки автомобилей на улицах — не больше спичечной коробки каждый. От сильного ветра у него закружилась голова, но он схватился за перила и стал подниматься. Ему пришлось собрать всю свою силу воли, чтобы не отрывать взгляда от следующей ступеньки и не смотреть вниз. Внутренний голос не уставал повторять, что у него всегда кружилась голова, что он не создан для высоты вроде этой, что чистейшее безумие — затевать борьбу с сумасшедшим на этой шаткой лестнице в трехстах метрах над землей. Что это равносильно самоубийству.

Потом возник еще один голос, который сказал ему — вот ситуация, которую ты искал все последнее время. Искал верной смерти, которая могла бы избавить, наконец, от сознания собственной вины. На это ответил третий голос, сильно напоминающий голос Макса: Давай! Умри красиво, раз уж ты непременно так решил. Только знай, что никто в мире не будет жалеть о твоей смерти.

Разве что ты сам пожалеешь — пока летишь с такой верхотуры.

Перед глазами Джаггера появилась та площадка, на которой был расположен телепередатчик. На ней, слева, метрах в десяти стоял Силидж-Бинн, устремив взор куда-то вдаль. Одной рукой он держался за перила, доходившие ему до груди, в другой сжимал ампулу. Он, похоже, разговаривал сам с собой.

Джаггер осторожно поднялся на площадку и медленно, сантиметр за сантиметром, стал приближаться к человеку, который держал в руках судьбу всего мира — в самом прямом смысле слова. Ветер сейчас был союзником Джаггера — он свистел в ушах так, что ровно ничего не было слышно.

Вот уже осталось всего два шага. Джаггер занес кулак, чтобы сбить профессора с ног.

И тут Силидж-Бинн обернулся.

Он инстинктивно отпрянул, повернулся и бросился от Джаггера. У него оставался только один путь для бегства. Под самой вершиной от башни отходили перпендикулярно к оси четыре массивные стальные балки. Концы их далеко выдавались над бездной.

На одну из этих балок и ступил Силидж-Бинн. Джаггер последовал за ним.

Цепляясь за балку, профессор добрался до самого ее конца. Остановился и повернулся, сидя на корточках. Ампулу он держал в руке, высоко подняв над головой. Он что-то говорил, но ветер уносил обрывки слов.

Джаггер замер в раздумье. Пока профессор оставался в таком положении, к нему нельзя было приближаться. Стоило сделать одно движение — и могло произойти именно то, чему он, Джаггер, хотел помешать.

Он все же был уже достаточно близко, чтобы разбирать слова профессора. Глаза старика светились неземным огнем, и Джаггер, пораженный до глубины души, увидел в них полную отрешенность.

Профессор воскликнул навстречу ветру:

— «Дабы спасти добрых и изгнать злых, дабы воздвигнуть в мире царство справедливости, явился я!»

Затем он перешел от «Бхагавад-Гиты» к «Откровению»:

— «И увидел я новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля миновали».

Голос его окреп и обрел новую силу:

— Я посеял ветер, а вы пожнете бурю!..

Он вскинул правую руку, чтобы разбить ампулу.

Ни о чем больше не думая, Джаггер бросился вперед. Он чуть не поскользнулся и не сорвался с балки, но успел перехватить руку со смертоносной стекляшкой.

Они боролись в полном молчании. Наконец, Джаггеру удалось обеими руками разогнуть пальцы Силидж-Бинна и отнять у него ампулу. Профессор сделал отчаянную попытку вернуть ее, но Джаггер оттолкнул его руку и сумел высвободиться. В этот миг на них обрушился невероятно сильный порыв ветра. Джаггер зашатался, опустился на колени и вцепился в балку, пытаясь удержаться.

Силидж-Бинн на секунду замер, как пловец, готовый броситься в воду — ноги на краю балки, руки раскинуты в стороны сзади. Потом покачнулся — и полетел вниз, будто диковинная птица. Джаггер проводил его взглядом, следя за головокружительным падением.

Вначале тело профессора летело отвесно и, казалось, должно было упасть на верхнюю из трех платформ. Но ветер снова подхватил его и чуть отнес в сторону. Тело ударилось о землю возле северо-западной опоры башни, подняв еле видимое сверху облачко пыли. К месту, где нашел свой бесславный конец Маркус Силидж-Бинн, тотчас же двинулось несколько маленьких черных точек. Остальные бросились в противоположную сторону.

Судорожно цепляясь за балку, Джаггер медленно пополз назад. Посмотрел на то, что было зажато у него в руке. Ампула оставалась целой и невредимой.

В баре отеля Джаггер и Абрахамс выпили на прощанье. Макс возвращался в Англию и брал с собой Брайони, невероятно рассерженную этим. Девушка ушла наверх собирать вещи. Самолет Джаггера через час вылетал в Неаполь.

— Может, это звучит цинично, — сказал Макс, — но смерть профессора решила, по крайней мере, одну проблему. Ведь у него не было паспорта, и он был сумасшедшим. Как бы мы, собственно, повезли его в Англию? А теперь…

— Теперь его труп не скоро опознают, — перебил Джаггер. — Брайони и мне еще посчастливилось — решили, что он упал со второй площадки. В противном случае у нас были бы крупные неприятности. Полицейское расследование могло бы затянуться не на один месяц.

— Ты что же, не собираешься отступаться от своих планов? — поразился Макс. — Тебе до сих пор непонятно, что против тебя — огромная организация, обладающая колоссальными средствами? Только полиции по силам справиться с этой бандой.

Джаггер допил свой коньяк.

— Не говори глупостей, Макс. Неужели ты полагаешь, что хотя бы один полицейский во всем мире способен поверить в эту историю?

— А если обратиться к твоим прежним коллегам?

Лицо Джаггера посуровело.

— Все это — исключительно мое дело, и ничье больше!

Чтобы сменить тему, он протянул Максу газету.

— Вот. Почитай, что пишут про вчерашний пожар. Дескать, муж экономки работал в каменоломнях и на протяжении нескольких месяцев крал там взрывчатку. Полиция полагает, будто он был связан с бандой взломщиков в Париже и сбывал нитроглицерин им для подрыва сейфов. Он сам, его жена и еще один работник исчезли. Предполагают, что они погребены под развалинами. Дом принадлежал какому-то богатому швейцарцу, который сейчас проводит свой отпуск в Ливане. Все продумано до мельчайших деталей! Эти люди работают в самом деле скрупулезно. Все в полном ажуре и всему имеются самые простые объяснения.

Джаггер посмотрел на часы.

— Если ты на протяжении недели не получишь от меня никаких известий, можешь идти в полицию. Если тебе, конечно, повезет, и ты сумеешь их убедить, что еще не все потеряно.

— Тогда отдай мне ампулу, — сказал Макс. — Она, может быть, и убедит кого-нибудь.

Джаггер усмехнулся.

— Ты, наверное, шутишь? Я уже давно сжег ее содержимое в котельной отеля. Сунул в печь. Эту ампулу я не доверил бы даже Генеральному секретарю Организации Объединенных Наций… Где Брайони?

— Она, видимо, не собирается спускаться, — ответил Макс. — Сердится.

На лице Джаггера ничего не отразилось. Он просто кивнул.

— Может, так оно и лучше, — сказал он. — Ну, до скорого, Макс. Приглядывай за ней. А мне пора.

Джаггер вышел из бара.

Спустя ровне девяносто минут он отстегнул ремень безопасности и достал сигарету. Самолет набрал высоту и летел на юг, к Средиземному морю.

Кто-то похлопал его по плечу. Он удивленно обернулся— салон был наполовину пуст. На него смотрела серебряная маска. Механический голос проговорил:

— Здравствуйте, мистер Джаггер. Вот мы и встретились.

Он сорвал маску, которая на поверку оказалась картонной, и увидел лицо Брайони. Она улыбалась, хотя глаза все еще были сердитыми. Она до сих пор не могла совладать со своим гневом.

— Как вы только посмели? — возмущенно сказала она. — Как только посмели оставить меня! Ну ладно, пусть я для вас ничего не значу. Но так уж вышло, что вы для меня кое-что значите, не знаю уж, нравится ли это вам или нет.

Джаггер молча поглядел на нее. Потом указал на пустое кресло рядом.

— За это Макс еще поплатится, — сказал он. — Идите, садитесь со мной.

Девушка сердито плюхнулась в соседнее кресло. Он усмехнулся.

— Интересно, чем вы можете мне помочь?

Она поджала губы.

— Просто я присутствовала при начале этой истории и мне любопытно, каков будет ее конец.

— Конец будет скоро, можете не беспокоиться. Но не думайте, что я прибегу сломя голову выручать вас, если вы влипнете.

— Не бойтесь, я и не жду.

Он снова усмехнулся.

— В таком случае можете мне прямо сказать, что я скверный тип.

— Вы — скверный тип.

— Если так, значит, вам срочно надо заняться моим воспитанием. Лучше — усыновить.

Брайони хотела было что-то возразить, но Джаггер мягко коснулся ее губ указательным пальцем.

— Я говорю совершенно серьезно, — сказал он.

И тогда она решила, что лучше будет просто помолчать.

18

Самолет подлетал к Неаполю. Под крылом проплывал городок Доганелла — с его куполами и башнями, сплошь залитый солнечным светом.

Они узнали крепость Сант-Эльмо, а на другой стороне бухты — очертания острова Капри. Восточней поднимался конус Везувия. Пристегивая ремень перед посадкой, Брайони проговорила:

— Тут так красиво! Просто невозможно представить, как это здесь могут затеваться какие-то злодейства.

— Никогда не следует полагаться на первое впечатление. Внешний вид вообще обманчив. Это — город, лишенный души. Вы когда-нибудь видели, как продолжает бежать петух, у которого отрубили голову? Так вот, Неаполь похож на него. Без надежды, без всякого смысла, но он продолжает жить. Здесь может произойти все. Все и происходит. По счастью, я люблю итальянцев.

Их отель располагался на Виа Партенопе. Немного спустя они уже шагали по оживленным улицам, направляясь к тенистой террасе другого отеля на Ривьера ди Чиайа. В городе было полным-полно американских матросов. Улицы патрулировала американская военная полиция.

— Шестой флот, — пояснил Джаггер. — Весьма благоприятно для мелкого бизнеса. Особенно для публичных домов.

Они сели за столик на террасе, и Джаггер заказал что-нибудь выпить.

— Не смею ставить под сомнение вашу мудрость, — начала Брайони, — но как, интересно, вы собираетесь его искать? Нашего милого истукана, я имею в виду. Он вряд ли пришлет вам письменное приглашение.

— Нет, приглашения я, конечно, не получу, но вечеринка у него состоится наверняка, и я намерен быть на ней, — сказал Джаггер. — А потом и поглядим, что у них за планы.

— Зачем? Мы и так знаем. Он хочет распылить споры грибов. А поскольку один не в состоянии это сделать, то собирает всех своих дружков, чтобы дать каждому по пакетику.

— Ерунда! Все это не так просто. Во всяком случае, я так думаю. Сегодня нельзя скупить такие большие запасы пшеницы, чтобы никто этого не заметил. К тому же, если и в самом деле случится катастрофа, которую они намерены устроить, все резервы зерна у них будут реквизированы государством.

Она в недоумении поглядела на него.

— Не хотите ли вы сказать, что не верите в его россказни?

— Наше милое серебряное рыло приложило немало трудов, чтобы заставить нас в них поверить. Может, оно хотело, чтобы услышали Тримбл с товарищами и поверили тоже. Но я по природе своей недоверчив. Никогда не принимаю на веру то, что мне рассказывают.

— Но каковы же его действительные намерения?

— Это-то я и собираюсь выяснить. Скоро он сюда явится.

— Но когда? И как вы собираетесь узнать об этом?

— О, тут можно не беспокоиться. У меня есть друзья в Неаполе, которые всегда точно знают, кто приезжает, кто уезжает и когда. А до тех пор у нас достаточно вре-мени,'чтобы поразвлечься и отдохнуть.

За следующие два дня Брайони почти забыла о том, зачем они прилетели в Неаполь. Она обнаружила, что Джаггер бегло говорит по-итальянски. Впрочем, его манеру выражаться нашли бы предосудительной в великосветском обществе. Он наносил визиты, но всякий раз оставлял девушку в отеле. Однако, когда они сидели в каком-нибудь кафе, к нему часто подходили самые странные люди.

На третий день она обнаружила, что ему известен каждый уголок в порту — от торговых причалов до Порта дель Кармине. Она успела возненавидеть Неаполь: город был чересчур громким, пыльным и душным. Капри, наоборот, показался ей сущим раем.

Поздно вечером они вернулись из Вилла Сан Микеле на маленькую площадь в Анакапри, откуда открывался прекрасный вид на чисто выбеленные домики вокруг, оливковые рощицы, цветущие сады.

Солнце впервые скрылось за тучами. Воздух был тяжелым.

— Сейчас начнется гроза, и мы промокнем до нитки, — сказала Брайони.

— Ну и что? Долго она продолжаться все равно не будет, а потом я вас выжму и повешу на веревочку. Пойдемте, вы еще ничего не видели.

Они поехали по канатной дороге над апельсиновыми и оливковыми рощами, над маленькими садами, которые поливали дорогой пресной водой, с немалыми трудами привозимой сюда с материка.

Слева от канатной дороги остров круто уходил в море. Вода здесь была изумрудно-зеленой, прямо из нее торчали скалы. Справа начиналась гора, вершина которой терялась в облаках.

Брайони ничуть бы не удивилась, если б увидела сейчас перед собой античных фавнов и нимф.

Они поднимались, а навстречу им почти бесшумно скользили кресла, в которых сидели главным образом туристы, захотевшие укрыться от надвигающейся грозы внизу. Проехали мимо три молодых священника, распевая что-то на латыни. Четвертый, самый толстый и ленивый, развлекался тем, что заканчивал каждую строфу громогласным «Аминь!». Поравнявшись с Брайони, он игриво подмигнул ей.

Все кресла позади Джаггера и Брайони были пусты. Только совсем далеко внизу, на станции кто-то садился, чтобы подняться. На верхней площадке Брайони схватила протянутую руку дежурного, который помог ей сойти, спрыгнула с кресла и дождалась Джаггера. Они направились на вершину.

Солнце совсем закрыли огромные тучи, но далекое побережье у Неаполя еще было залито его лучами. На террасе кафе все же сидели несколько человек. Не будь их, Джаггеру и Брайони пришлось бы смотреть только на загадочно улыбающиеся лица каменных статуй.

— Старый Тиберий знал, что делал, когда перебрался сюда из Рима, — сказал Джаггер.

— Самое подходящее место для распутников и кутил, — кивнула Брайони. — Не хватает только парочки сатиров и самого бога Пана. А то я была бы готова сбросить платье и поучаствовать в оргии.

— Давайте, давайте. Что же вас останавливает? — спросил Джаггер, глядя куда-то в сторону. Брайони ушла вперед и теперь одиноко стояла посреди всех этих красот природы, чуть растерянная и печальная.

Джаггер тем временем немного вернулся по дороге, по которой они поднялись, и стоял, опираясь на невысокую каменную стену, возведенную на краю обрыва, откуда, по преданию, Тиберий велел сбрасывать свои жертвы.

Далеко внизу переливалось голубыми и зелеными цветами море. В нем уже отражались надвигающиеся тучи. На песке в маленькой бухточке он разглядел лодку. Даже отсюда, с высоты, Джаггер мог видеть след, который она оставила, когда ее вытаскивали на берег. В лодке, обнявшись, лежала юная парочка. Они и не думали, что за ними можно откуда-то наблюдать.

Джаггер улыбнулся, но улыбка вышла невеселой. Люди любят друг друга, но именно в этот момент они самые беззащитные, самые уязвимые. Парень и девушка были так малы и так далеки в своей лодке, что Джаггер даже не почувствовал неловкости от того, что наблюдал за ними… Он так ничего и не услышал. Его предостерегало какое-то шестое чувство, которое, видимо, развивается у людей, ведущих полную опасностей жизнь.

Он резко оглянулся и тут же пригнулся. Кто-то тяжелый бросился ему на спину, но не удержался и, перелетев через него, ударился о каменную стену. Джаггер резко завернул нападавшему руку и кулаком ударил прямо в мощный затылок.

Раздался крик боли, и нападавший исчез. Мозг Джаггера снова заработал четко и быстро. Он огляделся кругом. Потом схватил за руки, которые отчаянно цеплялись за край стены, и взглянул в глаза Марио. Тот висел над обрывом, куда секунду назад хотел столкнуть Джаггера. В глазах у него застыл животный страх.

Джаггер еще раз поглядел по сторонам. На террасе не было ни души. В пыль упали первые крупные капли.

Он стальной хваткой сдавил запястья итальянца. Пальцы Марио разжались. Теперь он уже не держался за теплые, грубо отесанные камни. Итальянец застонал.

— Где он? — спросил Джаггер, приблизив свое лицо вплотную к лицу Марио.

Тот, казалось, ничего не услышал. Только по-бычьи уставился на Джаггера.

— Где он? — повторил Джаггер. И чуть ослабил хватку.

— На яхте. — Это было сказано так тихо, что Джаггер еле расслышал.

— Где?

— В Марина Пиколла.

На этот раз ответ поступил быстрее. Видимо, Марио начал понимать, что только скорые ответы могут спасти ему жизнь.

— Как она называется?

— «Цирцея».

— Она будет стоять там?

— Сегодня ночью… уходит в Неаполь, — простонал итальянец.

Пот заливал ему глаза. Рубаха расстегнулась, и Джаггер увидел красный шрам — то самое «Б», которое вырезала на коже Марио Бархран.

— Споры у него с собой?

Итальянец отчаянно поглядел на него. Джаггер не знал, как это расценить, но ему вдруг стало ясно — Марио просто не понял вопроса.

— У него с собой то, что он взял у профессора?

Марио кивнул.

— Где он держит это?

— В сейфе. За картиной в стене. В своей каюте.

— Он знает, что я еще жив?

Марио замотал головой.

— Как ты меня нашел?

— Увидел на площади. Проследил.

Наконец, нервы у Марио сдали. Он в ужасе заскреб ногами по стене, тщетно пытаясь найти опору. Дыхание его стало похоже на всхлипы, и он взмолился:

— Ради бога, синьор! Сострадание! Имейте сострадание!

На террасе по-прежнему было пусто. Пошел дождь, теплый и частый. Вершины ближних гор совсем скрылись за тучами.

Джаггер уперся ногами, напрягся и вытянул итальянца настолько, что тот лег на стену животом. Он тут же попытался опереться на руки и занес ногу.

Джаггер молча взирал на него, пока тот не встал на ноги. Потом сказал:

— Одно падение влечет за собой другое.

И без замаха ударил итальянца ребром ладони в горло. Тот пошатнулся, упал навзничь, перевалился через стену и полетел с обрыва. Джаггер наклонился посмотреть. Тело Марио два раза ударилось о скалы, потом рухнуло в песок.

Парочка далеко внизу все еще лежала, самозабвенно обнявшись. Только через некоторое время, показавшееся Джаггеру вечностью, раздался пронзительный крик. Девушка вскочила, юноша бросился бежать по берегу к месту падения.

Джаггер отвернулся. Он был противен в этот момент сам себе.

Небо посветлело. Выглянуло солнце, и море опять засверкало всеми цветами радуги.

Они прошли вдоль всего порта и теперь свернули на боковую улочку. Брайони была в туфлях на высоком каблуке, устала и еле шла. Джаггер не дал ей времени на переодевание после ужина. Сейчас они стояли перед обветшалым домом. Джаггер постучал, и дверь вскоре приоткрылась.

Вначале они увидели только пару блестящих глаз. Затем — блеснувшие в улыбке белоснежные зубы. Наконец, дверь открылась чуть пошире, и они смогли войти. Зажегся свет, и они обнаружили, что стоят в мастерской, полной досок, брусков, буйков и канатов.

— Разрешите представить вам дядюшку Анжело, — сказал Джаггер. Брайони увидела перед собой старика с морщинистым лицом, который улыбнулся ей и пожал протянутую руку. Потом он поглядел на Джаггера, указал куда-то себе за спину большим пальцем и посветил туда фонарем. На полу лежало полное оснащение легкого водолаза.

— Отвернитесь, а то ослепнете, — сказал Джаггер Брайони и начал раздеваться. Оставшись в нейлоновых плавках, пристегнул на запястье компас, а на правую ногу— нож. Застегнул пояс со свинцовыми грузами, прикрепил к нему фонарь и надвинул на лоб маску. Потом нагнулся, и дядюшка Анжело надел на него акваланг. Джаггер застегнул ремни, проверил вентили и переключатель и кивнул. Дядюшка Анжело взял метлу и в темном углу размел на полу опилки. Нагнулся и поднял что-то. В полу появилось четырехугольное отверстие.

Джаггер сел на его край. Надел ласты, опустил на глаза маску, помахал на прощание рукой и нырнул.

Старик снова закрыл люк в полу и замел его опилками. Потом достал бутылку вина и два стакана.

Они с Брайони приготовились к долгому ожиданию, стараясь скоротать время.

Джаггер быстро плыл по узкому вонючему каналу до самого порта, желая поскорее добраться до чистой воды, где посветлее. Сделал большой крюк, далеко оставляя в стороне суда Шестого флота с их яркими бортовыми огнями. Он знал, что ждет таких подводных пловцов, как он, поблизости от них. Накануне вечером он осмотрел порт. Дядюшка Анжело и его сыновья показали ему большую белую яхту, одиноко стоявшую на якоре далеко от берега.

Сейчас он ненадолго всплыл и без труда нашел ее. На ней горело всего несколько бортовых огней. Джаггер снова нырнул и взял курс в сторону побережья Сорренто, как и было условлено. Рыбацкая лодка с ярким огнем на мачте ждала в оговоренном месте. Сильные руки сыновей дядюшки Анжело помогли Джаггеру подняться на борт. Со стороны порта их никто видеть не мог. Джаггер снял акваланг, ласты и маску. Оставил при себе только нож и фонарик. Когда лодка медленно проходила мимо кормы «Цирцеи», он тихо соскользнул в воду. И затаился у самого корпуса яхты.

С рыбацкой лодки ему мигнули фонарем. Это означало, что на палубе не видно никакого поста. Он осторожно поплыл вокруг судна, пока не добрался до леера, и вскоре уже стоял на пустынной палубе. Откуда-то донеслась музыка — играло радио. Луна светила ярко, приходилось перебегать от одной тени к другой. Мостик был освещен ярче всего. Весь подобравшись, он прижался к стене надстройки. Главная каюта, наоборот, была погружена в полутьму. Джаггер нащупал ручку двери. Она подалась. Он проскользнул внутрь и неслышно закрыл дверь за собой. Застыл, ожидая, когда глаза привыкнут к полумраку. Каюту освещала только луна.

У свежевыкрашенной светлой стены виднелся диванчик, покрытый мягкой кожей. На полу лежал толстый ковер. Туалетный столик с трюмо, весь заставленный пузырьками и баночками, рядом с ним — несколько мягких кресел. Бортовые иллюминаторы были закрыты двойными стеклами. Жалюзи наполовину опущены.

У задней стенки каюты стояла огромная кровать с необычайно толстым матрасом. Возвышение в головах было обтянуто белой кожей. Кровать покрывал серебристый шелк. По сторонам ее в переборках виднелись две двери, а над изголовьем висела картина — вызывающе абстрактная. В белой прохладе каюты ее красные тона горели пламенем. Что-то многовато роскоши для человека, который упакован в металл, словно консервы в банку, подумал Джаггер.

Он снял картину со стены и положил на кровать. За картиной действительно был сейф. Джаггер огляделся и осторожно открыл дверь справа Там оказалась ванная. Он закрыл ее и подошел ко второй двери. Только собрался взяться за ручку, как она медленно начала поворачиваться.

19

Он тут же отпрянул, как будто его ударило током. Встал так, чтобы дверь заслонила его, когда откроется. Кто-то вошел в комнату.

Это была Бархран.

Она остановилась у самой двери. Все ее облачение составлял кусок блестящей ткани, накинутый на плечи, обернутый вокруг талии и закрепленный на плече брошью. Она сразу заметила картину на кровати. Джаггер скорее почувствовал, чем увидел: ее глаза обратились к сейфу.

Он так и не успел подготовиться к ее броску. С проворством дикой кошки она атаковала дверь. Та ударила стоящего за ней Джаггера, прижав к переборке. В тот же миг прекрасная азиатка рванула дверь на себя и нанесла удар маленькой босой ногой прямо в солнечное сплетение Джаггеру.

Если бы удар прошел в полную силу, Джаггер наверняка потерял бы сознание А так он только упал на бок, переводя дух, однако успел схватить левой рукой ее ногу. Правой рукой сильно толкнул в бедро, рванув левую на себя. Будь на ее месте кто-то другой, он рухнул бы навзничь, ударившись головой об стену. Но это был не кто-то другой— это была Бархран. Едва коснувшись пола, она вновь приподнялась и попыталась наотмашь ударить его ребром ладони в висок.

Он снова вынужден был защищаться. Стоило ему непроизвольно ослабить хватку, как она вывернулась, будто угорь, и вскочила на ноги, готовая к атаке. Джаггер собрался уже броситься на нее, и тут свет луны упал на его лицо.

Бархран замерла. Было видно, что она узнала своего противника — глаза ее расширились от удивления. Она с шипением выдохнула воздух и сделала шаг назад. Джаггер стоял в основной стойке, держа руки у пояса. Потом опустил их, пытаясь найти слова, которые убедили бы Бархран не поднимать тревогу.

Какой-то миг она оставалась неподвижной, и он даже спросил себя, не испугалась ли она. Потом снова зашипела, как кошка. Рука ее скользнула к броши, которая скрепляла сари. Расстегнув ее, Бархран сорвала с себя ткань и бросила на пол. На этот раз пупок ее уже не украшал никакой драгоценный камень. Зато глаза сверкали, как у хищного зверя. Ногой она отбросила свое одеяние подальше, ни на миг не сводя с Джаггера глаз. Потом заговорила. В голосе звучала ярость.

— Ну, мистер Джаггер, — сказала она, коверкая английский от волнения. — Сейчас Бархран будет отомщать за оскорбление, Бархран покажет вам урок.

Потом она церемонно поклонилась, опустив руки, как будто перед публикой. Выпрямилась, не выпуская Джаггера из виду, а он все еще не мог решиться всерьез сражаться с женщиной. С женщиной прекрасной и совершенно нагой…

Она снова воспользовалась его нерешительностью. Рука, которой она расстегнула брошь, быстро взметнулась. Игла от броши сверкнула перед его глазами. Он инстинктивно пригнулся и поднял руку. Ей удалось на миг отвлечь его внимание — и она тут же ударила его ногой в бедро с такой силой, что мускулы у Джаггера онемели. Тут же последовал удар правой рукой — кулак был нацелен ему в висок. Если б он не успел отклониться, бой на этом и закончился бы. Но удар лишь слегка оглушил его.

Джаггер по-прежнему не решался применить свою технику боя против женщины, да еще столь прекрасной и восхитительной. Ее техника ничуть не превосходила его боевое искусство. Но в конечном счете физическая сила решила бы все в его пользу. Если б захотел, он смог бы победить ее. Даже убить.

Но она была женщиной. И все же, если бы он продолжал колебаться и не решился сражаться с ней, дело кончилось бы ее победой.

Он снова приготовился отразить ее атаку. Бархран сделала ложный выпад, имитируя удар в горло, и тут же нанесла коварный удар «мае гери» в пах. Она не попала всего чуть-чуть. Уклоняясь, он едва не потерял равновесия. Бархран тут же воспользовалась этим и нанесла удар по почкам. Джаггер застонал от боли. Ему стало ясно, что удары ног — главное ее смертельное оружие. Он заметил также, что она старается не приближаться к нему, чтобы он не достал ее рукой. Если бы только ему удалось пустить в ход руки, превосходство в силе оказалось бы решающим. Пока они кружили по комнате в лунном свете, Джаггер вдруг понял, как справиться с ней. Бархран делала выпады, закусив губу, молча, и не выказывая ровно никакой усталости.

Он тоже начал работать руками и ногами, как самая совершенная машина. Его удары следовали один за другим с необычайной частотой, и каждый казался смертельным. Но, достигая тела молодой женщины, его руки и ноги задевали его лишь вскользь — он ювелирно рассчитывал свои движения. Так они и двигались в призрачном лунном свете, будто две темные грациозные рыбки в любовной своей игре. Но Бархран быстро разгадала его тактику. И тотчас попыталась воспротивиться. Кроме того, у нее не было уверенности, что все его удары так и останутся чисто демонстративными. Она понемногу перешла в оборону.

Стала сказываться его большая выносливость. Он уже слышал, как она дышит. Груди ее стали подниматься и опускаться значительно чаще. Она отчаянно пыталась уклоняться от его ударов.

И наконец произошло то, что и должно было произойти. Она резко нагнулась, уходя от удара двумя кулаками в горло, и снова попыталась ударить ногой в пах. Но на этот раз Джаггер среагировал молниеносно. Он обеими руками захватил ее ногу и повернул. Она оказалась на полу, хотела было вскочить, но он уже бросился на нее сверху. Его пот смешался с ее потом, его тело приникло к ее шелковистой коже.

Джаггер зажал ей рот. Злые глаза Бархран метали молнии.

— Лежи тихо, — приказал он шепотом. — Тихо лежи. Слышишь? Я тебе ничего не сделаю.

Она, похоже, сдалась, но стоило ему чуть ослабить хватку, как ее зубы тут же впились ему в ладонь. Он жестоко загнул ей руки за голову и навалился на нее всем телом.

Так они лежали целую вечность, глаза в глаза. Вдруг буря гнева Бархран утихла. Джаггер почувствовал, как сразу расслабилось ее тело. Губы, до сих пор сжатые в ненависти, приоткрылись. Он почувствовал у себя на губах ее теплое дыхание.

Бархран освободила одну руку и положила ее, серебристую в лунном свете, ему на затылок. Притянула Джаггера к себе, и губы их встретились. Она неуверенно поиграла языком, провела по его зубам и, когда он открыл рот, проникла в него. Взяла правую руку Джаггера и положила себе на грудь. Через несколько мгновений он поднял ее и перенес на кровать, небрежно отодвинув в сторону картину. Черные как смоль, ее волосы раскинулись по ослепительно белой подушке. Постель была очень мягкой. Только шуршал шелк.

Когда они достигли вершины, ее ногти глубоко вонзились ему в спину. Бархран оторвалась от его рта и укусила в шею. На плечо ему капнуло несколько капель крови.

Они полежали, обнявшись, не говоря ни слова. Она горячо дышала прямо ему в ухо. Руки ее ритмично двигались по его телу, как будто гипнотизируя. Джаггер почувствовал, что его клонит в сон, и только тут вспомнил, зачем он, собственно, пришел сюда.

В этот миг тишину на яхте разорвал шум судового мотора. Кто-то крикнул по-итальянски, и мотор смолк. Джаггер рванулся, пытаясь освободиться из ее объятий, но она обвила вокруг него свои руки так же нежно, как яростно до этого сражалась с ним.

— Не бойся, — шепнула она. — Он не придет сюда сегодня вечером. Я отправлю тебя в безопасное место.

Бархран еще раз провела по его телу сильными своими пальцами с острыми ногтями. Он глубоко вздохнул. Но затем она мягко отстранила его. Джаггер обнял ее на залитой лунным светом кровати, не желая еще отпускать.

Но она со странной улыбкой покачала головой. Соскользнула с кровати и обернула вокруг себя сари. Потом вернулась и протянула ему руку.

— Ты делаешь все только для себя и только для себя, а другие тебе безоглядно преданы, — шепнула она. — Так и эта девушка. Она полностью принадлежит тебе, без остатка. Но я не принадлежу никому. И не буду принадлежать никому. Только себе самой.

Он догнал Бархран, взял за плечо, повернул к себе и встряхнул.

— Я не могу оставить тебя здесь, с этим…

Она прижала палец к его губам.

— Что ты знаешь о нем? Значительно меньше, чем думаешь. Будь доволен, что тебе удалось победить его на этот раз.

Она подошла к изголовью кровати и потянулась к сейфу. Сквозь тонкую ткань Джаггер увидел совершенные линии ее тела, и желание охватило его снова. Он шагнул к ней, но потом остановился, опустив руки. Медленно пристегнул к ноге нож. Взял пояс с фонарем.

Бархран повернула на сейфе два кольца с цифрами. Круглая дверца его открылась. Она достала что-то, закрыла сейф и опять повернула цифровой замок. Краем своего облачения протерла дверцу и циферблат замка, потом сделала знак подойти.

— Теперь ты должен оставить здесь свои отпечатки пальцев, — сказала она.

Он выполнил, что она хотела. Затем она отдала пакетик и потянула Джаггера к двери. Они спустились по трапу на нижнюю палубу. Издалека доносился шум и голоса. Похоже, на лодке к яхте приближалась большая компания.

Бархран открыла стальную дверь. Пахнуло бензином и резиной. Над ними нависла огромная тень.

Джаггер с удивлением рассматривал вертолет, плексигласовая кабина которого слабо поблескивала в полутьме, а винты висели, будто крылья гигантского насекомого. Видимо, вертолет поднимали отсюда на верхнюю палубу гидравлическими домкратами. Бархран и Джаггер поднялись по другому трапу и оказались под открытым небом у противоположного борта яхты. С той стороны, откуда они только что ушли, все громче звучали мужские голоса, мигали мощные фонари, и в их свете яхта отбрасывала громадную тень. Перед Джаггером же было только освещенное луной море.

Через релинг свисал веревочный трап. Джаггер повернулся к Бархран. Она обвила его шею руками и прижалась к нему. Он нашел ее губы и жадно поцеловал. Когда она отстранилась, щеки ее были мокрыми.

Джаггер спустился по трапу и бесшумно скользнул в воду. В бухте, освещенной луной, был хорошо виден яркий свет "на мачте рыбачьей лодки. Джаггер подал условный сигнал фонариком.

Вскоре рыбачья лодка прошла рядом с «Цирцеей». С палубы, заваленной уловом, старший сын дядюшки Анжело крикнул на «Цирцею», не желает ли кок купить свежей рыбы. И хотя сбыть рыбу не удалось, на борту лодки, когда она пошла к далеким огням Неаполя, оказался Джаггер с драгоценным пакетом.

20

В эту ночь Джаггер и Брайони уже не могли покинуть Неаполь. Однако купили билеты на самолет, который на следующее утро вылетал в Рим. Оттуда было проще добраться в Лондон. Брайони пошла спать. Джаггер купил в ювелирной лавке обтянутую кожей шкатулку для драгоценностей и отправился к себе в номер. Немного погодя спустился вниз и спросил, не слишком ли поздно положить кое-что в сейф отеля.

Портье скучал без дела и был необыкновенно рад поболтать с постояльцем, который оказался настолько умен и воспитан, что даже умел говорить по-итальянски. Отделаться от него удалось только через полчаса. На Джаггера навалилась свинцовая усталость. Проходя мимо номера Брайони, он заметил, что дверь приоткрыта. Тихо постучал и заглянул.

Горел ночник, но девушка уже спала. Она укрылась с головой и евернулась калачиком. Он на цыпочках подошел, чтобы погасить ночник, но тут заметил, что маленькая загорелая рука, свисая до пола, держит что-то, похожее на красную нитку. Он нагнулся и пригляделся.

Это была кровь.

Джаггер медленно поднял одеяло. В постели лежало тело, которое он обнимал совсем недавно. Тело Бархран.

В третий и последний раз посмотрел он на это идеально сложенное тело. Оно было зверски обезображено. Женщину задушили, а потом кто-то изрезал труп ножом. Джаггер вспомнил о садисте Кадбюри. И снова вернулся в мир, полный кошмаров. У его победы оказался горький привкус смерти.

Потом до пего дошло, что случилось и еще кое-что, ничуть не менее ужасное, чем убийство Бархран. В отместку за пакет со спорами у него похитили Брайони.

Он вдруг вспомнил, что не запер за собой дверь, сделал к ней шаг и наступил на что-то. Нагнулся и поднял. Это был кинжал, острый, как бритва. Клинок и рукоятка — в крови. Джаггер еще раз поглядел на дверь, и тут она распахнулась. В номер ворвались несколько человек

Первые двое — в форме карабинеров, с пистолетами в руках, направленными на Джаггера. За ними — двое в штатском, явно из криминальной полиции. Последним вошел портье, по лицу которого было видно, что он с ужасом представляет себе будущий скандал.

Тот в штатском, что был повыше, сделал знак другому — закрыть дверь. Оба карабинера подошли к Джаггеру. Один взял у него из рук кинжал и осмотрел наметанным глазом. Высокий подошел к кровати и оглядел труп Бархран. В глазах у него мелькнула похоть, когда он потрогал пальцем ее грудь.

— Еще не успела остыть, — сказал он по-итальянски.

Потом взял у карабинера кинжал и стал рассматривать, держа за кончик лезвия.

— Странные у вас эротические пристрастия, синьор, — сказал он наконец, завернул кинжал в носовой платок, протянул коллеге и подошел к Джаггеру.

— За вами наблюдали. Вы не только извращенец, но и глупец. Вы забыли задернуть шторы. Нам позвонили. Дайте ключ от вашего номера.

Это требование вывело Джаггера из оцепенения. Откуда полицейским знать, что у него есть свой номер в отеле? Цепь мыслей в его голове стала стремительно раскручиваться. Кто позвонил в полицию? И вообще — с чего он взял, что эти люди действительно из полиции?

Они повели его вниз. Один отправился обыскивать номер. Когда спустились к стойке портье, тот спросил:

— А что теперь делать со шкатулкой в сейфе?

Высокий в штатском резко обернулся, глаза его загорелись. Шкатулка была немедленно ему выдана. Он требовательно пошевелил пальцами, желая получить от Джаггера ключи. Джаггер протянул ему ключик, и шкатулку открыли. К этому времени их нагнал четвертый, закончивший обыск. Высокий чуть приоткрыл шкатулку, показывая ее содержимое второму в штатском. Тот многозначительно кивнул.

— Да ведь это те самые бриллианты! Значит, он еще и вор.

Он повернулся к портье.

— Этот англичанин нам знаком. Вам удастся избежать скандала, который подорвет репутацию отеля, если вы будете держать язык за зубами. Понятно? Ни слова! Никому!

Он повернулся к Джаггеру. В глазах его читалось: «Ну, теперь берегись. Ты попался».

Раздался стук в дверь, и в служебную комнатушку портье, где происходил весь этот разговор, вошел человек в голубом комбинезоне. В руках у него были лестница и неоновая лампа. Все с удивлением уставились на него. В эту секунду Джаггер и использовал свой единственный шанс. Он молниеносно схватил карабинеров за талии и сильно столкнул их друг с другом. Нанес мощный удар тому типу в штатском, который держал шкатулку, успел подхватить ее, и тут же пнул в пах другого.

Не успели карабинеры вытащить свои пистолеты, как Джаггер уже отбросил в сторону ошарашенного электрика, выскочил в вестибюль, нашарил засов и оказался на улице.

Двадцать минут спустя он уже стучал в дверь ветхого домишки в порту. Дядюшка Анжело открыл, похоже, не особенно удивившись. Он принес Джаггеру паяльную лампу, которую тот попросил, и стал равнодушно смотреть, как Майкл тщательно сжигает содержимое двадцати маленьких алюминиевых трубочек, развинчивая их одну за другой. Это и было то, что он похитил из сейфа Машины. То, что стоило жизни Бархран.

Затем Джаггер выпил большой стакан красного, пожал руку дядюшке Анжело и вышел.

Он побежал по набережной к той части порта, где стояли яхты. У ярко освещенного причала качался катер с крутыми обводами и мощным мотором. Рядом бегал разъяренный Тримбл и выслушивал оправдания двух «детективов в штатском».

Джаггер глубоко вздохнул и вышел из темноты.

— Ладно, — сказал он. — Поехали.

21

Тримбл постучал в дверь каюты, открыл ее и втолкнул Джаггера. Тот вначале ничего не смог разглядеть. Его ослепил резкий желтый свет. Над столом висело облако табачного дыма. Постепенно сквозь него начали проступать лица. Все они отличались холодным взглядом и циничным выражением. За длинным полированным столом сидели шесть мужчин. Во главе стола — Машина в своей серебряной маске.

— Где она? — спросил Джаггер.

— В безопасности, — ответил Машина. — Пока.

Он сделал Тримблу знак, чтобы тот подвел Джаггера ближе. Тримбл, вооруженный автоматическим пистолетом, исполнил приказание.

— Мы почти сожалеем, — начал Машина, — что вы работаете не вместе с Нами. Вы — человек необычайных способностей. Неудачный спектакль в отеле — это все, что Нам удалось организовать в такой спешке. Мы и надеяться не могли, что вы окажетесь столь мужественным и разумным, чтобы самому отдаться Нам в руки. Позвольте представить вам шестерых самых могущественных людей на земле.

Он указал на человека по правую руку от себя. Узкое смуглое лицо со шрамом на левой щеке напоминало морду акулы.

— Господин Жан-Пьер Бутальб, — представил Машина. — Уроженец Алжира. Нынешняя его резиденция — в Париже. Здесь за столом он представляет Европу. Рядом с ним, — Машина указал на седовласого типа с квадратной физиономией в очках без оправы, — сидит Анджело Агостиньо, представитель Северной Америки.

Третий, мужчина огромных размеров, представился сам:

— Тёрнбулл из Австралии. Рад познакомиться с вами.

Остальные трое последовали его примеру. Маленький сухощавый человечек с глазками, как у ядовитой рептилии, сказал:

— Карлос Веласкес Эстарит-Марилес. От Латинской Америки.

— Ян Хаас, Южная Африка, — это проговорил бледный субъект, по всему видно, не особо разговорчивый и весьма опасный.

Последним представился плосколицый с высокими скулами и гладко зачесанными черными волосами.

— Альберт Цин Чен. Азия.

Когда церемония была закончена, слово вновь взял Машина:

— Власть, мистер Джаггер, если это настоящая власть, всегда окутана тайной. Тот, кто контролирует этих людей, контролирует полмира. Кто вы в сравнении с этой силой и что способны противопоставить ей?

Шесть человек уставились на Джаггера голодными глазами — как пауки на муху, попавшую в их сети.

— До сих пор у вас было преимущество — Мы не знали вашего имени, — сказал Машина. — Мы ничего не знали о вас и вынуждены были предполагать, будто вы представляете какую-то организацию, которая борется с Нами. Позднее вы убедили Нас, что действуете в одиночку. Мы тем временем навели о вас справки и теперь знаем все. Вы — Майкл Джаггер, тридцати восьми лет. Богаты, не обременяете себя в настоящее время никакой постоянной работой. Вас терзает чувство вины. Праздность и ощущение вины — опасное сочетание, которое уже привело к гибели не одного достойного человека.

Вы оказали своей стране неоценимые услуги — ив армии, и в секретной службе. А вас с позором изгнали. По какой причине? Она тоже известна Нам. Вы сражались в корейскую войну. Вам было поручено секретное задание в тылу противника. Вы попали в плен, вас допрашивали и пытали. Вы и ваше правительство одинаково убеждены, что вы в конце концов выдали важные сведения, — Джаггер вскинул голову, — которые стоили жизни значительному числу ваших земляков. И с тех пор чувство вины заставляет вас браться то за одно отчаянно-рискованное дело, то за другое.

Ваши прежние начальники — предусмотрительные и неглупые люди, мистер Джаггер, — продолжал Машина. — Они тоже поняли, что вы ищете смерти, хотя, может быть, и не отдаете себе в этом отчета. Человек, который однажды сломался под пытками, опасен. Ведь его предательство может повториться. Но человек, который ищет смерти, чтобы искупить свою вину, опасен вдвойне. Желая уничтожить себя, он может уничтожить все.

Мне действительно жаль, что я только теперь, когда уже слишком поздно, могу сообщить вам, — все ваши муки были напрасны. Вы ничего никому не выдавали, никого не предали. Вас не сломали под пытками. Атака, стоившая жизни вашим товарищам, была чистейшей импровизацией, можно сказать случайностью. Ваши тюремщики просто убедили вас в противном — только потому, что хотели подорвать ваш дух. Вас оставили в живых не потому, что вы предатель, а потому, что было заключено перемирие.

Голова у Джаггера закружилась. Огни ламп бешено завертелись, слились воедино, напомнив ту лампу, которая слепила его тогда, во время всех нечеловеческих пыток, когда у него было только одно желание — побыстрей умереть. Он потерял сознание, а они прекратили его пытать и улучшили ему условия в тюрьме — как бы в благодарность за предательство. Из тюрьмы он попал в лазарет полумертвым, но всегда помнил одно — он выжил, а тех, кто погиб из-за него, не вернешь. И жил с этой мыслью постоянно. В полном смятении он поглядел на Машину в непроницаемой маске, не веря, что огонь, который так долго жег его, теперь может погаснуть.

— И вот ваши деяния закончены, — продолжал Машина. — Вы не выиграли, но показали, что умеете достойно проигрывать. У Нас принято оказывать почести врагу, которого мы уважаем, перед тем, как уничтожить его. Это Мы сейчас и сделаем.

Появился Тримбл с подносом, на котором стояло семь полных кубков. Каждый из шестерых взял по одному, последний поднял Машина.

— Как видите, — сказал он, — Мы были уверены, что вы не уйдете от Нас. Майкл Джаггер, вы скоро умрете, но перед этим Мы хотим выразить Наше уважение к вам.

Шестеро мужчин встали и подняли кубки. Некоторые иронически улыбались, на лицах других было написано безразличие. Выпили. Машина поднял свой кубок и наклонил его — так, что вино пролилось на пол.

— Это — жертва богам, которые, наконец, отступились от вас. Наши коллеги не обидятся — они знают, что Мы не можем встать и выпить вместе с ними.

Шестеро выпили и сели снова. Джаггер улыбнулся.

— Я признателен за оказанную мне честь, но хочу внести маленькую поправку. Никак не могу согласиться, что не выполнил своей задачи. Напротив, мне все удалось наилучшим образом.

Серебряная маска повернулась к нему.

— Я успел сжечь все споры ржавчинного гриба. От них не осталось совсем ничего.

Маска повернулась слева направо, и свет ламп, отразившись на серебре, на миг превратил его в золото.

— Вы ошибаетесь, мистер Джаггер, — сказал Машина. — Мы не так глупы, и Мы не доверяем никому из людей. Вы действительно взяли то, что лежало в сейфе. Но споры всегда при Нас — с тех пор, как они к Нам попали. Они будут и впредь оставаться при Нас, пока не настанет черед применить их.

Это была поразительная новость. Джаггеру потребовалось несколько секунд, чтобы оправиться от удара. Наконец, он заговорил снова:

— Тогда и я сообщу вам кое-что, о чем умолчал Си-лидж-Бикн. Штамм гриба, который у вас, не регенерирует и не теряет своих свойств через три года. Когда вы развеете споры, пшеница на Земле будет погублена навсегда. Половина населения на планете умрет от голода.

Шестеро мужчин за столом беспокойно зашевелились.

— Это правда? — спросил тот из них, который пред-ставлял Австралию. — Мне такого никто не говорил.

Машина поднял руку, предотвращая дальнейшие вопросы.

— Да, это верно. Профессор Силидж-Бинн мог и умолчать. Но Мы узнали и без него.

— В таком случае, — сказал Агостиньо, — я должен просить вас пояснить ваш план. Мертвые нам денег не заплатят.

— Он прав, — кивнул Альберт Цин Чен. — Я, конечно, не прочь заработать мешок денег, но не хочу, чтобы из-за меня гибли миллионы людей. Я занимаюсь честным бизнесом. От кого же мы получим наши деньги, если все погибнут?

— Вы ввели нас в заблуждение, синьор, — возмущенно заявил тип из Южной Америки. — Извольте объясниться.

Он поднялся и двинулся к Машине, но вдруг покачнулся. Глаза его закатились. Он схватился рукой за сердце. Ноги подогнулись, и он рухнул на пол, ударившись головой о край стола.

Агостиньо вскочил.

— Сердечный приступ! — воскликнул он. — У вас есть врач?

Он склонился над трупом мексиканца и вдруг повалился на него. Белоснежная манжета высунулась из рукава на неподвижной его руке.

Джаггер потрясенно наблюдал за происходящим. Но ни Машина, ни Тримбл даже не шелохнулись. Джаггер оглядел остальных. Альберт Цин Чен сидел неподвижно, уронив голову на грудь. Южноафриканец навалился на стол, будто прикорнул на руке от усталости. Жан-Пьер Бутальб сполз с кресла. Судя по его лицу, он уже не мог ничего сказать от имени Европы. Серебряная маска медленно повернулась к Джаггеру. Казалось, она беззвучно смеется.

— Из семерых остался один, — сказал Машина. — И теперь он правит всем миром сам. Наши люди порой ведут себя глупо, как вы имели возможность заметить, мистер Джаггер. Но если уж Мы предпринимаем какой-нибудь шаг, то, в отличие от них, хорошенько его обдумываем.

Джаггер поглядел на мертвых, потом на серебряную маску.

— А что теперь будет со спорами? — спросил он.

Машина повернулся к Тримблу.

— Скажи ему.

Тримбл ухмыльнулся. Это был беспощадный оскал, как у крокодила.

— Мы уничтожили руководителей, но их организации остались, — пояснил он Джаггеру. — Не изменилось ровным счетом ничего. Только прибыль теперь пойдет в один карман.

Казалось, он был необычайно обрадован происшедшим. Машина кивнул.

— Тримбл понимает Нас. Он никогда не пытается обманывать Нас и, кроме того, обладает великим даром исполнять все поручения без лишних вопросов. Тримбл уже скоро будет вознагражден за все.

Джаггер не знал, что ему и думать. Неужели ему не послышалось, и в электронном голосе вправду прозвучала ироничная нотка?

— Но прежде, — продолжал Машина, — Тримбл приведет сюда девушку и этого Неприятного Кадбюри, в услугах которого Мы больше не нуждаемся.

Тримбл снял с предохранителя свой автоматический пистолет и сказал:

— Сделаю это с особенным удовольствием.

— Нам бы хотелось уверить вас — Мы только недавно узнали, что Кадбюри, которому было поручено покарать Бархран — а каждого, кто изменит, постигнет кара, — превысил свои полномочия столь варварским образом. Мы намерены доставить вам, так сказать, последнее удовлетворение — предложить вам поучаствовать в наказании Кадбюри.

— Веди его, — приказал Машина Тримблу, который тут же направился к выходу. Но только раскрыл дверь, как раздался душераздирающий крик.

Брайони проснулась от того, что услышала над собой частое тяжелое дыхание и ощутила, как по телу шарят чьи-то руки. Руки скользили по бедрам, поднимаясь вверх. Она напрягла всю свою волю, чтобы стряхнуть с себя сонное оцепенение, в плену которого оставалась до сих пор. Наконец, ей удалось сесть в постели. Над ней склонился Кадбюри, от которого разило дешевым вином. У самого лица своего она увидела его искаженную физиономию с влажными приоткрытыми губами.

Заметив, что она проснулась, Кадбюри неловко выпрямился. Он был сильно пьян, и его повело к стене. Он прислонился к ней спиной и захихикал.

— Ну, золотко?! Как себя чувствует наша маленькая сахарная куколка?

Брайони медленно вспомнила, что с ней случилось. Она была у себя в номере. Раздался стук в дверь, и женский голос что-то сказал по-итальянски. Она открыла — и в номер тут же ворвались двое мужчин. Они прижали к ее лицу носовой платок, пропитанный чем-то. Она еще успела почувствовать, как ей ставят укол в руку — и все. Дальше сплошной черный провал.

Сейчас она поняла, что находится на судне, и, конечно, могла предполагать, на каком именно. Но раздумывать было некогда — Кадбюри снова двинулся к ней и неуклюже облапил.

— Ну, давай, — заплетающимся языком пробормотал он. — Не будь такой робкой. Я не сделаю тебе больно.

Брайони без особого труда удалось выскользнуть. Она соскочила с кровати и бросилась к двери. Тут обнаружилось, что они уложили ее на кровать прямо в обуви. Правда, одна туфелька где-то потерялась, и Брайони чуть не упала при первом же шаге. Однако Кадбюри подхватил ее, как ни был пьян. Теперь он крепко держал ее сзади, схватив ее за грудь. Она чувствовала его влажное зловонное дыхание. Постепенно руки Кадбюри становились все более грубыми.

— Давай, малышка, — шептал он. — Будь со мной поласковей.

Брайони отчаянно отбивалась, но Кадбюри это явно нравилось. Он смеялся, схватив ее за платье одной рукой.

— Вот так, славно, — бормотал он. — Только чур, сопротивляйся по-настоящему, так даже приятнее.

Брайони попыталась освободить руку, чтобы вцепиться ему в лицо, но он обхватил ее еще крепче. Тогда она сделала вид, будто уступает. В уголках рта у Кадбюри выступила слюна. Он рванул изо всех сил и разорвал на Брайони платье до пояса.

В этот миг она ударила его коленом, целя в пах. Он разгадал ее маневр и увернулся, но кровать пришлась ему под колени, и он свалился на пол, успев схватить Брайони за щиколотку.

Он лежал на спине, бессмысленно скалясь, однако его рука сжимала ногу Брайони, будто тиски. Он дернул, и девушка пошатнулась. Вторая рука легла выше, на икру. Едва Кадбюри ощутил под рукой нежную шелковистую кожу, выражение лица его изменилось. Пьяная дурашливость разом улетучилась, глаза сузились. Теперь в них отражалась откровенная похоть.

Он еще крепче сжал щиколотку Брайони, а вторая рука медленно двинулась выше. Чтобы было удобней, он перекатился по ковру и теперь лежал прямо у ног девушки, не сводя глаз с разорванного платья. Брайони ощутила, как в ней поднимается страх. Ей с трудом удавалось сохранять равновесие. Кадбюри продолжал тянуть, оторвав ее ногу от пола. Брайони с ужасом поняла, что в следующий миг не удержится и упадет. Кадбюри так и ждал этого момента, не сводя с нее жадных глаз.

И тогда Брайони, не раздумывая, наступила ему на физиономию. Высокий острый каблук пришелся Кадбюри прямо в глаз. Его рука вначале стиснула щиколотку Брайони с невероятной силой, потом сразу ослабла. Он испустил нечеловеческий вопль, который эхом разнесся по всей яхте. Руки его судорожно зашарили по ковру, потом он затих.

Брайони, словно лунатик, сделала несколько шагов и оперлась о стену каюты. Прижав ладонь ко рту, она смотрела на свою туфельку, которая, как диковинный гриб, торчала из окровавленного глаза Кадбюри. Затем на подгибающихся ногах двинулась к двери.

Услышав вопль, все трое застыли как вкопанные. Потом Джаггер и Тримбл одновременно бросились к двери. Тримбл, с посеревшим лицом, направил на Джаггера автоматический пистолет, не давая пройти.

— Пропустите меня, — процедил сквозь зубы Джаггер. — Пропустите, вы…

Дверь медленно открылась. Брайони в разорванном платье поглядела на них безумными глазами и тут же лишилась чувств. Джаггер подхватил ее и отнес на диван. Тримбл заколебался, но снова навел на него пистолет. Потом по знаку Машины передал ему оружие и бросился вон из комнаты. Когда вернулся, лицо его было мертвенно-бледным. Доложил, что случилось, и снова взял автоматический пистолет.

Машина нажал на кнопку, и кресло его покатилось вперед. Тримбл попятился. Теперь ствол его автоматического пистолета глядел прямо на Машину.

— Ни с места! — крикнул он. — Меня не трогает, что там случилось с Кадбюри. Но теперь — баста.

Он зло смотрел то на Машину, то на Джаггера. Брай-они по-прежнему была без сознания.

— О, нет! Я не так глуп, как вам кажется. Мне понятно все: теперь на очереди я! Так и было запланировано, правда? Осталось прикончить этого глупого Тримбла — и все тип-топ, в полном ажуре. Ладно. Все и будет в ажуре. Но немного не так, как вы задумали. Вы, наверное, полагали, я не пойму, куда все клонится? Я выполнял для вас самую грязную работу. И вот, остался один из всех. Хороша благодарность! За кого вы меня принимаете? За идиота? Ошибаетесь! Я с самого начала знал, что вы затеяли. Думаете, я не понял, как вы собирались расплатиться за услуги со всей этой шайкой мерзавцев, которую имели обыкновение называть своим экипажем? Я обнаружил все! Вы хотели оставить трупы на судне и затопить его. Так оно и будет — только с одной ма-а-аленькой разницей. С меня хватит. Я долгое время довольствовался вторыми ролями. Но я стал хорошим актером еще задолго до знакомства с вами, и теперь главная роль останется за мной.

Машина поднял на него свое лицо-маску.

— Позволь тебе заметить, Тримбл, ты — просто мелкое насекомое, которое точит сук, на котором сидит. Ты сейчас рассуждаешь о том, смысла чего тебе вовек не понять. Прежде чем ты…

— Секундочку, — прервал его Джаггер, потому что Брайони пошевелилась. — А что вы, собственно, такое обнаружили, Тримбл?

— Бомбу! — выпалил тот. — Хорошенькую толстенькую бомбу. Он хотел взорвать судно вместе с вами, но…

Машина пошевелил рукой, и Тримбл тут же выстрелил. В маленьком пространстве каюты этот единственный выстрел был оглушителен. Удар пули отбросил Машину вместе с креслом назад. В его одеянии появилась дыра с тлеющими краями. Теперь ствол автоматического пистолета был направлен на Джаггера. Каюта наполнилась отвратительным запахом пороховых газов.

Тримбл с сожалением поглядел на Джаггера.

— Поверьте, я делаю это с большой неохотой.

Тут в каюте опять грохнуло, и Тримбл рухнул на колени, зажимая ладонями рану на животе. Глаза его закатились. Он повалился набок.

— Никогда не стоит упускать удобный случай, — деловито сказал Машина.

В металлическом подлокотнике его кресла открылось отверстие, из которого торчало дуло второго автоматического пистолета. Теперь оно было направлено на Джаггера. Одна рука Машины лежала на кнопке пульта управления, а другая поднялась и постучала по груди. Раздался такой звук, будто молотом ударили по наковальне.

— Пуленепробиваемая сталь, полтора сантиметра толщины. Признаться, я счастливо отделался. Если бы он стрелял мне в голову, последствия были бы куда хуже.

Только через несколько секунд до Джаггера дошло, что Машина перестал говорить о себе с прежней торжественностью.

22

Брайони пришла в себя, приподнялась и села. Она все еще оставалась в оцепенении, но когда увидела перед собой лужу крови, глаза ее расширились от ужаса.

— Только не волнуйтесь, — поспешил успокоить Джаггер. — С вами ничего страшного не случилось. Но вон из той тележки торчит пистолет, который направлен на весьма ценную часть моего тела. Так что прошу не делать резких движений.

— Вот суждение разумного человека, — похвалил Машина.

Голос его теперь звучал не так, как у робота. Он был вполне человеческим.

Джаггер пришел в ярость от этого замечания.

— И что же будет сейчас? — осведомился он. — Снятие маски?

— А почему бы и нет? — сказал Машина своим новым голосом. — Давно пора. Времени в обрез.

Он поднял обе металлические руки и снял маску — Джаггер услышал, как вздохнула Брайони, — но под маской оказалось вовсе не изуродованное человеческое лицо. Машина, как и Бархран, был азиатом. Мужчина средних лет, с гладким лицом без всяких следов растительности, он даже мог бы показаться веселым, если бы не жесткий блеск в глазах и не сжатые губы.

— Финита ля комедиа, — сказал Джаггер. — Что-то в этом роде я давно подозревал. Но вам, наверное, говорили, что носить перчатки в доме просто невежливо?

Машина — а Джаггер продолжал мысленно называть его прежним именем — улыбнулся, но как-то невесело. Взялся за свою левую металлическую руку. Налокотник разъединился как раз по шарниру, и «биомеханическая» рука спала, будто железная перчатка средневекового рыцаря. Еще одно движение — и спала левая металлическая рука. Потом Машина нагнулся и освободил от металлических оболочек ноги. Вытащил из-под воротника своего облачения спрятанный там микрофон.

— Как вы уже, наверное, догадались, — пояснил он, — микрофон этот преобразует человеческий голос в электромагнитные колебания, а те после некоторых преобразований, как вы должны признать, оказывают весьма полезное и даже пугающее воздействие на публику.

Он достал из-под туники маленький, поразительно компактный пистолет и теперь, казалось, был склонен по-дружески поболтать. Ствол пистолета смотрел уже не на самого Джаггера, а так, куда-то в его направлении. Но у Майкла не было на этот счет особых иллюзий.

— Вы — умный человек, мистер Джаггер. Но, к сожалению, тоже совершаете порой глупости. Только глупец может подвергать себя опасности ради женщины.

— Я знаю, вы предпочли задушить свою, — парировал Джаггер. Но ответа на эту реплику не получил.

— Вы, без сомнения, хотите знать, как в этом деле все связано между собой, — сказал Машина. — И я хочу удовлетворить ваше желание. Это просто невероятное наслаждение — делиться своими планами с поверженным противником.

— Бессильным, — поправил его Джаггер. — Но не поверженным.

— В данном случае различие не имеет никакого значения. Но коли уж вы завели разговор о силе и власти, признаюсь откровенно — их-то я главным образом и добиваюсь. И не для себя самого — для страны, от которой получил задание.

— Для Красного Китая, — уточнил Джаггер.

— Просто для Китая. Зачем вы и ваши сограждане все время подчеркиваете цвет?

— Хорошо, пусть будет просто Китай, — согласился Джаггер. — Догадаться несложно. Если бы это был не Китай, вы не сумели бы так быстро и так много узнать о моем прошлом. В особенности о Корее.

— Должен признать, ранее вы достигли в Неаполе определенных успехов, — сказал Машина. — Весьма неплохо поработали против разведки моей страны и повинны в смерти трех наших лучших агентов… Да. Когда вы соблазнились объявлением в газете, видать, думали, что вас ждет увлекательная охота на волка. Но волк-то на поверку оказался тигром! Тигром под маской, в сравнении с которым вы — жалкая мышь!

Мы вели торговлю наркотиками по всему миру и благодаря этому установили связи с огромными и могущественными подпольными организациями. С их помощью мы можем оказать давление на любого человека в мире, нужного нам. Типичный пример — Биддл-Джонс. Нажать на него было легче легкого, если учесть, что он отличается гомосексуальными наклонностями.

Нам показалось небесполезным объединить под своим началом крупнейшие подпольные организации мира. Вы были свидетелем первого шага в этом направлении. Надо было выполнить три условия, чтобы достичь цели. Во-первых, никто не должен был догадываться, что человек, который собрался возглавить все эти организации, работает на Китай. Во-вторых, было крайне необходимо, чтобы само его появление, сам его вид оказывали на всех присутствующих столь сильное психологическое воздействие, что возникало бы абсолютное повиновение и почитание. И, наконец, самое важное: он должен был доказать свою способность разрабатывать планы столь гигантские, столь безошибочные, столь полные фантазии и мощи, чтобы сразу становилось ясно — осуществить их можно только под его руководством.

Машина снова улыбнулся, продемонстрировав оскал хищника.

— Одной из великих сил, двигавших Западом в его восхождении к вершинам, была страсть к наживе, мистер Джаггер, План потрясти мировой рынок пшеницы потому и оказался столь соблазнительным, рассчитанным наверняка. Перед ним никто не устоял. Разумеется, осуществить этот план совершенно невозможно. Это чистейший блеф. Но его оказалось достаточно, чтобы завоевать безграничное доверие этих людей. — Машина презрительно указал на мертвецов под столом. — Один молодой ученый из Пекинского университета прочитал статью профессора Силидж-Бинна об его исследованиях ржавчинного гриба. Он оказался достаточно умен, чтобы понять сразу, какое оружие против Запада можно получить таким образом.

Позднее выяснилось, однако, что данный план далек от идеала, но может стать частью более широкого, который открывает для моей страны еще более интересные возможности.

План, который мы разработали в конце концов, требовал громадной сети исполнителей по всему свету — такой сети, где никто не задавал бы никаких вопросов при условии достаточно высокой оплаты услуг. Эту организацию мы сейчас привели в полную готовность. И очень кстати, что ее руководители оказались разом выключенными из игры.

Машина бросил взгляд на стенные часы. Скоро должно было взойти солнце.

— Прежде чем я расскажу вам конец этой истории, мне бы хотелось, чтобы вы расположились поудобнее, — сказал он и прицелился Джаггеру в голову.

Тот дернулся вскочить, но не успел. Машина выстрелил из пистолета, который оказался газовым. Джаггер потерял сознание.

Когда он пришел в себя, они с Брайони были крепко привязаны у входа на капитанский мостик, В рассветной дымке он увидел вдали силуэты военных судов американского Шестого флота. До них было около мили. В центре вырисовывались контуры огромного авианосца «Джон Ф. Кеннеди». Над спокойной водой ритмично мигали судовые огни.

Машина, переодевшийся в белый комбинезон, склонился над пультом управления. Закончив регулировку и настройку, он обернулся к пленникам.

— Прямо перед вами под палубой находится солидный ядерный заряд — его хватит, чтобы не оставить камня на камне на всем побережье Средиземного моря. Вы понимаете что-нибудь в ядерной физике, мистер Джаггер?

Джаггер скривил в усмешке пересохшие губы. Его охватило ужасное предчувствие.

— Понимаю достаточно, — ответил он.

— Значит, вам должен быть известен принцип получения атомной энергии. Подходящей величины атомное ядро бомбардируется нейтронами. Ядро распадается, в результате высвобождаются другие нейтроны. Реакция продолжается и скоро достигает критической стадии. Если удерживать ее под контролем, можно использовать выделяющуюся энергию. Но если она выйдет из-под контроля, произойдет ядерный взрыв. Так действует атомная бомба. Аналогичным образом устроена и водородная — там тоже ядро бомбардируется нейтронами, чтобы вызвать цепную реакцию — впрочем, детали здесь не особенно важны.

Теперь Джаггер понял все, и ему чуть не сделалось дурно.

— Одним словом, та бомба, которую видел Тримбл, — не простая, а водородная.

Машина кивнул так, что Джаггер живо представил его в уютной комнате за письменным столом или в университетской аудитории где-нибудь в Кембридже, обсуждающим с Биддл-Джонсом пути разрушения мира.

— Судно, на котором мы находимся в настоящий момент, может управляться автоматически. Через час поднимется якорь, заработает двигатель, и яхта ляжет на установленный мною курс. Следуя им, она окажется между кораблями Шестого флота, которые вы видите вдали. Водородная бомба взорвется. Неаполь будет уничтожен, но это не такая большая потеря. Потоком радиоактивной воды зальет половину Шампани, а радиоактивная пыль покроет чуть ли не все западное полушарие. Может быть, взрыв вызовет извержение Везувия и Этны, чудовищные землетрясения на северном побережье Средиземного моря. Все это в совокупности обыкновенно обозначается термином «тотальное уничтожение».

Машина поглядел на Джаггера, изображая глубокую печаль.

— Боюсь, этот взрыв заставит весь мир усомниться, — нужно ли, чтобы американский флот, американские военные базы, американское ядерное оружие находились где-нибудь вне территории Соединенных Штатов. И даже американские граждане почувствуют себя в этой ситуации весьма неуверенно. А вдруг еще раз произойдет случайный взрыв, как он произошел на кораблях Шестого флота? Теперь вы, конечно, спросите меня, как все это связано со спорами, которые вывел профессор. У меня есть еще немного времени, прежде чем я покину вас и улечу на солнечное побережье Албании, а потому я не прочь рассказать.

После столь ужасной катастрофы возникнет другая. Ядерный взрыв, произошедший по преступной халатности американских империалистов, приведет к мутации маленького, еле заметного невооруженным глазом ржавчинного гриба. Вначале это обнаружат в Италии, но ветер с поразительной скоростью разнесет столь опасные теперь споры по всей Европе, а потом они распространятся и по всему миру. В течение двух-трех лет население Запада вымрет без хлеба с голоду. Они слишком поздно поймут последствия того, что натворили. Но даже когда поймут, побоятся признаться в содеянном.

Машина поглядел на часы и похлопал себя по карманам комбинезона.

— Логично будет предположить, что последующие анархия и разброд полностью покончат с влиянием Запада в мире. Русские будут голодать так же, как и весь Запад. А Китайская Народная Республика, вдохновляемая идеями председателя Мао, получит достаточно времени для разработки средства борьбы с распространением новой разновидности ржавчинного гриба. Урожай в Китае мы спасем. Наступит эра Великого Китая.

А сейчас я вынужден откланяться — пора вылетать, иначе не поспею на самолет до Пекина, который ждет меня в Тиране.

Машина уже пошел было, но вернулся.

— Ах, да. Вынужден спешить, но все же объясню для вашего удобства, что вы можете следить за временем, которое вам отпущено, вон по тем часам прямо перед вами. Они точно покажут, сколько еще жить вам и миллионам прочих.

Машина указал на большие часы.

— Когда часовая стрелка достигнет красного сектора, у вас останется ровно час. На протяжении этого последнего часа каждые пять минут будет подаваться звуковой сигнал. Когда стрелка дойдет до черной линии, поднимется якорь и заработает судовой двигатель.

Китаец отвесил церемонный поклон и направился в каюту.

Брайони пошевелилась, насколько ей позволяли путы.

— «Жить в горе и в радости и любить друг друга, покуда смерть не разлучит вас»… Честное слово, я представляла себе это немного иначе.

Раздался звонкий мелодичный сигнал: стрелка дошла до красного сектора. Значит, остался ровно час. И вдруг они услышали у себя за спиной какой-то странный звук. Вернее, несколько различных звуков. На капитанском мостике появился Тримбл. Он полз на четвереньках, так низко опустив голову, что лицо его почти касалось пола. В одной руке он с трудом удерживал автоматический пистолет. Все тело его содрогалось, он хрипло дышал.

Снова раздался сигнал.

Тримбл замер и уставился прямо перед собой, явно пытаясь собрать остатки сил. Руки его были в крови. По палубе за ним тянулся красный след. Он замер, казалось, на целую вечность, но потом снова вздрогнул и медленно пополз вперед. Когда сигнал прозвучал в третий раз, Тримбл оказался уже у самых ног Джаггера. Жизнь уходила из него с каждым вздохом. Волосы спутались, широкий лоб заливало потом.

Тримбл лежал так долго, что Джаггер уже подумал, не умер ли он. Но вот глаза Тримбла открылись. Потом он медленно стал поворачивать голову, будто что-то искал. Послышался рокот какого-то механизма. Передняя палуба перед капитанским мостиком раздвинулась, и в предрассветном полумраке медленно появилась оранжевая стрекоза — вертолет. Это была маленькая трехместная машина. Тримбл стал приподниматься, как будто механизм, поднявший вертолет на палубу, привел в движение и его. Дергаясь, как марионетка, он пополз дальше. Вот Тримбл добрался до двери, которая выходила на открытую часть мостика. Словно собака, он открыл дверь головой.

Заработал мотор вертолета. Джаггер видел, как со своего пилотского сиденья помахал им на прощание Машина. Завертелся гигантский винт. Из кабины вертолета Тримбла увидеть было нельзя.

Вдруг он выпрямился невероятным усилием воли, цепляясь одной рукой за поручень мостика. Другой медленно стал поднимать автоматический пистолет. Джаггеру казалось, что, несмотря на рев вертолета, он слышит бешеное биение своего сердца. Затаив дыхание, он наблюдал за Тримблом. Тот стоял во весь рост, и, шатаясь, целился. Машина не видел его, склонившись над приборной доской вертолета. Винты вращались все быстрее. Вертолет тяжело стал подниматься над палубой. Тримбл выпустил поручень, взял пистолет обеими руками, держа палец на курке. Он почти перестал шататься.

Стиснув зубы, Джаггер смотрел на Тримбла, как будто мог поддержать его напряжением своей воли. Он слышал, как Брайони шепчет:

— Пожалуйста… Пожалуйста… Пожалуйста…

Вертолет завис над палубой, и Тримбл выстрелил. Потом выстрелил еще раз и медленно повалился набок. Обе пули прошли мимо. Человек в вертолете даже не заметил, что в него стреляли.

Пистолет выпал из руки Тримбла. Нижняя его челюсть отвисла. Вертолет беспрепятственно взял курс на Сорренто.

Джаггер поймал себя на том, что бормочет: «О, Господи».

Сигнал раздался снова. Осталось сорок минут. Один сигнал Джаггер от волнения пропустил.

Его охватило отчаяние. На «Цирцее», кроме них с Брайони, остались только мертвые. Он был бессилен что-либо сделать. Он поглядел на Брайони. Бледная, как мел, она попыталась улыбнуться ему, но в глазах уже не было ни искры надежды.

И тут над голубой спокойной водой раздался новый звук — рокот мотора. Вскоре Джаггер увидел, как с авианосца «Джон Ф. Кеннеди» поднимается вертолет. Он взял курс на восток. Было заметно, что летит он значительно быстрее, чем вертолет Машины, который уже превратился в точку вдали.

Брайони радостно вскрикнула:

— Смотрите, смотрите, Майкл!

Джаггер повернул голову. Словно вспугнутая стая птиц, с американского авианосца снимались один за другим вертолеты. Море покрылось множеством глиссеров, которые устремились к «Цирцее». Спустя несколько минут морские пехотинцы уже выпрыгивали из вертолетов на палубу яхты. Вскоре подоспели глиссера. С них тоже карабкались на судно люди.

Впереди всех к мостику бежал с пистолетом в руке полковник.

— Мистер Джаггер? — спросил он. — Рад видеть вас живым, сэр.

Полковник отдал честь Брайони, а сержант уже резал веревки.

— Прошу прощения, мисс, — сказал офицер. — Должен просить вас поторопиться. Адмирал флота хочет видеть мистера Джаггера как можно быстрее.

— Срочно свяжитесь с адмиралом по радио, — перебил Джаггер. — Если он в течение двадцати минут не пришлет сюда экспертов по атомным вооружениям, флота, которым он командует, просто не останется.

23

— Похоже, вы заделались необычайно важной персоной, мистер Джаггер, — сказал адмирал флота. — Вы только что спасли мой флот. Из самой высокой инстанции я получил приказ содействовать вам во всем. Даже если вы распорядитесь сейчас потопить это судно со всем экипажем, мне, пожалуй, придется это сделать.

Джаггер смущенно поглядел на адмирала. С того мига, как вертолет перенес их на авианосец, мир стал казаться ему невероятно многомерным и непредсказуемым. Взрывное устройство на «Цирцее» нашли и обезвредили. Специалисты военно-морских сил облепили судно как муравьи, разобрали и обследовали каждый мало-мальски подозрительный предмет. А когда оставили его, оно совсем опустело, превратившись в плавучий гроб.

Только одна мысль терзала теперь Джаггера. Он опять посмотрел на адмирала флота и удивился, заметив в его свите двух своих бывших коллег из неприметного здания, расположенного неподалеку от Портленд-стрит.

— Я не понимаю, о каком содействии вы говорите, — сказал он. — Не ведаю, что это за приказ и кто его вам дал. Но самая большая опасность до сих пор не устранена, и я не знаю, что тут можно предпринять.

Адмирал улыбнулся. Заулыбались и офицеры. Адмирал повернулся к большой электронной карте на стене, изображавшей все Средиземное море вместе с побережьем, и указал на маленькую красную звездочку, которая медленно двигалась к побережью Адриатики.

— Вертолет модели «47 Г-ВА», — пояснил он. — Крейсерская скорость девяносто, максимальная — сто миль в час. Летит на высоте тринадцать тысяч футов. Вы когда-нибудь увлекались стрельбой по летающим тарелочкам, мистер Джаггер?

Джаггер недоуменно поглядел на адмирала.

— Вы хотите сказать, что можете его сбить?

— Разумеется, можем, — ответил тот. — Но, как я слышал, у него при себе есть кое-что, потенциально весьма полезное для обороны Запада. Прежде чем сбивать, мы попытаемся заставить его приземлиться. Не желаете поучаствовать?

Три машины типа «Мак-Доннел Ф-4Б Фантом 2» летели над иссушенной солнцем землей Южной Италии со скоростью тысяча миль в час. Они могли бы догнать вертолет китайца за считанные минуты, но не торопились, и настигли его только в десяти милях от итальянского побережья над Адриатикой. Китаец держал курс на Тирану.

Когда Джаггер из кабины истребителя заметил вертолет, в наушниках раздался лаконичный приказ, и пилот «фантома» перевел свою огромную машину в пике перед самым носом у вертолета. Два других «фантома» последовали за ним. На высоте тысячи футов «фантомы» снова взмыли ввысь. Джаггер успел увидеть, как неповоротливый вертолет отчаянно пытается лететь дальше, форсируя мотор до предела. И снова три машины одна за другой ринулись вниз всего в нескольких метрах впереди вертолета. Джаггер невольно вонзил ногти в ладонь— настолько это было рискованно.

Яркий солнечный свет заливал кабину вертолета. За какие-то доли секунды, когда они проносились мимо, Джаггер успел разглядеть Машину. Ему даже показалось, что китаец узнал его, хотя это было почти невероятно.

— Пытается уйти! — крикнул пилот Джаггеру.

— Хорошо! «Борт три», пощекоти его чуток сзади, — раздалось в наушниках.

И вновь у Джаггера все перевернулось внутри, когда огромный «фантом» лег на одно крыло и резко пошел вниз, к водам Адриатики.

Вертолет заплясал перед ними. Он явно пытался резко снизиться и лететь над самым морем. Винты его уже гнали рябь на поверхности воды. «Фантом», в кабине которого сидел Джаггер, пронесся над вертолетом, будто ангел мщения, извергая огонь из своих пулеметов. Над водой взлетели фонтанчики брызг.

Сердце Джаггера бешено колотилось. У него сейчас была только одна мысль. Одна-единственная. Китаец не должен сдаться! Не должен сесть! Никому, никому в руки не должны попасть эти проклятые споры!

Еще на палубе авианосца Джаггер успел увидеть под крылом «фантома» смертоносные ракеты «Спарроу-Ш», похожие на огромные заточенные карандаши. Они были снабжены системой автоматического наведения. Одной вполне хватило бы, чтобы сбить вертолет. Приказ, который получили пилоты, гласил: сбить вертолет, если не удастся принудить его к посадке на территории Италии.

Джаггер не сводил взгляда с приборов в кабине. Один из них служил для пуска ракет, но Джаггер не знал, какой именно. Он снова услышал в наушниках голос командира: тот требовал нового пике.

«Борт один» резко пошел вниз. То, что произошло дальше, Джаггер так и не смог потом вспомнить во всех подробностях. «Борт один» стремительно догонял вертолет, полого снижаясь. Его пулеметы загрохотали, обстреливая кабину вертолета, и в тот же миг море будто взорвалось: вода забурлила, во все стороны полетели клочья металла. «Фантом», на котором летел Джаггер, пронесся через этот огонь, и когда миг спустя Джаггер обернулся, повиснув на ремнях, позади было только спокойное, ласковое голубое море. Вертолет исчез. И вместе с ним — «борт один».

24

— Но почему же? — спросил шеф.

Джаггер пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он. — Я вообще уже ничего не знаю. Но возвращаться мне бы не хотелось.

В комнате без окон на верхнем этаже здания неподалеку от Портленд-стрит воцарилась тишина. Только слышно было жужжание кондиционера. Зазвонил красный телефон. Шеф оставил его без внимания.

— Я не тороплю. Можете подумать.

Джаггер покачал головой.

— И другое дело тоже улажено. Вас больше никто не считает предателем. То есть я хочу сказать, что теперь мы в этом совершенно уверены. У вас наверняка оставалось какое-то чувство вины и обиды на нас…

— Мне известно, за что вы тогда выставили меня, — перебил его Джаггер. — И были совершенно правы. Теперь я понял.

Шеф скрестил руки на груди, разглядывая Джаггера.

— Нам пришлось вмешаться в это дело, — сказал он, наконец. — Вы заметили? Совершенно случайно в лондонском аэропорту вас увидел один из наших людей, да п ваше исчезновение из самолета привлекло наше внимание, когда пришло сообщение о катастрофе. В авиакомпании, где вам заказывали билет до Монреаля, мы узнали адрес: Хангер-хаус. И нашли там в шкафу для метелок труп. Тут кто-то вспомнил, что у вас есть такой друг — Макс Абрахамс. Но мы опоздали. Он как раз вылетел во Францию, а жена не знала, куда именно он направился. Во всяком случае, она так сказала.

Мы дождались возвращения Абрахамса. Он тут же все нам выложил, причем заявил, что даже если бы мы не пришли, он все равно собирался в полицию. Я многое отдал бы, чтобы поглядеть, как бы его приняли там с такой историей. Отправили бы, чего доброго, к психиатру.

Ну, а остальное вы знаете. В Неаполе вы все время были под нашим контролем, пока не случился инцидент в отеле. А затем нам пришлось наблюдать, как вы подались на причал.

Шеф повернулся и поглядел Джаггеру прямо в глаза.

— Хорошенькую вы заварили кашу. Нам оставалось только предполагать, что вы знаете, зачем это делаете. И мы не вмешивались, опасаясь испортить ваш замысел. Разумеется, мы не знали, что вас ждет на «Цирцее», в противном случае вмешались бы непременно. Хотя, возможно, это могло бы иметь неприятные последствия для вас и для юной дамы. Впрочем, вы с ней что?..

— Нет, мы с ней не… — ответил Джаггер.

Зеленые глаза шефа испытующе поглядели на него.

— Нет, — сказал шеф. — Нет, конечно. Надеюсь, вы не рассердитесь на меня, если я выражу вам свое сочувствие по этому поводу и свое искреннее сожаление. Как бы то ни было, а мы оказались в глупом положении — пришлось сидеть сложа руки и наблюдать. Как в кино — злодеи захватили главную героиню, а полиция не решается стрелять, опасаясь задеть ее.

Конечно, мы были информированы о вертолете. Потому потребовалась помощь Шестого флота. Президент Соединенных Штатов пошел нам навстречу. А если б он знал, о чем идет речь, да еще во всех деталях, то проявил бы еще большее внимание. Впрочем, оно и к лучшему, что не знал. К лучшему — для всех, кто был причастен к этому делу.

Шеф протянул Джаггеру ящичек из слоновой кости и поглядел, как тот закуривает сигарету.

— Едва вертолет взлетел, все сразу пошло, как и было предусмотрено планом. Все были наготове и ждали только этого момента. Они даже немного поторопились. Вначале следовало убедиться, что вы — не в вертолете.

Но если бы вам не удалось остаться в живых, они, вероятно, не обнаружили бы бомбу своевременно. Страшно подумать, что тогда произошло бы. Словом, как говорится, все хорошо, что хорошо кончается. И проклятые споры тоже уничтожены. Я даже испытываю некоторое уважение к этому человеку. Он достойно погиб.

Джаггер рассматривал кончик своей сигареты.

— Может быть, просто не рассчитал пилот «фантома»?

Шеф пожал плечами.

— Может быть. Но я не верю в это. И вы не верите тоже. Кстати, мои люди нашли на борту «Цирцеи» все записи Силидж-Бинна.

Джаггер даже приподнялся в кресле.

Шеф усмехнулся.

— Давно уничтожены, — сказал он. — Премьер-министр и президент согласились на такой шаг. Исследования профессора мог бы продолжить кто-то другой, но меч получился бы обоюдоострый.

Шеф откинулся в кресле, сунул руки в карманы пиджака и стал позвякивать монетами.

— Что сказать еще? — Он задумчиво потер нос. — Ах, да. Мы послали людей арестовать Биддл-Джонса — он слишком много болтал. Тот сказал, что пойдет собирать вещи, а сам принял синильную кислоту. Ну, оно и к лучшему. По официальной версии — сердечный приступ.

Шеф встал и, по-прежнему держа руки в карманах, пошел к письменному столу.

— Мы с вами должны написать отчет. Было бы много проще, если бы вы по-прежнему работали у нас.

Он прекратил позвякивать мелочью. Снова воцарилась тишина, только жужжал кондиционер.

Так и не дождавшись ответа, шеф вздохнул.

— Ну что же, тогда всего хорошего.

И протянул руку.

Джаггер тоже встал и пожал ее. Потом направился к выходу. Когда взялся за ручку двери, шеф сказал:

— Кстати, об этой девушке, Майкл…

— Да, я слушаю.

Бывший его шеф вздохнул снова.

— Впрочем, так. Ничего. Всего хорошего. И — спасибо.

Джаггер вышел и направился к специальному лифту — только на одного пассажира.

Взял такси и поехал домой.

Поднялся на верхний этаж. Здесь все осталось так, как тогда. Тогда, когда он с Тримблом и Кадбюри покинул этот дом. Чемодан, так и не собранный, лежал раскрытым. Было душно. Надо бы убрать, устало подумал Джаггер. Впрочем, пропади оно пропадом.

Он сел в кресло и сидел, пока не стало темнеть за окнами. Очередная сигарета вся истлела в его пальцах, но он не обращал на это внимания. Он старался не думать о людях, готовых поставить на кон собственную жизнь, лишь бы удовлетворить свою жгучую страсть к приключениям. Старался не думать и о тех, кто из сохранения ложно понятой чести делает то же. В Азии, впрочем, говорят — чтобы не потерять лица…

Он сел в кресло, в котором сидела Брайони, когда он привез ее к себе тогда… Что это, чистая случайность?

Они попрощались совсем быстро. Но Майкл никак не мог забыть, какое у нее было лицо при расставании. Казалось, она обиделась, словно ребенок, которому слишком рано довелось узнать, в каком жестоком мире ему приходится жить. Хорошо ли он поступил? Нет, конечно. Но он не мог заставить себя перемениться.

Джаггер выглянул в окно: серое небо было холодным и невеселым. Окинул взглядом комнату, свои книги, свои пластинки, картины.

Так было. И, наверное, будет всегда. Можно избавиться от чувства вины. Но от себя не уйдешь. Одиночество, к которому он привык, снова окружило его. Будто тюремные стены. Только что кто-то в эти стены стучал. Хотел согреть, понять, облегчить страдания. Просил — впусти. Но он не впустил…

Зазвонил телефон. Джаггер не стал брать трубку. Звонки продолжались, и он механически считал их… Телефон не утихал. На двадцать шестом Майкл раздавил сигарету в пепельнице и взял трубку.

— Да?

Голос на другом конце провода ответил:

— Не да, а нет! Нет и еще раз нет! Если кто-то кого-то бросает, это всегда касается двоих. И второй должен быть согласен, чтобы его бросили. А я не согласна. Никто не вправе меня бросить, если я сама не захочу этого. А я не хочу! До скорого. Сейчас буду.

Послышались гудки.

Какое-то время Майкл сидел, держа в руке трубку. Потом положил ее и отправился на кухню. Включил свет, и сам не зная почему, начал насвистывать.

Мартин X.

Моя прекрасная убийца

Главные действующие лица:

Альфред Ладике

получает любовные письма, порнографические фотографии и, наконец, удар в шею обыкновенными ножницами.

Франциска Янсен

имеет с Ладике крупный разговор; кровь той же группы, что и у него, оказывается на ее рукаве; уезжает за границу.

Гизела Цирот

становится свидетелем разговора Янсен с Альфредом Ладике; одновременно с ней уезжает за границу, откуда не возвращается.

Эрих Цирот

ведет более разнообразную жизнь, чем представляется поначалу; впоследствии оказывается веселым вдовцом.

Фрау Фибих

в решающий момент превращается в сущую гиену, но это мало ей помогает.

Степанович

опровергает легенду, будто все балканские служащие продажны.

Комиссар полиции Лео Клипп

рискует опровергнуть легенду, будто все германские служащие неизменно корректны.

Зазвонил будильник. Я с досадой отвлекся от созерцания чрезвычайно красивой девицы, развлекавшей меня во сне, и попытался свернуть шею чудовищному дребезжащему механизму. Но звонок не умолкал.

Мне потребовалось восемь секунд, чтобы сообразить — звонит вовсе не будильник, а телефон. На часах — половина пятого. Я вскочил с постели, ударился босой ногой о ножку стула, чертыхнулся, хромая и проклиная все на свете, добрался до безжалостного аппарата, поднял трубку и хотел было сказать: «Говорит Клипп». Но вместо этого вышел такой звук, будто ранним утром, в тумане, на пастбище возле пруда закашляла простуженная корова.

— Кто говорит? — спросил бодрый мужской голос.

Я не торопясь прочистил горло, так как мне сразу стало ясно, что означает этот звонок, и только потом громко, хорошо поставленным голосом отрапортовал:

— Говорит Клипп!

— Доброе утро, господин комиссар, — в бодром мужском голосе чувствовалось явное злорадство. — Вам следует срочно прибыть в универмаг «Вайнгеймер».

— Понятно, — ответил я, — но ведь он еще закрыт!

— Никто и не ожидает, что вы поедете туда за покупками.

— Петер, идиот! — заорал я, потому что узнал этот голос. — Но почему непременно я?..

— Лео, — ответил он довольно неискренне, — кроме тебя нет никого, кто мог бы быстро добраться на место происшествия. Тебе не повезло, ты живешь всего в десяти минутах оттуда. Ты не представляешь, как жаль мне было тебя будить!

— Наглая ложь! — сказал я уже просто так, поскольку его аргументы были убедительны. — Что случилось?

— Уборщицы универмага обнаружили в одном из помещений труп мужчины. Они позвали сторожа. Сторож вызвал полицию. Коллеги с Петерваген, 13, позвонили начальству, начальство связалось со мной, — я сегодня ночной дежурный. А я звоню тебе. Итак…

— Ясно. Цепная реакция в соответствии с инструкцией. Ну, тогда дальше дело за нами. Что можешь добавить важного по существу?

— Ничего, — сказал Петер, — только то, что уже сказал. Ах, да! Этот господин заколот.

— Надо же, какой изыск!

— Ты циник!

— По-твоему, я должен быть романтиком в половине пятого утра? — спросил я.

— Утро вечера мудренее, — ехидно заметил Петер.

— Глупо! — сказал я и положил трубку.

Пока закипала вода для кофе, я побрился, плеснул холодной воды в лицо и в который уже раз подумал, что стоило бы выбрать другую профессию.

Впрочем, если бы я стал врачом, вряд ли мне удалось бы избежать ночных звонков. И булочники тоже должны вставать каждое утро в половине третьего или еще раньше. Водители, работающие на дальних рейсах, вообще часто не ночуют в своей постели, а владельцы гостиниц ложатся спать, когда остальные уже встают. Возможно, следовало избрать стезю муниципального служащего или заведующего каким-нибудь статистическим управлением. Господин заведующий статистическим управлением… О, боже!

Я выпил кофе, съел без особого аппетита жареный хлебец и вышел из дома, так и не решив, кем же мне следовало бы стать в жизни. Без десяти минут пять я уже проехал вдоль фасада универмага «Вайнгеймер», который, несмотря на ранний час, был ярко освещен, затем свернул в узкий переулок, где находился служебный вход.

У ворот стояли полицейская машина с Петерваген, 13, и респектабельный черный «мерседес». За ним я и припарковал свой западногерманский «серый, скромный, надежный и выносливый автомобиль», если верить рекламе.

Я подошел к воротам, открыл калитку и шагнул в подворотню, где вовсю гуляли сквозняки. Слева от «стекляшки» появился сморщенный и хилый мужичок-с-ного-ток. Комбинезон, надетый на него, был на несколько размеров больше, чем следовало. Фуражка с серебряной кокардой держалась на ушах.

— Что вам угодно? — напустив на себя важный вид, спросил этот мальчик-с-пальчик.

— Криминальная полиция, — сказал я.

Я давно поражаюсь эффекту, который производят эти волшебные слова, — «Сезам, откройся» нашего времени. От них смолкают разговоры и вытягиваются лица. У гордецов сразу пропадает все высокомерие, и здоровенные лбы становятся тихими и послушными, как ягнята.

С коротышки тоже сразу слетела спесь. Он превратился в добропорядочного и законопослушного гражданина, заговорщически прошептавшего:

— О, да! Конечно! Вас уже ждут! И шеф наверху!

— Какой еще шеф? — поинтересовался я.

— Господин Штракмайер, владелец «Вайнгеймера», — пояснил коротышка.

— Черт возьми! — удивился я. — В такую рань? Ну ладно, там поглядим. Как пройти к нему?

— Вначале сюда, по коридору, — засуетился гномик, — потом направо, затем на лифте подниметесь на шестой этаж. Извините, лифт вам придется вызвать самому. Еще никого нет, и я не могу покинуть пост. Или мне позвонить, чтобы кто-нибудь сверху?..

— Нет, спасибо, — сказал я. — Я ведь и сам способен нажать на кнопку, а?

— Ну, конечно, — робко прошептал он, явно испугавшись, что обидел меня. — Дело-то простое, в сущности.

— Спасибо за доверие, — сказал я, и двинулся по коридору в указанном направлении, нашел лифт, нажал на кнопку вызова и стал ждать, так как кабина действительно была наверху.

Пахло так, как пахнет во всех магазинах. Ничего удивительного, впрочем. На стене висела доска со всякого рода объявлениями. Я прочитал, что группа настольного тенниса занимается по пятницам, врач принимает по вторникам и четвергам, на личные покупки стоимостью свыше 300 марок в магазине нужно специальное разрешение от руководителя отдела кадров, а курсы по оказанию первой помощи организованы…

Тут остановился лифт. Я вошел в кабину и нажал на кнопку с цифрой шесть. Лифт рванул вверх с такой скоростью, что мне показалось, будто мой желудок так и остался на первом этаже, когда остальное тело достигло третьего. Впрочем, к шестому этажу «Игрушки, мебель, стекло и фарфор» ему удалось нас догнать, и мы вышли все вместе.

Похоже, коротышка-сторож предупредил о моем появлении по телефону, так как, выйдя из лифта, я обнаружил трех господ, видом своим напоминавших членов комиссии по организации гражданской панихиды. Не хватало только цилиндров.

Первым ко мне подошел лысый малый со щегольскими усами и в пенсне, в хорошо сшитом костюме скромного серого цвета. По огромному, как слива, бриллианту на указательном пальце правой руки я определил, что это сам Штракмайер.

— Штракмайер, — сказал он и протянул мне теплую, влажную руку. Что ж, убийство заставляет поволноваться даже тузов коммерции.

— Вы, конечно, уже в курсе, господин комиссар, — продолжал он.

— Клипп, — сказал я. — Не стоит поминать звание, право. Не так уж оно ласкает слух.

— Благодарю вас. Это очень любезно с вашей стороны, господин…, господин…

— Клипп, — помог я. — Попробуйте запомнить по ассоциации. Напоминает видеоклип. Или клипсы.

Штракмайер улыбнулся, обнажив элегантный золотой зуб слева сверху, который так и заиграл в неоновом свете, и представил своих спутников, скромно державшихся на втором плане.

Один из них, помоложе, с глуповато-самодовольным выражением лица, был сыном Штракмайера. Второму, рыжему, было за тридцать. Он оказался руководителем отдела кадров и носил восхитительную фамилию — Тю-тер. Доктор Тютер. В отличие от начальника, эти двое выглядели довольно заспанными. А сын к тому же несколько раз порезал подбородок при бритье.

— Каким образом вы все оказались здесь? — спросил я.

— Следуя моим указаниям, сторож сразу же известил меня о происшедшем. Первый звонок — в полицию, второй — мне. Так у нас заведено по инструкции, — объяснил Штракмайер-старший.

Он посмотрел на часы и продолжал:

— Это было сорок пять минут назад, сразу после того, как был обнаружен труп. Я живу недалеко отсюда. А господина Тютера, который также живет недалеко, я прихватил с собой по пути.

— Вот оно как, — покивал я. Мне было слегка досадно, что я оказался здесь позже этих троих. Впрочем, полицейские с Петерваген наверняка позаботились, чтобы на месте происшествия не появлялся никто из посторонних.

— Ну что же, поглядим, — сказал я.

— Пожалуйста, — сказал Штракмайер и отступил, пропуская меня вперед. Здесь, на служебном этаже, пахло не магазином, а едой: холодным мясом, картошкой, капустой. Эта часть шестого этажа служила столовой. Члены комиссии по организации торжеств, сопровождая меня, молча прошествовали по коридору и свернули налево. Там у двери стоял полицейский. Он козырнул мне, когда я, проходя мимо, показал ему свой служебный значок.

Я попросил моих спутников подождать и вместе с полицейским вошел в комнату. На двери висела табличка: «Отдел Е (Ладике, Борнеман, Курц)».

Помещение оказалось канцелярией: полки, уставленные папками, два письменных стола, две пишущие машинки и две двери — налево и направо. У левой сидел еще один полицейский. Он вскочил и лихо козырнул. Дверь справа была открыта. Из комнаты за ней две женщины в серых халатах с испугом смотрели на меня. Оба полицейских одновременно указали на левую дверь. Я вошел туда. В жутковатом свете неоновых ламп между стулом и письменным столом на спине лежал мертвый мужчина. На ковре расплывалось большое пятно крови. Неподалеку тускло поблескивали ножницы.

Покойный был без пиджака. Кровь из колотой раны на шее залила рубашку: воротник, плечо и живот. От трупа уже порядком пахло. На мгновение мне стало не по себе.

— Откройте окно! — приказал я.

Полицейский бросился выполнять приказание, а я принялся осматривать труп, пытаясь осмыслить первые впечатления, насколько это было возможно.

Ковер под письменным столом был сдвинут с места, но в остальном царил полный порядок. Не обнаруживалось ни малейших следов борьбы. Видимо, убийца и жертва хорошо знали друг друга.

Я вытащил из кармана пачку сигарет и предложил полицейским, что было с благодарностью принято. Втроем мы прошли в канцелярию и закурили.

— Кроме уборщиц и вас, кто-нибудь еще был здесь сегодня утром? — спросил я.

— Нет, — ответил полицейский постарше. — С момента, как мы прибыли — ни одной живой души!

Я подошел к окну и открыл его пошире — даже здесь пахло кровью и смертью. Окно выходило на глухую противоположную стену. Первые лучи августовского солнца уже упали на нее, нимало не расцветив грязно-серую поверхность.

За дверью раздались шаги. Постучали.

Полицейский помоложе открыл. Толкаясь и мешая друг другу, вошли шестеро: фотограф, полицейский врач, сотрудники отдела судебной криминалистики. Мы пожали друг другу руки. Надо же, сколько рук у шестерых мужчин и какие разные у них рукопожатия!

— Где объект? — сказал фотограф.

— Рядом, — ответил полицейский постарше.

— Неужели не чуешь по запаху? — спросил один из криминалистов.

Началась обычная, достаточно шумная суета. Фотограф сделал несколько снимков. Мы стояли рядом и, вероятно, думали об одном и том же: «Как сладок сон именно в эти утренние часы и как далеко до следующего уик-энда…»

Через какое-то время в дверь постучали.

Это напомнили о себе господин Тютер и господа Штракмайеры.

— Да, да! — сказал я. — Мы о вас помним! Но лучше вам подождать в кабинете, пока я приду.

Я прошел к женщинам в серых халатах, представился и попросил рассказать, как они обнаружили труп. Одна тут же принялась сыпать словами. Оказывается, у нее накануне было предчувствие — непременно что-то случится.

— Пусть мне теперь только кто-нибудь скажет, что гороскопы врут! — заявила она запальчиво. — Почитайте-ка, господин комиссар! Я — Рак! Здесь написано: «Рака ожидает потрясение на работе». Ну, что вы теперь скажете?

Я слегка остудил ее пыл, посоветовав приберечь астрологические комментарии для журналистов. Только я помянул эту братию, как постучали, и молоденький полицейский, просунув голову в дверь, доложил:

— Пришли четверо репортеров, господин комиссар!

— Пусть немного подождут! — приказал я. — Мы еще ничего не знаем. Вы тоже ничего им не говорите. И ваш коллега пусть молчит.

— Само собой разумеется, — сказал полицейский и исчез.

Женщина-Рак в волнении ерзала на стуле.

— И моя фотография попадет в газету? — спросила она.

— Конечно, — ответил я.

— О, господи! — простонала она. Но это был восторженный вздох, а не стон ужаса.

Похоже, сбывалось заветное желание всех уборщиц и садовников — увидеть свою фотографию в газете. «Фрау Полшмидт нашла труп…» Они все помрут от зависти: молочница, газовщик, водитель автобуса и, конечно, эта старая корова с верхнего этажа, которая вечно строит из себя светскую даму — это при муже-то продавце! Хоть и в художественном салоне, где торгуют картинами, — все равно продавец! Ничего, они теперь попляшут…

Я прервал ее радужные мысли и попросил коротко изложить события, по возможности избегая упоминаний о звездах. В ее показаниях не было ничего особенного. Она открыла дверь своим ключом. Да, дверь была закрыта. Нет, ключ в ней не торчал. Когда зажгла в левой комнате свет, то увидела на полу Ладике.

— Ладике? — переспросил я.

Фамилию я услышал впервые, хотя наблюдал убитого уже добрые четверть часа.

— Ну да, труп, — сказала женщина-Рак.

Итак, убитый оказался господином Ладике. Теперь я был в курсе. Альфред Ладике, заведующий секцией магазина. Служебной его карьере положили конец обыкновенные ножницы.

Разумеется, будущая знаменитость Эмма Полшмидт тут же испустила вопль, на который прибежала вторая дама со шваброй в руках. Кричать она не стала, а, быстро оценив ситуацию, вывела обезумевшую от страха фрау Полшмидт из комнаты и, действуя на удивление разумно, тут же из канцелярии позвонила сторожу. Через три минуты тот был наверху вместе с бригадиром уборщиц. Оба, поглядев с порога на убитого и коротко посовещавшись, оповестили полицию и начальство. Через пять минут приехали двое полицейских из отделения на Петер-ваген, заперли дверь в комнату, где лежал труп, и отправили сторожа с бригадиром заниматься своими делами. Вот и вся история.

Я приступил к расспросам. Вторая уборщица, особа более сообразительная и молодая, но донельзя тощая и с такой скорбной миной, будто она замужем за хроническим алкоголиком, тут же зарыдала. Удивительно, но резкие черты лица от этого смягчились, и она сделалась почти привлекательной. «Да-да», «нет-нет», «именно так» — больше из нее ничего нельзя было вытянуть. Она только кивала и с испугом смотрела на меня. Когда я предложил сигареты обеим, она взяла одну и глубоко затянулась. При этом на лице у нее появилось слабое подобие улыбки. Фрау Полшмидт от предложенной сигареты возмущенно отказалась. Она уже предвкушала встречу с репортерами. Я доставил ей это удовольствие, разрешив выйти в коридор.

Штракмайера-младшего и доктора Тютера уже окружили репортеры. Двое из них почему-то были в темных очках, хотя в коридоре вовсе не ощущался избыток солнца.

Стоило мне закончить допрос уборщиц, как репортеры тут же оставили Штракмайера с Тютером и напустились на меня.

— Вы кого-то подозреваете, комиссар? — выкрикнул один из них.

Я знал его. Он представлял бульварную газету с большим тиражом.

— Да, — сказал я. — Полагаю, что это дело рук вашего главного редактора. Убитый, видимо, покупал вашу газету, чтобы заворачивать грязное белье. Так что перед нами определенно акт мести.

Трое других ухмыльнулись. Он мне наверняка припомнит, но меня это не трогало.

Подошел, сцепив руки, доктор Тютер.

— Извините, а можно не упоминать в газетах название нашего универмага? — спросил он.

— Обратитесь к вашему адвокату, может быть, он поможет, — посоветовал я ему и снова обернулся к репортерам.

— Вот женщины, которые первыми обнаружили труп.

— Первой обнаружила я! — донесся до меня громкий голос женщины-Рака. Сказано было так, что я живо представил ее фотографию на первой полосе.

Я вернулся в комнату. Заколотый Ладике все еще лежал на спине, но кто-то уже закрыл ему глаза, чтобы они не смотрели на свет неоновых, ламп. Ко мне подошел врач.

— Он мертв примерно два дня. Большего я вам сейчас не могу сказать. Патологоанатомы должны произвести вскрытие, и только оно позволит точно установить время убийства, господин Клипп.

— Ясно, — сказал я. — Спасибо, доктор. Но факт убийства несомненен? Самоубийство исключено?

— Исключено, — ответил он — Я много чего повидал на своем веку, но чтобы кто-то воткнул себе ножницы сбоку в горло… Нет, это невозможно!

Я поблагодарил еще раз. Он спросил, можно ли распорядиться, чтобы увезли труп. Я повернулся к остальным экспертам. Те согласно кивнули. Врач попрощался и ушел. Фотограф уложил свои аппараты и удалился вслед за ним. Как только открылась дверь, их обоих тут же окружили репортеры. Я видел, как врач энергично покачал головой и жестом отстранил их, а фотограф тоже покачал головой с самой загадочной миной, и они вместе направились к лифту.

Я еще раз обошел вокруг трупа, присел около и посмотрел на него.

— Нашли что-нибудь? — поинтересовался я у экспертов.

— Ничего! — ответил один из них, посыпая серым порошком поверхность стола, дабы снять отпечатки пальцев.

— Отпечатков масса, — продолжал он. — Но, похоже, все принадлежат убитому. На ящике стола и на настольном календаре есть и другие. Однако их могла оставить секретарша.

— А на ножницах? — спросил я.

— Никаких! — ответил он.

— А на предметах в карманах?

— Только его собственные, — ответил другой криминалист.

— На фотографиях тоже… — добавил третий.

— На фотографиях? — спросил я.

— Ну да, у него в бумажнике целая пачка фотографий девушек. На любой вкус — помоложе, постарше. Некоторые сняты обнаженными.

— Можно взглянуть? — попросил я.

— Это с утра-то пораньше? — поддел один из них.

— Утро вечера мудренее, — процитировал я своего коллегу Петера. Я ждал, что кто-нибудь скажет «Глупо», как сказал ему я, но все промолчали. Возможно, просто не отважились, поскольку все четверо когда-то сидели по два раза в неделю на моих лекциях в полицейской школе и внимали моим мудрым наставлениям. Один из них вытащил из аккуратной кучки, в которую они сложили содержимое карманов Ладике, бумажник и протянул его мне. Мягкая, тонкая кожа. Почти новый.

— Где он его носил? — спросил я.

— В пиджаке. Пиджак висел там, за занавеской.

Рядом с членской карточкой автомобильного клуба, паспортом и пропуском в магазин круглосуточно в бумажнике лежали двенадцать фотографий девушек и женщин. Всех возрастов и, действительно, на любой вкус. И пока я, удивленный донельзя, рассматривал и со все возрастающим интересом читал надписи, на них сделанные, криминалисты переглядывались и криво улыбались.

Это была редкостная коллекция! Например, на одной фотографии, изображающей обнаженную женщину бальзаковского возраста и столь рубенсовских форм, что лучше бы ей сниматься лежа на спине, но никак не стоя, — так вот, прямо на этом животе и на этой груди было написано: «Альфреду, моему лебедю — от его Леды!»

Должно быть, Альфред, именуемый лебедем, был не особенно разборчив. «На память о прекрасных часах вдвоем» преподнесла ему свою фотографию девица не первой молодости с томным взглядом. «Фредди, моему медвежонку, в память о шалостях на пляже Балтийского моря» — так была подписана фотография, на которой тридцатилетняя красотка демонстрировала свои прыщи, купальник и сексапильность престарелой эскимоски. Все остальные были в таком же роде.

Только одна фотография была без посвящения: девичья головка в профиль, выглядевшая рядом с Ледой и русалкой с Балтийского побережья как персик в ящике с картошкой. Я вертел фотографию и так и этак, не понимая, что могло связывать это волшебное создание с гнусным типом Ладике.

Я еще раз, более внимательно, осмотрел убитого. Пальцы, пожелтевшие от никотина. Типичное, зауряднопривлекательное, гладкое лицо, резко очерченный рот, длинные, темные, шелковистые ресницы. На рубашке, сшитой по индивидуальному заказу, и на пиджаке были ярлыки одного из лучших портных Гамбурга. Я перелистал документы. Альфред Ладике, заведующий секцией, 34 года, не женат, живет в Гамбурге, Миттельвег, 13. Квартал не для бедных. Альфред Ладике — Казанова из Пезельдорфа.

— Ключей нет? — спросил я.

— Есть, — сказал один из экспертов. — От машины и от квартиры, лежат на письменном столе, в кожаном футляре.

— У вас еще много работы? — поинтересовался я, взглянув на часы. Было около шести.

— Примерно на час.

— Хорошо, — сказал я. — Я еду на квартиру Ладике. Занесите в протокол, что я взял все двенадцать фотографий. Возможно, одна из них мне понадобится.

— К примеру, Леда!

— Вот именно. Как предмет моих детских вожделений.

У двери я обернулся:

— Но один из вас должен оставаться здесь до моего возвращения.

— О’кей, — хором сказали все четверо.

В коридоре репортеры все еще роились вокруг уборщиц. Когда я вышел, они накинулись на меня.

— Сожалею, но никаких комментариев не будет, — сказал я. — Если хотите, записывайте анкетные данные убитого.

И я продиктовал им эти данные, хотя они вполне могли навести справки в конторе у дрктора Тютера. Пусть хоть это будет им легким утешением, подумалось мне.

У той уборщицы, что помоложе, я спросил, где отыскать ее шефа.

Штракмайер-старший поднялся с кресла, обтянутого оленьей кожей, когда я, коротко постучав, вошел в его тронный зал. Штракмайер-младший стоял у окна и курил сигару.

— Вы кого-нибудь подозреваете? — спросил он снисходительным тоном.

— Видимо, тут приложил руку Храбрый Портняжка, — ответил я. Они, разумеется, меня не поняли: им еще ничего не было известно про острые ножницы. Я известил их, что уезжаю часа на два и попросил, чтобы в помещение отдела Ладике в это время никто не заходил.

— Наш персонал приходит только в 8.15,— сказал Штракмайер.

— К тому времени я уже вернусь, — заверил я и с легким поклоном удалился, чтобы избежать дальнейших дурацких вопросов. Дом на Миттельвег был старым и когда-то весьма респектабельным. Потом, правда, из четырех десятикомнатных квартир сделали десять четырехкомнатных, поскольку сочли, что так будет прибыльнее. К тому же вся приличная публика, которая раньше здесь обитала, переселилась в коттеджи в двадцати километрах от города. Ладике жил на втором этаже. Я поднимался по широкой лестнице с вычурными перилами и любовался фресками на темы греческой мифологии. Присутствовала здесь и Леда. Ее изображение трудно было назвать высокохудожественным, и тем не менее она казалась куда привлекательней дамы на фотографии.

Я достал ключи, найденные в кармане убитого, и подобрал нужный. Открывая дверь, услыхал, как внизу громко оповещает о своем приходе молочница. Я поторопился войти, чтобы не афишировать своего присутствия. В прихожей было темно. Я нащупал выключатель и зажег свет, однако стало ненамного светлее, потому что на всех трех лампах были темно-красные абажуры. Создавалось впечатление, будто это не прихожая, а фойе стриптиз-бара. В первой комнате, узкой и длинной, стояли кровать, пустой гардероб и старый секретер, тоже пустой. В углу — сложенный пляжный зонт и шезлонг. Маленький балкон украшали ящики с цветущей геранью. С него открывался вид на сад. Вторая комната, тоже выходившая в прихожую, была почти пустая. Шесть стульев вокруг стола, столик на колесиках, сервант, в котором стояла кое-какая посуда. На подставке для цветов — несколько ухоженных кактусов. На стене висела репродукция с нидерландского натюрморта в прекрасной раме. Мертвый заяц косил глазом с картины, наблюдая за моими передвижениями.

Обстановка третьей комнаты состояла из квадратной тахты необъятных размеров, застеленной оранжевым шерстяным пледом. Первые лучи солнца ярко освещали ее, и мне даже пришлось на миг зажмуриться — настолько ярок был оранжевый цвет. На сером ковре стояли несколько удобных с виду кресел. Музыкальная шкатулка в стиле рококо и книжный шкаф дополняли интерьер. Над тахтой висел невиданных размеров бюст негритянки, изготовленный из глины и пластика. На другой стене красовалась в золотой раме роскошная картина маслом — бушующее море.

Тахту, кресла, шкатулку и картину я оставил без внимания, а начал осмотр с книжных полок. Книг было немного. Промежутки между ними заполняли безделушки, какие обычно покупают туристы в разных частях Европы: шведские деревянные лошадки, фигурка цапли из Югославии, голландская фарфоровая мельница, несколько баварских пивных кружек с оловянными крышками — словом, все, навевающее приятные воспоминания. Тут же сидело полдюжины тряпичных кукол.

Книжный шкаф был, собственно, секретером. Я порылся в письменном столе и не обнаружил ничего интересного. Разве что отметил, что все там содержалось в идеальном порядке. Даже почтовые марки, рассортированные в соответствии с их стоимостью, лежали в пакете из пластика с надписью «Марки». Одно из отделений ящика было заполнено почтовой бумагой со штемпелем «Альфред Р. Ладике». Я вспомнил, что второе имя убитого было Рихард. Итак, вторая буква — для пущего шика. Впрочем, и путаницы меньше, если что.

Может, и мне впредь именовать себя Лео Ф. Клипп? Или хотя бы сделать такой штемпель для почтовой бумаги? С «Ф» звучит роскошно, почти по-английски.

Да, Ладике оказался педантом. Должно быть, неразборчив он был только в интимной жизни. Зато разноцветные карандаши и ручки содержались у него в образцовом порядке. Стаканчик для того, стаканчик для этого, для другого, для третьего. Ни один огрызок карандаша не затерялся между ручками. Все очень аккуратно.

Я закрыл откидной стол, чтобы этот гнетущий порядок скрылся с моих глаз, и отворил нижнюю дверцу шкафа. Там стройными рядами, словно прусский почетный караул, стояли папки, сияя золотым тиснением на корешках: «Корресп. Семья. 15.03.63–31.12.66», «Счета (оплаченные)», «Переписка с хозяином дома», ну и так далее. Просто нет слов. Я вспомнил о том, как у себя дома часто до умопомрачения ищу какие-нибудь нужные бумаги. Но что это? «Корресп. А — К. Л — Я». Больше никаких пояснений. Я раскрыл первую из папок: собрание любовных писем Ладике. Усевшись прямо на ковер, положил эту подшивку себе на колени и принялся листать. Розовые и голубые, источающие аромат фиалки и лаванды излияния души и сердца тонкий ценитель расположил по начальным буквам дамских имен, приложив копии своих ответов. Под буквой «А» наличествовали послания только трех дам, под «Б» — девяти. Под «В» я обнаружил четырех.

Письма я бегло просмотрел, поскольку внимательно их читать у меня не было ни времени, ни желания. Преобладали послания пространные, многостраничные. К одним прилагались лепестки роз, к другим — локоны волос, на третьих имели место отпечатки накрашенных губ. Ответы Ладике почти не отличались по тону и содержанию. Для них был характерен подчеркнутый лаконизм. Казалось, он не особо обременял себя сочинением ответов. Сплошь и рядом речь шла о деньгах, о совместном будущем и прочем. Стандартность формулировок укрепила мое нелестное мнение о покойнике. Я уже был близок к тому, чтобы отложить чтение на другое время, как вдруг мой взгляд упал на скромный белый листок. Он был единственным под буквой «Ф», и копии ответа не прилагалось. Сначала меня озадачил почерк. Это был интеллигентный, четкий, нервный, почти мужской почерк. Всего пять строк. Никаких сюсюканий. Все четко и определенно: «Оставьте навсегда попытки сблизиться со мной. После произошедшего я воспринимаю их как проявления бессовестной назойливости и буду всеми силами противиться им».

Письмо было получено почти 10 дней назад. В четверг на прошлой неделе. Я даже присвистнул. Необыкновенно бережно, с помощью носового платка я достал письмо из папки, сложил его и с предельной осторожностью, будто сырое яйцо, положил в бумажник. Что за глупости, впрочем? Какое еще сырое яйцо в бумажнике…

Потом заглянул в последнюю комнату, которая являла собой спальню ловеласа средней руки. Несколько посредственных порнографических рисунков и зеркало напротив кровати сразу наводили на мысль, что здесь не то место, где царит чистая любовь. Сделав эти забавные, но бесполезные наблюдения, я констатировал, что больше ничего примечательного в будуаре Ладике нет. Внимания заслуживал только шкаф, в котором висели семнадцать отменных костюмов, лежало сложенное стопочкой белье, шитое на заказ, и стояли три десятка пар дорогих туфель. Неплохо!

На маленькой кухне тоже царили порядок и чистота. Даже пакет с грязным бельем выглядел аккуратно. Дюжина бутылок вина в кладовке, половина жареной курицы в холодильнике, разнообразные острые приправы на полочке над плитой… Больше ничего. Нужно будет еще раз внимательно осмотреть квартиру, подумал я, но в следующий раз. Близилось 8 часов, надо было возвращаться в универмаг и брать в оборот коллег бедняги Ладике.

Я прихватил с собой папки с любовной перепиской от А до Я и вышел на улицу. Бутылку с молоком, принесенную молочницей, я так и оставил стоять под дверью, победив непонятное искушение его попробовать.

На обратном пути в универмаг «Вайнгеймер», стоя у светофоров, совершая обгоны, перестроения и прочие маневры, я размышлял о жизни этого ловеласа и решил, что Ладике, как видно, неплохо использовал свое мужское обаяние, трактуя тезис о равноправии полов достаточно своеобразно и великодушно позволяя женщинам содержать его. Они, должно быть, проявляли щедрость, иначе вряд ли бы он смог завести столь роскошный гардероб и позволить себе такую квартиру.

Мне следовало проверить все. Сколько он зарабатывал? Сколько стоит квартира в этом районе? Были ли у него долги? Я содрогнулся от мысли, что придется отыскать всех этих котиков и птичек, Лед и зайчиков, чтобы выяснить, брал ли он у них деньги. Возможно, причиной убийства стало горькое разочарование в избраннике, крушение надежд и оскорбленное самолюбие какой-нибудь из пассий Ладике.

С половины девятого до половины одиннадцатого я допрашивал одну за другой трех непосредственных сотрудниц Ладике по универмагу «Вайнгеймер». Его секретарша и одна из стенографисток, работавших у него под началом, смущались, краснели и только после допроса с пристрастием, учиненного мною, признали, что Ладике, иногда, некоторым образом, так сказать, имел привычку слегка их потискать. Говоря проще, господин заведующий секцией был большой любитель наградить даму ласковым шлепком, ущипнуть за филейные части или мимолетно, как бы ненароком, погладить ее бюст. Что ему и дозволялось.

— А почему же вы разрешали? — осведомился я.

— О господи, а как же иначе? — ответила секретарша, бледная женщина, давно разменявшая четвертый десяток и на редкость веснушчатая. — Иначе неприятностей не оберешься. Сразу начал бы придираться по мелочам, попробуй, откажи. Но большего я никогда ему не позволяла.

Это было сказано с такой страстью, что я уверился в обратном.

— Требовал ли он от вас деньги? — спросил я.

— Нет! — ответила она.

Вторая машинистка дала аналогичные показания. Нескладная, с поджатыми губами а ля Брижжит Бардо и пальцами, похожими на сосиски, она немедля ударилась в слезы, стоило мне заикнуться о шалостях шефа.

— Никаких показаний об этом давать не буду! — сказала она, всхлипывая.

Я продолжал настаивать:

— У вас была связь с ним, не правда ли?

Хотя она так и не ответила, мне было достаточно услышанного. Ни одна из них не казалась настолько обозленной на шефа, чтобы убить его. Мысль пожаловаться в дирекцию на похотливого босса тоже не приходила им в голову.

— Это ничего бы не дало, — сказала секретарша, — нас просто перевели бы в другой отдел, а там неизвестно как приняли бы.

Я кивнул. И у третьей девицы не было причин ненавидеть своего шефа, хотя он и не обращал на нее никакого внимания, даже не заговаривал с ней. Что неудивительно, поскольку бедняжка была весьма невзрачна и имела запущенный вид. И деньги у этой Золушки вряд ли водились.

Только в одном я продвинулся: на предъявленных снимках опрошенные сотрудницы Ладике дружно узнали девушку с красивым профилем. Хотя никто из них не назвал ее имени, все с уверенностью заявили, что она работает здесь, в универмаге.

— Какая-то у нее северонемецкая фамилия, — сказала секретарша. — То ли Клаузен, то ли Френзен… Что-то в этом роде…

Я прошел по коридору мимо собравшихся там любопытных сотрудников в кабинет доктора Тютера, который отвечал в универмаге за кадры, и показал ему фотографии. Выяснилось, что одна из пассий покойного — та, что постарше — когда-то работала здесь продавщицей, а девушка со славным профилем сейчас продавец-стажер в отделе игрушек. Фамилия ее Янсен.

— А как зовут?

Доктор Тютер порылся в личных делах и ответил:

— Франциска.

— Франциска Янсен, — повторил я. — Ф. Я. А где она сейчас, позвольте спросить? Нельзя ли пригласить ее сюда?

Доктор Тютер позвонил куда-то по внутреннему телефону и спросил, где сейчас находится фройляйн Янсен.

— Как-как? В отпуске? Она в отпуске, — с облегчением оповестил он меня.

— А с какого времени? — спросил я.

— А с какого времени? — эхом отозвался он в телефонную трубку, и лицо его тут же вытянулось. — С субботы.

— Значит, в субботу она еще была здесь? — продолжил я свои навязчивые вопросы.

— Да, — упавшим голосом ответил он.

— Пожалуйста, дайте мне ее личное дело, — сказал я. — Обещаю, что информация, содержащаяся в нем, не будет разглашена.

— Но не подозреваете же вы фройляйн Янсен всерьез, господин комиссар?

Он был совершенно обескуражен. Физиономия его, и без того красная, приобрела какой-то багровый цвет, что в сочетании с рыжей шевелюрой давало интересный цветовой эффект.

— А почему бы и нет? — спросил я. — И что значит «всерьез»? В шутку никого в убийстве не подозревают, мне кажется. Кроме того, я подозреваю фройляйн Янсен ровно в той же мере, в какой всех остальных дам, с которыми ваш изысканный Ладике изысканно проводил время. Ни больше, ни меньше. С кого-то надо начинать распутывать этот клубок. Верно я говорю?

— Да, да, — сказал доктор, — это я понимаю. Но что касается фройляйн Янсен, тут исключено…

Но так и не пояснил, почему фройляйн Янсен остается вне подозрений. Почему она не могла разделаться с навязчивым типом.

Я со значительным видом молчал.

— А что, простите, вы имеете в виду, когда говорите, что Ладике изысканно проводил время? — спросил он.

Тут я ему в кратких, но сочных выражениях описал атмосферу в отделе, не преминув заметить, что хороший завкадрами должен знать о таких вещах, как неизбежном зле; это, если угодно, признак профессионализма — ведь опытный почтальон знает, что в некоторых дворах существуют кусачие собаки.

Бедняжка доктор раскрыл свой рот и пораженно уставился на меня, будто я прямо у него на глазах достал из цилиндра дюжину кроликов.

С этими кроликами я его и оставил, отправившись навстречу новым допросам.

Собственно, я собирался пойти прямиком в отдел игрушек, чтобы послушать тамошние разговоры, но по дороге меня остановили. Перед дверью кабинета Ладике стояла невероятно светловолосая женщина в очень милом и дорогом летнем платье, по которому шли какие-то фантастические цветы размером с суповую тарелку.

— Господин комиссар Клипп? — заговорила она со мной, когда я проходил мимо.

— Верно, — ответил я и остановился. — Чем могу быть полезен?

— Цирот, — представилась она.

— Очень приятно, — сказал я и не солгал. Выглядела она очень привлекательно. Вырез ее платья был как раз такого размера, который лишает мужчину всякой уверенности. Или, наоборот, придает ее. В зависимости от темперамента. Глаза были так умело подведены, что она напоминала сирену со жгучим взором. Рот большой и красный.

— Я подумала, что должна поделиться с вами своим наблюдением в связи… в связи…

Она замялась.

— Подойдите ближе, фрау Цирот, — сказал я, заметив ее обручальное кольцо. — Давайте зайдем сюда. Я целиком в вашем распоряжении.

Я открыл дверь в приемную кабинета Ладике.

Она разыграла некоторую нерешительность.

— Не бойтесь, — успокоил я ее, — тело уже убрали.

Она неуверенно вошла, я закрыл за собой дверь и привел ее в комнатку справа — туда, где сегодня утром ожидали допроса уборщицы. Там стояло множество шкафчиков на колесиках и стол с пишущей машинкой уже знакомой мне секретарши.

— Садитесь, пожалуйста! — сказал я, указывая на стул за машинкой, а сам прислонился спиной к шкафу. Она села и эффектно закинула одну свою красивую ногу на другую. — Итак, выкладывайте!

— В субботу во втором часу дня я еще раз поднялась сюда, чтобы посмотреть, ушел муж или нет… — начала она.

— Ваш муж? — перебил я.

— Да. Он служащий в отделе Б, и мы всегда ездим домой вместе. Обычно мне приходится ждать его. Но в субботу он уже сидел внизу, в машине, перед подземным гаражом. По субботам мы закрываемся в половине первого. Я еще сдавала после этого выручку и несколько минут поболтала с главной кассиршей. Тут уже совсем никого не было Все ушли.

— Вспомните, пожалуйста, поточней, когда это было? — спросил я.

— Двадцать минут второго.

— Вы так уверены?

— Да, потому что… потому что мой муж стал на меня ворчать, когда я спустилась — я тебя жду уже целых полчаса. Ну, и все такое.

— Хорошо, — сказал я. — И что дальше?

— Здесь, значит, все уже было тихо. Все разошлись. Только у двери в столовую еще стояли Ладике с Янсен…

— С Франциской Янсен? — вставил я. — Из отдела игрушек?

— Из отдела игрушек, верно, — кивнула фрау Цирот, покрытая цветами. — Но вот Франциска она или не Франциска…

— Ладно, дальше! — нетерпеливо сказал я, извлек из кармана куртки пачку сигарет и даже забыл от волнения предложить сигарету даме.

— Можно и мне закурить? — спросила она, открывая сумочку.

Я рассыпался в извинениях, угостил ее сигаретой и дал прикурить.

— Они ссорились, — сказала фрау Цирот.

Из ее большого рта выплыло первое облачко дыма.

— Вот как? Ссорились? И громко?

— Нет, конечно. Но было видно, что они ссорятся. Когда я подошла ближе, Ладике сразу умолк, попытался улыбнуться и поздоровался. Но Янсен сердито посмотрела на него. Губы у нее были сжаты, а лоб нахмурен. Я пошла к лифту… Вот и все. Больше я ничего не знаю.

— Спасибо, фрау Цирот, — сказал я. — Где я смогу вас найти, если у меня еще будут вопросы?

— Я заведую секцией дамского белья. На третьем этаже.

— Большое спасибо, — повторил я.

Она встала, протянула мне руку, погасила сигарету в пепельнице и ушла.

Я сидел за письменным столом Ладике и размышлял. Пришел доктор Тютер. Он представил мне троих детективов универмага. Это были мужчины средних лет без особых примет — такими, собственно, они и должны быть на своей работе. Были они деловитыми донельзя и, надо думать, почувствовали себя просто счастливыми, когда я обратился к ним «Дорогие коллеги!», попросив наряду с основной деятельностью по наблюдению за покупателями, требующей колоссального напряжения всех сил, послушать также и болтовню продавцов — вдруг будет какая-то зацепка для расследования. Затем я попросил одного из этих безликих мужчин сопроводить меня в отдел игрушек. Разумеется, я нашел бы его и сам, но так было лучше. Дамам из отдела Ладике я разрешил вернуться за свои письменные столы, но кабинет покойного запер, а ключ взял с собой, хотя и без того знал, что никто из женщин не решится войти туда.

В отделе игрушек от немолодой продавщицы с милыми добрыми глазами я узнал, что Франциска Янсен в последнее время была «…ну… какой-то рассеянной… или расстроенной». Хотела поставить машинку на полку с куклами — и тому подобное.

— Была ли она особенно возбуждена в субботу? Нет, нет, конечно. Я даже удивилась, что она такая спокойная.

— Это почему же?

— Ну, знаете, накануне отпуска. Вечером ей уже надо было ехать в Югославию! Я бы на ее месте…

— В Югославию?

— Да, три недели на Адриатике. Шикарно, правда? Она чуть ли не весь год копила на отпуск. Это они умеют, потому что молодые и одинокие. Мы-то уже такого себе позволить не можем. Я всегда говорю своему мужу…

— А вы случайно не знаете, куда именно она поехала? — перебил я.

Нет, она не помнила, куда.

— Как-то с буквой «а» на конце, — сказала она и произнесла несколько названий, которые звучали не очень-то по… на каком языке говорят в Югославии?., не очень-то по-сербско-хорватски.

— А какая компания организовывала поездку?

Она сказала.

Югославия… Мне вдруг пришла в голову шальная мысль — а не придется ли поехать за главной подозреваемой? Мечты, мечты… Просто смешно на это надеяться. Чем я располагал — фотографией, парой строчек из письма, показаниями одной свидетельницы — и все. Шефа, который на основании такого мизера послал бы меня в командировку, еще свет не видывал. Не родился еще такой шеф. А как я хотел на Адриатику. Да еще сейчас, в конце августа… просто чудо!

Я вышел из универмага, и мне показалось, что в городе стоит нестерпимая духота и вонь. Меня охватила невыразимая тоска по теплому средиземноморскому ветру, по скалам, освещенным солнцем, по глубокой синей воде. Но я был холостяком, а таковые в нашем управлении не имели ни малейших шансов на отпуск в это время. Я сел в раскалившуюся на солнце машину и поехал по пыльным, вонючим улицам города, тихо проклиная свою судьбу.

Было начало двенадцатого, когда я позвонил в дверь квартиры на втором этаже нового дома в Отмаршене. На маленькой табличке рядом со звонком было написано «Янсен». Чуть ниже красовалась старомодная эмалированная табличка с готической надписью «Хелена Май-зельбах».

За дверью раздались шаги. Дверь приоткрылась.

— Благодарю вас, мы ничего не будем покупать! — сказала пожилая женщина, выглядывая в щелку.

Вот так всегда. Есть во мне что-то, напоминающее агента по продаже пылесосов. Может, у меня просто чересчур серьезный вид.

Дверь захлопнулась.

Я позвонил снова. Когда дверь приоткрылась еще раз, я сказал в щелку: «Криминальная полиция!» и показал свой значок.

— О Господи! — вздохнула старая дама и открыла дверь.

Стоит мне сказать «криминальная полиция», люди сразу же поминают имя божье. А между тем визиты мои только в самых редких случаях имеют отношение к делам религиозным.

— Что-то случилось с Франциской? — спросила старая дама и тут же сообщила мне, что она — Хелена Майзельбах, тетя Франциски Янсен.

— Нет, — сказал я. — С ней ничего не случилось. Во всяком случае, мне об этом ничего не известно. Но у меня есть несколько вопросов. Можно мне войти, фройляйн Майзельбах? Моя фамилия Клипп. Или вы предпочитаете говорить на лестнице?

— Нет, нет, — в панике замахала руками фройляйн Майзельбах. — Пожалуйста, проходите!

Я прошел и тут же увидел светло-серый жакет. Он висел в коридоре на плечиках, неподалеку от гардероба с зеркальной створкой. На правом рукаве жакета отчетливо виднелись темно-коричневые пятна. Не обращая внимания на фройляйн Майзельбах, я направился к жакету, внимательно осмотрел пятна, поплевал на указательный палец, потер им пятна и понял, от чего они.

Это была кровь.

— Что вы делаете? — испуганно вскрикнула фройляйн Майзельбах.

— Странные пятна, — проговорил я и проницательно глянул на нее.

— Что это значит — странные? — спросила она. — Ничего странного. Это кровь. Моя племянница порезала палец, когда укладывала чемодан, и…

— Вы сами видели?

— Нет, она так мне сказала.

— В универмаге «Вайнгеймер» сегодня утром обнаружен труп мужчины, который был заколот, — сказал я тихо. — Его убили в субботу. Ваша племянница была с ним знакома. Больше того, он даже носил ее фотографию в бумажнике. Судя по показаниям свидетелей, она последняя виделась с ним. Мы располагаем ее письмом к нему, которое не назовешь очень уж ласковым. И вот мы находим кровь на рукаве ее костюма. Фройляйн Майзельбах, что вы можете сказать обо всех этих странных совпадениях?

Более идиотского начала для разговора просто невозможно было придумать, в чем я тотчас же и убедился. Глаза фройляйн Майзельбах расширились. В них отразился ужас. Она побледнела как мел и стала медленно пятиться, пока не достигла стены рядом с открытой дверью на кухню. Прислонившись к ней, она взирала на меня, как на господа бога, собственной персоной сошедшего с небес, не в состоянии вымолвить ни слова. Из ее раскрытого рта вдруг вырвался протяжный стон, и не успел я ее поддержать, как она поехала по стене, потеряв' сознание. Голова ее пришлась как раз на голубой кокосовый коврик перед дверью.

— Что же ты за скотина такая безмозглая! — в сердцах сказал я себе и, глядя в зеркало, выразительно повертел пальцем у виска. Затем осторожно перешагнул через бесчувственную фройляйн Майзельбах, быстро прошел на кухню, намочил под краном полотенце и положил ей на лоб. Она довольно скоро пришла в себя, и я помог ей подняться. Она беспрекословно дала отвести себя на кухню, где без сил рухнула в кресло.

Только теперь я смог хорошенько разглядеть ее. Густые седые волосы, падающие на лоб, маленький курносый нос в крупных порах. Крошечный ротик, губы бантиком. Узкий разрез водянистых глаз, окруженных сеточкой морщин. Полные руки подрагивают на коленях.

— Извините, ради бога, — сказал я торопливо. — Я не хотел.

— Моя племянница не могла… — шепотом произнесла она и запнулась. — Нет, она не могла это сделать!

Я сел в кресло напротив.

— Хм… А вы знали Альфреда Ладике?

— Альфреда Ладике? — переспросила она и покачала головой. — Это что лее, тот…

— Да, убитый.

— Нет, — сказала она. — Франциска… Моя племянница никогда не упоминала этого имени.

— Она не изменилась в последнее время? Может быть, стала более скрытной, чем раньше? Или волновалась? Беспокоилась?

— Нет. Немного нервничала — это верно, но сами понимаете— она не была в отпуске больше года. И потом такая нагрузка — курсы английского по вечерам, дважды в неделю до половины одиннадцатого. Она ведь хотела вырваться оттуда. Я имею в виду универмаг. Хотела сменить профессию.

— У нее есть друг?

— И не один — целая компания. И друзья, и подруги. Собираются на вечеринки, или ходят на дискотеку, или ездят купаться. Масса занятий! Но если вы имеете в виду что-то серьезное и прочное — нет. Я бы, разумеется, знала об этом.

— В отпуск она поехала одна?

— Да, — кивнула фройляйн Майзельбах.

— А куда?

— Я дам вам адрес, — сказала она.

— Можно взглянуть на комнату вашей племянницы? — спросил я.

— Это необходимо?

— Да, — сказал я. — Правда, у меня нет ордера на обыск, но я получу его, если вы будете настаивать.

— Какой ужас! — вздохнула она. — Какие жуткие слова — криминальная полиция, убитый, ордер на обыск…

— Пожалуйста, не сыпьте мне соль на рану, — сказал я. — Бывают минуты, когда мне хочется пойти в билетные контролеры.

— Что же, пойдемте, — пригласила она. — Но вы не найдете ничего, что могло бы бросить тень на мою племянницу. Девочка никому не причиняла зла.

Пока мы шли по коридору до комнаты Франциски, она не прекращала причитать:

— Надо же! Ведь я же хотела уйти! Если бы я ушла из дома на пятнадцать минут раньше, вы бы не увидели жакет. Я собиралась отнести его в химчистку.

Я ничего не ответил.

Комната девушки оказалась на удивление хорошо обставленной. Светлая шведская мебель с однотонной обивкой, низкий круглый стол, книжные полки, на которых царил милый беспорядок. Картинки и безделушки — в изобилии, но ни одной безвкусной. На небольшом письменном столе — несколько книг.

— А где спит ваша племянница? — спросил я.

— Рядом!

Фройляйн Майзельбах провела меня в узкую комнату, где стояли кровать, шкаф и комод. Над кроватью висели репродукции: «Арлекин» Пикассо, «Тигр» Марка. В рамочке— изречение Тагора: «Я спал и мне приснилось: жизнь — это радость. Я проснулся и увидел: жизнь — это долг. Я принялся за работу и вижу: долг — это радость». Или что-то в этом роде.

Ну да, ведь ей всего двадцать лет. В этом возрасте подобная ерунда кажется такой глубокомысленной! У меня вдруг возникла странная ассоциация — я вспомнил Фауста в комнате Гретхен: «Это дитя превзойдет невинностью любого ангела!»

Мне с трудом удалось отогнать от себя эту мысль и не улыбнуться. Я почувствовал неимоверное желание закурить, но спрашивать разрешения не стал, повернулся и снова направился в комнату предполагаемой преступницы Всюду за мной по пятам следовала ее тетя, глядя на меня с молчаливым неодобрением и опаской. Я бегло просмотрел книги: это были учебники по английскому языку. Потом заглянул в ящик письменного стола.

— Как я ни сожалею, фройляйн Майзельбах, но кроме адреса вашей племянницы мне придется взять для экспертизы кое-какие мелочи.

— Даже не знаю, что и сказать.

В ее голосе трогательно смешались покорность судьбе, строптивость и страх перед грозным представителем закона.

Глядя на нее, я подумал: вот почему у нас в стране так и не победила ни одна революция. Я лично никогда бы не позволил так обращаться с собой, как позволяют мне эти люди, не способные сказать ни слова наперекор. Мы не раз обсуждали с коллегами, почему нам никогда не возражают и не протестуют. Некоторые высказывали мнение, что подобное поведение — признак нечистой совести. Я не согласен. По-моему, у нации это просто в крови. Если кого-то всемогущий Господь наделил должностью, то, стало быть, он вручил ему и власть. А власть наша нация воспринимает с совершенным смирением, как какое-то стихийное бедствие. Землетрясение. Ураган. Это надо принять как должное, ибо ничего тут, дескать, не поделаешь.

Одним словом, из ящика стола Франциски Янсен я реквизировал папку с письмами, а также толстую клеенчатую тетрадь, в которой она вела дневник. Последняя запись относилась к июню этого года. Реквизировал я жакет и зеркальце. Фройляйн Майзельбах не прикасалась к нему, стало быть, превосходные отпечатки пальцев на нем принадлежали Франциске. Фройляйн Майзельбах, тихо всхлипывая, протянула мне большой бумажный пакет, чтобы все это сложить, оторвала листок от календаря и дрожащей рукой написала на обороте: «Франциска Янсен, отель «Венеция», Йелса, остров Хвар, Югославия». Я подчеркнуто вежливо поблагодарил и сказал, что пока еще ничего не доказано, а, значит, не стоит беспокоиться понапрасну. Может, все еще и обойдется.

Она спросила:

— А вы дадите мне знать, когда выяснится, что Франциска не…

— Тотчас же! — заверил я. — У вас есть телефон?

— Да.

Она назвала номер.

Я поблагодарил и вышел.

В универмаге «Вайнгеймер», рядом с которым мне, как обычно, не удалось найти места для машины, я взял личное дело продавщицы Франциски Янсен, заглянул к Штракмайеру-старшему, который оказал мне столь холодный прием, будто я лично был повинен в случившемся, и поехал на службу. Там я прямиком направился к шефу и доложил ему, что уже сделано и что я намерен делать дальше.

— Значит, пока все идет нормально? — проскрипел он. — Что удивительно: при обилии женщин трудно ждать хорошего конца, правда? Кстати, свяжитесь с отделом по борьбе с мошенничеством и наведите справки по их картотеке насчет покойного донжуана. Недавно на совещании речь зашла о том, что брачных аферистов стало заметно больше, так, может быть… Словом, справьтесь, не повредит!

— Хорошо, — сказал я и принялся за свои дела.

Перво-наперво отправил в Интерпол телеграмму с просьбой выяснить, проживает ли в отеле «Венеция» в Пелсе Франциска Янсен, и приложил описание ее примет, а также добавил, чтобы местная полиция была максимально осторожной.

Зазвонил телефон. Тот самый репортер из редакции бульварного листка. Когда я его отшил? Надо же, прошло целых три часа. Как летит время!

— Господин комиссар Клипп? У меня есть информация по поводу убийства в универмаге. Это верно, что подозревается некая Франциска Янсен?

— Кто, черт возьми, сморозил вам такую чушь? — рявкнул я. И сделал ошибку. Надо было сказать: «Янсен? Какая Янсен? Никакой Янсен не знаю. Вы ничего не путаете?»

А раз рявкнул, значит, выдал себя: так оно и есть. Вот влип!

— Я не уполномочен называть вам источник информации, — с холодным торжеством произнес репортер. Его явно распирало от гордости.

— Не забывайте, уважаемый, — сказал я уже спокойно, — речь идет о серьезном преступлении. Тут не до шуток. Так кто вам сболтнул такую чушь?

— Сожалею, но ничего добавить не могу. Благодарю!

Он повесил трубку.

С каким наслаждением я проучил бы этого наглеца!

На всякий случай я позвонил фройляйн Майзельбах.

— Говорит Клипп, — сказал я. — Фройляйн Майзельбах, слушайте внимательно. Если к вам придет кто-нибудь из газет, не говорите ни слова. Понятно? Иначе вы можете сильно навредить своей племяннице.

— Спасибо, — всхлипнула тетушка. — Но тут уже побывал один, который…

Выходит, я опоздал. Что до сенсаций, у господ вроде этого на них чрезвычайно острый нюх — как у лисиц в сумерки.

Я позвонил в универмаг и попросил к телефону очаровательную фрау Цирот.

— Вы давали какую-нибудь информацию репортерам? — спросил я.

— Нет, — ответила она.

— Если узнаю, фрау Цирот, вам не поздоровится, — сказал я. — Кроме вас мог проболтаться только доктор Тютер, во что я не очень верю. Он вряд ли хочет, чтобы название его фирмы мелькало в газетах в связи с убийством.

— Я никому ничего не говорила, — пролепетала фрау Цирот.

Я повесил трубку. Наш эксперт, которому я отнес дневник Янсен и то письмо к Ладике, дал однозначное заключение: все это написано одним почерком.

Я поставил фотографию девушки на письменный стол у ящичка с картотекой. Фройляйн Янсен выглядела на ней просто замечательно. Я поглядел на нее, повертел в руках карандаш и подумал — интересно, что она сейчас делает? Город изнывал от августовского зноя — шел двенадцатый час дня. Мой неуютный кабинет весь провонял куревом и мастикой для натирания полов. Неужели фройляйн Янсен плещется сейчас в Средиземном море?

Если она уехала в субботу вечером, то уже должна добраться до места. Может, сейчас как раз распаковывает чемоданы в номере. Или вышла на балкон и смотрит на яхты, скользящие по голубой воде. А из ресторана пахнет жареным мясом, с перчиком, с чесночком…

А вдруг она вовсе не в Иелсе? Где же тогда? Снова телефонный звонок Не дают разыграться воображению. Хорошо было Шерлоку Холмсу: красное вино, трубка, ноги у камина. Впрочем, при такой жаре камин был бы, пожалуй, ни к чему.

— Клипп у телефона, — сказал я в трубку. Звонили из лаборатории. Пятна крови на жакете были той же группы, что и у Ладике. Последовал целый ворох научных терминов, без которых они почему-то не могут обойтись. Я слушал, не вникая, и продолжал разглядывать фотографию.

«Бедная ты, бедная», — подумал я и сказал в трубку:

— Благодарю вас.

— Я пришлю вам письменное заключение, — сказал коллега из лаборатории.

— О’кей, — ответил я. — До скорого.

Девять часов спустя я уже сидел в югославском экспрессе. Стоило мне поставить чемодан на багажную полку, как он свалился и набил мне шишку на лбу размером с пол-яйца. И вот я сидел, держась за голову, и мысленно прокручивал события этого дня.

В половине четвертого мы получили телеграмму из Интерпола: да, объявленная в розыск Янсен в Иелсе обнаружена. В четыре я вместе с Фойерхаком сидел у шефа.

— Я разговаривал с Висбаденом, — сказал шеф. — Практически никаких шансов, что югославы выдадут девушку, если мы затребуем. Висбаден говорит — маловато улик.

— А группа крови? — возразил я.

Шеф пожал плечами:

— У нас нет с ними договор# о выдаче преступников.

— Если бы кто-то мог поехать туда, встретиться с Янсен и допросить ее, наверное, удалось бы получить от нее признание, — сказал я задумчиво. — Все бы и выяснилось.

— Еще бы! Как вам не поехать на Адриатику! Это вы здорово придумали, — проблеял Фойерхак.

Он не мог мне простить одного случая, когда я испортил ему все показатели, поймав внеочередного преступника.

Шеф долго молчал.

— Вы что же, Клипп, полагаете, что она пожмет вам руку и с радостью позволит препроводить себя на родину, где ее ждет тюрьма? — спросил он наконец.

— Нет. Но если она сознается, мы сможем добиться ее выдачи, — возразил я.

— Если, конечно, она и в самом деле преступница, — ввернул Фойерхак и уставился на меня. За свои глаза, как у сенбернара, он получил у нас кличку «Белло». И поделом.

Шеф принялся поглаживать средним пальцем правой руки несуществующие усы, что у него было проявлением задумчивости. Мы с благоговейным молчанием ждали результатов его умственной деятельности. Между оконными рамами жужжал шмель. Я встал и выдворил его. Никакого меда в этом кабинете он не нашел бы, сколько бы ни старался.

Шеф вдруг поднялся и сказал:

— Подождите здесь, пожалуйста.

И вышел из комнаты.

— Очень интересно, — буркнул Фойерхак.

— Мне тоже! — откликнулся я.

Впервые за долгое время мы сошлись во мнении. Но столь трогательного единодушия было недостаточно, чтобы тут же перейти к дружеской болтовне. Минут десять мы молча курили. Зазвонил телефон, но ни один из нас не взял трубку. Звонки продолжались секунд шесть, потом снова наступила тишина. Мне надоело сидеть, но как только я встал, чтобы подойти к окну, вернулся шеф.

— Ваш заграничный паспорт в порядке, Клипп? — спросил он.

— Конечно! — ответил я, с живым интересом ожидая продолжения.

— Начальник дал согласие. Как можно быстрее отправляйтесь в эту дыру — Йелсу или как ее там, и берите в оборот мадемуазель Янсен. Мы полагаем, что вам следует на время сделать вид, что вы приехали отдыхать, не раскрывайте себя, пока наши подозрения не подтвердятся. Понятно?

— Так точно! — сказал я и скосил глаза на Фойерха-ка. Он сидел, нахмурив брови и покусывая нижнюю губу.

Шеф продолжал:

— Все дела передадите Фойерхаку. Надеюсь, вы не откажетесь принять их, коллега Фойерхак?

— Разумеется, — сказал Фойерхак, — хотя именно сейчас у меня работы по горло из-за контрабанды. Смерть этого греческого проводника более чем подозрительна, так как…

— Хорошо, хорошо, — прервал его шеф. — Но вы все же сможете, надеюсь, допросить нескольких служащих универмага и подружек убитого Ладике.

Фойерхак что-то проворчал, но шеф уже не слушал.

— Фрау Кибиц поможет вам отправиться побыстрее. Я распорядился. Желаю успеха! Думаю, вы поторопитесь с возвращением.

Тут он улыбнулся.

Когда мы вышли, Фойерхак ехидно заметил:

— Вам повезло, что ваша убийца не отправилась в отпуск на Гавайи. Пришлось бы вам прокатиться за счет налогоплательщиков на другой край света.

— Да, — ответил я, — если б все платили столько налогов, сколько вы, я бы не доехал даже до границы.

Он молча снес мою шпильку.

Я добил его:

— Сейчас пришлю вам дело Ладике и приложу список мероприятий, которые следует по нему провести.

— Идите к черту! — буркнул он.

Фрау Кибиц, секретарша шефа, как и было обещано, помогла мне. Она проявила просто потрясающую энергию. Поговаривали, что без нее шеф не способен даже сосчитать до трех. Я считал это преувеличением, но теперь убедился, что она просто сокровище.

Короче, в половине шестого я уже был обеспечен билетом на поезд до Риеки и обратно, билетом на пароход от Риеки до Хвара, командировочными по максимуму — нельзя сказать, чтобы много, но жить можно — словом, всем, что мне было нужно.

— Сожалею, что не сумела обеспечить вам более удобный маршрут, — сказала фрау Кибиц, — поэтому вам придется провести в дороге почти два дня. Вы будете на месте только в среду утром. Билет на самолет покупать не было смысла — вы сэкономили бы всего одну ночь, так как на Сплит рейсы не каждый день.

— О’кей, — сказал я. — Всего хорошего! Большое спасибо! Теперь остается только купить новые плавки. Мои старые моль изрешетила на самом интересном месте. Если появиться в них, то невозможно будет работать под постоянным вниманием прекрасного пола.

Фрау Кибиц покраснела, а я удалился, чтобы составить для Фойерхака план работы и отнести его вместе с протоколами допросов к нему в кабинет. План вышел масштабный, так что я порадовался, что Фойерхак уже ушел: я оставил все на столе, а сам ринулся домой.

И вот я сижу в спальном вагоне и перевожу дух, потому что успел-таки до закрытия магазинов купить плавки, пару футболок и провизию в дорогу, упаковал чемодан, позвонил друзьям, чтобы отменить встречи, распорядился отключить газ и электричество…

Итак, я сидел в поезде, трогал шишку на лбу и спрашивал себя в очередной раз, не сон ли все это. Но долго размышлять мне не дала толстая дама бальзаковского возраста, которая села напротив и, едва мы тронулись, принялась поглощать яйца вкрутую и бутерброды с колбасой. Она наклонилась ко мне и спросила с полным ртом:

— Где вы набили себе рог, молодой человек?

— В схватке с четырьмя китайцами сразу.

От изумления она открыла рот так, что я мог разглядеть там яичный желток.

— Китайцами? — переспросила она.

— Да, — подтвердил я. — И всем четверым наставил синяков, вернее зеленяков, потому что у китайцев желтая кожа, и синяки у них получаются зелеными.

— Зелеными? — сказала она и бросила взгляд па стоп-кран, на случай непредвиденного оборота событий.

Место номер три занимал пожилой господин, в настоящий момент закрытый от нас газетой. Газета дрожала от смеха, но из-за нее не доносилось ни звука. Рядом со мной сидела парочка, наверное, молодожены. Они так прижимались друг к другу, что у меня возникло опасение — как бы им к концу поездки не превратиться в сиамских близнецов.

Пришел проводник, сообщил, что ресторан будет открыт до Фульды, проверил билеты и снова закрыл дверь. Фотографию Янсен мне пересняли, и она выпала у меня из бумажника, когда я доставал свой билет.

— Ваша невеста? — осведомилась пожирательница яиц. — Прелестная девушка.

Я только кивнул в ответ.

Я сходил в вагон-ресторан и съел там маленькую порцию какой-то ерунды, оказавшейся недешевой, а затем пошел по вагонам назад, болтаясь из стороны в сторону. Проводник как раз расправлял постели. У жизнерадостной дамы было нижнее место, но она попросила меня уступить ей мою среднюю полку, потому что внизу ей страшно и она не заснет. Я, правда, так и не понял, почему внизу спать страшнее, чем вверху, но просьбу исполнил. «Сиамские близнецы» с трудом разделились, чтобы забраться на верхние полки, но едва улеглись, тут же взялись за руки.

Спалось мне отлично. Я вообще хорошо сплю, всегда и везде. Лучше всего, разумеется, там, где я люблю. Попробуйте отгадать, где? Когда я проснулся, мы были в Мюнхене. Дама ела, лежа на своей средней полке. «Близнецы» по-прежнему держались за руки. Пожилой господин стоял в проходе.

Было половина пятого утра. Вчера в это время зазвонил мой будильник, пардон, телефон: «Вам необходимо срочно прибыть в универмаг «Вайнгеймер»… Я повернулся на полке, кивнул любительнице покушать и встал. Она снова ела яйца вкрутую. Казалось, у нее с собой в сумке недельная продукция птичника средних размеров. На перроне стояла тележка с газетами. Я открыл окно и купил бульварный листок, чем заслужил осуждающий взгляд пожилого господина, а потом респектабельную газету, что привело его в некоторое замешательство.

На первой полосе бульварного листка жирным шрифтом было напечатано: «Кровавое злодеяние в конторе универмага», а ниже чуть помельче: «Убийца уехала отдыхать к морю?» Я так и знал! Ослы! Безмозглые бараны! Моих зоотехнических познаний не хватало, чтобы выразить свои эмоции. Потом, однако, мне пришло в голову, что газета не приедет в Йелсу раньше меня. Если она вообще продается в Югославии…

Я прочитал заметку. Господин Эрих Ц., коллега убитого (это мог быть только муж фрау Цирот) рассказал «нашему корреспонденту» о наблюдениях своей жены, которая работает в том же универмаге.

Название универмага не упоминалось. Из заметки следовало, что убитый в субботу вечером имел крупный разговор личного характера с продавщицей Франциской Янсен, которая в день преступления скрылась где-то в странах Восточного блока. Как удалось узнать у ее тетки Хелены Майзельбах, у нее, якобы, очередной отпуск. Комиссар полиции отказывается отвечать на вопросы. И так далее…

Они в своем амплуа — «скрылась в странах Восточного блока». Каждая домохозяйка, естественно, тут же представит злодеев-большевиков, подло умертвивших храброго заведующего отделом универмага, который героически противостоял их подлым шпионским козням. Все выдержано в лучших традициях времен «холодной войны».

Настроение у меня сразу испортилось. К тому же за окном зарядил дождь, да и качество кофе в вагоне-ресторане не способствовало поднятию духа.

Но вот дождливая Каринтия осталась позади. Поезд выехал из Караванкенского туннеля, и сразу во всем великолепии открылось ослепительно голубое Средиземное море. На душе у меня повеселело, и я вспомнил, что гуляш с паприкой был неплох. Моя неотразимая соседка читала, обливаясь слезами, дешевый роман и только полезла в корзинку за очередным яйцом, как мы приехали в Риеку.

Я уже полчаса не сводил глаз со сверкающего лазурного моря, и, признаюсь, оно произвело на меня большое впечатление. Я решил отправить всем знакомым по открытке со здешними видами, даже если мне придется пробыть здесь несколько дней. А самую красивую я выберу для Фойерхака.

Я распрощался с сиамскими близнецами, не будучи, впрочем уверен, что они это заметили, кивнул пожирательнице яиц и поплелся вслед за носильщиком, который неспеша повез тележку с багажом, моим и пожилого господина, по душным, грязным и шумным улицам в порт, где уже стоял у пирса пароход до Хвара. Поездка на пароходе оказалась намного приятнее, чем в поезде. Лежа в шезлонге на верхней палубе, я почти забыл о цели своего путешествия. Должен заметить, что полицейскому редко доводится с таким комфортом добираться к месту работы. Под утро я проснулся от ужасной мысли, что мою птичку Франциску, возможно, предупредили по телефону, и она упорхнула. Но успокоил себя, подумав о том, что люди, в общем, не любят себя утруждать лишний раз, а если и соберутся, то не так скоро. Да и исчезнуть не столь просто.

В Сплите я пересел на небольшое суденышко, которое около одиннадцати вошло в бухту Йелсы и пришвартовалось у причала. Старик-носильщик с глазами, оживлявшимися, вероятно, только при виде стакана со сливовицей, потащил мой чемодан к отелю «Венеция», который стоял на северной стороне бухты и выглядел вполне пристойно. Мне повезло. Один из постояльцев со второго этажа уехал до срока и освободил номер с балконом и видом на море. Я тут же снял его и спросил у администратора, молодого черноволосого мужчины, похожего на итальянца, но довольно хорошо говорившего по-немецкп, в гостинице ли сейчас фройляйн Янсен из Гамбурга. Он сказал:

— Нет. Мне кажется, она пошла на пляж.

Мой багаж понесли наверх, я пошел следом. В номере стояла прохлада. Я вышел на балкон. Здесь, снаружи, была кружевная тень от больших итальянских сосен. Слева, метрах в пятидесяти от гостиницы, прямо среди скал соорудили из бетона террасу, на которой устроили пляж. Там царило оживление: во всю мощь орали транзисторы, на надувных матрацах, в шезлонгах, просто на полотенцах сидели, лежали, дремали праздные люди — коричневые, красноватые и реже — белые, как молоко. Остальные плескались в изумительно прозрачной воде, играли большим красно-белым полосатым мячом, ныряли, дурачились, вопили и визжали. На таком расстоянии я не мог рассмотреть лиц. Из кухни ресторана легкими волнами наплывал аромат жареного мяса с перчиком и чесночком. Яхты скользили по голубой воде. Словом, все было в точности так, как я себе представлял, только еще лучше.

Становилось жарко. Я быстро встал под душ, затем надел свой маскировочный костюм — светлые льняные брюки, желтую махровую рубашку-поло и сандалии. Фойерхак лопнул бы от зависти при виде такого обмундирования. Потом достал из чемодана остальные вещи, послонялся немного по комнате, потрогал матрацы, пощелкал выключателями, закурил сигарету. Не обнаружив пепельницы, вышел в коридор, стащил одну из тех, что стояли там. Наступило время обеда — половина первого. Я спустился в ресторан, который был пока пуст, если не считать трех официантов в белых куртках, и прошел вдоль накрытых столов, читая фамилии, написанные на пакетиках с салфетками.

Один из официантов подошел ко мне и спросил:

— Вы наш новый гость, не правда ли?

— Видимо, да, — сказал я сдуру.

Он расплылся в улыбке и воскликнул:

— Добро пожаловать, господин Видимода! Меня зовут Иво!

Я спросил:

— Где тут у вас сидят гости из Германии? Из Гамбурга.

Но это явно превышало его лингвистические возможности. Он меня не понял.

В зал вошел администратор с пачкой свежих газет.

— Чем могу быть полезен? — спросил он.

— Я ищу место, — объяснил я.

Он понимающе улыбнулся и указал на четырехместный стол у окна, на котором было только три прибора.

— Фройляйн Янсен сидит здесь. Ведь вы хотели…

— Да, очень! — сказал я и улыбнулся в ответ.

Он дал официанту распоряжение на своем сербскохорватском или Бог знает каком языке и, пока тот ставил прибор, обратился ко мне:

— Так годится?

Я кивнул, вынул как можно незаметнее целую тысячу динаров (примерно три марки) и сунул в руку этому низкому своднику. Затем сел, написал на пакете с салфетками свою фамилию и стал ждать соседей по столу, которые вот-вот должны были появиться. Я волновался, как старшеклассник перед контрольной по латыни. Но прежде принесли мой суп, очень острый и очень горячий. Официант осведомился:

— Что будете пить, пожалуйста?

Я понятия не имел, что они тут пьют в Югославии. На столах стояли бутылки с красным вином. На этом столе тоже стояла бутылка. На этикетке было нацарапано «Винтер».

— Попозже, — сказал я ожидавшему официанту.

Он кивнул и исчез.

Я огляделся. Зал постепенно заполнялся. Я вежливо отвечал на поклоны, потихоньку хлебая горячий суп. На меня смотрели — приветливо, равнодушно, с любопытством. Я так волновался, что не замечал вкуса супа. С таким же успехом я мог бы есть вместо него зеленые чернила. Вот явились супруги Винтер. Он — среднего роста, полный, загорелый, спокойный, с веселыми глазами. Она — маленькая, яркая блондинка, обгоревшая на солнце, а потому красная, будто ей только что рассказали неприличный анекдот.

Я встал и представился: Клипп из Гамбурга.

Последовали рукопожатия, мне было сообщено, что они, Винтеры, тоже приехали из Северной Германии. Тем временем к столу подошла Франциска Янсен. Господин Винтер мило и непосредственно представил нас друг другу.

— Господин Клипп из Гамбурга, новый гость, — фройляйн Янсен из Гам… О, да вы же земляки!

На мгновение я ощутил в своей руке легкую, теплую и изящную руку. Руку, сжимавшую ножницы? Девушка сказала приятным грудным голосом:

— Очень приятно. Пожалуйста, присоединяйтесь к нам.

На ней было легкое платье в пестрый горошек. Она села слева от меня.

— Вот, стало быть, как… — промямлил я, ощущая потребность что-то сказать из вежливости. — Значит… Простите, что стесняю вас. Но меня тут…

— Да что вы! — сказал Винтер. — Ничуть не стесняете.

— Вы уже знакомы? — неожиданно спросила фрау Винтер, переводя свой проницательный взгляд с меня на Франциску.

— Нет, — ответил я.

— Гамбург большой! — улыбнулась Франциска.

Когда она улыбалась, на щеке у нее появлялась ямочка. На большом пальце ее правой руки я заметил пластырь. Порезалась? Укололась ножницами?

— Вы давно уже здесь? — спросил я.

— Две недели, — произнесли Винтеры хором.

Я вопросительно посмотрел на Франциску.

— С понедельника, — сказала она.

Официант принес им троим суп и унес мою пустую тарелку. Непонятно, когда я успел все съесть?

Фрау Винтер украдкой поглядывала на меня. Франциска Янсен улыбалась молодому человеку, который сейчас сидел от нас через два стола. Он кивнул ей, когда вошел в зал.

— Вы долго здесь пробудете? — спросила меня голубоглазая фрау Винтер.

— Еще не знаю! — ответил я.

— Как так «не знаю»? — спросила она почти возмущенно. — Такое обычно знают! Люди, как правило, планируют свой отпуск.

— Як ним не отношусь.

— Не относитесь? Вы что, свободный художник?

— Нет, просто учитель, — объяснил я. — Учитель в профессиональном училище, которое летом закрывается почти на три месяца — с июля до середины сентября.

Фрау Винтер с удивлением посмотрела на меня. Взгляд ее был пристальным, даже немного назойливым.

— Вот это я понимаю! — поддержал разговор господин Винтер, вытирая салфеткой свои губы и разглядывая меня, как диковинное животное. — Три месяца отпуска — вот это я понимаю! Бедняга зубной врач не может себе такого позволить, иначе все пациенты побегут ставить пломбы к конкуренту!

— А вы чем занимаетесь, фройляйн Янсен? — спросила фрау Винтер.

— Я продаю игрушки в универмаге, — сказала Янсен.

— Ах, как мило! — воскликнула фрау Винтер, но по ней было видно, что сидеть за одним столом в столь неинтересной компании не доставляет удовольствия. Наверняка, она скажет потом мужу: «В следующем году, муженек, давай поищем общество поинтеллектуальнее, а? Ведь есть же бюро путешествий, куда обращаются врачи, юристы…» Впрочем, если не обращать внимания на ее снобизм, свойственный новоиспеченным богачам, она была довольно мила — любопытная, темпераментная особа.

Подали рис, говядину, красный перец, зеленый салат с красным винным соусом, помидоры. Наверное, повар был серб. Все было потрясающе вкусно. Оживленная беседа ничуть не препятствовала непрерывной работе челюстей.

Мне было сообщено, что многие интеллигентные люди, в том числе Винтеры, просто очарованы достопримечательностями Йелсы, ее кухней, напитками, окрестностями. Я выслушал все это и постарался закончить обед в тот момент, когда Франциска встала.

— Можно составить вам компанию, фройляйн? — спросил я, сопровождая ее к выходу. Молодой человек, сидевший через два стола, сделал такую физиономию, будто разжевал перечное зернышко. Мне было его жаль, но я выполнял свой долг. Хотя, надо сказать, выполнение долга доставляло мне немалое удовольствие.

— Можно, — сказала она, прищурив свои серые глаза и высоко задрав подбородок, потому что была почти на голову ниже меня. — Но вам придется делить эту милость с полдюжиной других!

— Ах, боже мой! — сказал я. — О сольной партии я и не мечтал.

— Дело в том, что у нас уже составилась компания, хотя я здесь недавно, — пояснила она, не заметив маленькой дерзости. — Мы собираемся у лодочного причала рядом с пляжной террасой. Приходите, вам будут рады.

— Искренне вам благодарен! — сказал я.

— Пока. До встречи! — бросила она и направилась к себе в номер.

— Пока, — сказал я. — Но мне туда же!

— Вот это да! — сказала она, потому что выяснилось, что наши комнаты как раз напротив. — Вот это да! Приезжает из Гамбурга, сидит за моим столом, номер прямо напротив моего — просто как по заказу!

— Да, — сказал я, — забавно, правда? И это при том, что ваш жених просил меня проследить за вами как можно незаметнее.

Она рассмеялась.

— Который? — спросила она. — У меня ведь только в Гамбурге семь.

— Номер пятый, — ответил я со всей непринужденностью, на какую был способен, хотя в горле у меня пересохло. — У которого уши торчат.

— А, это Ойсебиус, — сказала она. — Он всегда был ревнивцем!

С этими словами она исчезла в-своей комнате, а я вошел в свою, чтобы взять плавки, полотенца и мазь для загара. Однако первым делом сел на кровать, чтобы перевести дух.

Да. Это была не просто самая очаровательная из преступниц, но и самая талантливая лицедейка из всех мне известных. Какой актерский дар! Какое самообладание! Или… Может, она заколола Ладике в состоянии аффекта? Не помня себя? Такое бывает. Я об этом читал и слышал. Человек, совершив преступление, совершенно ничего не помнил. Своего рода шизофрения, вызывается невыносимым эмоциональным потрясением. Я вдруг вспомнил безумный рассказ Стивенсона о докторе Дже-киле и мистере Хайде.

Над морем сияло ослепительное солнце, доносился смех, тарахтение моторной лодки. Где-то на другом берегу бухты подавал голос мул. На перилах моего балкона сидела огромная яркая бабочка. Она медленно разводила крылья и складывала их, разводила и складывала…

Я решил не упускать девушку из вида. Ни на миг. Компания, которой я был представлен и которая меня радушно приняла, состояла из одиннадцати молодых людей. Я был двенадцатым, вероятно, самым старшим из них и наверняка единственным, кто не просто ради развлечения сидел на песке под соснами, купался и смеялся, не прекращая тараторить на самых немыслимых языках. В компании было семь мужчин и пять женщин, считая меня и Франциску Янсен. Франциска оказалась самой милой и веселой из дам. Англичанка, брюнетка с длинным лицом и большими зубами, худая и насмешливо-самодовольная, что не редкость среди бриттов, вскоре положила на меня глаз, заявив, что я «а nice fellow» (что нимало меня не тронуло). Еще была рыхлая француженка, которая все время сидела на корточках и непрерывно курила, подставляя солнцу то одну, то другую по-детски пухлую ляжку. Те планомерно превращались в некоторое подобие вареных сосисок, приобретая красно-коричневый цвет. Две дамы из Австрии приехали со своими дружками, но не придавали этому особого значения и флиртовали так, что чертям было тошно, то с тихим юношей из Восточного Берлина, похоже, очень смышленым малым, то с одним из англичан. Молодой берлинец при каждом удобном случае принимался читать книгу под названием «Психоанализ экзистенциальной философии».

Сартр гордился бы таким учеником.

Франциской Янсен был увлечен прежде всего тот юный чех, которого за обедом столь огорчило мое появление. Симпатичный, загорелый парень, в профиль чем-то напоминавший Петрушку, он бегло говорил по-английски, по-французски, на местном наречии и по-немецки. Он не мог понять только австрийцев, когда те переходили на диалект. И плавать, к сожалению, тоже умел не особенно, так что я просто уплыл от него с Франциской. Англичанка какое-то время держалась рядом, но затем отстала, и мы с Франциской оказались наедине, вдали от всех. Вода была чудесная.

Я немного проплыл на спине рядом с моей очаровательной преступницей и заметил:

— Как хорошо… Хочется остаться тут навсегда и не возвращаться в суету будней.

— Не знаю, — сказала она. — Я всегда радуюсь, когда возвращаюсь домой и вижу коллег по работе…

— И Ойсебиуса с торчащими ушами? — спросил я.

— А также остальных шестерых, — засмеялась она, плеснула мне в лицо и нырнула, появившись снова метрах в десяти.

— Эй, вы, гамбуржец! Догоните меня! — крикнула она и поплыла кролем к берегу так, что только брызги полетели.

Я ринулся за ней. Плавала она прекрасно. Но метров за тридцать до скал я ее догнал.

— Кто финиширует первым, получит право на поцелуй! — крикнул я, поравнявшись с ней.

— На Рождество! — парировала она.

— С нетерпением буду ждать Рождества! — ответил я и обогнал ее.

Слышал бы нашу пикировку Фойерхак, подумал я, приплясывая на горячих камнях.

Но вместо Фойерхака ее услышал Карел, славный маленький чех. Он грустно опустил свою стриженую ежиком голову и посмотрел на выходящую из воды Франциску так, будто сердце его разрывалось от печали.

Мне, в свою очередь, пришлось терпеть домогательства англичанки, во что бы то ни стало решившей натереть мне спину кремом.

Я сходил к отелю, купил в качестве вступительного взноса двенадцать порций мороженого и, с трудом удерживая их в руках, вернулся к компании, встретившей меня, точнее — мороженое, радостными воплями.

Винтеры, вздремнувшие после обеда, появились на пляже с двумя надувными матрацами. Они, как мне показалось, несколько холодно поздоровались со мной, сели и тут же уткнулись в свои журналы. Наверное, они правы/Что это я, в свои тридцать с лишним, затесался в молодежную компанию?

Откуда им было знать, что мое легкомысленное поведение диктуется служебным долгом. Впрочем, мне самому мое поведение вовсе не показалось шокирующим. Компания мне нравилась. Все, кроме Карела, восприняли меня нормально.

После ужина в ресторане начались танцы. Фрау Винтер несколько смягчилась, когда я, с согласия ее мило улыбающегося супруга, занятого литровой бутылкой красного, пригласил ее на первый танец. Оркестр был ужасный. Они превратили менуэт Боккерини в фокстрот, а генделевскую «Аве Мария» — в медленный вальс. Какое кощунство.

Затем я пригласил танцевать Франциску и заказал бутылку красного вина.

— Самого лучшего, — высокомерно сказал я официанту, и он мгновенно принес бутылку за 5000 динаров, что означало добрых 15 марок. Это меня слегка потрясло, потому что до сих пор я пребывал в полной уверенности, что Югославия — страна, где уж вино-то должно быть дешевым.

Франциска вышла к ужину в серебристо-сером платьице из перлона, нейлона или чего-то в том же роде, я в этом не очень разбираюсь, и сделалась еще привлекательней. Через час, когда многие из постояльцев отеля разошлись, наша компания объединилась и с помощью официанта сдвинула освободившиеся столы в один длинный ряд. Маленький Карел успел-таки сесть между мной и Франциской. Все наперебой приглашали друг друга танцевать и веселились от души. Я заказал еще одну бутылку вина, которая стоила на три тысячи динаров меньше, а судя по вкусу — и еще дешевле, и станцевал по очереди со всеми дамами из компании, с Бетси даже дважды — однако лишь затем, чтобы потом, к великому огорчению Карела и Бетси, всецело посвятить себя Франциске, которая танцевала лучше всех.

Шел одиннадцатый час. Я чертовски устал и заказал кофе, который подавали здесь в маленьких медных турках. Он был очень крепким и сладким и быстро взбодрил меня.

Мы танцевали блюз, Франциска и я. Она держала мою руку, другой рукой я обнимал ее за талию, ее грудь касалась моей. Мы танцевали молча. В открытое окно я видел над верхушками сосен большую, желтую, почти полную луну. С моря дул легкий, прохладный ветер.

— Как вас зовут? — спросила Франциска.

— Трудно сказать, — ответил я.

Тут между танцующими парами к нам протиснулся официант.

— Тысячу извинений, — сказал он, переводя дыхание, — Франциску из Гамбурга к телефону!

— Меня? — испуганно спросила Франциска и опустила руки.

— Да, побыстрее, пожалуйста! — энергично закивал головой официант. Она оставила меня и вслед за официантом стала пробираться к выходу.

Я вернулся на свое место. Карел танцевал с Бетси, которая была выше его на голову. Они смеялись. Вот и прекрасно.

Кто мог звонить Франциске? Узнает ли она сейчас обо всем? Наверняка.

Танец закончился. Все зааплодировали. Музыканты заиграли что-то быстрое, напоминающее собачий вальс и румбу одновременно. Между столами появилась Франциска. Она шла медленно. Ее плотно сжатые губы побелели. Огромные глаза, казалось, ничего не видели. Лицо побледнело, несмотря на загар.

— Что случилось? — спросил я, вставая.

— Ничего, — ответила она, не обращая на меня особого внимания. — В самом деле ничего. Просто мне нехорошо… Наверное, вино… Я… — Она сняла свою маленькую белую сумочку со спинки стула и сказала:

— Я лучше пойду. Спокойной ночи!

Она пересекла зал и вышла на террасу.

Терраса заканчивалась каменными ступенями, которые выводили на узкую, посыпанную щебнем дорогу, огибавшую пляж. Я увидел, как Франциска спустилась по ступеням и исчезла. Я бросился следом.

— Фройляйн Янсен! — я окликнул ее вполголоса. — Позвольте мне немного проводить вас! Послушайте, вам нельзя оставаться сейчас одной!

Она обернулась, посмотрела на меня и сказала срывающимся голосом:

— Оставьте меня, наконец! Что вы понимаете!

— Я понимаю одно — вы нуждаетесь в помощи, — сказал я. Мне и в самом деле очень хотелось ей помочь, но вот в чем должна была заключаться моя помощь… Словом, сами понимаете…

Она пошла дальше. Я зашагал рядом. Стояла чудесная ночь, теплая, полная неведомых мне пряных ароматов. Пахло соснами, лавандой, олеандром и в то же время— соленой водой и рыбой. На другой стороне бухты местные парни пели заунывную народную песню.

Шагов через двести-триста Франциска свернула с дороги и стала взбираться по большим, плоским камням, отшлифованным волнами. Я не отставал и, когда она опустилась на камень, сел рядом. Мы сидели молча. Ужасно хотелось курить. Я вытащил пачку из кармана и протянул ей:

— Сигарету?

Она взяла и отрывисто сказала:

— Спасибо.

Я поднес зажигалку и увидел, что лицо ее все еще искажено страхом. Она курила, глубоко затягиваясь. Я видел ее в профиль. Она выглядела намного красивее, чем на фотографии из бумажника мертвого Ладике, оставшейся в папке на столе в управлении полиции. Черт побери. У меня в жизни было много ситуаций, когда приходилось молчать. Но никогда еще я не молчал так беспомощно, имея такой груз на душе, как сейчас. Мне очень хотелось положить ей руку на плечо.

— В универмаге, где я работаю, — неожиданно заговорила она, слегка повернув голову в мою сторону, — убили человека!

Сигаретный дым струился меж ее губ, когда она говорила, на мгновение замирал в ее вьющихся волосах.

— Моя милая старая тетя, у которой я живу, только что сообщила мне по телефону, что меня — меня! — подозревают в убийстве!

Я ничего не ответил. Я просто не мог произнести никаких слов — утешения, возмущения — никаких! Не мог и все! Но, казалось, она и не ждала никакой реакции. Она сказала это больше себе, чем мне. Она говорила с собой как лунатик.

— Я знала его. И даже любила. Не слишком долго, нет, всего несколько недель… Он мне нравился: его манеры, уверенность в себе, его обаяние, секрет которого я разгадала позднее, когда первая влюбленность уже прошла, когда я…

Она запнулась и выбросила сигарету, которая прочертила дугу и рассыпалась искрами между камнями.

— Он ввел меня, как мне казалось, в высший свет. Танцы в престижных барах, шампанское, автомобильные прогулки. Уик-энд в аристократическом, дорогом отеле за городом. Устрицы, которые я не любила, но ела с восторгом, потому что мне казалось таким шикарным — есть устрицы. Его красивые слова, его опытные руки, которые меня, глупую, несведущую… и любопытную, возбуждали… И его уверенность, с которой он раздевал меня. Я верила всему, что он говорил, делала то, что он требовал, позволяла ему все, что он хотел, и думала, что это и есть настоящая любовь. Это было в мае. Конечно, в мае.

Она засмеялась.

От этого смеха у меня мороз пошел по коже.

— А в июне… — продолжила она, помолчав. — В июне я заметила, что со мной творится что-то неладное. Это было за три недели до его отъезда. Время от времени он уезжал в командировки по торговым делам фирмы. Когда он вернулся, я сказала ему… Я помню все, как будто это было вчера: я лежала рядом с ним, сквозь раскрытые окна его спальни доносился запах жасмина. Его рука лежала у меня на груди. Я была счастлива. «Знаешь, — сказала я, — у меня будет ребенок». Он резко приподнялся, оперся на локоть и произнес: «Ты с ума сошла, малышка!». «Нет, — сказала я. — Это правда». И тут…

Она замолчала, повернулась ко мне и спросила:

— У вас не найдется еще одной сигареты для меня?

— Ну, разумеется, — ответил я, протянул ей пачку и поднес зажигалку.

— Спасибо, — поблагодарила она.

Мимо проплыла лодка с отдыхающими. Они пели, и похоже, были изрядно навеселе.

— Ну и вот, — продолжала она спокойно, почти бесстрастно. — Он заявил, что ребенок нам сейчас совсем некстати. Именно так и выразился. Совсем некстати. Он поднялся с постели и холодно сказал: «Ты должна избавиться от него, малышка. Вот адрес». Прежде чем я успела прийти в себя, он уже оделся и добавил: «Что касается расходов, я возьму их на себя, разумеется». Я не помнила, как вышла из этой квартиры. Но вернувшись домой и осознав, что произошло, я поклялась убить его.

Значит, это все же была она? Я совершенно растерялся.

— А теперь он и в самом деле убит, — сказала она тихо, почти с удовлетворением. — Но убила его не я. В конце июня я сделала аборт. Это было ужасно. Потом мы встречались на работе несколько раз. Я написала ему записку, в которой потребовала оставить меня в покое. Потому что он буквально не давал мне проходу. Все время звонил и даже имел наглость написать, что мы все же должны «оставаться друзьями». Оказывается, я неправильно его поняла, и так далее. Наверно, его самолюбие было задето. Только один раз у меня был с ним разговор, в прошлую субботу. Он заступил мне дорогу и сказал: «Если ты ко мне не вернешься, малышка, я разделаюсь с тобой, поняла? Я расскажу про твой тайный аборт, и ты сядешь в тюрьму! Подумай об этом! Я не позволю так со мной обращаться!» Я была готова его убить на месте и убила бы, если б под рукой оказалось что-нибудь подходящее, хоть перочинный нож. Но кто-то показался в глубине коридора. Я только процедила: «Оставьте меня в покое, негодяй!» Мне очень хотелось плюнуть ему в физиономию, но получилось бы чересчур театрально. Ну, вот. А теперь он мертв. Его убили почти сразу же после нашего разговора, в воскресенье вечером, в конторе универмага. Но это была не я.

Она повернулась ко мне, несколько секунд молча смотрела мне в лицо, и вдруг в ее глазах мелькнул страх.

— Но… Но поверьте же мне! Это сделала не я!

— Я верю вам, Франциска!

Она заплакала.

Я все же решился положить руку ей на плечо.

— Спасибо, — всхлипнула она. — Теперь вы знаете всю эту гнусную историю. Собственно, как это вышло, что я вам все рассказала? И почему вы не уходите? Уходите же! — Она закрыла лицо руками и зарыдала.

Я гладил ее по спине, пытаясь успокоить.

— У меня сделали обыск, — сквозь слезы сказала она. — Конфисковали все: письма, дневник, даже мой костюм, потому что на нем оказались пятна крови. Я поранила палец замком, когда закрывала чемодан. Обо всем уже написано в газетах. От этого можно… можно… с ума сойти…

Так мы просидели минут десять. Она — закрыв лицо руками, и я — осторожно обнимая ее плечи. Вдруг она опустила руки и поглядела на меня.

— Не пойму, почему меня не арестуют. Считаютубий-дей и оставляют на свободе. У вас это укладывается в голове, господин Клипп?

И тут же, не переводя дыхания, спросила изменившимся голосом:

— Как вас зовут?

— Лео, — сказал я.

— Лео, — повторила она. — У вас это укладывается в голове, Лео?

— Это свидетельствует о том, что вас только подозревают, но не имеют ни улик, ни доказательств. А так как у Германии с Югославией нет договора о выдаче преступников, на основании одного лишь подозрения, которое нельзя обоснованно доказать, вас не имеют права арестовать и выслать отсюда. Я могу предположить, что за вами наблюдают, то есть полиция Йелсы будет время от времени наводить справки о вашем местонахождении и занятиях. Они, наверняка, получат такое распоряжение от Интерпола, но без пояснений, зачем требуется такая информация. Дирекции гостиницы поручат доложить в полицию, если вы вдруг вздумаете уехать или еще что-нибудь. Но вы можете прожить здесь в такой ситуации хоть до ста лет, если в Гамбурге не найдут доказательств: свидетеля убийства, ваших отпечатков пальцев на трупе… А до тех пор в соответствии с международным правом с вами ничего не может произойти…

Я поздно спохватился, что объясняю чересчур профессионально, и испугался. Но Франциска была слишком расстроена, чтобы что-то заметить.

— Значит, если бы я в субботу вечером уехала в отпуск не в Югославию, а в Баварию, или в Вестфалию, или вообще осталась дома, меня бы уже посадили в тюрьму?

— Очень может быть. Впрочем, я не знаю всех обстоятельств, я не знаю, что вам конкретно ставят в вину и какие имеются основания для подозрения в убийстве.

Конечно, я врал. А что мне оставалось? В гостинице, в моем чемодане, лежала газета со статьей об убийстве, а рядом с ней мое служебное удостоверение и документ на трех языках с требованием к властям оказывать мне всяческое содействие в работе. И копия фотографии Франциски. Но чтобы сейчас, прямо здесь объявить: «Я, Лео Клипп, полицейский, командирован, чтобы привезти вас домой!» Нет, это было выше моих сил.

Я раскурил две сигареты, одну дал ей и с трудом заставил себя убрать руку с ее плеча…

Она курила и смотрела на море. С востока потянул ветерок, и луна, словно шарик от пинг-понга, запрыгала по волнам. На той стороне бухты гасли окна. Я украдкой взглянул на часы. Они показывали двенадцать.

— Не знаю, что будет дальше, — медленно произнесла она после долгого молчания.

Я тоже не знал.

Она встала, быстро подошла по камням к воде. Секунду постояла неподвижно, и вдруг, стремительно подняв руки, сдернула с себя серебристое платье. Под ним оказались белые трусики и бюстгальтер. Она наклонилась, зачерпнула воду и плеснула себе на плечи…

— Франциска, — крикнул я, но она уже бросилась в воду и поплыла, гребя сильно и резко.

— Сумасшедшая! — вырвалось у меня. Но я мог ее понять. Она хотела смыть с себя страх, избавиться от ужасных воспоминаний. Я решил — пусть побудет наедине с собой — и встал, чтобы принести из отеля свой купальный халат. Она наверняка замерзнет, когда выйдет из воды. Я прошел мимо ресторана, где еще вовсю веселились, взял в номере халат и через три минуты снова вернулся к морю. Франциска уплыла уже далеко. Так далеко, что у меня перехватило горло. Я рванулся вниз по каменной лестнице — туда, где на причале стояли лодки, прыгнул в одну из них, непослушными руками отвязал цепь, схватил весла и что было сил погнал лодку туда, где едва виднелась девичья головка.

— Франциска! — закричал я.

Но она не могла или не хотела меня услышать. Я греб изо всех сил. Было очень трудно держать курс, потому что Франциска уже уплыла за пределы бухты, и я несколько раз терял ее из вида среди волн, которые в открытом море были значительно выше. И все же я постепенно догонял ее. Нас разделяли всего какие-нибудь пятьдесят метров.

— Франциска! — крикнул я снова и вытер пот, заливающий глаза. — Не делайте глупостей! Плывите сюда!

И в этот миг я заметил то, что заставило меня похолодеть: среди освещенных лунным светом волн появился черный треугольный плавник и стал быстро приближаться к Франциске!

— Франциска! — крикнул я и, как безумный, заработал веслами. Греб и вопил:

— Акула! Акула!

— Помогите! — закричала Франциска. И снова:

— Помогите!

Я греб из последних сил. Руки мои, казалось, выскочат из плеч. Наконец я поравнялся с ней. Недалеко, метрах в десяти от нас, воду рассекал акулий плавник.

— Хватайся! — крикнул я, упершись ногами в борт лодки и протягивая ей руку, чтобы вытащить. Другой рукой она вцепилась в весло, которое выскочило из уключины и шлепнулось в воду.

— Давай, скорей! — Я ухватил ее под руки и попытался приподнять. Лодка сильно накренилась.

— Я не могу, — простонала она.

— Вперед! Закидывай ногу!! — командовал я.

Наконец ей удалось перенести ногу через борт лодки.

Акула была уже в четырех-пяти метрах. Страх придал мне силы. Одним рывком я втащил девушку в лодку, и мы без сил рухнули на дно между сиденьями. Лодка сильно раскачивалась, зачерпывая воду.

— Все о’кей, — сказал я, тяжело дыша, и посмотрел за борт. Хищница плавала метрах в десяти, рядом с ней дрейфовало наше весло. С трудом удерживая равновесие, я пробрался на корму, взял халат и бросил девушке.

— Накиньте это!

Она не шевелилась. Ничего удивительного после такого заплыва и пережитого ужаса. Я наклонился и укрыл ее.

— Да у вас кровь! — сказал я. На правой ноге выше щиколотки виднелась красная полоса шириной в ладонь. Кожа была содрана, будто наждаком. Видимо, акула задела ее головой или спиной. Я разорвал носовой платок и перевязал рану, чтобы остановить кровь. Франциска лежала с закрытыми глазами. Ее била дрожь.

Я попытался грести одним веслом, но ничего не получалось. Акула кружила поблизости и, похоже, уплывать не собиралась. Нас медленно несло в открытое море. Нужно было передохнуть и попробовать грести доской от сиденья. Я опустился на заднюю скамейку. Как хорошо, что я захватил сигареты. С трудом шевеля онемевшими пальцами, я закурил. Оглянувшись, я увидел вдали огни Йелсы.

Как романтично! Итак, Клипп, ты решил поиграть в Одиссея? Говоря честно, у меня не было охоты повторять подвиги античных мореплавателей. Вот чуть-чуть водки сейчас бы не помешало. Я уперся коленями в дно лодки и попытался выломать заднюю банку. Но сиденье было прибито намертво. Основательно сработано. Я снова попробовал развернуть лодку, орудуя одним веслом.

Акула, заинтересованная моими маневрами, приблизилась. Я убрал весло, но она продолжала кружить совсем рядом. Возле моей ноги на дне лодки лежал маленький якорь. Я поднял его и со злостью запустил в акулу. Цепь, уходя в воду, обожгла мне руки. Якорь, не достав до дна, повис. Значит, глубина здесь была больше двадцати метров. Удалось мне попасть в эту тварь или нет, неизвестно, но она исчезла. Я медленно выбрал цепь и бросил якорь в лодку. Потом прикинул, не вставить ли мне весло в отверстие на передней банке и не привязать ли к нему купальный халат в качестве паруса. Тихий ветерок дул с берега. Если бы мне удалось направить эту чертову лодку на юго-запад, мы вышли бы к острову Врач, или как там его. Я вставил весло в уключину и попытался грести. Нос лодки в самом деле повернулся. У меня появилась надежда. Не будь эта посудина такой неповоротливой, мне, возможно, и удалось бы что-то сделать. Но нас снова развернуло поперек течения. Я взял весло, встал коленями на скамейку и начал грести попеременно то слева, то справа. «Как гондольеро», — подумал я. Встать мне не давала Франциска, без признаков жизни лежавшая на дне лодки. Если бы я греб стоя, наверняка дело пошло бы лучше.

— Франциска! — Я потряс ее за плечо. — Очнитесь! Нас уносит в море.

Она пошевелилась, приподнялась и посмотрела на меня.

— Вы спасли мне жизнь, — сказала она.

— Великолепно! — ответил я. — Но чествование, подобающее случаю, придется отложить. Идите на корму, снимите с себя все мокрое и наденьте халат. Я не могу управляться с лодкой, когда у меня одно весло, и одновременно нянчиться с вами.

Она перебралась на корму.

— Снимите все мокрое, — повторил я свирепым голосом. — Становится холодно! Раз уж я не позволил акуле поужинать вами, мне вовсе не хочется, чтобы вы скончались от воспаления легких на необитаемом острове, куда нас, быть может, вынесет. Кто мне там будет штопать носки? Так что давайте скорее! Я не смотрю!

Пока она шуршала за моей спиной, я попробовал грести стоя. Минут через десять я выдохся, ничего не добившись, потому что лодка неизменно разворачивалась носом в открытое море. А там с подветренной стороны снова показалась наша подруга акула.

— Вы готовы? — спросил я через плечо.

— Да, — сказала Франциска тихо.

Я обернулся. Она сидела, уютно завернувшись в слишком просторный для нее халат.

— Спокойствие! — сказал я голосом Деда Мороза. Что касается лицедейства, я в этот день просто превзошел сам себя. — Только спокойствие! Самое ужасное, что с нами может произойти, — нас занесет на остров людоедов. Правда, перед тем как съесть, им придется нас откормить. На завтрак, обед и ужин — овсяная каша со сливками и медом, а в перерывах пшеничный суп с маслом.

— От пива тоже неплохо поправляются! — сказала она.

Слава богу, чувство юмора потихоньку возвращалось к ней.

— Против пива я ничего не имею, — сказал я и засмеялся.

Она слабо улыбнулась, но даже это обрадовало меня. А есть уже хотелось — что верно, то верно.

— Я слышал, в Китае акульи плавники считаются деликатесом. Франциска, вы случайно не захватили большой разделочный нож, а то я бы отхватил кусочек на две порции!

— Она все еще здесь? — спросила Франциска в ужасе.

— Да, — ответил я и показал вперед, туда, где кружила эта гадина. — Она. полюбила нас как родных. Не исключено, что она лизнула францискиной крови, лакомка, и Франциска пришлась ей по вкусу. Впрочем, я не могу ее в этом упрекнуть.

— Прекратите, Лео, — сказала она. — Это вы перевязали мне ногу?

— Нет, — ответил я. — Здесь побывал главврач университетской клиники в Эппендорфе.

— Ох, Лео… — сказала она тихо.

Мы помолчали. Лодку относило все дальше в море.

— Дайте-ка я сяду рядом с вами! — сказал я. — Во-первых, я еще раз хочу забросить якорь. Может, он на наше счастье зацепится за какую-нибудь подводную скалу, и тогда мы остановимся. По мне, лучше до утра удержаться в зоне видимости с побережья, чем оказаться унесенным к людоедам, которые станут откармливать нас овсянкой. Экая мерзость! Во-вторых, я закрою вас от ветра хотя бы с одной стороны. В-третьих, равно как и в-пятых, мне и самому холодно.

Без лишних слов она подвинулась. Я опустил якорь в воду, крепко привязав цепь к скамейке морским, хотя, быть может, и небезупречным узлом. Затем, чтобы не так дуло, опустился на дно лодки рядом с ней. Франциска прижалась ко мне. Холодало. Прежде чем устроиться поудобнее, насколько позволяли обстоятельства, я встал еще раз, взял мокрые Францискины трусики, которые лежали на скамейке, привязал их к веслу и вставил его в отверстие на передней банке.

— Замечательный флаг! Неужели он не привлечет ни одного рыбака?

Затем я сел рядом с девушкой. И когда, наконец-то, снова обнял ее за плечи, то обнаружил, что могу сидеть так бесконечно долго — до тех самых пор, пока нас не выловят где-нибудь в районе мыса Горн. Она повернула голову, прижалась ко мне и поцеловала в губы. И тут я послал ко всем чертям наше бедственное положение, подозрение в убийстве, акулу, служебные обязанности и начал целовать ее сам. Долго и нежно, так, что меня бросило в жар.

Лодка, покачиваясь, уносила нас все дальше к югу, на мачте развевались белые трусики, и луна, казалось, подмигивала нам. Все было полно романтики и неподдельного волшебства. Чтобы перевести дух, я вытащил из кармана сигареты. Оставалось всего семь штук. Они были слегка помяты, но, к счастью, не поломались. Мы молча выкурили одну на двоих.

— Интересно, нас будут искать? — спросила Франциска.

— Возможно, — ответил я, — но наверняка не с самого раннего утра. А к тому времени бог знает куда нас унесет.

— Но они могут подумать, что мы специально ушли в море, — размышляла она.

— Да, — сказал я. — Все равно хватятся лодки.

Помолчав, она сказала:

— Почему мы не встретились раньше, Лео? Я имею в виду — до Фреда.

— До Фреда? — переспросил я.

— До Ладике, — уточнила она. — Почему мы не встретились раньше?

— Я так редко хожу покупать себе игрушки, — ответил я, трогая ее волосы, которые были еще влажными от соленой воды и завивались в упругие локоны.

Была половина второго. У меня создалось впечатление, что нас тащит медленнее, чем раньше. Может, из-за якоря, который цеплялся за дно. Я огляделся. Вроде бы, лодка изменила направление движения относительно луны. Впрочем, нет. Это луна переместилась. Огни позади уже исчезли. Или они погасли, или нас унесло слишком далеко от берега. Вокруг я видел только воду.

И тут, довольно близко от нас, снова показался акулий плавник.

Половина второго. Еще целых два часа до восхода солнца, когда наши шансы быть обнаруженными увеличатся.

— Когда у тебя день рождения? — спросила Франциска.

— Двадцатого февраля.

— Ты — Водолей! — констатировала она.

— Да. Ты веришь во все это?

— Я всегда читаю гороскопы. И если они благополучные, верю в них.

— Очень практично! — рассмеялся я. — А ты кто?

— Близнецы, — ответила она.

— Ах ты, Боже мой! — воскликнул я. — Близнецы! Я слышал, у Близнецов трудный характер.

— У меня тоже?

— Без всяких сомнений! — ответил я.

Она затихла.

— Я тебя обидел? — встревоженно спросил я.

— Нет, что ты, — ответила она и вложила свою нежную, теплую руку в мою.

Лодка покачивалась на волнах. Я ждал следующего вопроса, который был так же неотвратим, как предстоящий восход солнца. Разумеется, он последовал.

— Кем ты работаешь, Лео?

Я был начеку и без запинки соврал:

— Учителем. В одном профессиональном училище.

Я никак не мог решиться рассказать ей всю правду. К счастью, она оставила эту тему и спросила о другом.

— У тебя есть?.. — Она подыскивала слово. — У тебя есть подруга?

— Конечно, — сказал я, — а как же.

— А где она?

— Здесь! — ответил я и, приподняв ее подбородок, притянул к себе.

— Ты врешь, — сказала она, переводя дыхание после поцелуя.

— Нет, хотя я уже много раз был близок к тому, чтобы влюбиться по уши. Но никогда еще обстоятельства не складывались столь удачно. То не хватало дрейфующей лодки, то луны, то акулы. Только сегодня все подобралось наилучшим образом.

— Перестань! — сказала она и потерлась холодным носом о мою шею. Я закурил новую сигарету, и мы затягивались ею по очереди Вдруг от сильного толчка она выпала из моих рук Франциске на колени, и прежде чем я успел подхватить ее, прожгла дырку в халате.

— Акула! — простонала девушка.

— Нет, якорь, — возразил я.

Якорный канат был туго натянут. Видимо, он за что-то зацепился. Лодку медленно водило из стороны в сторону.

— Какая жалость! — сказал я. — Теперь мы не попадем к людоедам.

— А я так надеялась увидеть, каким ты будешь, когда тебя откормят!

Так шло время. Мы зубоскалили и дурачились, курили и целовались. Я прилагал все усилия, чтобы поддерживать беззаботные разговоры, так как серьезных вопросов боялся. Потом девушка уснула у меня на плече. Рука затекла, но я боялся пошевелиться, чтобы не разбудить Франциску.

Около трех часов на востоке забрезжил рассвет, и стало так холодно, что я отчетливо услышал, как Франциска, проснувшись, застучала зубами.

— Что же мне делать, Лео? — с трудом выговаривая слова, спросила она тихо, еще плотнее запахивая халат и крепче прижимаясь ко мне. — Что будет, если они так и не смогут раскрыть убийство Фреда?

— Давай будем ломать над этим голову, когда окажемся на суше, мое сокровище! — Я постарался не выдать неуверенности.

— Ты сказал «мое сокровище»?

— Гм, — удивился я сам. — Вроде сказал.

— Я — твое сокровище? — проворковала она.

— Притом самое большое, — ответил я. — Даже с гастрономической точки зрения. Если нас не найдут дней пять или шесть, я тебя просто съем. Да что там! Я уже сейчас прикидываю, в каком месте ты самая вкусная!

— Ты чудовище! — сказала она нежно.

Предпоследняя сигарета. Затем она начала снова:

— Нет, серьезно, Лео. Я не хочу в тюрьму. Как ты думаешь, меня отпустят, если я добровольно вернусь домой и скажу: «Вот она — я. У меня абсолютно чистая совесть! Клянусь, что не убивала этого человека».

— Перестань все время думать об этом, Франциска. Так можно сойти с ума!

Я представил, как она возвращается домой в Гамбург и заявляется в полицию. Представил, как она сидит в кабинете у следователя: «У вас была интимная связь с господином Ладике, не так ли? Он плохо обошелся с вами? Вы ждали от него ребенка? Где вы делали аборт? Вы отказываетесь давать показания? Мы должны это знать, чтобы проверить! Итак, у вас была ссора в субботу вечером? А как вы объясните пятна крови на рукаве вашего жакета?»

И снова, снова одни и те же вопросы — дважды, трижды, пять раз в день, а в перерывах — камера предварительного заключения, здоровенная равнодушная надзирательница: «Янсен, на допрос!» И бряцание ключей, и шаги за дверью, еда в алюминиевых мисках, звезды по ночам в зарешеченном окне, и опять следователь: «Об этом вы вчера говорили по-другому, фройляйн Янсен. Вы ненавидели Ладике? Да? Так. Ну, вот видите, после всего, что вы сказали, это добровольное признание в вашем положении… Нет? Увести!» Она просто не вынесет этого. Вероятно, на третьи или четвертые сутки нервы не выдержат, и она закричит: «Да, да, да — я убила его! Только оставьте меня в покое!» «Почему же вы сразу не признались? Ну, рассказывайте, теперь я уверен, что смягчающие вину обстоятельства…» И так далее, и тому подобное.

— Ты не знаешь, — сказал я, прерывая полет фантазии и возвращаясь к суровым реалиям жизни, — ты не знаешь, случайно, какая у тебя…

Я хотел спросить, какая у нее группа крови, но не успел, потому что вдруг услышал шум мотора.

— Катер! — я мгновенно вскочил.

Над водой расстилался туман. Но шум мотора был слышен отчетливо. Я не мог определить, откуда он идет. Я сложил руки рупором и изо всех сил закричал:

— На помощь!

Я покричал на восток, повернулся и крикнул на юг, потом на запад и на север. Мне даже показалось, что где-то сверкнули огни. Где-то сзади нас… Или нет…

— Так-так-так, — тарахтел катер.

— Давай я попробую! — сказала Франциска и поднялась, когда я сел на скамью. — Высокий голос быстрей услышат!

Она приложила руки ко рту.

— Сюда! Сюда! На помощь!

Халат соскользнул с ее плеч, когда она опустила руки. Мгновение она стояла так, затем зябко закуталась в свой халат. Мы прислушивались.

Звук стихал.

— Вот собака! — в сердцах сказал я.

Взошло солнце. Акула плавала в десяти метрах.

— Они вернутся, — сказала Франциска, утешая, и провела рукой по моей щеке. — У тебя щетина, Лео.

Я закурил последнюю сигарету. Руки у меня дрожали.

— Да, — сказал я, — они обязательно вернутся!

И протянул сигарету ей.

Она взяла, сделала глубокую затяжку и процитировала рекламный плакат:

— Человеку современному без «Мальборо» не обойтись!

Я засмеялся:

— Ты настоящее сокровище!

— Каннибал! — ответила она.

Мне очень хотелось снова сесть рядом с ней, но я остался на своей скамейке. Смял пустую пачку, запустил ею в акулу, разумеется, не попал и стал любоваться красками восхода над морем. Земли не было видно, все еще стоял туман. Я взял со скамейки вторую часть туалета Франциски, мокрую и мятую, и привязал под трусиками.

— Пусть развевается на мачте! — сказал я. — Вроде вымпела. На борту — высокие гости.

— Его Величество Лео Щетинистый, — тут же подхватила она, — и Ее светлость Франциска Озябшая.

— Или, — предложил я вариант, — Ее Величество Франциска Обворожительная и придворный шут Лео, прозванный Голодным.

— В сопровождении Ее светлости Акулы — военного министра.

— Да, — сказал я, — довольно назойливая свита.

— Солнце — это все же здорово придумано! — заявила Франциска через некоторое время, удобно растянувшись, насколько это было возможно, и подставив лицо уже теплым солнечным лучам.

Я кивнул, но она не могла этого видеть, поскольку закрыла глаза. У нее был такой безмятежный вид, будто она загорала на пляже. С каждой минутой теплело и светлело, но я не мог последовать примеру Франциски н расслабиться тоже. Я подумал, что если бы где-то рядом был берег, мы бы его уже заметили — туман развеялся достаточно быстро. Но вокруг ничего не было видно. Только вдалеке проступали смутные контуры — если это не мираж, то, наверное, какой-то скалистый остров. Но — чересчур уж далеко. Я чертовски устал и сомневался, правильно ли сделал, бросив якорь. Что, если мы сейчас в мертвой зоне? Я чувствовал себя совершенно изможденным от напряженных размышлений — будто депутат бундестага в понедельник после.

Был шестой час. Видимо, я вздремнул, сидя на скамейке, потому что вздрогнул от шума мотора. Франциска крепко спала и выглядела необычайно привлекательно. Я встал на переднем сиденье и крепко схватился за мачту-весло, на котором развевалось уже высохшее белье девушки. Да, никаких сомнений — к западу от нас шел рыбачий катер, ослепительно белый в лучах раннего солнца. Совсем недалеко, в каких-то семистах метрах.

— Эй! — закричал я.

— О Боже! — подскочила от неожиданности Франциска.

И протерла глаза.

— Как я задремала! Какое-то судно?

— Да, — сказал я. — Рыбаки.

И закричал:

— Помогите!

И снова:

— Помогите!

Чертов мотор! Вряд ли они нас услышат. Хоть бы поглядели в нашу сторону.

— Помогите! — закричала теперь и Франциска, встав в лодке на колени.

— Сюда! На помощь! — вопили мы хором.

Мне показалось, что на борту катера помахали рукой.

Я замахал в ответ и заорал как оглашенный:

— Сюда! На помощь!

Катер развернулся и пошел к нам. Уже два человека стояли на его палубе, размахивая руками, и кричали что-то невразумительное.

— Они плывут сюда! — воскликнул я. — Франциска, видишь, они плывут сюда!

— Да! — ответила она. — Дайте мне, пожалуйста, мои вещи. Надеюсь, уже не нужны сигнальные флажки?

Выдергивая мачту-весло, я посмотрел на акулу. Она кружила поодаль. Наверное, шум мотора отпугнул ее. Катер приближался к нам так быстро, что Франциска едва успела закончить под халатом свой туалет. Дальнейшие события развивались столь же стремительно. Катер подошел вплотную, один из рыбаков кинул нам конец, который показался мне мостиком для возвращения из небытия. Рыбаки, смеясь и говоря на непонятном языке, вначале взяли на борт Франциску. Потом один из них спрыгнул в нашу лодку, вытянул якорь и привязал ее канатом к катеру. Я слегка толкнул его и указал на акулий плавник. Акула все еще кружила метрах в пятидесяти, хотя и с меньшей надеждой на сытный завтрак. Рыбак сделал свирепое лицо, погрозил акуле кулаком, похлопал меня по спине и помог перебраться на катер.

С помощью жестов и бессвязных слов мы попытались объяснить, что с нами произошло, а также выразить желание вернуться в Иелсу, в отель «Венеция».

— Dobre! — повторили они несколько раз, развернули свой катер и, таща на буксире нашу лодку, за какие-то два часа доставили нас прямо к причалу, от которого я, казалось, уже целую вечность назад отплыл вслед за девушкой.

Франциска сидела среди корзин для рыбы и клевала носом. Наши спасители предложили нам красного вина из плетеной бутылки, от которого мы не посмели отказаться, и дали сигарет, которые мы приняли с благодарностью. Они трогательно заботились о нас, и было жаль, что мы не понимали, о чем они говорят. Наверняка рассказывали жуткие истории об акулах, пожиравших беспечных пловцов, и о лодках без весел, которые относило прямо в Турцию.

Мы, наконец, согрелись. Но когда старый рыбак показал нам акулью челюсть, у меня по спине снова пробежал холодок. Некоторые из многочисленных зубов, острых и ужасных на вид, шатались. Он выковырял один и подарил Франциске.

— Сувенир! — сказал он, лучезарно улыбаясь.

Они высадили нас у отеля и привязали лодку на прежнее место. Я предложил им деньги, но они наотрез отказались.

— Hvalla! — закричал я, когда они, смеясь и размахивая руками, отчалили.

— Hvalla! — закричала и Франциска, посылая им воздушный поцелуй, вызвавший бурю восторженных жестов и восклицаний.

— Что, собственно, означает это «Hvalla»? — спросила Франциска, когда мы отправились к отелю.

— Спасибо! — ответил я.

Из окон на нас смотрело несколько любопытных, но среди них — ни одного знакомого. Наша компания, наверное, еще дрыхла. Было около восьми.

Грязные, измученные кошмарной ночью, мы поднялись в отель, прошли пс застланному коврами коридору в ресторан и позавтракали Точнее, завтракал я один. Франциска молча сидела напротив меня, с трудом сохраняя вертикальное положение, пила кофе и отщипывала кусочки булки.

— Я пойду к себе, Лео, — сказала она наконец.

Затем оглянулась, словно боялась, что нас подслушивают, и прошептала:

— Ты придешь пожелать мне спокойной ночи?

Я посмотрел на нее долгим взглядом. Окружающая нас действительность, казалось, перестала существовать. Мое сердце забилось, словно хотело выскочить из груди. Мед стекал с хлеба мне на пальцы.

— Да, — сказал я, — непременно!

Она поднялась и пошла к выходу. Пояс от халата, который она перекинула через плечо, свисал сзади и был похож на длинный красно-синий хвост.

Я заказал сигареты и попытался собраться с мыслями. Курил, прикрыв глаза, и снова видел перед собой восхитительное тело девушки в лодке. Боюсь, что никакие служебные предписания в мире не могут заставить тридцатилетнего мужчину превратиться в камень. По этой причине я погасил сигарету, не докурив, и отправился вслед за Франциской. В дверях я столкнулся с Бетси.

— Привет! — закричала она по-английски. — Как дела? Куда вы подевались ночью? Мы потеряли вас с Франциской!

— Пытались повторить странствия Одиссея, Бетси! — сказал я по-немецки, так как, во-первых, она понимала этот язык прекрасно и не говорила только из заносчивости, а во-вторых, я был слишком измотан и не собирался расходовать остатки душевных сил па перевод.

— I see, — сказала она, криво усмехнувшись. — Ты — вылитый Одиссей, darling! — и провела по моему подбородку пальцами, длинные ногти которых были покрыты зеленым лаком.

— Точно! — подтвердил я. — Сожалею, но мне срочно нужно позвонить…

Я принял душ, побрился, при этом сильно порезавшись, не знаю уж почему — от усталости или от волнения. Через 15 минут я стоял перед дверью комнаты Франциски. На мой стук не последовало никакого ответа. Я тихо открыл дверь. В комнате было темно из-за спущенных жалюзи. Пахло хорошим мылом и терпкими духами. Я закрыл за собой дверь и повернул ключ в замке. Постепенно мои глаза привыкли к темноте. Франциска крепко спала. Ее ровное дыхание колыхало тонкую кружевную сорочку. Я осторожно вложил в руку, лежавшую рядом с кудрявой головой на подушке, акулий зуб, который она отдала мне на сохранение в ресторане. Затем забрал свой халат, висевший на стуле. В мусорной корзине я заметил окровавленную повязку из моего носового платка. Мне вдруг пришла в голову одна мысль, я взял повязку, на цыпочках вышел из комнаты, вернулся к себе и бросился на кровать. Ко всем неизвестностям и неопределенностям, переживаемым мной, добавилась еще одна: я не понимал, что испытываю, — разочарование или облегчение. Я так и не успел разобраться, что именно, — сон сморил меня внезапно.

Когда я проснулся, часы показывали три. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, почему это в три ночи вовсю светит солнце и где я вообще нахожусь. Сообразив, наконец, что к чему, я быстро оделся и пошел к Франциске, заглянул в замочную скважину и увидел, что она все еще спит.

Внизу, в холле, было тихо. За стойкой дремал портье. Рядом с рестораном, на кухне, женщина пела какую-то очень печальную песню на своем языке. На стойке лежала груда писем и газет — видимо, только что пришла почта. Немецкие газеты были, к счастью, пятидневной давности. Когда их печатали, мертвый Ладике еще не б>ыл обнаружен в своем кабинете. Я высчитал по пальцам, что сегодня — четверг. Боже мой, я находился в Иелсе всего 26 часов, а мне казалось — прошла, по меньшей мере, неделя. Первые сообщения об убийстве появились в газетах утром во вторник. Значит, до завтра, или даже до воскресенья никто не узнает, что Франциска под подозрением. По штемпелям я определил, что письма идут сада тоже 5 дней.

Директор, портье, администратор в одном лице, дремавший за стойкой, пробудился и тут же сделал вид, что просто сидел задумавшись. Затем встал и завел со мной нудный разговор по поводу потерянного весла. Я дал ему на две тысячи динаров больше той суммы, в которую он оценил нанесенный ущерб, и когда он принялся благодарить, подобострастно кланяясь, попросил выписать квитанцию — в надежде списать это на издержки ведения следствия. Во всяком случае, бюджет федерального министерства внутренних дел не особо пострадал бы. Получение квитанции заняло порядочно времени. Симпатичному югославу было не просто объяснить, несмотря на знание им двухсот одного слова по-немецки, что означает, например, формула «гостиничное имущество — весло» и для чего мне вообще требуется такая бумага.

Объясняя, я проголодался. Но на кухне не оказалось никого, кроме любительницы сентиментальных песен, оказавшейся судомойкой. Есть было нечего.

Лучезарно улыбаясь, она принялась что-то объяснять мне, постоянно повторяя «danas popadne». Я так ничего и не понял. Тогда она перешла на язык жестов, и мне сразу стало ясно, что неподалеку находится ресторан, где кормят рыбой и можно пообедать в любое время. Когда, изображая рыбу, она начала грести руками и шлепать губами, я услышал, как за моей спиной кто-то фыркнул. В дверях стояла Франциска.

— Это стоило бы сфотографировать, — сказала она по-немецки, и ее слова гулко отдались в пустом зале. — Вышел бы замечательный кадр — ты с голодной физиономией глупо взираешь, как эта женщина пытается прикинуться рыбой.

— Насчет голодной физиономии я согласен. Но насчет глупого взора категорически возражаю. Вообще, женщина должна быть добрее и ласковей. Ты что, не выспалась? Как спалось?

— Спасибо, хорошо, — сказала она и покраснела, хотя я спросил без всякого укора, просто так. — С добрым утром, Лео! А тебе как спалось?

Мы, дурачась, пожали друг другу руки, будто только что познакомились. После чего я поблагодарил югославскую Золушку, и мы с Франциской направились в поселок.

Нашей компании на прежнем месте не было. Возможно, они решили покататься на яхтах, как собирались еще вчера. Даже если бы мы с Франциской не проспали, сомневаюсь, чтобы нам захотелось совершить морскую прогулку.

Мы молча брели под палящими лучами полуденного солнца вдоль набережной из красно-желтого камня и через пять минут заметили, что все еще держимся за руки, как брат с сестрой. Но рук не отпустили, а остановились, посмотрели друг на друга, и, насколько я понимаю, нам обоим неудержимо захотелось поцеловаться. Но здесь, у причала, было светло и людно, а мы оба получили чересчур хорошее воспитание, чтобы поддаться соблазну.

— Лео, мой лев, придворный мой шут, мой любимый, — сказала Франциска, когда мы побрели дальше. — Ты не сердишься на меня за то, что я…

Она опустила глаза и закончила едва слышно:

— Что я заснула?

— Ты могла бы догадаться об этом сама — хотя бы на основании того факта, что я покорнейшим образом приглашаю тебя на жареную каракатицу и литр «Вго-sec», — ответил я.

— Господи, как это отвратительно! — воскликнула она.

— Что отвратительно? — свирепея, спросил я.

— Погоди, не сердись, — перебила она. — Я имела в виду каракатицу, а вовсе не твое приглашение. Разве ее едят? Только вспомню, как она выглядит…

— Но ведь свиные отбивные ты любишь? И когда ешь, не представляешь жирную свинью, которая лежит где-нибудь в навозной жиже…

— Ты прав, — сказала она, — а что такое «Brosec»?

— Местное вино. Тебе понравится. Оно еще больше повысит тебе настроение, сокровище мое. Будешь спать еще крепче.

— Ты чудовище! — нежно сказала она.

Мы нашли таверну, которую вчера нахваливали австрийцы, сели в беседке, увитой виноградом, заказали каракатицу, отчего в маленькой кухне сразу же начался стук и треск, и вначале осторожно, а затем с удовольствием сделали по несколько глотков «Brosec», которого нам налил хозяин, похожий на неаполитанца и болтающий, словно пять неаполитанцев вместе взятых. Здесь было очень уютно, относительно чисто и, на взгляд неискушенного туриста, царили консервативные порядки с национальным колоритом. По стенам висели оплетенные бутылки, седла, связки чеснока, вертела для рыбы и огромные, размером с тележное колесо, соломенные шляпы. Над входом красовался плакат, на котором на пяти языках с ошибками было написано «До свидания». Во всяком случае, по-немецки надпись читалась примерно так: «Доссвиданье».

В этот час мы были единственными посетителями. За невысокой каменной оградой виднелся причал, на котором было полно народа. Люди стояли, сидели, бесцельно слонялись с одного края на другой. Женщины держали под уздцы мулов. Дети, пронзительно визжа, играли в войну и догонялки. Мужчины, собравшись группами, разговаривали, вероятно, о политике, и время от времени почесывали кто бороду, кто затылок.

Я положил ладонь на руку Франциски. Мы сидели и молчали, наблюдая за этой суетой. Хозяин принес нам прекрасно поджаренную, хрустящую каракатицу, а к ней — сдобренный пряностями салат из помидоров, перца и огурцов. На мой вопрос о причинах подобного ажиотажа на причале он ответил, что через десять минут прибудет теплоход из Сплита. Мы с огромным удовольствием начали есть. Было намного вкуснее, чем в самом изысканном ресторане.

— Замечательно! — сказала Франциска.

— Вот и славно, ешь на здоровье.

Когда мы наелись и, вытерев губы бумажными салфетками, сытые и довольные, отвалились на спинки стульев, к причалу подошел теплоход. Это было пассажирское судно, похожее на те, которые у нас ходят к островам Северного моря. Ослепительно белое, с ярко-красной звездой на трубе и с гордым именем «Postira», судно причалило под аккомпанемент приветственных криков и прочего разнообразного шума. Расторопный малый подал деревянный трап. Пассажиры сходили на берег. Мулов подвели ближе к сходням, чтобы тут же навьючить на них поклажу — мешки, чемоданы, ящики и коробки.

Вдруг я заметил среди прибывших одну даму, и у меня внутри все оборвалось. Я стал лихорадочно соображать, как бы отвлечь Франциску, но она ее уже увидела. В алом льняном платье, которое прекрасно оттеняло ее светлые волосы и так плотно облегало ее грудь и бедра, что стоявшие внизу мужчины от восторга забыли все на свете, фрау Цирот спускалась по трапу. Ступив на причал, она обернулась и остановилась, чтобы подождать мужчину в соломенной шляпе, который следовал за ней, сгибаясь под тяжестью багажа.

— Господи! — простонала Франциска и схватила меня за руку. — Это Цироты!

Мужчина в соломенной шляпе, как оказалось, был мужем эффектной блондинки.

— Кто-кто? — с деланным недоумением спросил я, надевая темные очки, чтобы фрау Цирот случайно не узнала меня.

— Видишь ту блондинку в красном платье и мужчину в соломенной шляпе с двумя чемоданами? — сказала Франциска взволнованно.

— Вижу. Ты их знаешь?

— Конечно, — ответила Франциска. — Она тоже работает в универмаге «Вайнгеймер».

Поставив чемоданы на землю, мужчина снял шляпу и вытер лоб. Я вспомнил, что уже видел его. Утром в понедельник, когда фотографировали тело Ладике, он тоже стоял в коридоре в толпе служащих и даже спросил меня, когда я нес показывать начальнику отдела кадров фотографии из бумажника Ладике: «Его что, убили?» А я еще ответил в сердцах: «Нет, он сам скончался от коклюша!». Потому что терпеть не могу подобных вопросов. Значит, это был Цирот…

— Они все знают, — сказала Франциска. — Если увидят меня, будет такой шум!

Я встал, снял с гвоздя соломенную шляпу, стряхнул с нее пыль и надел на Франциску. Темные очки и тень от полей шляпы сделали ее неузнаваемой.

К супругам тем временем подскочил один из местных и что-то спросил. Те кивнули. Мужчина подкатил двухколесную тележку, на которой было написано «Отель «Метрополь», и погрузил чемоданы.

— Слава богу! — облегченно вздохнула Франциска. — Хоть жить будут в другой гостинице.

Супруги Цирот двинулись вслед за носильщиком. Женщину провожали взглядом все мужчины на набережной.

— Ну и штучка, — сказал я.

— Старая коза! — буркнула Франциска.

— Давай выпьем по глотку вина, — предложил я и наполнил бокалы. — И почему же она коза?

Франциска выпила, сняла шляпу и ответила:

— Это одна из самых ужасных сплетниц, которых я знаю. Она тщеславна и завистлива до тошноты.

— Ну да? — сказал я.

— А муж ее не лучше, — продолжала Франциска. — Карьерист и подхалим. Свою жену он уложил бы в постель к любому, кто пообещал бы ему повышение по службе, и она, я уверена, не стала бы отказываться. Она и на Фреда Ладике глаз положила Была в ярости, когда однажды увидела меня с ним в машине.

— Не думай об этом! — попробовал я ее успокоить. — Может, они давно в отпуске и ничего не знают об этой истории.

— Нет, — сказала она, — именно Цирот видела меня с Ладике в коридоре тогда, в субботу после обеда. Она еще так ехидно посмотрела… Черт бы их побрал, почему им вдруг понадобилось притащиться именно сюда? Мне надо срочно уехать!

Она скрипнула зубами.

— Успокойся, Франциска! — сказал я. — Во-первых, они живут в другом месте, во-вторых, я с тобой, а в-третьих, совесть у тебя чиста! Что тебя так взволновало?

Я вдруг поймал себя на мысли — надо же, с какой уверенностью я говорю о ее чистой совести! Выходит, я убежден, что в смерти Ладике она не виновна? Да, именно так оно и есть. Убежден. Не знаю уж, объективно ли я сужу об этом или смотрю на нее глазами влюбленного, которому все представляется в розовом свете? Наверное, нет. Ну и что с того?

Что мне теперь — вернуться в Гамбург, явиться к шефу и сказать:

— Янсен здесь ни при чем!

— Откуда вы знаете? — спросит он.

— Подсказывает интуиция. Кроме того, она сама мне сказала!

Я живо представил себе его физиономию и вздохнул.

К нашему столику подошел хозяин.

— Все в порядке? — спросил он.

— Да, — ответил я, хотя в голове у меня была полная кутерьма.

Завтра утром уеду, решил я про себя, займусь этим делом вплотную и найду настоящего убийцу!

— Подул юго, — сказал хозяин, плюнул на указательный палец и поднял его вверх. — Такой ветер. Приносит холод и дождь. Два дня приходит, два дня остается, два дня уходит. Шесть дней плохо для туриста, солнца нет, купаться нельзя!

— Прекрасно, — сказал я. — Ты слышишь, Франциска? Начинается холодный ветер! Будут дожди.

— Чепуха, — сказала она. — У меня есть рекламный проспект, а там написано: «Иелса — самый солнечный остров Адриатики!»

— Ну да! — ответил я. — Но когда писали, не спросили мнения местных жителей.

Я расплатился, трижды сказав «Hvalla» и пять раз «Dobre», и мы ушли.

Причал опустел, любопытные разошлись, вновь прибывшие отпускники разъезжались по отелям, тяжело ступали навьюченные мулы. Несколько босоногих мальчишек, ненамного чумазей своих сверстников в Гамбурге, стояли вокруг спортивной модели «Вольво» с голландскими номерами, которую краном спустили с борта «По-стиры» на берег. Они говорили громко, гортанно, а по их оживленной жестикуляции можно было догадаться — они со знанием дела обсуждают достоинства машины.

Владелец «Вольво», тощий, как жердь, молодой человек обошел вокруг автомобиля, проверяя, не поцарапано ли его сокровище при транспортировке. Интересно, что он с ним собирался делать здесь, на острове, где на посыпанных щебенкой дорогах больше тридцати километров в час не разгонишься? Впрочем, это его проблемы.

— Куда мы пойдем, Лео? — спросила Франциска и вложила свою руку в мою.

— Пошатаемся по городу, поглазеем на витрины, — предложил я.

— Великолепно!

Мы не спеша побрели по улицам, любуясь витринами местных лавок. В ближайшей, около почты, за стеклом лежали скопища мертвых мух. Первый приз за лучшее оформление витрины мы присудили магазинчику у школы: там в витрине стояло в ряд десять бутылок водки.

Мы зашли в церковь, полагая, что внутри она выглядит так же красиво, как и снаружи. Но там было темно и тихо. Пахло плесенью и ладаном, а на стенах висели сентиментальные картины с сюжетами из святого писания. Мы были настолько непочтительны, что за одной из колонн поцеловались. Тут кто-то возмущенно кашлянул. Женщина, вся в черном — потому мы ее и не заметили, — стояла на коленях рядом с исповедальней. Глаза ее метали в нас молнии.

Мы выскочили из церкви на освещенную солнцем улицу и содрогнулись, когда в одном из узких переулков за церковью нам перебежала дорогу большая черная кошка.

— Тьфу, тьфу, тьфу, — поплевала Франциска через левое плечо.

Я улыбнулся, хотя мне было совсем не весело. Мысль о Циротах не давала покоя нам обоим. И через несколько часов я убедился, насколько верны были предчувствия. Но пока мы, конечно, еще ничего не знали.

На небе тем временем показалось маленькое белое облачко, похожее на перо. Я подумал, что завтра в это время буду уже ехать по Австрии. Первым пароходом попаду из Йелсы в Сплит, оттуда поездом до Риеки, а там днем пересяду на экспресс в Германию. Фрау Кибиц, опытный секретарь полицейского управления, продумала мой маршрут и заказала все билеты. Если хозяин таверны не ошибся, и завтра действительно пойдет дождь, Франциска будет тоскливо сидеть в отеле и размышлять, что бы значило письмо, в котором я напишу все, что не решался сказать по трусости или от любви…

А вдруг дожди не начнутся? Честно говоря, я не мог себе представить, как будет выглядеть в дождь это море, этот залитый солнцем поселок, сверкающие скалы, серебристо-пыльные сосны и агавы, посыпанные щебнем улицы, по которым расхаживали весьма легко одетые отпускники. Я снова подумал, не взять ли мне Франциску с собой, и тут же отбросил эту мысль. Да, возможно, что дождь и не пойдет.

Была половина седьмого, когда мы вернулись в отель. Мы остановились у стойки портье, и я принялся перелистывать газеты, питая в глубине души весьма слабую надежду на сообщение, что убийца Ладике найден и фройляйн Янсен вне подозрения… Увы. От Фойерхака трудно было ожидать подобного служебного рвения. Франциска заглядывала мне через плечо.

— Воспитанные девочки так не поступают! — упрекнул я ее. — А вдруг я читаю любовные письма?

— Даже если так, сами письма меня не интересуют, — ответила она и ткнула меня пальцем в бок. — Меня интересует только почерк, понял? Надеюсь, все твои подружки с удлиненными элементами пишут буквы.

— Удлиненные элементы? У подружек?

— У букв, Лео, у букв! Какой же ты балда! Удлиненные элементы букв говорят о грубом материализме, эгоизме и склонности к неправильному выбору партнера.

— Ах, вот оно что! — сказал я.

Холл вдруг заполнился гомоном, смехом и криками. Это наша веселая компания вернулась с парусной регаты. Они тут же окружили нас. На обратном пути они, разумеется, не преминули слегка выпить и теперь бурно начали нас расспрашивать, подшучивать, подначивать и ругаться. Нам пришлось описать все ночное приключение с акулой. Сами того не ожидая, мы вдруг превратились в героев. Ко всему прочему, выяснилось, что у Бетси сегодня день рождения. Я поцеловал ее в обе щечки, исполнил «Happy birthday» и вместе с Франциской получил приглашение на вечеринку по поводу этого знаменательного события.

— Ровно в восемь, — сказал маленький Карел.

— Приходить чисто вымытыми и с приглаженным характером, — добавил австриец, чем вызвал массовый приступ веселья.

Нам оставалось только согласиться.

Франциска печально взглянула на меня. Я тоже представлял себе этот вечер совсем по-другому. Ну, да ладно. Может, удастся оттуда потихоньку улизнуть. Против ожидания празднество вышло довольно милым. Я с удовольствием принял участие в интернациональном дурачестве. Мы танцевали, смеялись, пили «Dingac», терпкое красное вино, и постепенно разогнали своими воплями и танцами представителей старшего поколения.

Где-то в половине одиннадцатого Франциска внезапно исчезла. Я только собирался пригласить ее на медленный танец, но обнаружил, что ее нет. Я пригласил другую девушку, потом еще одну, потом третью. Маленький Карел с ужасом смотрел на меня. Наверно, боялся, что я отобью у него и Бетси.

Потом я забеспокоился, поднялся наверх, постучал в комнату Франциски, не получив ответа, нажал на дверную ручку. Дверь была заперта. Ключа изнутри в замочной скважине не было. Я выбежал на улицу и увидел, что по пляжу в лунном сиянии еще слоняется несколько человек, а двое или трое даже плавают.

— Франциска! — крикнул я, но она не отозвалась. Впрочем, маловероятно, что у нее снова появилась охота к ночным заплывам. Я вернулся на террасу. Компания была в ударе. Даже серьезный и скромный юноша из Восточного Берлина смеялся и нес совершенный вздор. Бетси объявила «белый» танец, и я остался один за столом. Прошло сорок пять минут с момента, когда я в последний раз видел Франциску. Мне стало по-настоящему страшно. Я курил одну сигарету за другой и пил больше, чем нужно.

Тут, наконец, появилась она.

— Где ты была? — спросил я. — Я так волновался.

Она была бледна и выглядела расстроенной. Кончиками холодных, как лед, пальцев она прикоснулась к моему лбу:

— У меня ужасно разболелась голова, Лео. Я приняла таблетку и немножко прогулялась от мыса до бухты.

— В темноте, одна? — спросил я с упреком. — Ты просто маленькая дурочка! Надо было взять меня с собой. Как ты сейчас себя чувствуешь?

— Лучше, — сказала она. — Но в затылке еще давит. Я полчасика побуду здесь, а потом пойду лягу.

Фортуна не улыбалась мне. Все следующие танцы были быстрыми. Ни одной нежной, медленной мелодии, под которую я с удовольствием потанцевал бы с ней. Около полуночи она распрощалась.

— До завтра, любимый, — сказала она. — Завтра все будет хорошо, правда? Ну скажи скорей, что завтра все снова будет хорошо.

— Завтра все снова будет хорошо, — сказал я послушно.

Она слабо улыбнулась.

— И мы с тобой найдем пустынную бухточку. И будем там загорать — только ты и я. И ты обязательно натрешь мне кремом спину, хорошо?

— Да! — сказал я.

— Спокойной ночи, — шепнула она и ушла.

Я приналег на красное вино. В перерывах между бокалами я даже танцевал — уже не помню с кем, потому что был слишком занят мыслями о нас с Франциской, о том, что буду писать в прощальном послании к ней, а также мрачными раздумьями о предстоящей укладке чемодана— это занятие я просто ненавижу.

Мне нельзя было столько пить. Конечно, вино оказалось превосходным, но…

Лавируя между столиками, ко мне пробрался управляющий гостиницей.

— Господин Клипп, — сказал он, — подойдите, пожалуйста, к стойке портье. Там вас ожидает господин, который хочет с вами поговорить!

— Что за господин? — спросил я.

Он испуганно огляделся по сторонам. Все танцевали, никто не мог слышать нас.

— Из полиции! — сказал он и сделал постное лицо.

— Среди ночи? — спросил я и пошел за ним, стремительно трезвея.

В холле стоял высокий, худой, очень смуглый человек в штатском. У него были густые черные усы, как у некоторых наших поэтов, большие черные глаза и узкие длинные пальцы, ногти которых пожелтели от никотина.

— Степанович, — произнес он низким голосом и слегка поклонился.

— Клипп, — представился я. — Чем могу служить?

— Я — ваш коллега. — И он показал мне удостоверение в целлофановой обложке, в котором над фотографией, печатью и непонятными мне письменами большими буквами было начертано «Policia».

— Очень приятно, — сказал я и пожал ему руку. — Что случилось?

— На скалах, полчаса назад, рядом с отелем «Метрополь» найдена мертвая женщина. Она туристка и…

«Франциска»? — пронеслось у меня в голове, и на мгновение я закрыл глаза, слушая, как колотится сердце.

— Я знаю, почему вы здесь, господин Клипп, — продолжал он. — Несколько дней назад мы получили запрос из Интерпола и…

— Как выглядит убитая? — прервал я его.

— Блондинка…

— Волосы очень светлые?

— Да, — сказал он.

Я перевел дух. Из камня, который свалился у меня с души, можно было вырубить фигуры двух всадников со знаменем в руках.

— Я бы попросил вас пройти со мной. Убитая родом из Германии. Платье, купальник куплены в Гамбурге, это

видно по этикеткам. Возможно, вы сможете нам помочь.

— Женщина в состоянии алкогольного опьянения? — спросил я.

— Нет, — сказал он. — Она убита обычным ножом, в шею. Вот так. — Он показал мне, куда был нанесен удар.

Туда же, куда и Ладике.

— Хорошо, я иду, — согласился я. — Хотя мне не совсем ясны мои функции. Но раз вы просите…

— Спасибо, — ответил он. Затем он сказал несколько слов на своем языке управляющему, который молча присутствовал тут же, скрестив руки на груди. Тот с готовностью кивнул, быстро взглянул на меня и кивнул еще раз. Мы пошли. У отеля стоял маленький «фиат». Высокий коллега, сложившись пополам, сел за руль и открыл правую дверцу. Я поместился рядом с ним. Через пять минут мы были на месте. Он припарковался у стены и вышел из машины, снова совершив акробатический трюк — видимо, привычный и отработанный. Когда мы сошли с дороги и стали при свете его фонарика пробираться по камням к морю, я почувствовал, как на лоб мне упали первые капли дождя.

— Дождь начался! — вырвалось у меня ни с того ни с сего глупое замечание.

— Да, — кивнул он. — Юго. Ветер, который приходит…

— …и приносит дождь, я знаю, — закончил я.

— Но всего на один-два дня, — добавил он.

Мы остановились на довольно большой ровной площадке среди скал. Там нас ждали двое мужчин. На одном была форма местной полиции. Другой, пониже ростом, со светлыми волнистыми волосами представился как доктор Вулкович. Или что-то в этом роде.

Убитая лежала на краю площадки, покрытая краснобелым купальным халатом. Издалека она была похожа на большую экзотическую рыбу. Я подошел и приподнял халат там, где из-под него виднелись светлые волосы.

Это была фрау Цирот.

Я закрыл халатом окровавленную шею и лицо покойной, выпрямился и поднял глаза на высокого худого коллегу.

— Да, — сказал я, — могу вам помочь. Я знаю убитую.

— Прекрасно! — откликнулся он.

Ничего прекрасного я в этом не видел.

Мы постояли, отвернувшись от трупа. Дождь усиливался.

Маленький светловолосый врач уже выбрался наверх, на дорогу. Из его красной кожаной сумки свисал конец резиновой трубки.

Степанович сказал несколько слов полицейскому, который, спасаясь от дождя и ветра, поднял воротник своей форменной куртки. Они прозвучали как приказ. Полицейский кивнул.

— Кто же она? — спросил меня, наконец, Степанович.

Я рассказал все, что знал. У меня не было выбора, хотя я понимал, что будет означать для Франциски эта находка. Но я обязан был ему сказать.

Пока я рассказывал, мы медленно перебирались с камня на камень, направляясь к дороге.

— Она работала в той самой фирме, где и эта девушка, которая сейчас здесь?.. — спросил он, избегая смотреть на меня.

— Да, — ответил я, — верно. Она были свидетельницей последнего разговора убитого в Гамбурге Ладике с Франциской, о чем дала показания во время следствия.

Мы выбрались на дорогу. Галька зашуршала у нас под ногами.

— А как, простите, был убит этот мужчина в Гамбурге? — спросил он.

— Точно таким же способом, — тихо ответил я.

— Как? — переспросил он.

— Ножницами, — сказал я и, как ребенку, изобразил двумя пальцами ножницы.

— Вы пройдете со мной в отель? — спросил он.

— Конечно, — сказал я, — если вы считаете нужным.

Врач попрощался с нами, сел на свой мопед, который я раньше не заметил, и уехал.

Мы забрались в маленький «фиат». Когда Степанович развернулся, фары осветили насквозь промокшего полицейского, который остался внизу на камнях 'сторожить труп.

— Дурацкая история! — сказал Степанович, когда мы ехали к отелю «Метрополь». И больше не проронил ни слова.

— Да, — согласился я и тоже замолчал.

Правый «дворник» у «фиата» был неисправен. Он рывками размазывал по стеклу грязь, так что я ничего не видел. Впрочем, было бы нелепо любоваться красотами пейзажа во время этой короткой ночной поездки до отеля «Метрополь», прямо у освещенного входа в который Степанович остановил машину.

Портье за стойкой вытаращил глаза, когда мы появились в холле. Мой спутник что-то сказал ему своим низким голосом и взялся за телефон, стоящий рядом с полкой для ключей. Он набрал номер и принялся говорить.

— Hui! — сказал портье, закусил губу и озабоченно посмотрел на меня.

Чертовски обидно, что я не понимаю их языка. Возникает дурацкое чувство. Кажешься себе павианом в клетке, на которого глазеют люди и отпускают всякие шуточки.

Повесив трубку, Степанович объяснил мне, что доложил обо всем своему начальству в Хвар и распорядился увезти труп.

— А теперь давайте вместе поговорим с мужем убитой, — сказал он.

— Давайте, — сказал я.

Иногда снятся кошмары, когда идешь по длинному, пустому, бесконечному коридору, не оглядываясь, зная, что там, где этот коридор все же заканчивается, тебя подстерегает беда… Такое же чувство я испытывал, когда мы отправились искать господина Цирота, чтобы сообщить ему о смерти жены.

От портье Степанович узнал, что Цирота в номере нет.

— Он собирался в бар! — объяснил он мне.

— Когда это было? — спросил я.

Степанович перевел вопрос.

Портье пожал плечами и что-то сказал, посмотрев на часы.

— Прошло около двух часов, — перевел Степанович.

По коридору мы прошли в бар, находившийся в подвале отеля «Метрополь».

Коридор был так же пуст, как в моих кошмарах, разве что здесь резко пахло табаком и вином.

Бар был тесным, с низким потолком. В красном свете здесь толпилось множество народа. Разговоры сливались в неразличимый гул. Звучала негромкая музыка — играл то ли приемник, то ли магнитофон.

Я сразу увидел Цирота. Он сидел в нише у стены, в компании какой-то четверки. Правую руку он положил на плечо толстяка, сидевшего рядом, а левой подпирал голову. Он был в стельку пьян. Другие тоже были сильно навеселе. Но Цирот их далеко превзошел. Пустые винные и пивные бутылки на столе, стаканы со сливовицей свидетельствовали, что общество гуляло по полной программе. И программа была исчерпана.

Подойдя к столу, мы услышали, как толстяк говорил Цироту:

— Это тебе надо было видеть, Эрих, тогда, в Донец-бекене… там было на что посмотреть! Никто не мог нам встать поперек дороги, точно тебе говорю, Эрих! Мы их понесли, как… Да, надо было тебе поглядеть, Эрих… А что теперь?

В припадке нежности он сжал толстыми пальцами физиономию Эриха, а потом тяжело уронил руку на стол.

Остальные трое, женщина и двое мужчин, взялись было под руки и только собрались запеть, раскачиваясь за столом, но тут подошли мы.

— Господин Цирот! — позвал я.

Он медленно поднял глаза.

— Здравствуйте, господин Цирот!

— Это к тебе, Эрих, — толкнул его в бок толстяк.

— В чем дело? — осведомился Цирот.

— Мы хотели бы с вами поговорить, — сказал я.

— Парень, а ведь я тебя знаю! — заявил Цирот, поднимаясь. Глаза его блуждали, голова тряслась. Его шатало из стороны в сторону.

— Да, — сказал я. — Виделись в Гамбурге.

Трое других вдруг грянули «Однажды на Рейне» и принялись раскачиваться. При этом женщина плечом то и дело задевала бедро Степановича.

— Выйдем-ка на минутку! — повысил я голос, потому что презрительная усмешка на лице югослава вывела меня из себя.

— Слушаюсь! — сказал Цирот и встал.

Он поднялся, вышел из-за стола, протянул руку сначала Степановичу, потом мне.

— Очень приятно, Цирот, — повторил он дважды, глупо ухмыляясь.

Мы взяли его в середину. Идти самостоятельно он был еще способен.

— Это тебе надо было видеть! — вдруг опять завопил толстяк.

— «Однажды на Рейне…» — распевали остальные.

Мы направились к выходу, и к нам тут же подскочил официант.

— Платить, пожалуйста, господин!

— Номер двадцать… двадцать… двадцать восемь!.. — еле ворочая языком, пробормотал Цирот. — Рассчитаемся завтра, приятель!

— Я бы попросил… — не отставал кельнер.

Степанович сказал ему несколько слов, которые прозвучали резко, как удар бича. Кельнер вздрогнул. «Dobre», — прошептал он, поклонился и замер как вкопанный, глядя на нас с открытым ртом.

Мы вышли в коридор и остановились.

Цирот прислонился к выбеленной известью стене и спросил:

— А в чем, собственно, дело?

— Когда вы видели в последний раз свою жену? — ответил я вопросом на вопрос.

— Она исчезла? — Он засмеялся, но вдруг смолк, обвел нас мутным взглядом и завопил, что было сил: — Где моя жена?

Несмотря на сильное опьянение, у него в голосе зазвучало какое-то беспокойство, даже паника.

— Ваша жена мертва! — с расстановкой сказал Степанович. Голос у него был низкий, бархатный.

Цирот закрыл глаза и потряс головой, как будто в уши ему попала вода.

— Что он говорит? — спросил он, вцепившись в мой рукав.

— Да, это правда, — подтвердил я. — Соберитесь, господин Цирот! Возьмите себя в руки. Ваша жена мертва!

Цирот смотрел остекленевшим взором то на Степановича, то на меня.

— Это какая-то глупая шутка, — сказал он и скривил губы в бессмысленной улыбке. — За такие шутки… я вас обоих…

Потом его пьяная ухмылка как-то сразу сползла с лица. Он посмотрел на нас с ужасом, как на привидения, и прошептал:

— Мертва?

Степанович кивнул.

— Несчастный случай? Была пьяна? — прошептал он.

— Нет! — сказал я. — Ее убили.

— Нет! Нет! — воскликнул он и замахал руками.

— Ее убили, — повторил я.

— Это так, — подтвердил Степанович.

— Где… где она?.. — дрожащим голосом спросил Цирот.

— Пройдемте с нами! — предложил я.

Мы поднялись наверх. Потрясенный известием, Цирот шел неестественно прямо, твердо ступая между нами. Никто из нас не говорил ни слова. Когда мы проходили через холл, портье что-то крикнул Степановичу. Тот только махнул рукой. На улице дождь лил как из ведра. Друг за другом мы перебежали до угла отеля, стараясь держаться под балконами. Дул сильный ветер. Было холодно и темно, хоть глаз выколи. На углу Степанович включил фонарик, сказал Цироту: «Идите сюда», — схватил его за руку и повел через дорогу. Цирот обернулся ко мне и спросил удивительно трезвым голосом:

— Где она?

— Сейчас, — ответил я.

Скоро мы были на пляже и, с трудом сохраняя равновесие на камнях, пробирались за Степановичем, который освещал дорогу фонариком.

Увидев жену мертвой, Цирот не заплакал, не закричал, не застонал. Он опустился на колени перед ней и несколько раз пробормотал ее имя — Гизела, борясь с дурнотой, явно вызванной смесью пива, вина и сливовицы.

Вскоре приехала вызванная Степановичем машина. Подошли двое парней с носилками и погрузили на них мертвое тело. Промокший до нитки полицейский молча помогал им. Халат сбился, открылась рукоятка ножа, торчащая из раны на шее.

Цирот изменился в лице, отвернулся и сжал кулаки.

Дождь стал потише, но ветер усиливался. Когда мы поднимались на дорогу, я спросил у Цирота:

— У вас есть подозрения — кто мог убить вашу жену?

— Не знаю, — сказал он. — Она хотела пойти купаться, и мы из-за этого чуть не поссорились. Я считал, ч'тю это… это… глупо. По ночам нормальные люди не купаются… Но ей хоть кол на голове теши! Пошла! А я отправился в бар, так как разозлился и решил промочить горло. Думал, она зайдет за мной, когда вернется. А потом мы разговорились с этими, из Гельзенкирхена. Ну, и вот…

— Когда вы пришли в бар? — спросил я.

Степанович, который внимательно слушал нас, кивнул в знак того, что хотел задать тот же самый вопрос.

— Когда? — переспросил Цирот, — да сразу же, как жена ушли к морю. На часы я не посмотрел… Простите, мне что-то нехорошо. Я бы выпил кофе!

— Было бы лучше, если бы вы пошли спать! — посоветовал я.

— Еще один вопрос, пожалуйста, — вмешался югослав.

Мы стояли под балконом, укрывшись от дождя.

— Слушаю вас, — сказал Цирот.

— Вы видели свою жену? — спросил Степанович и, когда заметил, что Цирот не понял, взглянул на меня.

— Вы видели, как ваша жена пошла к морю? — спросил я.

Цирот подумал и протянул неуверенно:

— Да… Вроде бы да…

— Она шла одна? — спросил Степанович.

— Я не знаю, — ответил Цирот. — Там на дороге были еще какие-то люди, и вообще уже стемнело…

— Вы не узнали никого из этих людей? — спросил Степанович.

Цирот покачал головой.

— Кто это был? Мужчины? Женщины?

— Я не знаю, — ответил Цирот.

Мы проводили его до дверей номера.

— У вас есть снотворное? — спросил я.

— Да! — ответил он.

— Примите две таблетки! — посоветовал я.

— Хорошо, — пробормотал он рассеянно и вошел в комнату.

— Вы полагаете, есть опасность, что он наделает глупостей? — спросил меня Степанович, когда за Циротом закрылась дверь.

— Едва ли, — сказал я. — Не думаю.

И тут, наконец, последовал вопрос, которого я ждал все это время:

— Не знаете ли вы, господин Клипп, где фройляйн Янсен провела этот вечер?

— Нет, — сказал я.

Потом Клипп-влюбленный целых двенадцать секунд боролся с Клиппом-полицейским. Победил Клипп-полицейский, и я добавил:

— Я провел с ней только часть вечера.

— А в какое время ее не было с вами? — спросил Степанович.

— Она отлучалась после половины одиннадцатого, где-то на полчаса. Нет, минут на сорок пять, — сказал я осторожно, а внутри у меня бушевали самые противоречивые чувства.

Степанович задумчиво покусывал черный ус. В траурном молчании, напоминая похоронную процессию, мы спустились в холл.

Из бара в подвале доносились смех и разудалая песня «Кто вырастил тебя, прекрасный лес…»

Часы над стойкой показывали без пяти час.

Порыв ветра, который налетел, стоило нам выйти на улицу, отнес слова Степановича в сторону. Я не расслышал ровно ничего. Но я и так знал, что он скажет. Что он обязан сказать.

Он еще помолчал, а потом сообщил неизбежное:

— Я должен задержать фройляйн Янсен, господин Клипп!

У него не было иного выхода.

— Пойдемте со мной, — добавил он.

Мы снова забрались в крохотный «фиат» и затряслись по булыжной мостовой, возвращаясь в отель «Венеция». Ехали молча. Говорить было не о чем.

В отеле стояла тишина. Только в двух комнатах еще горел свет.

Мы как раз выходили из машины, когда портье собирался запереть входную дверь. Степанович сказал ему фразу из одних шипящих. Портье послушно кивнул и сунул палец между горлом и воротником рубашки, как будто тот вдруг стал его душить. Мы поднялись по лестнице и зашагали по коридору. Мне казалось, что я иду по нему уже всю жизнь и буду идти еще вечность — к номеру, где жила Франциска!

Позже мне пришло в голову, что мой югославский коллега отлично знал, где ее номер.

Вчера в это время мы с Франциской сидели рядом в лодке, неподалеку от которой плавала акула, и целовались. А сейчас мне предстояло оказать содействие в ее задержании этому длинному, смуглому, немногословному полицейско му-югославу.

Какая-то сумасшедшая жизнь. Как американские горки.

Перед дверью номера Франциски мое настроение упало до нижнего предела.

— Мне постучать? Или лучше вы? — спросил Степанович деликатно.

Я постучал. Склонив головы, мы ожидали ответа. Где-то за стеной шумела вода. Кто-то кашлял. На улице мяукала кошка. Больше не было слышно ни звука.

Затем раздался тонкий голосок, сонный и смущенный:

— Кто там? Что случилось?

— Это я, Лео! — сказал я. — Открой, Франциска!

Она хихикнула, а потом ответила сердито-ласково:

— Ты с ума сошел! Среди ночи!

— Понимаю, — сказал я, лихорадочно пытаясь найти какое-то объяснение своему визиту, чтобы она не слишком испугалась. Но в голову мне так ничего и не пришло. Я посмотрел, ожидая поддержки, на Степановича, но тот отвел взгляд и принялся покусывать свои усы.

— Кое-что случилось, Франциска. Открой, пожалуйста! — сказал я.

— О господи! — вскрикнула она уже испуганно.

Я слышал, как по линолеуму зашлепали босые ноги, затем замок щелкнул, и на пороге появилась Франциска. Широко раскрыв глаза, она воззрилась на Степановича.

— Что… что случилось? — прошептала она.

— Меня зовут Степанович, — сказал тот. — Я из полиции. Извините, но я должен…

Он растерянно огляделся.

— Нельзя ли нам войти?

Франциска кивнула и отступила. Она была очень бледна, хотя, возможно, это просто казалось в свете неоновой лампы. Степанович вошел, я за ним. Она закрыла дверь и, встав со мной рядом, сказала:

— Слушаю вас.

В комнате царил легкий беспорядок, как всегда бывает в гостинице, когда живешь там некоторое время — ведь негде особенно расставлять всякий хлам, который люди привозят с собой и накапливают: книги, журналы, почтовую бумагу, какие-то кремы, таблетки, дезодоранты, бижутерию, тряпичные игрушки…

— Вы пришли по поводу убийства Альфреда Ладике, да? — спросила Франциска уже спокойнее и увереннее.

— Не совсем! — сказал Степанович. Он слегка замялся.

Я не ожидал, что он может растеряться. С кем бы он ни говорил до этой минуты — с полицейскими, гостиничными служащими, с Циротом или со мной — всегда был сама невозмутимость.

— Где вы провели вечер, фройляйн Янсен? — задал он, наконец, вопрос. — Начиная с половины одиннадцатого.

— Какой вечер? — спросила Франциска. Она схватила меня за руку, как будто почувствовала опасность.

— Этот вечер, — пришел я на помощь. — Господин Степанович хочет знать, куда ты уходила, когда тебя не было с нами в зале.

— Я… я… — она запнулась. — Но зачем это ему? Какое это имеет отношение к истории с Ладике? Ходила гулять по дороге, которая ведет к бухте. Мне было нехорошо. Я хотела выйти на свежий воздух. Почему он спрашивает?

— Вы видели фрау Цирот, когда дышали свежим воздухом? — хотел знать Степанович.

— Нет, — тихо сказала Франциска. — Что с фрау Цирот?

— Вы знали, что она здесь?

— Да…

— Вы знали, что она живет в отеле «Метрополь»?

— Да, да. Их багаж везли на тележке, на которой было написано «Метрополь», — сказала Франциска.

— Вы ожидали этих людей? Как это сказать… Следили за ними? — спросил Степанович.

— Нет, — вмешался я, — фройляйн Янсен узнала о прибытии Циротов совсем случайно. Мы вместе сидели в ресторане у причала и вдруг увидели, как супруги Цирот приплыли на пароходе.

— Спасибо, коллега! — сказал Степанович.

— Пожалуйста, — ответил я.

— Коллега? — Франциска выпустила мою руку и удивленно уставилась на меня.

У меня сердце оборвалось внутри. Теперь все пропало!

— Как это — коллега? — Она отступила на два шага, как от прокаженного.

— Да, вот так, — только и сказал я.

Она даже охрипла от возмущения.

— Ты работаешь… в полиции?

— Да, — сказал я, — но…

— А твоя симпатия ко мне, внимание, заботы — это все по долгу службы, да?

— Да нет же, Франциска! — я протянул к ней руки. Мне уже было наплевать на присутствие Степановича.

Глядя на меня сузившимися глазами и кусая губы, она отступала все дальше.

— Если ты скажешь, где ты была после половины одиннадцатого, все будет в порядке! — сказал я.

— А если не скажу, не будет? — с вызовом спросила она. — Да что же такое ужасное случилось после одиннадцати?

Вмешался Степанович:

— Фрау Цирот, которая в последний раз видела вас с тем мужчиной в Гамбурге, убита сегодня вечером, — сказал он мягко. — Кто-то ударил ее ножом в горло.

— Нет! — простонала Франциска, закрыв лицо руками, и пошатнулась.

Я подошел к ней и обнял за плечи. Она передернула плечами, как будто ей вдруг стало холодно.

— Оставь меня! — сказала она еле слышно и вдруг закричала: — Так арестуйте меня! Что же вы меня не арестовываете?

У нее началась истерика. Она сжала кулаки и стала стучать себя по вискам:

— Посадите меня в тюрьму! Посадите! Я ведь была там, у моря, не так ли? Так не тяните, арестовывайте!

Рыдая, она бросилась на кровать. В соседней комнате кто-то возмущенно постучал в стенку. Было полвторого ночи. Она лежала такая маленькая, беспомощная и вся тряслась от рыданий.

Мы со Степановичем стояли, потупя взор. Я чувствовал себя совершенным негодяем. Время шло. Оно не останавливается. Но еще никогда оно не тянулось так мучительно долго.

Когда рыдания стали понемногу стихать, Степанович сказал:

— Я очень сожалею, но вынужден просить вас следовать за мной, фройляйн Янсен. Вы задержаны по подозрению в убийстве фрау Цирот. Пожалуйста, соберите свои вещи. В вашем распоряжении тридцать минут.

Она повернула заплаканное лицо к Степановичу:

— Выходит, я… я… арестована?

— Да, — сказал он, не двигаясь с места.

Я исчез для нее, и так продолжалось все эти ужасные полчаса, на протяжении которых Степанович стоял у окна, а я, прислонясь к стене, изучал носки своих ботинок. Франциска молча растолкала по чемоданам свои вещи и оделась, закрываясь от нас халатом. Наконец, она сказала:

— Я готова!

Степанович взял один чемодан, я схватил другой, прежде чем она успела мне помешать. Она вышла первой. Я замыкал шествие. В дверях я еще раз оглянулся. На ночном столике остался акулий зуб. Я вернулся, сунул его в карман и погасил свет.

Спускаясь по лестнице, я потихоньку спросил у Степановича:

— Что с ней будет дальше?

— Я отвезу фройляйн Янсен в Сплит, в суд, — ответил он. — Пароход туда отходит через час.

У входа в отель ждал промокший полицейский. Едва мы вышли, он распахнул дверь автомобильчика. Франциска села в машину, даже не взглянув на меня. Полицейский с двумя чемоданами примостился на крошечном заднем сиденье. Степанович сел за руль и протянул мне руку через открытое окно машины.

— Счастливо оставаться, господин Клипп, — сказал он.

— Счастливо! — повторил я, заглянув на прощанье в машину.

Волшебный профиль Франциски в жизни был намного красивее, чем на фотографии из бумажника Ладике.

— Счастливо! — сказал я еще раз, обращаясь к ней.

Она опустила глаза. На лице у нее отразилась мука.

Степанович завел мотор. Машина исчезла за пеленой дождя.

В холле гостиницы сидел бледный от недосыпа портье.

— Я уплываю ближайшим пароходом, — сказал я. — Пожалуйста, выпишите мне счет!

— Я не могу, — ответил он. — Нужно будить директора.

— Очень сожалею, но придется.

Я поднялся к себе, сел на кровать, закурил, попытался собраться с мыслями и пришел к выводу, что оставаться здесь больше нет никакого смысла.

Мне просто не жить, если я не распутаю эту историю от начала до конца! А началась она в Гамбурге, где жил и где принял смерть аккуратист-Казанова из универмага. Именно оттуда все началось, если я еще хоть немного разбираюсь в людях, несмотря на свое влюбленное состояние. Я собрал вещи, показал язык своему измученному отражению в зеркале над умывальником и минут десять постоял на балконе.

Светало. Занималась розово-дымчатая заря — я раньше думал, что она существует только в воображении начинающих поэтов. Где-то неподалеку принялась куковать кукушка, с другой стороны залива ей отозвалась вторая, затем третья. Я прикинул и обнаружил, что в этом раю я провел почти 40 часов. Сущий рай с полной программой— Ева, искушение, Змий, наконец, позорное изгнание. Только вот грехопадение осталось незавершенным… Глупо.

Я отбросил эти мысли и потащил свой чемодан по пустынному коридору.

Нельзя сказать, что директор обрадовался, когда его разбудили, но слов утешения у меня для него не нашлось. Я заплатил по счету, попрощался и собрался было уходить.

И вдруг он сказал:

— Пардон, а как быть со счетами этой особы… которая убийца?

Я снова поставил чемодан, размахнулся и залепил ему такую оплеуху, что сон с него слетел окончательно, и он завопил в ужасе. Я тихо закрыл за собой дверь. Я уже опомнился, и мне стало стыдно.

Когда я подходил к причалу, совсем рассвело. Над трубой парохода вился легкий дымок. До отправления оставалось полчаса. Рассвет перестал быть розовым. Небо было свинцово-серым, а пейзаж больше напоминал Северное море, чем Адриатику. Темная вода цвета мокрого асфальта покрылась хлопьями пены, будто кто-то безвкусно исчеркал этот асфальт мелом.

По шатким деревянным сходням я поднялся на борт, облокотился о поручни и принялся созерцать происходящее вокруг. На борт погрузили бочки с водой. Два рыбака втащили корзины с каракатицами, пересыпанными льдом. Четыре югослава пытались завести по трапу на корабль мула. Потребовалось минут пять, чтобы преодолеть его упорное сопротивление. Затем подъехала машина-фургон, из кабины которой вышел полицейский. Он расстегнул сзади брезент, из фургона выскочили трое мужчин. Они осторожно вынули гроб, занесли его на корабль, поставили рядом с бочками, корзинами и мулом и накрыли брезентом.

Смеясь и болтая, мужчины сошли на берег, полицейский же остался на корабле. Он сел рядом с гробом на ящик и закурил. Пароход дал гудок к отправлению.

В последнюю минуту подбежали две женщины, неся на головах большие узлы. Наконец убрали трап, и мы отчалили.

Я стоял на палубе, пока мы не вышли из залива. Потом спустился вниз, где было что-то вроде ресторанчика и вкусно пахло кофе. Здесь было полно народа и накурено— хоть топор вешай. Рядом с маленьким баром, за стойкой которого распоряжалась толстуха, между Степановичем и еще одним югославским полицейским сидела Франциска. Я кивнул им, взял себе чашку кофе и сел от них через два столика, где отыскалось свободное место.

Налети сейчас пароход на скалу — и никаких проблем, подумал я. Ни полицейских тебе, ни подозреваемой, ни трупа… и настоящий преступник остался бы на свободе.

Франциска под конвоем Степановича пошла наверх. Я допил кофе и отправился вслед за ними. На палубе Степанович затеял разговор с морским офицером. Метрах в двух от них, укрывшись от ветра за палубной надстройкой, курила Франциска. Я молча встал рядом с ней. Она даже не пошевелилась. Степанович деликатно повернулся к нам спиной. Я достал из кармана акулий зуб.

— Ты забыла его, — сказал я и протянул его на ладони.

Она не реагировала.

— Я еду в Гамбург, — продолжал я, — и не успокоюсь, пока не выясню все до конца. Пожалуйста, возьми акулий зуб, Франциска! Он принесет счастье! И верь мне, хорошо?

Она выбросила сигарету за борт, секунд пять пристально смотрела мне в глаза, потом взяла талисман, поглядела на него и положила в карман, не сказав ни единого слова.

Четыре или пять часов из тринадцати я проспал в шезлонге на палубе. Пароход наш шел вдоль Далматинского побережья. В Сплите действующие лица этой трагикомедии сошли на берег: Франциска — бледная, под глазами круги, Степанович и второй полицейский. Следом отправился гроб с останками фрау Цирот.

Я не стал прощаться, поскольку у меня и без того стоял ком в горле. Нет более жалкого зрелища, чем мужчина, по лицу которого заметно, что он пытается сдержать слезы. Неважно какие — слезы ярости, разочарования или собственного бессилия.

Итак, уклонившись от прощания, я принял двойную порцию сливовицы, чтобы умиротворить свою мятущуюся душу, уселся на палубе с подветренной стороны и безмятежно проспал до того мига, когда стюард в белоснежном кителе ударил в медный гонг, возвещая время обеда. За столом я завел беседу с загорелой дочерна дамой, которая родом из Гольштейна. Впрочем, о ней у меня остались очень смутные воспоминания, равно как и о самом себе. Я с одинаковым успехом был способен рассуждать о переселении душ и о рецептах приготовления капусты, совершенно не вникая в смысл разговора, так же как есть, не разбирая, что ем — котлету или манную кашу. Время после обеда я скоротал в баре, поскольку зарядил дождь. Сидя там, попросил кельнера принести клочок бумаги и принялся механически писать на нем имена: Ладике, Цирот, Янсен; написав, обводил кружками, помечал звездочками, соединял линиями. Так и сяк прикидывал разные варианты с разными партнерами, изображать которых должны были бокалы из-под вина, пивные кружки, кофейные чашечки и даже пепельница. Смуглянка из Гольштейна пыталась было меня разговорить, но я обратил ее в бегство, ответив на ее вопрос о моей профессии: «Санитар в морге».

Вечером мы прибыли в Риеку. Два часа до отправления поезда я слонялся по центру города, глядел на ветхие серые дома и пришел к выводу, что солдат в этом городе больше, чем мирных жителей. Осмотрел двухэтажную церковь, на первом этаже которой пахло плесенью, а на втором, где священнодействовали тщедушные монахи, было очень красиво. У маленького, славного, замурзанного мальчугана с большими карими глазами я купил фигурку ослика размером с ладонь за весьма значительную сумму. Я не знал, зачем мне этот ослик, но сияющее лицо мальчика обрадовало меня, и я погладил его по голове, чем изумил несказанно. Он даже испугался и, открыв рот, уставился на меня.

Спальный вагон был, к счастью, почти пуст. Я дал чаевые проводнику, и мне досталось нижнее место в купе, где, кроме меня, ехала всего одна супружеская пара. Но муж, доктор философии, германист и историк, вполне компенсировал отсутствие еще трех пассажиров, непрерывно приставая ко мне со своими познаниями, а чтобы я лучше проникся, воздевал при этом указательный палец. Жена, привычная к этому, смиренно поддакивала: «Да, Клаус-Дитер», «Конечно, Клаус-Дитер», «Да что ты, Клаус-Дитер!»

Я был не в состоянии что-либо воспринимать, но по старой школьной привычке сделал заинтересованное лицо. А мысли мои, словно кони на карусели, так и кружились вокруг Франциски. Я сразу заснул и спал беспробудным сном. Умение спать беспробудным сном — одна из выдающихся черт моей личности.

В Вюрцбурге я проснулся. С верхней полки поступила информация, что в VII веке здесь был центр герцогства, основанного одним из Меровингов.

— Да что ты, Клаус-Дитер! — донеслось с полки напротив.

Только через шесть часов я избавился от столь интенсивного курса истории, который продолжался до самой Альтоны.

Приехав, я зашел в кафе, где обычно обедаю, и заказал что-нибудь северогерманское и большую кружку пива.

— Здравствуйте, господин Клипп, — сказал кельнер и, увидев мой чемодан, спросил:

— Куда-то уезжаете?

— Нет, — ответил я, — только что приехал.

— Ну, значит, это было недолгое путешествие, — заключил он. — Ведь вы были у нас всего несколько дней назад.

— Да, — ответил я, — недолгое…

Хотя мне показалось, что я не был здесь уже года два.

Еда была так себе, пиво — хорошее, а шнапс — тут я истинный патриот — лучше всех крепких напитков Далматин, вместе взятых. Я ел и ощущал себя каким-нибудь командированным, который возвращается к себе на мыловаренный завод и готовится сказать шефу: «Никаких результатов». С той лишь разницей, что при одной мысли о предмете моей безуспешной деятельности у меня начинало чаще биться сердце.

Мне повезло, если везением можно считать временную отсрочку неприятностей. Шефа не было на месте — какое-то очередное заседание. Деловитая фрау Кибиц, на лице которой было написано жгучее любопытство, так и не удовлетворенное мной, отправила меня к заму.

Это был маленький, толстый человек, всегда выбритый до синевы, с голосом, напоминающим скрежет глиняного горшка по каменному подоконнику.

— Ну, Клипп, — проскрипел он, едва выслушав мой доклад, — сыграли в жмурки? Выходит, красные коллеги увели птичку прямо у вас из-под носа? Я слыхал, вы оставили эту особу одну именно тогда, когда она совершила убийство, хотя все остальное время не оставляли ее ни на миг — ни днем, ни ночью.

Был бы он не заместителем шефа, а, к примеру, управляющим отеля, давно получил бы по физиономии. А так приходилось молчать, не сводя глаз с колец сигарного дыма, которые, увеличиваясь в размерах, постепенно расплывались в воздухе.

— Но хотя бы признания от Янсен вы добились? Я имею в виду — относительно убийства Ладике?

— Нет! — ответил я.

— А каково ваше впечатление от этой особы?

— Хорошее, — сказал я. — Она — хорошо воспитанная, умная девушка. Даже если допустить, что у нее были причины для убийства Ладике и Цирот, я не верю, что она это сделала. Она такая… такая…

— Не увлекайтесь, Клипп! — проскрипел заместитель шефа. — Вчера шеф, как только пришел, сразу распорядился, чтобы это дело осталось за вами, когда вы вернетесь. Мне это показалось не особенно понятным после того доклада…

— Какого еще доклада? — перебил я.

— Ах, ну конечно… — усмехнулся он, — вы ведь не знаете. Интерпол получил из Сплита сообщение и переслал его нам по телетайпу. Всего 20 или 25 строк, но вполне понятно. Югославские коллеги установили на основании наблюдений накануне смерти этой фрау… фрау…

— Цирот, — подсказал я.

— Цирот, — продолжал он, — что вы вступили в любовную связь с Янсон, ха-ха!

— У каждого свой метод расследования, — сказал я сухо.

— Разумеется, — сказал он, — и если он эффективен, то не все ли равно, что это за метод. А так… Так над вами только посмеются, да прозовут Дон Жуаном из полиции. Или как-нибудь в этом роде. Мы, правда, не особенно разглашаем ваши секреты…

«Старая ты задница!» — так и хотелось мне сказать, но я сдержался.

— Ну вот и прекрасно! — внезапно посерьезнев, резюмировал он, поскольку я никак не реагировал на его незаурядные шутки. — Вот и прекрасно. Итак, вам следует продолжать работу по расследованию обстоятельств смерти Альфреда Ладике. Документы у Фойерхака.

— Я в курсе, — сказал я, повернулся и вышел из кабинета, пробормотав на прощание нечто нечленораздельное— то ли «до свидания», то ли «чертов идиот».

С Фойерхаком вышло и того хуже. Он вытащил протоколы из ящика стола, швырнул папку так, что только пыль полетела, и ехидно спросил:

— Ну, как съездил? Погода была прекрасная?

— Да, — ответил я. — И все на деньги налогоплательщиков: солнце, голубое море и пинии — если вы, конечно, знаете, что это такое.

— Я знаю, — сказал он, буравя меня своими собачьими глазами. — Не все так глупы, как некоторые думают. Да и некоторые гении сыска не так гениальны, как они мнят о себе. Или я ошибаюсь, и вы добились каких-то результатов, коллега?

— Нет, — ответил я, проглотив эту горькую пилюлю. — А вы?

— Тоже нет, — сказал он. — Меня реже приглашают попутешествовать, как вас!

— Чем вас! — поправил я его.

— Простите? — переспросил он.

— Нужно говорить «чем вас», — сказал я подчеркнуто дружелюбно. — Грамматика, знаете… И все такое.

— Лучше бы демонстрировали свои педагогические таланты с этой Янсен, — он откусил кончик сигары и сплюнул в корзину. — Объяснили бы ей, что убивать грешно.

— Я хочу кое-что сказать вам по секрету, Фойерхак. Мне глубоко наплевать на все ваши суждения, что бы вы там ни говорили. Но вы правы в одном — не все так глупы, как некоторые думают. Кое-кто еще глупее. Счастливо оставаться!

Я взял папку с делом Ладике, пошел к двери, по не хлопнул, а очень осторожно прикрыл за собой. У меня в кабинете стояла невероятная духота. Я распахнул окно и минут пять созерцал бледную синеву, высокопарно именуемую в Гамбурге летним небом. Злость моя понемногу унялась. Злостью делу не поможешь. Всем, чем угодно, только не злостью.

Я достал из чемодана свой разорванный платок, некогда служивший Франциске повязкой и обнаруженный мною в мусорной корзине у нее в номере. Эту повязку я унес в лабораторию и попросил срочно произвести анализ крови.

— Срочно? — спросил эксперт и посмотрел поверх очков на часы рядом с дверью. Было уже почти четыре.

— Ставлю бутылку шампанского! — сказал я.

— Это подкуп должностного лица! — рассмеялся он. — Кроме того, я не люблю шампанское.

— Ну, тогда водки, — сказал я.

Он усмехнулся:

— Я пью только мозельское и предпочитаю урожай пятьдесят третьего года, скажем, «Доктора Бернкастлера».

— Заметано! — сказал я беспечно.

— Не спешите, Клипп, — весело сказал он. — Одна бутылка стоит сто пятьдесят марок. Не меньше.

— О, черт!.. — воскликнул я и дал себе зарок почитать что-нибудь о винах.

— Через полчаса я позвоню вам и сообщу результаты, — сказал он.

Я ответил «Спасибо» и пробежался по кабинетам, где сидели мои приятели. Многих уже не застал, от некоторых выслушал язвительные замечания, поскольку информация о моей поездке в йелсу и сообщении из Сплита распространилась по управлению с быстротой молнии, а также узнал кое-какие интересные и не очень интересные новости. Через двадцать восемь минут я снова был в лаборатории.

— Я уже звонил вам, — сказал любитель мозельского. — Этот платок, что, еще одна найденная улика в деле Ладике?

— С чего вы взяли? — спросил я.

— Очень просто, — объяснил он. — Это группа крови убитого. Та же самая, которую мы определяли по пятнам крови на жакете.

— Великолепно! — закричал я. — Значит, это не та!

— Да нет же, именно та! возразил он удивленно.

— Прошу прощения, та же самая, но другая! Это доказывает, что… Кажется, я все-таки поставлю вам бутылку мозельского — какого, вы говорите, года?

— Надо же, как вы расчувствовались, — сказал химик, снимая белый халат. Он торопился на какое-то торжество. — Рад, что смог быть вам полезен.

— Большое спасибо! — сказал я. — А вы мне все это зафиксируете письменно?

— Да, — сказал он, — в течение тридцати шести часов.

Я быстро вернулся к себе, полчаса полистал дело, убедился, что Фойерхак не переусердствовал — всего три поверхностных допроса в универмаге за пять дней! — и отправился на поиски дам, чьи фотографии были в бумажнике мертвого Ладике. Их адреса наша секретарша аккуратно выписала на листочек. Все двенадцать, включая Франциску, проживали в Гамбурге и его окрестностях. Глядя на план города, я наметил себе маршрут. Начал с Хайди Вандершрек — той, которая подписывала свои письма и фотографии «Леда».

Она сама открыла мне дверь квартиры, которую снимала в одном из современных домов из стекла и бетона, сером и жалком, с темными провалами подъездов.

— Что вам угодно? — спросила она.

— Я бы хотел с вами поговорить, — ответил я.

— Все равно я ничего у вас не куплю! — заявила она раздраженно.

— А я, черт возьми, и не собираюсь вам ничего продавать, — я постарался сдержаться. — Просто хотелось бы задать вам несколько…

— Ах, вот что, вы социолог, — она поджала губы. — Сексуальная жизнь и тому подобное. Простите, но вы не по адресу.

Она собралась было захлопнуть дверь, но я помешал, поставив ногу.

— На помощь! — закричала она. — Убирайтесь вон! Я позову полицию!

— Нет необходимости, — сказал я и показал ей через щель свой значок. — Она уже здесь.

— Ах, ты, боженьки мои! — воскликнула она.

Это был совершенно новый вариант. Обычно при моем появлении говорят «О, господи!», хотя полиция и церковь достаточно далеки друг от друга. Детское ее восклицание прозвучало довольно забавно, если принять во внимание ее внушительные габариты.

— В чем дело? — обеспокоенно спросила Леда.

— Вы не хотите меня впустить? — ответил я вопросом на вопрос.

— Я, право, не знаю, — заколебалась она.

— Речь идет об убийстве Ладике! — провозгласил я на весь подъезд. — Вы с ним находились в…

— Входите, входите же! — воскликнула Леда и буквально втащила меня за рукав в прихожую. На лестнице все еще стоял гул от моих криков.

— Когда вы познакомились с Ладике? — спросил я.

— Зайдите же в комнату! — сказала она взволнованно. Ее могучая грудь часто воздымалась. — Умоляю вас!

Я оказался в комнате, в каких бывал миллион раз: диван, два кресла, полированный стол, шкаф с латунными планками и матовыми стеклами, телевизор, фото — горный пейзаж — над диваном. Мебель обита бордовой тканью, дерево — светло-коричневое, под орех, обои ярко-зеленые с золотыми крапинками. И очень живописная картина на стене, ну очень!

— Итак, — повторил я, — когда вы познакомились с Альфредом Ладике?

— Ах, — вздохнула она и, указав мне на кресло, плюхнулась в соседнее. — Ах, знали бы вы, как давно это было! Целая вечность минула!

— Восемь с половиной месяцев, — сказал я. — Во всяком случае, ваше последнее письмо, известное нам, было написано никак не раньше, и речь там идет о вечной любви…

— Ах! Так вы все знаете? — спросила она и, приготовившись заплакать, выпятила нижнюю губу.

— Все, — солгал я. — Не знаю только одного — почему вы его убили?

Конечно, с моей стороны это была порядочная подлость, но толстая Леда раздражала меня.

— Нет! — завизжала она. — Нет! Я не…

Мне вдруг стало жаль ее.

— Простите, — сказал я. — Я так совсем не думаю. Но вы должны сказать мне всю правду, фройляйн Вандершрек.

Своей мягкостью я добился именно того, чего хотел избежать — она зарыдала. Ее и без того маленькие глазки мгновенно превратились в щелочки. Слезы ручьями стекали по ее пухлой физиономии прямо на красную кофту, еле сходившуюся на огромной груди. Когда она успокоилась и смогла ответить на пять-шесть вопросов, мне стало ясно, что она — не убийца, и вообще вряд ли знает что-то важное. Хорошо еще, что она смогла подтвердить мое предположение: Ладике занял у нее 900 марок, да еще 585 марок она заплатила по его счетам портному и за несколько вечеров в ресторане. Да, о женитьбе он вел разговоры, но так и не женился. Конечно, он обманул ее. Но так ненавидеть, чтобы убить… Нет, на такое она не способна.

А кроме того, у нее уже появился друг — некто Вилли, плотник из Ганновершена. Мне была торжественно продемонстрирована его фотография, которую Леда достала из шкафа, — да, как раз то, что нужно. Они уже три месяца как обручены и к Рождеству собираются сыграть свадьбу.

— Ой! — спохватилась вдруг она и испуганно посмотрела на меня. — Он ведь сейчас придет! Прошу вас, господин комиссар, не говорите ничего об Альфреде!..

Я поспешил ретироваться. Возле дома мне встретился плотник Вилли, который походил скорее на быка, чем на лебедя. Впрочем, едва ли он имел представление о том, кто такая Леда.

Два следующих визита, которые я нанес в этот вечер, ничем не отличались от первого. Ну разве что отсутствием плотника. Истории, услышанные мной, были похожи, как две капли воды. Правда, одна из дам, подписывавшая свои письма и фотографии псевдонимом «Ягненочек», пыталась убедить меня в неотразимости своих прелестей и в непереносимости одиночества, приглашая провести с ней ночь. Другая же предложила погадать на картах с целью выяснения, кто убил Ладике.

Четвертой не оказалось дома. На табличке у двери я прочел фамилию, которой в моем списке не было. Ее соседка, удивительно похожая на курицу привычкой наклонять голову набок, сообщила, что она с мужем и ребенком вторую неделю гостит у родителей недалеко от Касселя. Да, ей известна девичья фамилия соседки, как она и значилась в моем списке. Ее письмо было отправлено Ладике шестнадцать месяцев назад. Замужем она уже ровно год. Из списка я ее вычеркнул.

Было полдесятого вечера, когда я добрался наконец до дома. Добропорядочный бюргер, который всегда дремлет во мне, проснулся и порадовался идеальному порядку в квартире.

Женщину, убиравшую у меня, я предупредил заранее о своем возвращении; она вытерла пыль, полила цветы и все прибрала. В холодильнике я нашел яйца, свежее масло, сыр, мою любимую чесночную колбасу, тарелку салата, три хорошо охлажденных бутылки пива и запотевшую бутылку шнапса.

Я устроил себе настоящий пир. Поскольку я не люблю пить в одиночестве, пришлось поставить прибор перед зеркалом и чокаться со своим отражением. К концу ужина в столь приятном обществе мое настроение было намного лучше, чем вчера в спальном вагоне.

Экспертиза, выявившая группу крови по пятнам на платке, казалась мне валуном посреди бурной реки. Мне требовалось найти еще пару-тройку таких валунов, чтобы добраться до другого берега — доказать, что Франциска невиновна.

Съев пятый бутерброд и третье яйцо, выпив две бутылки пива и четыре рюмки водки, я подумал, что завтра непременно найду еще один валун. И тут же уснул, поскольку давно уже клевал носом.

На следующее утро я отправился в универмаг «Вайн-геймер».

— Ужасно! — встретил меня начальник отдела кадров доктор Тютер. — Кто бы мог такое предположить? Как можно так ошибаться в людях! Ведь за фройляйн Янсен я готов был дать на отсечение обе руки…

— Понимаю вас, господин доктор, — сочувственно покивал я. — Впрочем, знание человеческой натуры — искусство тонкое.

Вошел Штракмайер-старший. Разумеется, вахтер известил его о моем появлении. Дело свое он знал.

— Здравствуйте, господин Клипп! — произнес босс и протянул мне влажную руку, на которой красовалось кольцо с бриллиантом величиной со сливу.

— Что новенького? — осведомился он и тут же, не ожидая ответа, залопотал: — Не правда ли, ужасная история? Знали бы вы, что писали в газетах! Просто не знаю, удастся ли нам и дальше скрывать, что все произошло у нас в универмаге… В некоторых газетах уже были такие откровенные намеки… Я полностью…

Я не стал выслушивать, что он там полностью, а перебил:

— Вам что-нибудь известно об отношениях между супругами Цирот? Я имею в виду дома, не на работе. Или, может быть, вы укажете кого-нибудь, кто знает о них.

— Мне ничего не известно, — пожал плечами Штрак-майер. — Когда у тебя триста сорок три человека персонала, сами понимаете, невозможно знать все о каждом…

— А вы? — я посмотрел на покрасневшего Тютера.

— Весьма… сожалею, — покачал тот головой и бросил на меня такой умоляющий взгляд, на какой способна не всякая побитая собака.

— Ну, тогда, пользуясь вашим прежним разрешением, пройдусь по универмагу и поговорю со служащими, — объявил я, отвесил глубокий поклон и вышел.

Хорошие манеры всегда уместны, независимо от того, чем продиктована ваша вежливость — робостью или презрением.

Я пошел в секцию Б, где работал Цирот. Этот отдел, как мне объяснили, ведал всей торговлей продовольственными товарами, от мятных конфет в киоске у входа до жареных куриц в огромном отделе самообслуживания.

Заведующего отделом, к которому я обратился со своими вопросам, звали Кох. Как я выяснил, он был пекарем по специальности, но напоминал скорее мясника.

— Садитесь, комиссар! — предложил он и потер руки. — Чему обязан?

— Расскажите, пожалуйста, как и когда вы узнали о смерти Ладике, а потом и о смерти фрау Цирот. Что вы обо всем этом думаете?

— Почему вы спрашиваете именно меня? — поинтересовался он.

— Вы знали Ладике, ведь как-никак он был вашим коллегой. Вы знаете Цирота — это ваш помощник, насколько мне известно. И фрау Цирот вы знали, не так ли?

— Да, — кивнул он, — она здесь тоже работала, раньше…

Кох поразмыслил, закурил не спеша черную сигару и наконец сказал:

— Могу я быть с вами откровенным?

Я кивнул, заинтригованный, ожидая, что за этим последует.

— Так вот, — продолжал он, — когда я позавчера узнал об ужасной смерти фрау Цирот, я подумал: «Этого следовало ожидать!», потому что я… только не смейтесь, господин комиссар, ну, немного суеверный. Когда в прошлый понедельник это случилось с Ладике, сюда пришел Цирот… И вы бы видели, с каким злорадством он рассказывал обо всем. Я еще подумал: «Смотри, бог тебя накажет. Нельзя так говорить о мертвых, даже если ты и ненавидел убитого».

— Минутку, — перебил я, — минутку, господин Кох. Итак, вы утверждаете, что Цирот ненавидел Ладике?

— Ну да, — простосердечно ответил пекарь Кох, похожий на мясника. — Жили как кошка с собакой. Да что там кошка с собакой — хуже! До драки дело, правда, не доходило, но ненавидел он Ладике страшно!

— А за что? — спросил я.

— Наверное, ревновал. Кажется, у фрау Цирот с Ладике что-то было. Ну, и потом, Цирот вообще завистник. Сам карьерист и завидует всем, кто выше его по службе.

— И вам тоже?

— А что, возможно, — сказал Кох, равнодушно махнув рукой. — Но как работнику я отдаю ему должное: очень исполнителен и аккуратен. Все делает так, что комар носа не подточит, господин комиссар!

— Да, — сказал я, вставая. — Это точно, аккуратист.

Аккуратность господина Цирота стоила мне нескольких часов беготни по универмагу и массы допросов, а результат был столь незначительным, что к вечеру, ошалев окончательно, я сидел в столовой универмага, пытался прожевать холодный бифштекс и чувствовал себя, словно мышь, упавшая в ведро.

Это ведро, в котором я бегал и бегал по кругу, представлял универмаг с его затхлой атмосферой мелких служебных интриг.

Подобная атмосфера настолько мне опротивела, что я предпочел бы присутствовать при убийстве ножницами— по крайней мере, это было бы более честное и откровенное проявление человеческих чувств. Ханжество и злопыхательство, которыми был пронизан универмаг, произвели на меня тяжкое впечатление и, чтобы отвлечься, я с некоторым интересом, мне обычно не свойственным, проводил взглядом обтянутые сатином бедра официантки, которая принесла кофе.

Желая сменить обстановку — впрочем, о свежем воздухе в центре большого города все равно нельзя было и мечтать, — я покинул кафе в империи господина Штрак-майера и быстрым шагом прошел пару кварталов до туристического бюро, где Франциска Янсен заказывала билеты и отель. В витрине у входа красовался плакат «Проведите солнечные дни в Далматин!» Под надписью загорелый, узкобедрый и широкоплечий юноша-атлет, облокотившись на живописную скалу, махал девушке, столь же образцовой — загорелой и полногрудой, которая плескалась в средиземноморских волнах, не забывая ослепительно улыбаться.

Художники, создающие подобные рекламные шедевры, равно как и те, кто их заказывает, всегда казались мне поразительно бессовестными людьми. Нужно быть особенно толстокожим, чтобы спокойно спать по ночам, одурачив такое несметное множество людей. Но это так, к слову.

К счастью, в бюро путешествий было прохладно, а у девушки за стойкой оказались такие большие черные глаза, что у меня сразу поднялось настроение.

— Я хотел бы посоветоваться с вами, — сказал я девушке.

— Пожалуйста, слушаю вас! — ответила она и одарила меня профессиональной улыбкой, которой нужно специально учиться, чтобы продавать жидкое мыло, масляные кремы, картины или путевки на курорт. И учиться хорошенько, чтобы никто не догадался, насколько безразличны тебе и покупатель, и товар.

— Вы хотели бы отправиться в путешествие уже в этом году? — спросила столь хорошо умевшая улыбаться девушка.

— Да, — кивнул я. — Лучше всего — на следующей неделе. Можно это устроить?

— У нас все возможно.

Дальше я услышал то, что примерно и ожидал.

— Цены у нас разные. Можете, к примеру, заказать кругосветное путешествие за 10 тысяч марок и более. А можете всего за 200 марок, включая расходы на лечение, провести две недели в Люнебургской Пустоши. И то, и другое — реально, и оба путешествия укладываются в двухнедельный отпуск, — с полной серьезностью принялось объяснять мне прекрасное дитя.

— Гм, — сказал я и задумчиво почесал подбородок, как бы прикидывая, выбрать первое или второе.

— А куда бы хотели поехать вы сами, можно спросить? — осведомился я.

Девушка покраснела, что меня даже напугало — настолько я отвык видеть краснеющих девушек. Они стали такой же редкостью, как извозчичьи дрожки, гражданское мужестве и цилиндры.

— В Венецию, — сказала она смущенно, — но только не сейчас. В конце сентября…

Я сопоставил выбор маршрута со способностью краснеть и решил, что эта девушка получила консервативное семейное воспитание.

— Вот оно как, — сказал я. — Тогда, конечно, другое дело — свадебное путешествие! Заранее поздравляю!

Девушка улыбнулась уже не по долгу службы, а от души.

— Спасибо! — сказала она.

— Да. Свадебное путешествие — это прекрасно. Но что, спрашивается, делать в Венеции такому одинокому холостяку, как я? Нет, лучше мне двинуть на юг. Что вы мне сможете предложить?

— Если вы хотите поехать на юг один, это тоже возможно. Но тут будет сложнее, поскольку одноместных номеров вообще меньше. Я должна посмотреть, сможем ли мы в ближайшее время что-нибудь для вас сделать.

— Одна моя сотрудница сейчас отдыхает в Югославии, — сказал я. — На острове в Адриатике. Сняла одноместный номер. Остров называется Хвар, или что-то в этом роде. Там, должно быть, очень хорошо.

— Минуточку, — сказала девушка, достала с полки толстую книгу и принялась листать.

Я вспомнил Хвар под серым дождливым небом, мокрые камни на ночной дороге, сломанный «дворник» на машине Степановича. Потом вспомнил Франциску, которая сейчас пребывала где-то в тюрьме Сплита. Что с ней? Допрашивали ли ее? Разрешили ли ей оставить у себя акулий зуб? Не призналась ли она, отчаявшись, в убийстве?

— Вот Хвар, — сказала консервативная девушка и повернула толстую книгу так, чтобы я смог разглядеть фотографии. — Когда бы вы хотели туда поехать?

— Чем скорее, тем лучше, — ответил я.

— Подождите минуточку! — Девушка взяла толстую книгу и направилась к господину в очках с золотой оправой, который сидел за столом и разговаривал по телефону. Господин был неопределенного возраста. Ему можно было дать и тридцать, и сорок пять. Как видно, его телефонный собеседник был персоной значительной. Господин старательно делал серьезное лицо, постоянно кивал, даже кланялся перед телефоном, то и дело приговаривая:

— Разумеется! Конечно, сегодня же!

И тому подобное.

Девушка почтительно стояла перед ним с толстой книгой и терпеливо ждала.

Недалеко от меня, за стойкой, другая сотрудница бюро уговаривала пожилую супружескую пару. Муж хотел в горы, а жена — на озера. Требовалось достигнуть компромисса, чтобы на период отпуска в семье воцарился мир и покой. На стене висела чертова уйма плакатов. Куда они только не зазывали! В Индию! Бог мой, в Индию! Как я хочу в Индию! В Мексику! Солнечная Малайзия приглашала к себе: «Курорт даст вам новые силы!» Чайки, сосны, фонтаны, замки, самолеты, пароходы! А в промежутках— обнаженные наполовину, и даже на три четверти красотки — всех цветов кожи.

Вернулась черноглазая мечтательница о свадебном путешествии. Ее сопровождал господин без возраста. После разговора с высоким начальством над верхней губой у него выступили крупные капли пота. Но со мной он был необычайно любезен. Хотя и глядел чуть свысока— он-то стоял за барьером! Я смело могу рекомендовать всем это бюро путешествий. Там вас обслужат по первому разряду!

Он невнятно представился, я тоже.

— Хвар? — спросил он.

— Вполне вероятно! — сказал я.

— Десять дней назад у нас уже был срочный заказ на отдых в Йелсе — так называется городишко на одном из островов. Клиенты хотели отправиться туда немедленно. Это было не так-то просто. В это время года, как вы сами понимаете, гостиницы на юге переполнены. Но нам удалось все устроить. Только вот как там с одноместными номерами?

Он задумчиво покачал головой, закатил глаза и поднял брови.

— Это, случайно, не супруги Цирот? — спросил я наудачу, еще не веря своему счастью.

— Цирот? — недоуменно переспросил он.

— Фамилия клиентов, о которых вы говорите.

— Да… По-моему, да, — ответил он удивленно. — Цирот… да! А вы что, знакомы?

Я обрадованно кивнул.

— Какое счастливое совпадение! Так, значит, Цироты обратились к вам только десять дней назад? Выходит, они должны быть сейчас там?

— Я могу уточнить, чтобы доставить вам удовольствие, — сказал он.

— Пожалуйста! — попросил я.

Он достал папку, в которой хранились копии счетов, и принялся их просматривать.

— Вот! — наконец сказал он. — Да, это было ровно десять дней назад. Супруги Цирот. Они настаивали на отдыхе в Иелсе. Ничто другое их не интересовало. Сейчас припоминаю, они назвали даже совершенно конкретный отель. Кажется, «Венеция». Но это было невозможно. Мы потратили почти 30 марок на переговоры по телефону. Еле удалось убедить клиентов поселиться в отеле «Метрополь». Да, они сейчас там. Собирались пробыть там всего десять дней. Слишком расточительно, позволю себе заметить. Так много денег тратить на билеты, так долго добираться, а отдыхать — всего ничего. Ну, да ладно… Нам, во всяком случае, удалось помочь им. Чем могу быть вам полезен?

— Мне надо все обдумать! — сказал я. — Поехать туда было бы просто здорово. Я позвоню вам или зайду еще разок. На днях. Огромное спасибо!

— Пожалуйста! — сказали они одновременно с плохо скрываемым разочарованием.

Я вышел.

Из личного дела Цирота я выписал адрес и поехал туда без особой цели, просто так, из любопытства. Разумеется, мои тайные надежды на очередной счастливый случай обманули меня.

Не было никакой соседки, которая бы, волнуясь, подмигивая и кокетливо прикрывая рукой рот, поведала об интимных делах и семейных скандалах Циротов. Я ничего не нашел, ничего не узнал.

Квартира была в прекрасном месте, с видом на садик в несколько квадратных метров. Через щель для почты я разглядел в темной передней на ковровой дорожке кипу газет. Жалюзи с южной стороны дома были опущены. Забытая маленькая аралия тихо умирала на подоконнике. Когда я позвонил в соседнюю квартиру, мне никто не открыл. Из квартиры этажом выше раздался мощный рев проигрывателя.

Я слишком стар, чтобы приходить от этого в экстаз. Поэтому я не стал слушать и наслаждаться, а позвонил. Звук моего звонка потонул в грохоте за дверью, словно слезинка в Эльбе. Я повторил попытку.

Дверь открыл женоподобный юноша. Или мужеподобная девушка. Грохот сделался непереносимым.

— Что надо? — спросило существо.

Судя по голосу, существо было скорее мужского пола. Вернее, на пути к тому.

— Вы не знаете случайно, — закричал я, — ваши соседи снизу в отъезде?

— Нет, — закричало существо в ответ и, как мне показалось, посмотрело на меня сквозь свисающие со лба волосы. — Я их вообще не знаю!

— Спасибо! — крикнул я.

Дверь закрылась.

Из квартиры напротив вышла женщина с маленьким ребенком на руках. Она знала из газет, что фрау Цирот убита в Югославии, во время отпуска.

— Ужасно, правда? — сказала она. — Бедный муж!

— Вы близко знакомы с ним? — спросил я.

— Как вы могли такое подумать! — сказала она возмущенно. — Ведь он на десять лет моложе меня.

Я совсем не это имел в виду.

— Извините, — сказал я и удалился.

Я поехал на службу. Шел шестой час. Мои трудолюбивые коллеги давно уже ушли домой. Только в отделе по борьбе с кражами все еще беседовали с компанией школьников, замеченных в неверном понимании слова «самообслуживание» в гастрономе.

На моем столе лежала записка: «Господин Хелебау, страховое агентство «Мирное кольцо», телефон 342192, абонент 210, просит позвонить до 17.30 или завтра утром после 9! По поводу дела Янсен — Цирот!»

Какая удача! Еще двадцать пять минут шестого. Я сел, закурил сигарету, набрал номер и попросил девушку, пропевшую мне мелодичным голосом «Страховое агентство», соединить меня с абонентом 210. Что-то щелкнуло. Подошел господин Хелебау.

— Хелебау! — отрекомендовался он. Ни должности, ни имени. Только фамилия.

— Криминальная полиция, отдел по расследованию убийств, Клипп! — сказал я.

Мне показалось, я услышал, как он вздрогнул при слове «убийств».

— Вы хотели со мной поговорить?

— Да, — сказал он, — спасибо, что позвонили. Мы узнали о… э-э… трагической гибели, которая… э-э… произошла в Югославии.

Пауза.

— Ну, и?.. — спросил я.

— Могу я по этому поводу… э-э… задать вам несколько вопросов?

— Зачем?

Мне не очень-то по душе люди, перемежающие свою речь постоянными «э-э-э». Черт возьми, нужно учиться говорить связно.

— Дело в том, — сказал он, — что Цироты наши клиенты, и мы заинтересованы… э-э… в знании… э-э… всех обстоятельств, которые…

— Понимаю, — сказал я. — О каких видах страховки идет речь: против болезни, несчастного случая, тюремного заключения, поездки куда-либо?

— Если позволите, — проговорил господин Хелебау сдержанно, — я бы хотел поговорить с вами… э-э… лично, господин комиссар. Дело в том, что… э-э… мы не даем справок по телефону, и во-вторых…

— Минуточку, — прервал я его, — мне вовсе не нужны ваши справки, уважаемый. Если я верно понял, это вы хотите получить какие-то справки от меня, не так ли? Но вам не повезло. Я тоже по телефону справок не даю. Более того, мне это прямо запрещено по службе! Всего хорошего!

С этими словами я швырнул трубку на рычаг.

Признаюсь, в тот вечер я был не совсем в форме. Иначе сразу бы насторожился при одном упоминании о страховом агентстве. Но бывают дни, когда за деревьями не видишь леса, потому что упорно ищешь фиалки.

К счастью, страховая компания оказалась настойчивой, поскольку боролась за свои деньги. Страховые компании, вообще говоря, проявляют незаурядную смекалку, когда требуется выплатить страховку, и употребяют эту смекалку на изобретение проволочек, затяжек, препон, барьеров и прочего крючкотворства.

Именно по этой причине телефон зазвонил снова через три минуты. Господин Хелебау.

— Тысячу извинений, господин Клипп, я… э-э… не совсем правильно выразился. Прошу вас, давайте встретимся в спокойной обстановке… Не мог бы я посетить вас?

— Где вы находитесь? — спросил я.

Он назвал улицу, на которой располагалась центральная контора страховой компании «Мирное кольцо». Я ездил по этой улице домой.

— Через пятнадцать минут буду у вас! — сказал я.

— Большое спасибо! — ответил он с облегчением.

Судя по размерам и обстановке его офиса, по виду элегантной и сдержанной секретарши, господин Хелебау занимал видный пост в области страхования. В кабинете наличествовал ковер, стояли кресла, обитые черной кожей, стол красного дерева, серебристо-серый телефон с устройством, позволяющим слушать разговор, а также роскошный филодендрон. Ко всему прочему, мой собеседник оказался отнюдь не таким противным, как можно было предположить из телефонного разговора. Только вот проклятое «э-э-э» по-прежнему действовало мне на нервы.

Впрочем, коньяк, которым он меня угостил, настроил меня на более благодушный лад. Коньяк был замечательный. Хорошо выдержанный, родом из Франции, куда я тоже с удовольствием съездил бы в командировку.

— Около четырех месяцев назад господин Цирот заключил с нами договор, вернее, два договора страхования жизни.

— Так, так, — сказал я. — А при чем здесь, собственно, смерть его жены?

— По второму договору была застрахована ее жизнь! — сказал Хелебау, слегка досадуя, что я слишком туго соображаю. — Оба договора заключены на сумму 75 тысяч марок, — продолжал он. — Если происходит несчастный случай, сумма удваивается Поэтому сейчас мы… э-э… обязаны выплатить господину Цироту 150 тысяч марок, потому что убийство у нас проходит как «несчастный случай».

— Черт возьми! — сказал я, потому что меня, наконец, озарило. — Черт возьми!

На следующее утро я явился на работу ни свет ни заря в надежде попасть на прием к шефу. Фрау Кибиц была уже на месте. Такие бесценные секретарши всегда приходят за полчаса до начала работы, чтобы украсить письменный стол шефа живыми цветами или оставить на нем записку «Розенбауму из IV отдела сегодня исполняется 50 лет!» или что-нибудь в этом духе.

— Доброе утро, дорогая фрау Кибиц! — сказал я, чувствуя себя просто превосходно. Я хорошо выспался, великолепно побрился, принял душ, вкусно позавтракал и почти решил все загадки в деле Франциски Янсен. Остался сущий пустяк — выяснить, почему был убит Лади-ке… Тут все мои версии хромали на обе ноги, как футболист сборной, промазавший по воротам.

— Что это вы в такую рань? — спросила фрау Кибиц, сняла на мгновение очки и пригладила волосы. — Есть что-нибудь новенькое?

— Да, — сказал я. — Новости самые разнообразные. И я просто мечтаю поговорить с шефом. Как только он придет, и у него появится десять минут свободного времени, умоляю, устройте мне аудиенцию. За это на всех наших праздничных вечерах в управлении я буду танцевать с вами все медленные танцы и каждый второй быстрый!

— Что-то слишком уж бесхитростны ваши предложения, Лео Клипп! — сказала она, но улыбнулась и что-то пометила у себя в блокноте. — Ладно, приходите в половине девятого, но только на пятнадцать минут. Если что-нибудь изменится, я вам позвоню. Позднее никак не получится.

— Спасибо! — сказал я. — Вы просто ангел!

— Чепуха, — рассмеялась она, — у ангелов не бывает детей.

— Почему же? — спросил я. — Они не могут или им запрещено?

— Вон! — сказала она.

В половине девятого я уже сидел в кабинете шефа и излагал свою версию. Когда я закончил, он минуты три задумчиво теребил свой галстук. Наконец он сказал:

— Все это просто замечательные догадки, господин Клипп. Замечательные, но весьма шаткие. Вы так не считаете? И, как вы сами понимаете, к делу их не пришьешь. Ни один суд к рассмотрению их не примет.

Я, разумеется, понимал. Вчера вечером мне все казалось куда убедительнее, чем сейчас, когда я рассказал это профессионалу.

— Да, — сказал я.

Затем набрал воздуха и продолжал, как бросился в холодную воду:

— Поэтому было бы неплохо съездить еще раз в Сплит и в Йелсу. Ведь сейчас у меня больше материала, и я смог бы задать Янсен и Цироту вполне конкретные вопросы, не правда ли?

— Вам что. так там понравилось? — спросил шеф.

— Как сказать, — ответил я. — Сначала стояла жара, потом сразу похолодало, и все сделалось мокрым и серым. И все получилось так… так… Словом, бог знает как.

— А как Янсен? — осведомился он.

— Очень мила, — ответил я без колебаний. — Славная, умная и красивая девушка.

— А Цирот?

— Он… так, среднестатистический мужчина, каких множество: среднего роста, неопределенного цвета волосы, не худой, не толстый, серые глаза, серый цвет лица и серый костюм. Единственное, что его красит — его жена.

— Что, красивая женщина? — поинтересовался он.

— Скорее такая… пикантная… На мужчин она оказывала просто гипнотическое воздействие.

Шеф погрузился в молчание.

Я терпеливо ждал.

— Вам нет нужды туда ехать, — наконец сказал он. — Обе интересующие нас персоны будут сегодня вечером здесь.

Это было так неожиданно, что я в замешательстве переспросил:

— Здесь? Кто?

— Янсен югославские власти выслали из страны. Они не хотят там судебного процесса над убийцей. Речь, возможно, зашла бы о противостоянии между странами с различными социальными системами. Такая идеологическая шумиха не пошла бы на пользу стране, живущей за счет туризма. Так что для начала Янсен предстанет перед судом здесь, по делу Ладике.

— Она призналась?

— Нет. Точнее, я пока не знаю. Сегодня наши люди встречают ее на границе в Куфштайне. Она будет здесь в половине одиннадцатого вечера. Этим же поездом, как значится в телеграмме, из Югославии прибывает Цирот. Разумеется, не под конвоем. Ты не смог бы последить за ним дня три-четыре? Посадить его… Он ведь застрахован и на этот случай тоже. Так бы и я сел с превеликим удовольствием.

— Понятно, — ответил я.

Когда я подъезжал к вокзалу, накрапывал дождь. Я люблю бывать на вокзале. Признаюсь, я иногда приезжаю сюда просто так, без всякого дела, и смотрю, как приходят и уходят поезда, как встречаются и прощаются самые разные люди: сентиментальные, нервные, флегматичные, влюбленные, ревнивые… тысячи разных лиц, разных голосов. А над всем этим — грохочущий голос из динамика, произносящий названия, от которых голова идет кругом: Париж — Рим — Вена — Цюрих— Стокгольм — Лондон, и тут же стук молотков по осям вагонов и сигнал к отправлению… Я люблю вокзал. Но в этот вечер мне было не до романтики. Я стоял за тумбой, обклеенной плакатами, рекламирующими, разумеется, универмаг «Вайнгеймер», а мимо меня шли и шли пассажиры со скорого из Белграда. Мне хотелось увидеть Франциску раньше, чем покажется Цирот, но я вспомнил, что существует предписание, обязывающее выводить арестованных из вагона только тогда, когда перрон уже опустеет, чтобы не привлекать любопытных, а также исключить возможность побега.

Появился Цирот.

Не было заметно, что ему пришлось пережить трагедию. На подобных физиономиях признаки волнения обнаружить крайне трудно. Он прошел мимо, не заметив меня, поднялся по лестнице и исчез. Я так и не пошел за ним следом. Я понимал, что нарушаю служебный долг, но мне было на все наплевать. Мне хотелось увидеть Франциску.

Уже заканчивалась разгрузка багажного вагона, когда она, наконец, показалась. Измученная, бледная, осунувшаяся, она шла между двумя полицейскими. Когда она поравнялась с тележками, доверху нагруженными чемоданами, коробками и узлами, из багажного вагона вынесли гроб. Цинковый. Грузчики вшестером едва подняли его на электрокар. Спереди на гроб, как на чемодан, был наклеен багажный ярлык с надписью «Сплит». Без сомнения, в гробу покоились останки фрау Цирот. Увидев гроб, Франциска закрыла глаза рукой и тут же споткнулась. Я бросился было поддержать ее, но один из полицейских опередил меня. Он взял Франциску под руку и повел дальше. Их увезла машина, поджидавшая у бокового входа в вокзал.

Я поехал к дому Цирота. Мое душевное состояние было непередаваемо. На сердце лежал огромный камень. Я представления не имел, как от него избавиться. Напиться, что ли?

В окнах квартиры Цирота не было света. Видимо, он еще не успел приехать. Если, конечно, он не взял такси или свою машину на платной стоянке у вокзала.

Я припарковался метрах в тридцати от дома под липой, тень от которой скрыла машину, и закурил. Три сигареты спустя приехал Цирот. Он вошел в дом. Одно за другим осветились окна его квартиры. Ждать еще чего-то было абсолютно бессмысленно. Но я ждал. Дождусь, когда Цирот ляжет спать, поеду и напьюсь со спокойной совестью.

Через полчаса окна его квартиры погасли. Но только я собрался уехать, открылась дверь подъезда. Цирот вышел, направился к «опелю», стоящему рядом с домом на частной стоянке, уселся в него и, ловко развернувшись, уехал.

Была половина двенадцатого.

Я поехал вслед за ним. Все еще накрапывал дождь. Мое страстное желание напиться сменилось охотничьим азартом.

Цирот ехал на запад, удаляясь от центра города. С довольно приличной скоростью. Я старался не терять его из виду, но и не приближаться особенно, чтобы он меня не заметил, поскольку машин на улицах было немного. Я допускал, что мой азарт совершенно беспочвенный. Куда мог ехать Цирот? Да куда угодно. Он только что овдовел и, естественно, ему тяжело оставаться в доме, где все напоминает о покойной жене. Наверное, поехал к родителям или к друзьям. Странно… Оставил свой «опель» на стоянке и зачем-то взял такси. Я продолжал следовать за ним. Такси привезло его на самую окраину города. Около одного из домиков Цирот вышел. Я остановился метрах в ста, вылез из машины, поднял воротник, надвинул на лоб шляпу и двинулся следом.

Такси отъехало.

Цирот открыл калитку в заборе перед домиком, прошел через маленький сад и позвонил в дверь. На пороге появилась женщина, значительно моложе его. Она раскрыла объятия и бросилась Цироту на шею.

— Милый! — воскликнула она.

«Милый!» — все еще звучало у меня в ушах, когда я возвращался к машине, проследив, как Цирот исчез в доме радушной незнакомки.

Я запомнил номер дома. Подойти к двери и прочитать фамилию на почтовом ящике я не решился. «Милый!» — едва ли этими словами встречают брата или просто приятеля. Я поехал домой. Была половина первого. Франциска сейчас лежит на койке в камере предварительного заключения. Хорошо бы, если бы она могла заснуть. Ночь в тюрьме — это, должно быть, самое ужасное. Желание напиться у меня пропало…

Первое, что я сделал на следующий день — это заказал пропуск в тюрьму. Но прежде чем поехать туда, раз пять набрал помер Цирота. К телефону никто не подходил. Потом позвонил и узнал, что тело фрау Цирот могут забирать родственники. Завтра должна состояться кремация.

Я выяснил, что в доме на Дроссельвег, 26, где Цироту вчера оказали такой сердечный прием, проживает некая Эльвира Фибих, 32 лет, два года назад овдовевшая. Муж ее, финансовый инспектор, погиб в своей машине, столкнувшись с товарным составом. Получая за него пенсию, фрау Фибих подрабатывала переводами. Она знала английский и испанский, до замужества работала зарубежным корреспондентом одной из газет. Домашний телефон у нее был, но звонить по нему я не стал. Зато позвонил в страховое агентство «Мировое кольцо» и попросил даму с мелодичным голосом, ответившую мне, соединить меня с господином Хелебау.

— Цирот не объявлялся? — спросил я, обменявшись обычными приветствиями.

— Нет, — сказал Хелебау, — я распорядился, чтобы в этом случае меня позвали немедленно.

— Хорошо, — сказал я, хотя выставлять оценки господину Хелебау не входило в мою' компетенцию. — Но когда он придет, вам придется выплатить ему деньги?

— Да, — ответил он, и в его голосе прозвучало сожаление всех сотрудников страхового агентства, вместе взятых. — Вот если бы Цирот, скажем… э-э… был взят под стражу по подозрению в убийстве… А так у нас нет основания… э-э… задерживать или препятствовать выдаче страховки.

— А нельзя ли потянуть немного? — поинтересовался я.

— Как вы сказали? — переспросил он.

— Я хочу спросить, нельзя ли под каким-либо предлогом потянуть с выдачей денег? Или у вас принято делать это за три минуты? Раз-два, и деньги на стол?

— Нет, — сказал Хелебау — Нет, разумеется. Не раз-два, и деньги на стол! Естественно, необходимо соблюсти… э-э… ряд формальностей. И вообще — мы обычно не платим наличными, а выписываем чек, если клиент не возражает.

— Отлично, — сказал я. — Одна просьба, господин Хелебау. Когда Цирот появится, сообщите об этом немедленно мне по служебному телефону! И постарайтесь задержать его немного. Минут на пятнадцать… К вам приедет наш сотрудник. Он представится журналистом. Сообщите ему, пожалуйста, банк и номер чека, если Ци-рот не будет настаивать на выдаче наличными.

— Хорошо, — сказал Хелебау, — только мне не совсем понятно… Я полагал, что вы расследуете дело…

— Все правильно, — сказал я. — Но я все объясню вам позднее, когда это будет необходимо. А сейчас я срочно должен уйти. Заранее благодарен! Всего хорошего!

Я распорядился — как только позвонит Хелебау из «Мирового кольца», немедленно отправить туда толкового парня, чтобы тот глаз не спускал с Цирота при получении чека или наличных. Затем дал словесный портрет Цирота, что было непросто при его заурядной физиономии. Я сделал это на всякий случай — вдруг произойдет что-то экстраординарное или я упущу этого господина.

Оставляя словесный портрет, я вовсе не предполагал какого-то определенного развития событий, при котором он понадобится. Но интуиция меня не цодвела. Неожиданности действительно имели место, хотя Цирот от меня не ушел. Впрочем, обо всем по порядку.

В тюрьму я приехал в половине десятого. Когда надзиратель сопровождал меня от тюремного начальства к женскому отделению, я выглянул через зарешеченное окно первого этажа во внутренний двор этого огромного здания, камни которого почернели от времени.

Во дворе по кругу с интервалом четыре метра ходили десять — пятнадцать арестованных женщин. В центре круга и по углам двора стояли надзирательницы в форме. Я сразу подумал — вдруг и Франциска на прогулке, и тут же увидел ее. Она брела с опущенной головой, заложив, как положено, руки за спину, следом за разбитной бабенкой лет пятидесяти, которая бесцеремонно заглядывала в окна мужского отделения. На Франциске был спортивный костюм. Она выглядела такой хрупкой, такой одинокой и потерянной на этом квадратном плацу, со всех сторон окруженном мрачными стенами… Словно котенок, попавший во двор казармы.

Надзиратель, терпеливо ожидавший, пока я глядел в окно на Франциску, по дороге не сказал ни слова. Он виртуозно управлялся с огромной связкой ключей, безошибочно находя нужные.

Мне часто приходилось бывать в тюрьмах. Но сегодня звяканье ключей в замках решетчатых дверей повергло мою душу в смятение. По дороге к Франциске нам пришлось миновать целых шесть таких дверей, которые открывал и тут же запирал надзиратель. Мне казалось, будто я попал в гигантскую мышеловку, откуда нет выхода, и с каждой следующей дверью это ощущение нарастало. В нос все сильней бил смешанный запах карболки, сырого камня и пота. Повсюду были неоновые лампы, распространявшие вокруг себя мертвенный свет. Наконец, мы пришли. Мой провожатый передал меня надзирательнице. Это была пожилая женщина, похожая на монахиню, с бледным и круглым, как луна, лицом и большими черными глазами.

Следующие две решетчатые двери открывала уже она, впрочем, так же ловко и быстро. За ними оказалось помещение для свиданий с арестованными — большая, выкрашенная светло-зеленой краской камера, где стояли стол и два стула.

— Оставьте меня, пожалуйста, наедине с арестованной, — сказал я. — Мне надо задать ей несколько вопросов, на которые она не ответит в чьем-либо присутствии. Если вообще ответит.

— Но ведь это… — начала было надзирательница, и на лице ее сразу появилось сурово-официальное выражение.

— …запрещено, я знаю, — перебил я. — Но прошу вас сделать исключение. Ведь если бы я был адвокатом, а Франциска Янсен — моей подзащитной, такое было бы возможно?

— Но это совсем другое дело, господин комиссар! И вы сами знаете!

— Тут вы правы, — согласился я со вздохом, — конечно, другое дело. Уж лучше бы мне быть ее адвокатом, чем следователем. Можете мне поверить!

Она посмотрела на меня и вдруг улыбнулась. Так неожиданно в этом хмуром царстве.

— Ладно. Но вам придется подождать минут десять, — сказала она. — Второй этаж сейчас как раз на прогулке.

— Как это все-таки звучит — «прогулка»! — сказал я. — Это что у вас, официальный термин?

— Ну да, — она пожала плечами. — Прогулка. Конечно, мы не можем отвести их погулять в парк. Парк при тюрьме не предусмотрен сметой.

— Знаю, — сказал я невесело.

— После прогулки я приведу вам арестованную Янсен, — резюмировала она, вышла из камеры и закрыла меня снаружи.

Я по-настоящему испугался, когда ключ повернулся в замке. Но она тут же открыла дверь снова.

— Извините! Машинально получилось. Я задумалась!

— Ничего! — сказал я.

На столе стояла коричневая фаянсовая пепельница. Я закурил и принялся расхаживать по камере из угла в угол. От двери до окна я насчитал всего девять шагов. В окно ничего не было видно. Только кусочек неба. Когда я докурил, привели Франциску.

— Ах, вот это кто! — сказала она и осталась стоять у двери, заложив руки за спину. Надзирательница заперла нас снаружи.

— Здравствуй, Франциска! — сказал я осторожно. — Впрочем, я пришел сюда не просто поздороваться.

— А зачем? — спросила она.

— Я собирался… Хочешь сигарету?

— Да, с удовольствием! — она взяла сигарету, села на один из стульев, поблагодарила, когда я дал ей прикурить, и глубоко затянулась.

— Я собирался рассказать тебе, как идет следствие, — сказал я. — У тебя уже есть адвокат?

— Нет, — ответила она, — зачем? Ведь я ни в чем не виновата!

Она посмотрела на меня, затем ее взгляд скользнул по решетке на окне. Она была бледной. Бледной, похудевшей, усталой. У прелестного рта появилась незнакомая складка — нет, не горечи, скорее упрямства и презрения.

Мне очень хотелось ее обнять или хотя бы дотронуться до нее. Но стоило мне сесть напротив и попытаться прикоснуться к ее руке, лежащей на столе, как она тут же убрала ее в карман пальто, в котором пришла с «прогулки». Самое ужасное заключалось в том, что у нее были все основания не доверять мне. Мне следовало еще тогда, в лодке, дрейфующей по ночному Средиземному морю в сопровождении акулы, признаться ей во всем. Но я не сделал этого. Я был влюблен и боялся все испортить. А потом приехали эти злополучные Цироты, и какое-то время Франциска казалась мне подозрительной. Так что я был не вправе обижаться, что она убрала руку.

Несколько минут мы сидели молча и курили. Затем я собрался с духом и коротко рассказал ей суть дела, умолчав, правда, о любвеобильной натуре Цирота и его необычайной ^прозорливости, выразившейся в оформлении страховок.

Закончив, я попытался приободрить ее:

— Все идет хорошо, Франциска! Им придется тебя выпустить! Поверь мне! Улик, которыми они располагают, слишком мало для обвинения. Тем более, что пятна крови на костюме — уже не доказательство. Выше голову, Франциска! Еще один или два дня… Я доведу это дело до конца!

— Большое спасибо, — сказала она и попыталась улыбнуться, но это ей плохо удалось.

Она протянула мне свою мягкую, теплую и нежную ладошку и закусила губу, чтобы скрыть подступившие слезы.

— Большое спасибо, Лео! — повторила она и повернулась к двери.

Я нажал кнопку на столе. Надзирательница открыла дверь и увела Франциску. Я смотрел им вслед и пытался проглотить ком, стоявший в горле.

Из телефонной будки, душной и раскаленной, я уже в шестой раз позвонил Цироту, но мне так никто и не ответил.

Потом я набрал номер моего друга Кулле, адвоката, больше, впрочем, похожего на сельского ветеринара, светловолосого и розовощекого. В молодости мы вместе с ним играли в любительских спектаклях — «Фауст» и тому подобное. Он тогда был одержим мечтой стать актером. И сейчас его речи в суде — просто артистические шедевры. Присяжные заседатели женского пола с трудом сдерживают рыдания — особенно в тех местах, где Кулле трогательно повествует о суровом детстве и безрадостной юности обвиняемого. Говорят, что на процессе против двух несовершеннолетних воровок-гастролерок государственный прокурор, слушая речь Кулле, прикрыл глаза рукой и тихо всхлипнул. Впрочем, я не очень верю в эту легенду, хотя друга своего люблю и убежден в его замечательных способностях.

У Кулле была новая секретарша.

— Как мне доложить о вас? — спросила она, когда я осведомился, можно ли поговорить с господином адвокатом.

— Барон Хафершляйм, — сказал я.

— Простите, как?.. — переспросила она в замешательстве.

— Так и доложите, — повторил я серьезно. — Просто барон Хафершляйм. Ваш шеф знает меня. Мы с ним старинные друзья, дитя мое. Мы еще лошадей крали вместе.

— Ах, вот как… — бедняжка была в полном смятении, не зная, что и подумать.

— Минутку! — пролепетала она.

Явился Кулле.

— Кого я вижу! — заорал он. — Разумеется! Леопольд! Барон Хафер…

Он засмеялся.

— Надо будет посмотреть в кодексе, нет ли там статьи — за насмешки над секретаршами. Как поживаешь, злодей?

— Мне нужно с тобой поговорить, Кулле, — сказал я.

— Ага! Доигрался! — закричал он. — Она подает на алименты!

— Кто? — теперь был озадачен я.

— Тебе лучше знать! — он засмеялся. — Проходи! Поговорим сейчас. Без четверти двенадцать я должен быть в суде.

Я еще раз посмотрел на молоденькую секретаршу, совсем девчонку, и меня стала мучить совесть за мою глупую шутку.

— Ты хулиган! — сказал Кулле, когда мы вошли к нему в кабинет. — С тебя денежный штраф за моральный ущерб, а в случае преднамеренного повторения — тюремное заключение сроком не менее…

— Ладно, ладно! — прервал я. — Налей лучше!

— Употребление на службе алкогольных напитков недостойно добропорядочного гражданина! — назидательным тоном продекламировал он.

— С каких это пор ты стал добропорядочным гражданином? — осведомился я.

— Два дня назад, — ответил он, — когда моя жена обнаружила, что у меня растет живот.

— При каких обстоятельствах?

— Веди себя прилично!

— Так тебе и надо, добропорядочный гражданин! Придется сесть на фруктовую диету, а по утрам с шести часов делать зарядку. Кстати, могу дать адрес мастера по изготовлению корсетов для мужчин. Говорят, у него золотые руки.

— Да, очень тебя прошу! — развеселился Кулле, поднял бокал с виски и сказал:

— Итак, за утреннюю зарядку!

— За нее! — согласился я.

Мы выпили, закурили и тогда, наконец, я изложил ему суть дела Ладике — Янсен — Цирот. Умение слушать было вторым достоинством Кулле.

— И что я должен сделать? — спросил он, едва я закончил.

— Вызволить девочку из тюрьмы, — сказал я. — Надо потребовать судебной проверки — насколько обосновано содержание под стражей — и все дела! Ставлю пиво!

Он грыз карандаш и думал.

— Не так-то все просто, — сказал он. — Давай посмотрим на это дело глазами судьи. Ведь Ладике, или как там фамилия этого негодяя, бросил ее, когда она была беременной. Он вел себя с ней, как последняя сволочь. Это — раз. Потом она имела с ним разговор. Крупный. И при этом именно она последний раз видела его живым. Это — два. Третье: свидетельница их ссоры несколько дней спустя убита тем же способом. Нож в горло. В тот момент, как нарочно, твоя молодая особа вышла прогуляться. Алиби нет!

— Зато нет и главной улики — группы крови, — начал было я.

— Ну и что, — вздохнул Кулле. — Группа крови убитого и подозреваемой совпадает. Пусть. Но ведь это не исключает ее участия в деле! Не так ли?

Я молчал. Он был прав, если смотреть глазами судьи.

— Не знаю, Лео, — сказал Кулле, — конечно, я попытаюсь что-нибудь сделать, раз для тебя это так важно. История с оформлением страховки — не пустяк. Но будет ли этого достаточно?

— Спасибо, — сказал я удрученно. — Мне, честно говоря, все виделось несколько в ином свете.

— Ты что, втюрился в девчонку? — осведомился он. — Открой мне свое сердце, будто я твоя родная мать.

— Боюсь, что ты прав, — ответил я тихо.

— Ну и ну, — сказал Кулле.

Секретарша Кулле проводила меня к выходу.

— До свидания, господин барон, — сказала она почтительно.

Но я даже не улыбнулся. Мне было совсем не весело.

Потом я свалял дурака, и это еще раз доказывает, как важно разделять в своей деятельности личное и служебное. Надо же было оказаться таким рассеянным!

Я поехал к вдове Фибих, поставил свою машину прямо перед ее домом, еле заставил себя не думать о Франциске и позвонил.

Я давил на кнопку минуты две, нутром чувствуя, что за мной наблюдают через замочную скважину. Наконец, дверь открылась.

Хозяйка была очень мила на вид. Платье джерси коньячного цвета хорошо подчеркивало фигуру. На бледном лице, обрамленном черными локонами никакой косметики. Только полные, красиво очерченные губы были слегка подкрашены.

— Слушаю вас, — сказала она.

— Фрау Фибих? — спросил я.

— Да…

— Криминальная полиция. — Я предъявил ей мое удостоверение.

— А в чем дело? — Она разыграла необычайное удивление.

Знакомый трюк.

— Можно мне войти? — спросил я.

Она явно нервничала — стала разглаживать платье на бедрах, хотя оно сидело, как влитое.

— Пожалуйста, — сказала она и посторонилась.

В прихожей висели часы с кукушкой, которая принялась куковать как раз в тот момент, когда я снимал шляпу. Двенадцать раз.

— Вы знакомы с господином Циротом, не так ли? — начал я свои расспросы.

— Как вы сказали? — спросила она недоуменно.

— Циротом Эрихом Циротом, — повторил я. Неужели она такая превосходная актриса… Может, я перепутал номер дома? В поселках, где домики похожи друг на друга, такое немудрено.

На вешалке висел мужской плащ. Светлый, такой же, какой вчера был на Цироте.

— Мне очень жаль, — дружелюбно сказала фрау Фибих, — но я действительно не знаю человека, которого так зовут!

— Значит, информация, которой мы располагаем, неверна! — сказал я. — Нам сообщили, что разыскиваемый господин Цирот сегодня ночью приезжал к вам на такси!

— Нет, — улыбнулась она от всей души. — Нет, тут какая-то ошибка.

— К вам никто не приезжал? — продолжал настаивать я.

— Приехал, — кивнула она уверенно. — Вчера вечером… нет, сегодня ночью, если вам угодно, из командировки вернулся мой жених… Но его…

— Минутку, мышка! — позади меня раздался мужской голос.

Я оглянулся. На лестнице стоял Цирот, одетый в просторный домашний халат с красным поясом. Он улыбнулся мне.

— Какой сюрприз, господин Клипп! — сказал он.

— Я тоже удивлен! — ответил я.

Господи, какой же я идиот! Ну что мне стоило посмотреть, есть ли его «опель» на стоянке? И почему я не позвонил фрау Фибих под каким-нибудь предлогом? Почему?..

— Но как же так… — запнулась фрау Фибих. Она в замешательстве посмотрела на меня, потом на Цирота.

— Что случилось, Петер? О, боже…

— Пожалуйста, мышка, не волнуйся! — успокоил ее Цирот. Он поднялся по лестнице, дружески кивнул мне, что окончательно сбило меня с толку, ласково обнял женщину и погладил по шее.

— Я сейчас все объясню тебе, дорогая! — сказал он тоном, каким заботливый папаша разговаривает со своим капризным чадом. Затем мягко, но настойчиво повел ее к двери с матовыми стеклами, говоря при этом:

— Несколько минут терпения, любимая, сейчас все выяснится. Это, конечно, недоразумение… Конечно, недоразумение!

— Хорошо, Петер! — вздохнула она и посмотрела на него преданно, хотя сомнения ее еще не оставили. Он осторожно подтолкнул ее в комнату, спокойно запер дверь на замок и повернулся ко мне, все еще улыбаясь.

— Петер! Неплохо придумано! — заметил я.

— Ах, господин Клипп! — сказал он. — Разве вас никто не зовет ласкательным прозвищем?

— Бывает, — сказал я. — Но имя мое при этом не меняется.

— Не судите меня прежде, чем выслушаете, — сказал он, и это прозвучало так естественно, что я поверил в его искренность — уж сам не знаю как, но поверил!

— Ладно, излагайте! — сказал я.

— Только не здесь, — ответил он тихо, оглядываясь на дверь комнаты, куда он водворил свою очаровательную невесту.

— Ну, хорошо, — согласился я.

Он указал на лестницу, ведущую вниз. Я кивнул и хотел пропустить его вперед.

— Вы очень любезны, господин Клипп! — сказал он, отступая. — В самом деле! Очень любезны!

Я промолчал.

Спустившись, он открыл стальную дверь в подвал и одновременно включил свет. Похоже, здесь стоял котел отопления. Вдруг Цирот согнулся пополам, схватившись за живот. Гримаса боли исказила его лицо. Он застонал и скорчился.

— Господи, что случилось? — вскрикнул я и бросился к нему.

Он выпрямился, будто пружина, и ударил меня снизу в живот. Пока я ловил ртом воздух, он с такой силой втолкнул меня в подвал, что я грохнулся на пол, а когда поднялся, сзади уже лязгнула дверь. Я услышал, как в замке поворачивается ключ.

— Цирот! — завопил я и заколотил в дверь так, что она загудела. — Цирот! Не делайте глупостей! Вы что, совсем с ума сошли?

Свет в моей тюрьме погас — вот и все, чего я добился. Снаружи не доносилось ни звука, даже эха от моих отчаянных воплей. В подвале было темно, пахло сыростью. Сквозь несколько стеклоблоков проникал слабый свет. Мохнатый паук сплел в углу затейливую паутину. Вентиляция осуществлялась сквозь дырки в бетонной плите. Рядом с красным котлом, заботливо покрытым лаком, я заметил какие-то садовые инструменты. На стене висел резиновый шланг. Справа у двери стояло вверх дном железное ведро.

Что ж, обстановка у меня в камере была небогатой, но со вкусом подобранной. Ни одна живая душа, кроме Цирота и дамы его сердца, не знала, что я оказался здесь. Если они соберутся смотать удочки, что было вполне вероятно, мне только и оставалось, что сидеть взаперти вечность да отращивать бороду. Как Барбароссе. Интересно, как долго человек может протянуть без воды и пищи?

На дорожке перед домом, выложенной каменными плитами, послышались чьи-то шаги. Хлопнула дверца машины. Заурчал мотор. Потом все стихло. Просто идеальная тишина. Спокойный район, ничего не скажешь… Только тихо журчит вода по трубам. Я уселся на перевернутое ведро. Паук прошелся, проверил свои сети и затаился в углу в ожидании полдника.

Нельзя сказать, чтобы на ведре уж очень удобно сиделось, но вариантов у меня не было, поскольку площадь моей тюрьмы не превышала четырех квадратных метров, из которых три занимал красный котел. Мне удалось отломить от граблей, стоящих в углу, один зуб. Для этого пришлось засунуть их между трубой и стенкой и долго качать туда-сюда.

Окрыленный успехом, я попытался было проковырять этим зубом дырку в стене, но успеха в своем начинании не имел. Итогом были исцарапанные пальцы, щепотка пыли на каменном полу и убеждение в добросовестности строителей этого дома.

Я преисполнился глубоким уважением к графу Монте-Кристо и его многочисленным последователям в кино и на телеэкране, сокрушавшим толстые стены, чтобы вырваться на свободу. Не удалась и вторая попытка побега, когда я с помощью садовых ножниц тщился разбить стеклоблок.

Должно быть, заключенные в прежние времена все же были более ушлым народом. Во всяком случае, я так и не смог найти способа выйти из заточения. Прошло два часа. Я сидел на ведре, как уже было сказано, без особых удобств, и предавался унынию. Вдруг мимо моего так называемого окна из стеклоблоков мелькнула какая-то тень, и послышались звуки шагов на дорожке перед домом. Я приложил губы к дыркам в бетонной плите и закричал:

— Эй! Э-эй! Кто-нибудь! Вы меня слышите? Эй!

На стеклоблоки упала тень, и мужской голос спросил:

— Кто здесь?

— Я здесь, в котельной! — заорал я.

— А фрау Фибих разве нет дома? — поинтересовался голос.

— Думаю, нет, — ответил я.

— Дело в том, что я разношу газеты… — сказал мужчина.

— Едва ли смогу помочь вам, поскольку меня здесь заперли, — посетовал я.

— Да… но… — начал было почтальон и замолчал в растерянности.

— Может быть, вас не затруднит обойти вокруг дома, — предложил я, — и если вы увидите где-нибудь открытое окно, заберитесь, пожалуйста, внутрь и выпустите меня.

— Уж не знаю, — сказал он. — Ведь это же… Я не могу этого сделать…

— Тогда будьте добры, вызовите полицию, — попросил я.

— Хорошо, — с облегчением согласился он. — Полицию я вызову.

С этими словами он исчез.

Я уселся на ведро и с некоторым сомнением в своей правоте — не зря ли я его отпустил? — принялся ждать. Было так тихо, что я даже начал клевать носом.

Приближающаяся сирена ребят с Петерваген, 13, мигом разогнала дрему. Когда машина остановилась рядом с домом и послышались тяжелые шаги, я снова приложил рот к дыре в бетоне и закричал:

— Сюда! Помогите!

— Где вы? — спросил кто-то снаружи.

— Здесь! — во всю глотку заорал я. — Здесь внизу! — и так замолотил руками, ногами, ведром и садовыми ножницами по котлу, стенам и двери, что Ринго Стар со всей своей ударной установкой, услышь он меня, тут же лопнул бы от зависти.

Через пять минут я обрел свободу. Ребята с Петерваген забрались в дом через открытое окно на кухне. На мое счастье, Цирот любезно оставил ключ в замке. Полицейскому, вызволившему меня из подвала, до двух метров не хватало всего пары сантиметров. На его мощную грудную клетку просто просился орден — так широка она была. К сожалению, императора давно нет и некому доглядывать за подобными вещами.

— Кто вы? — спросил мой спаситель, когда я, с облегчением выдыхая спертый подвальный воздух, вышел на волю.

— Ваш коллега, — признался я и показал ему свой значок.

— Ну и ну, — только и смог он вымолвить.

Что означало: «Как же это ты, братец, дал себя там запереть?»

Строго говоря, он был прав. Непозволительно быть таким простофилей.

Тем временем по лестнице спустился второй полицейский.

— В доме никого, — сказал он. — Похоже, хозяева дали деру. Там наверху все вверх дном.

— Надо полагать, — кивнул я.

Из часов появилась кукушка, чтобы известить, что уже половина третьего.

— Как вы узнали? — спросил я.

— По рации, — скромно пояснил великан.

— Мы получили приказ выехать сюда, — сказал другой, — поскольку здесь подверглась опасности жизнь человека.

— Это они малость преувеличили, — ухмыльнулся длинный.

Я подошел к телефону и позвонил к себе на службу.

Трубку взял Фойерхак.

— Ну, наконец-то! — пророкотал он. — Вас уже повсюду ищут! Наш парень, который дежурил в страховом агентстве, упустил Цирота. Тот удрал от него на машине вместе с дамой. Очень мило, правда? Не успел похоронить одну, а уже удирает с другой. Где вы пропадаете? Шеф сказал, что служащие агентства очень нервничают. Ведь они выплатили сто пятьдесят тысяч. У вас ведь были какие-то идеи относительно Цирота, не правда ли? Ну, Клипп…

Я заверил его, что идеи были и есть, хотя еще не знал, что буду делать, и положил трубку. Да. В управлении суматоха, как всегда бывает, когда у людей нет четкого плана и цели. Я пытался представить себя на месте Цирота и прикидывал, что бы я предпринял. Затем набрал номер справочной службы аэропорта.

— Говорят из полиции. Комиссар Клипп. Когда улетает ближайший самолет?

— Куда? — спросила девушка на другом конце провода.

— Куда угодно! — сказал я нетерпеливо. — Вообще — ближайший!

— Через сорок восемь минут, — сказала девушка несколько озадаченно. — В Мадрид.

Я поблагодарил и повесил трубку.

— Как далеко отсюда до аэропорта? — спросил я у полицейских.

— Добрых двадцать километров, — сказал длинный.

— Поехали! — бросил я. — Включайте все свои дела — сирену там, мигалку и жмите изо всех сил!

— О’кей, — сказали они одновременно и зашагали к машине, не обнаруживая особой спешки.

Дверь дома я просто прикрыл за собой.

Мы мчались во весь дух с сиреной и мигалкой. Это было замечательно! Я и раньше иногда так ездил, но на этот раз ребята с Петерваген доставили мне истинное удовольствие. Я радовался, как дитя. Когда можно не обращать внимания на светофоры и дорожные знаки, когда все останавливаются или сворачивают на обочину, а ты жмешь на всю катушку — это просто здорово! Через какие-то пятнадцать минут мы были в аэропорту. По дороге я в двух словах рассказал своим спасителям всю историю и, насколько это было возможно, описал Цирота.

Я попросил их подождать и, прячась за носильщиком, тащившим два серых чемодана, вошел в зал.

Вежливый и равнодушный голос из динамика сообщил, что пассажиров с билетами на рейс Франкфурт — Париж — Мадрид — Касабланка приглашают к стойке В, повторив приглашение по-немецки и по-испански.

Я стремительно ринулся к стойке, где столпились в ожидании человек тридцать. И оказался прав: Цирот со своей красоткой стояли там же. С другой стороны застекленной стойки, которая отделяла зал ожидания от летного поля, уже приближались двое служащих в униформе, чтобы вести пассажиров на посадку.

Я начал проталкиваться сквозь толпу, повторяя, как попугай:

— Пардон! Разрешите, пожалуйста! Извините!

Люди расступались. Наконец, я добрался до Цирота и положил ему руку на плечо. Он испуганно оглянулся и вытаращил глаза.

— Пройдемте, господин Цирот! — тихо сказал я. — Только без фокусов.

Впереди открылась стеклянная дверь.

— Пожалуйста, приготовьте билеты! — элегантный до безумия персонал «Люфтганзы» начал пропускать пассажиров.

— Скотина! — негромко, но с чувством произнес Цирот.

Глаза его так и сверкали.

— Спокойно! — сказал я.

Фрау Фибих не отрываясь смотрела на Цирота. Ее прекрасный рот был приоткрыт. Губы дрожали. Пассажиры проходили мимо, не обращая на нас никакого внимания. Симпатичная блондинка обернулась и послала в мою сторону воздушный поцелуй — правда, как оказалось, он предназначался вовсе не мне, а толстому господину за мной, похожему на тюленя.

— Нужно было пришить тебя! — сказал Цирот, когда я повел его обратно.

— Да, это было бы верней, — согласился я.

Подбежали двое. Взволнованная супружеская пара, по-видимому, американцы. Мужчина в развевающемся плаще и шарфе, красный и запыхавшийся, на бегу обернулся поглядеть, поспевает ли за ним жена, и столкнулся со мной.

В тот же миг Цирот пнул меня по ноге и резко толкнул. На мгновение я потерял равновесие. Цирот одним махом перепрыгнул через скамейку, петляя, как заяц, и пригибаясь, на секунду исчез за большим филодендроном, затем вынырнул снова и побежал по лестнице, которая вела к главному входу. Нас разделяло уже шагов тридцать. Я бросился следом. Рядом со мной бежала фрау Фибих. Она уронила пальто, которое было перекинуто через руку, но даже не остановилась, чтобы поднять.

— Стой! — закричал я.

— Только не стреляйте, пожалуйста! — крикнула фрау Фибих.

Я и не собирался — оружия у меня не было. Видимо, она неверно истолковала движение моей руки.

Цирот вбежал в зал ожидания.

— Стойте! Остановитесь! — продолжал взывать я.

Он не реагировал. Вот он забежал за газетный киоск — и вдруг исчез, как сквозь землю провалился.

Я не останавливался. Нога болела, но бегать я умел. Фрау Фибих отстала. Я снова увидел его за прилавком с книгами, сделал два огромных прыжка и схватил за руку. Но это был не он. На меня испуганно уставилась совершенно другая физиономия. Такое же пальто, такой же портфель-дипломат. Ошибочка вышла.

— Извините, — тяжело дыша, сказал я.

Фрау Фибих догнала меня. Ее затравленный взгляд выдал мне, где искать Цирота. Он бежал по другой стороне, вдоль касс.

— Цирот! — закричал я. — Остановитесь!

И бросился, за ним. Люди в недоумении замирали, как вкопанные, и начинали озираться по сторонам. Завизжала какая-то женщина. Мужчина в грубошерстном пальто остановился и раскинул руки, загораживая дорогу Цироту. Но тот пригнулся и проскочил под рукой, так и оставив обалдевшего ловца стоять с распростертыми объятьями. Ко мне присоединились еще двое.

— Что случилось? — на бегу спросил первый.

— Вон тот, впереди, подозревается в убийстве! — объяснил я. И напрасно, поскольку добровольцы тут же отстали.

Цирот, бежавший по направлению к главному входу, вдруг резко повернул вправо, к боковой лестнице, которая вела в цокольный этаж. Там, внизу, находились багажное отделение и всякие служебные помещения. Нас уже разделяло всего несколько метров. Фрау Фибих не отрывалась, продолжая дышать мне в затылок. Она уже сбросила туфли на каблуках и бежала в одних чулках. Туфли сиротливо лежали на полу в зале ожидания.

— Черт возьми, Цирот, остановитесь же! — закричал я снова.

— Не стреляйте! Не надо! — в страхе завопила фрау Фибих.

Два или три человека заголосили:

— Напали! Хватайте! Сюда!

Кто-то громогласно взывал к полиции.

— На помощь! — верещал пронзительный женский голос.

Разнообразные эти крики эхом отдавались по всему зданию аэропорта.

Динамик снова зарокотал на двух языках, приглашая пассажиров, следующих рейсом «Франкфурт — Мадрид», немедленно подойти к стойке В. У входа на лестницу путь мне преградила целая группа девиц — видимо, школьная экскурсия. Они были заняты собой, хихикали и оживленно болтали, и я потерял секунд двадцать, пока пробирался между ними, стараясь делать это достаточно галантно. Фрау Фибих тем временем опередила меня и быстро спускалась по лестнице. Далеко впереди бежал Цирот.

Он обернулся, чтобы поглядеть, где я, и тут же налетел на тяжело груженого толстяка. Шляпа бедняги упала на пол, он выронил один из чемоданов. Цирот отпихнул его и побежал дальше.

— Ну ты, хам! — выругался тот и, отдуваясь, схватился за перила.

Фрау Фибих теперь бежала прямо передо мной, закрывая видимость. Мне удалось в несколько прыжков обогнать ее. Это было очень кстати, поскольку Цирот, как я понял, намеревался улучить момент и избавиться от дипломата из черной кожи, судя по всему, очень тяжелого. Должно быть, там лежали деньги, полученные от страховой компании. Лестница заканчивалась широким светлым коридором, вдоль которого справа тянулся невысокий барьер. Около него стояли пассажиры, ожидавшие свой багаж. Позади находились подвалы с низкими потолками, освещенные ужасным мертвенно-зеленым неоновым светом. Поперек подвала стояло множество стеллажей, до отказа забитых чемоданами, сумками, пакетами и всякой прочей всячиной, которую сдают в багаж. Между стеллажами располагались два транспортера, выходившие из подвала наружу, на летное поле. По ним после прибытия очередного самолета поступал багаж. Цирот подбежал к барьерчику, грубо оттолкнул двух пухленьких дам, вскрикнувших от испуга, перемахнул через него и столкнулся с пожилым грузчиком в голубом комбинезоне. Тот попытался было остановить его, но Цирот уже исчез между полками. Я прыгнул вслед за ним через барьер, выругался и крикнул грузчику, который бросился ловить меня: «Криминальная полиция!» Грузчик так и замер, а я распластался на полу, стараясь увидеть под нижними полками стеллажей ноги Цирота.

Их не было. Цирот словно растворился в воздухе.

Рядом со мной снова возникла запыхавшаяся фрау Фибих. Волосы растрепались и закрывали ей лицо. Она хотела что-то спросить, но тут к ней подскочил решительный грузчик, схватил ее и закричал: «Посторонним сюда вход запрещен!»

Я махнул рукой. Он отпустил ее.

— Срочно вызовите двух полицейских, которые сидят в машине перед главным входом, — распорядился я. — Пусть один немедленно пройдет на летное поле!

— Слушаюсь, — рявкнул грузчик и щелкнул каблуками.

Вот тебе раз. Оказывается, во мне скрыты еще и таланты фельдфебеля.

— Пожалуйста, поскорей, — сказал я как можно мягче и даже слегка смущенно.

Грузчик повторил свое бравое «Слушаюсь!», совершил образцовый поворот кругом и исчез.

Пассажиры у барьерчика были явно обескуражены. Они бурно обсуждали происходящее.

— Ради бога, продолжайте работу! — сказал я грузчикам, которые сбежались на шум и теперь толпились вокруг меня и фрау Фибих.

— Пожалуйста, послушайте, — начала было фрау Фибих.

— Потом! — бросил я, повернулся к ней спиной и двинулся, пригибаясь, вдоль стеллажей. Я шел довольно быстро. Фрау Фибих семенила за мной. Я слышал ее всхлипывания. Черт с ней, пусть идет следом. Поглядит, как я поймаю ее сокровище. Если поймаю, конечно. Она видела первый акт пьесы — как он поймал меня. Будет справедливо, если увидит и второй.

Я осторожно двигался по проходам среди великого множества чемоданов — больших и маленьких, красивых и не очень, серых и цветных.

За пятым стеллажом я обнаружил Цирота.

Он затаился за одной из толстых бетонных колонн, которые стояли в восьми-девяти метрах друг от друга и поддерживали своды подвала. От колонны падала тень, и я вряд ли бы разглядел Цирота, если бы не пола его светлого пальто, предательски выглядывавшая наружу. Груда картонных коробок совершенно перегораживала проход.

Я прикинулся, что ничего не замечаю, пробежал еще шагов десять и крикнул совсем в другую сторону;

— Выходите, Цирот!

Фрау Фибих остановилась вблизи колонны и глядела на меня. Уж не знаю, обнаружила ли она своего дружка. Не обращая на нее внимания, я спокойно и нарочито небрежно вернулся к убежищу Цирота и, приблизившись, одним прыжком очутился за колонной.

— Петер! — крикнула фрау Фибих, но было уже поздно. Я перехватил руку Цирота, который хотел ударить меня, заломил ее за спину и только собрался вытащить этого субъекта на свет божий, как вдруг фрау Фибих отчаянно вцепилась в меня, будто кошка.

— Отпустите его! Отпустите! — закричала она. — Это я во всем виновата!

Я от неожиданности выпустил руку Цирота и довольно глупо спросил:

— Как это вы? Почему вы?

Я успел заметить, что Цирот поднимает дипломат, который лежит рядом с ним на полу.

Фрау Фибих прикрыла глаза. В неверном неоновом свете лицо ее казалось бледно-зеленым, с лиловыми пятнами, как у утопленницы.

— Отвечайте же!

— Я одна виновата! — прошептала она, пошатнулась, опустилась на ближайший чемодан и безудержно зарыдала. Слезы ее капали прямо на голову льва, красовавшегося на наклейке. Льва окружала надпись «Лахор. Пакистан». Я поднял взгляд на Цирота. Тот исчез.

— Это ужасно! — билась в истерике фрау Фибих. — Смерть его жены у меня на совести!

Она никак не могла найти носовой платок. Я протянул ей свой и спросил:

— Когда вы вернулись из Йелсы?

Она выпрямилась:

— Из какой еще Йелсы?

— Вы должны были уехать из Йелсы позже меня, но раньше Цирота!

— Я не была ни в какой Иелсе! — воскликнула она.

— Не были? — Я даже ущипнул себя за руку. Может, у меня начались галлюцинации? Ведь она сама только что призналась… — Но как же вы убили фрау Цирот, если вы не были в Йелсе?

— Я не убивала ее! — Она испуганно уставилась на меня широко открытыми глазами.

— Мне кажется, я схожу с ума, — совершенно искренне признался я. — Вот только что вы заявили, что смерть жены Цирота у вас на совести.

— Потому что это я вынудила его. Он сделал это только из-за меня. — Она опустила голову и снова принялась рыдать. Дружок ее, понятное дело, уже успел убежать неизвестно куда.

Да, пожалуй, мне пора подавать рапорт о переводе в другой отдел. По борьбе с мелким мошенничеством, к примеру. Впрочем, если тебя способна одурачить рыдающая женщина…

Но я поспешил с выводами: из ворот, выходивших на летное поле, показался Цирот. Он шел не один. Его сопровождал верзила-полицейский. Их связывали неразрывные узы: на левом запястье Цирота и на правом у полицейского были застегнуты стальные наручники.

— Петер… — обмерла фрау Фибих, убедившись, что ее спасательная акция потерпела крах.

— Вы не имеете права арестовывать меня! — злобно прошипел Цирот.

— Вы, наверное, шутите. Незаконно лишаете свободы передвижения комиссара полиции… Одного этого пока хватит, чтобы задержать вас. А об убийствах мы еще поговорим позже, в спокойной обстановке, за чашечкой кофе.

— Об убийствах? Да вы с ума сошли! — засмеялся он, но смех его прозвучал как-то фальшиво.

Фрау Фибих плакала, прислонясь к колонне.

— Радуйтесь, что все так кончилось! Могло быть хуже.

— Я люблю его! — тихо сказала она.

На это я ничего не ответил.

Пассажиры у стойки молча смотрели, как мы проходили мимо них: Цирот, прикованный наручниками к двухметровому полицейскому, следом безутешная фрау Фибих, затем я и, в завершение процессии, второй полицейский с черным дипломатом, который — я не сдержал своего любопытства — действительно был набит пачками денег. Сто пятьдесят тысяч купюрами по сто и пятьдесят марок. Целая куча денег.

Из полиции мы отправили фрау Фибих домой, приставив свою сотрудницу, чтобы она была рядом, когда пройдет шок. Двух покойников в этом деле более чем достаточно.

Затем мы принялись за Цирота. Шеф допрашивал его лично. Я сидел рядом, записывал все на магнитофон и вел протокол. Поначалу Цирот упирался, как козел. Допрос продолжался без перерыва почти восемь часов. Наконец, высокомерие Цирота сменилось неуверенностью и беспокойством. В один момент я даже готов был пожалеть его, но затем вспомнил об убитых, представил Франциску на тюремных нарах, и жалость сразу прошла.

Заставить Цирота признаться оказалось необычайно трудно. Предъявить можно было двоеженство — по меньшей мере, весьма сомнительное, темную историю со страховками и его реакцию на мое появление в доме у фрау Фибих. Более весомых улик у нас не было, а утверждение фрау Фибих, что он убил жену ради нее, ровным счетом ничего не стоило.

Совершенно неясна была причина, которая заставила Цирота убить Ладике, если он и в самом деле убил его.

Цирот признал, что имел связь с фрау Фибих и обещал жениться на ней, но не придавал всему этому особого значения. Он объяснил, что семейная жизнь у него не задалась. Он, разумеется, отрицал, что застраховал жену с целью убить ее, как и вообще какую бы то ни было свою причастность к убийствам.

— Я почти не знал Ладике! — повторял он. — Это сделала Янсен! Она ненавидела Ладике за то, что он бросил ее. Она ненавидела мою жену, потому что та была более удачлива. А когда узнала, что моя жена была свидетелем ее ссоры с Ладике — убила ее в Иелсе.

— Вы знали, приехав в Иелсу, что фройляйн Янсен тоже отдыхает там? — спросил шеф.

— Представления не имели! — сказал Цирот.

Я позвонил репортеру из бульварной газеты. К счастью, он оказался на месте. Я пообещал ему сенсацию, если он расскажет мне о содержании своей беседы с Ци-ротом накануне его отъезда в Югославию. Он согласился. За сенсационную новость эти типы готовы продать родную мать.

Выяснилось, что Цирот говорил ему, будто подозреваемая в убийстве Янсен отправилась в Югославию, откуда, вероятно, не вернется, зная, что между Германией и Югославией нет договора о выдаче преступников.

— Это его заявление я помню точно, — сказал репортер.

Вот и противоречие номер один.

Цирот замялся, когда мы попросили его прокомментировать такую неувязку.

Затем мы прокрутили ему записанные на магнитофон слова его начальника Коха, что Ладике и Цирот «жили как кошка с собакой». Цирот разозлился и замолчал. Шеф спросил его:

— А что было между Ладике и вашей женой, господин Цирот?

— Ничего не было!

— Ладике вел дневник. Мы его расшифровали. Он аккуратно регистрировал все свои победы. Как вы объясните, что там мы нашли записи о вашей жене?

Близилась полночь, и шеф решил, что можно взять Цирота на пушку — он от усталости примет все за чистую монету.

В Цироте словно что-то надломилось. Он заговорил, будто погруженный в транс, и говорил целый час — тихо, с потухшим взглядом, монотонно, как рассказывают заученный текст. История, которую мы услышали, оказалась довольно банальной и запутанной Нс убийства, о которых поведал Цирот, были продуманы так хладнокровно и расчетливо, что мы оба — шеф и я — только диву дались.

— Примерно год назад, — невнятно бормотал Цирот, — я впервые узнал о том, какой образ жизни ведет Ладике. Я подумал, что было бы неплохо, если бы Ла-дике лишился должности, а я занял его место. Я ждал повышения уже четыре года На одной из вечеринок Ладике принялся ухаживать за моей женой. Я заметил это и не стал препятствовать. Дождался, когда ухаживания получат продолжение и примут… как бы это выразиться… устойчивые формы, и написал на Ладике анонимное письмо шефу Я обвинил его в развале семьи, назвал имя своей жены, но письмо было якобы написано не мной. Это не дало результатов. Тогда я попытался шантажировать Ладике и постепенно возненавидел его, поскольку он был неуязвим. После первой попытки шантажа он сразу же порвал с моей женой. Это ему далось легко, ведь он уже тогда положил глаз на Янсен. Жена ничего не знала о моих попытках шантажировать Ладике. Думала, что он просто охладел к ней и предпочел другую.

— Должно быть, ваш брак переживал трудные времена, — заметил шеф.

— Мы редко бывали вместе, — ответил Цирот. — Тогда я уже все вечера проводил у Эльфи. У фрау Фибих.

— Ваша жена знала об этом? — спросил шеф.

— Не понял. Что вы сказали?

— Ваша жена знала, что вы, так сказать, находите утешение на стороне?

— Нет, не знала, — ответил Цирот. — Больше того, наши отношения улучшились. У нас появилось нечто, что нас сближало Мы оба хотели отомстить Ладике…

— Прекрасно… то есть понятно.

Шеф поднялся и подошел к Цироту, остановился перед ним и пристально поглядел в глаза.

— И тогда вы задумали убийство?

— Если бы вы знали его! Это был самый высокомерный человек на свете. Естественно, мы оба его ненавидели. Но убивать… такого у нас в мыслях не было. Только тогда, когда жена рассказала мне, что Ладике порвал с Янсен, я подумал, что можно разделаться с ним. Тем более, что он подошел ко мне в столовой, когда я сидел один, и сказал, что подаст на меня в суд за шантаж, если я добром не уберусь вместе со своей женой из универмага. Он дал мне два месяца, чтобы я нашел новое место работы…

Вот так и получилось, что Цирот и его супруга сообща спланировали убийство, точно учтя все детали и обстоятельства. Они специально так выбрали время убийства, чтобы подозрение пало на Франциску Янсен. Кроме того, им помог случай — Ладике встретил Франциску в день ее отъезда в отпуск и имел с ней бурное объяснение. Что было на руку супругам.

Цирот выложил нам все. Меня просто бил озноб, пока он рассказывал. Видимо потому, что я в последнее время слишком много курил и слишком мало спал. Или просто от отвращения ко всей этой грязной истории.

Шефа же, кажется, ничто не могло пронять. Он был невозмутим.

— Разве Ладике не подозревал о ваших намерениях? — спросил он Цирота.

— Когда он ссорился с Янсен в коридоре, я ждал его в кабинете. Мы условились по телефону о встрече. Я сказал ему, что готов уладить дело, и он на это клюнул. Я поджидал его с твердым намерением убить прямо здесь и немедленно. Собственно, собирался застрелить его. У меня был с собой револьвер. Но все получилось гораздо проще — ножницами.

Даже эти слова Цирот произнес с каменным лицом — ничто не дрогнуло в нем при столь ужасном воспоминании.

Как видно, Ладике был излишне самонадеян, недооценивал своего врага, за что и поплатился.

Вечером после убийства в доме Циротов царила полная гармония. Видимо, совместные преступления тоже способствуют укреплению семьи.

Цирот выразился так:

— Моя жена была в эти дни такой, как прежде. Я был близок к тому, чтобы изменить свои планы в отношении ее судьбы.

Пикантная, видать, была ситуация. Я представил себе этого нежного супруга — как он, целуя в порыве страсти жену, не переставал прикидывать: убивать ее или нет. Именно в эти дни он заказал путешествие на Адриатику, на остров Хвар, надеясь свалить на Франциску и второе убийство.

И ему чуть было это не удалось.

— Вечером, в день приезда, — продолжал Цирот, — я уговорил жену пойти вместе купаться. Когда она согласилась, я попросил парня, слонявшегося возле отеля, сбегать — разумеется, за плату — в номер к Янсен и передать ей, чтобы она срочно пришла на пляж. Понимаете? Я старательно все объяснил парню. Он довольно сносно говорил по-немецки. Он сказал, что все понял, и ушел. Затем я дождался, когда жена пройдет через холл с купальными принадлежностями в руках, вернулся к стойке портье и спросил, как мне пройти в бар. Там заказал бутылку вина, через черный ход вышел на улицу, и мы пошли купаться. Я убил ее ножом как раз в тот момент, когда она повернулась, попросив вытереть ей спину. Затем надел брюки прямо на мокрые плавки и вернулся в бар, где на столе стояла моя бутылка вина. На все ушло не больше четверти часа…

— Просто безупречно исполненное убийство, — констатировал шеф. — Когда Клипп и его югославский коллега пришли в бар, вы очень убедительно изобразили сперва пьяного в стельку, а затем потрясенного вдовца. Замечательно это у вас получилось, скажу я вам.

У меня в голове не укладывалось одно — почему Франциска при аресте ничего не сказала о посыльном? Почему не обмолвилась даже в тюрьме, когда говорила со мной?

Значительно позже я узнал, что посыльный Цирота вообще ей ничего не передавал, и что Франциска — второе ужасное совпадение! — действительно вышла на улицу именно в эти злосчастные полчаса, надеясь, что на свежем воздухе у нее пройдет голова.

Сейчас, слушая монотонное бормотание Цирота, я с ужасом думал, что было бы, не застрахуй он жену на большую сумму и не вызови этим подозрения. Что было бы, если бы его не взяли под наблюдение… Если бы он сразу же после приезда из Йелсы, накануне похорон своей жены, не поспешил в объятия другой женшины…

Шеф распорядился увести Цирота.

— Ну, Клипп, — сказал он устало, — теперь, кажется, все ясно.

— Да, — ответил я не менее устало, запирая пленки с записью признания Цирота в ящик стола.

— Есть еще что-нибудь? — спросил шеф.

— Нет, — сказал я, думая о Франциске.

— Спокойной ночи, — протянул он мне руку. — Можете прийти завтра на работу попозже!

— Спасибо! Спокойной ночи, господин советник! — ответил я.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

Я посмотрел на часы. Было двадцать две минуты второго. Я наплевал на все условности и позвонил домой Кулле. Он отозвался сиплым, заспанным голосом.

— Привет, Кулле! Это Лео, — сказал я. — Извини, что…

— С ума сойти! — просипел он. — Око закона не дремлет ни днем, ни ночью! Что еще стряслось?

— Мы нашли убийцу! Полное признание! Все о’кей! Завтра утром тебе нужно…

— Сегодня утром, — уточнил он.

— Да, конечно… — сказал я. — Итак, ты должен как можно скорее вызволить девушку из камеры предварительного заключения…

— В половине пятого обещаю тебе стоять у ворот тюрьмы и забрать твою прекрасную убийцу, — сказал он. — Или достаточно быть там без двадцати минут пять?

— Прекрасную — кого? Как-как ты выразился? Не придуривайся! — возмутился я.

— То же могу сказать о тебе, — буркнул он. — Отправляйся спать, анахронизм!

— Почему анахронизм?

— В двадцатом веке влюбленных комиссаров полиции уже не бывает! — пояснил он. — Так что ты — анахронизм, дорогой Леопольд. Спокойной ночи!

Он повесил трубку.

Зазвонил будильник. Я заставил себя оторваться от чрезвычайно красивой девушки, поразительно похожей на Франциску, которую только что видел во сне, и нажал на кнопку чертова будильника. Но тот упорно продолжал звенеть. Я подумал, что это — телефон, поднял трубку — гудки… Звонки не прекращались. Мне потребовалось целых восемь секунд, чтобы сообразить — кто-то, вконец потерявший совесть, стоит за моей дверью и трезвонит, почти не отпуская кнопку звонка.

На часах — половина девятого.

Я накинул купальный халат, тихо ругаясь, подошел к двери и грозно спросил:

— Кто там, черт бы вас побрал?

Никакого ответа. Потом шорох и еле слышный стук…

Странно.

Я открыл дверь.

Левой рукой Франциска протягивала мне пакет с булочками, а правой — акулий зуб. Она была прекрасной, Усталой, измученной, но прекрасной!

— Хочешь, я сварю тебе кофе, Лео?

Дюморье Д.

Для отвода глаз

Чета Фентонов, совершая воскресный моцион, неспешно двигалась вдоль набережной. Дойдя до моста Альберта, Фентоны стали, как обычно, решать: перейти им через мост и направиться к парку, либо продолжать прогулку мимо лодочных стоянок. Миссис Фентон додумала одну из своих мыслей из числа тех, которые никогда бы не пришли в голову ее мужу, и сказала ему:

— Напомни мне, когда вернемся домой, чтобы я позвонила Олхазенам и пригласила их вечером выпить. На этот раз наша очередь принимать их.

Фентон наблюдал за дорогой. Он смотрел, как, явно превысив скорость, пронесся грузовик, как проехала по мосту, стреляя выхлопом, спортивная модель, как прошла нянька в сером, толкая перед собой широкую детскую коляску с близнецами, а у близнецов были круглые мордашки. Нянька свернула на мост и направилась в сторону Баттерского озера.

— Ну, и куда же мы пойдем? — спросила у него жена.

Он поглядел на нее отсутствующим взглядом, и ему

вдруг показалось, что жена его и все остальные люди, которые гуляют вдоль берега или идут через мост, — просто марионетки, которых кто-то дергает за ниточки. Наваждение было столь сильным, что он даже испугался. Каждый их шаг был смешон, нелеп и неуклюж — неудачное подражание настоящим человеческим движениям. И лицо его жены, ее голубые глаза, чересчур ярко накрашенные губы, ее новая шляпка — все это тоже показалось ему кукольным, созданным умелой рукой художника — той же рукой, которая дергает за ниточки и заставляет деревянных марионеток танцевать.

Он поспешил отвести глаза и стал рисовать концом трости квадрат на каменных плитах. В центре его он поставил жирную точку и будто со стороны услышал свои слова:

— Я дальше так не могу.

— Что с тобой? — спросила жена. — У тебя опять колет в боку?

Он знал, что ему следует быть настороже. Стоило только начать объяснять, как это неминуемо вызвало бы удивленный взгляд ее больших глаз, бесконечные расспросы, и они непременно повернули бы назад, чтобы снова вернуться той же самой опостылевшей ему дорогой.

Правда, ветер дул бы уже не в лицо, а в спину, но это была бы очередная пустая трата времени, столь же бессмысленная, сколь бессмысленно болтаются в этой реке всевозможные деревяшки и пустые ящики, которые выбрасывает на зловонную и замшелую отмель у стенки набережной. Он схитрил и, надеясь успокоить супругу, прикинулся, будто вовсе не хотел сказать ничего особенного.

— Я имел в виду, что мы сможем дойти лишь до жилых барж. Дальше дороги нет. А твои каблуки не слиш-ком-то годятся, чтобы идти по тропинкам вокруг озера. Мне нужно много двигаться, а ты не выдержишь моего темпа. Почему бы тебе не отправиться домой? День сегодня все равно не задался.

Жена поглядела на небо. Там одна туча настигала другую, и ветер продувал насквозь — как повезло! — ее тоненькое пальтецо.

— Да, наверное, ты прав, — сказала она. Потом добавила недоверчиво:

— А у тебя и в самом деле все в порядке? Ты такой бледный!

— Все хорошо, — ответил он. — Я обычно хожу быстрее, когда один.

Тут он увидел на дороге свободное такси, махнул тростью водителю и сказал ей:

— Садись. Нет смысла наживать себе простуду.

Не успела она ответить, как он уже распахнул дверцу и назвал шоферу адрес. У нее просто не осталось времени отказаться. Он чуть ли не силой усадил ее в машину, и когда такси тронулось, увидел, как она делает ему какие-то знаки за опущенным боковым стеклом, пытаясь что-то сказать, но ничего не было слышно. Наверх ное, хотела еще раз напомнить про визит Олхазенов, что* бы он не приходил слишком поздно. Он провожал машину взглядом, пока она не скрылась из виду. И ему казалось, будто он смотрит вслед большому периоду своей жизни, который уже никогда не вернется… Он свернул прочь от реки и жилых барж, оставив позади все оптические иллюзии и какофонию движения на шоссе, и углубился в лабиринт узеньких улочек, петлявших между рекой и Фуллхэм Роуд. Шагая, он думал только об одном — как избавиться от своего привычного* Я, от этого воскресного незыблемого ритуала прогулок — словом, от всего, что уже вошло в плоть и кровь.

Мысль о бегстве от этой жизни доныне не приходила ему в голову. Но когда жена бросила свою реплику про Олхазенов, у него вдруг что-то сломалось внутри. «Напомни мне, когда вернемся домой, чтобы я позвонила Олхазенам и пригласила их вечером выпить. На этот раз наша очередь принимать их». Можно понять утопающего, который в последнюю секунду вспоминает все события своей жизни. Но вспоминать их просто так… Эти звонки в дверь, эти жизнерадостные голоса Олхазенов, эти напитки на столике, пустые разговоры, стояния, сидения— как узор на обоях, который повторяется утомительно однообразно и который ставит на всю его жизнь арестантское клеймо. Каждый день начинается с раздвигания штор, с первой чашечки кофе, с чтения утренней газеты, завтрака в маленькой столовой, причем газовый рожок должен гореть не сильно, голубым пламенем, а то это будет, дескать, чересчур расточительно.

Затем метро, часы скучной конторской работы, снова метро, вечерняя газета в переполненном вагоне. Дом — снять шляпу, пальто, повесить зонтик, услышать, как в гостиной работает телевизор, а жена звонит по телефону. И так — зима, лето, весна, осень; разве что со сменой времени года меняется цвет чехлов на софе и на креслах, да деревья за окнами то сбрасывают листву, то покрываются ею снова.

«На этот раз наша очередь принимать их…»

И Олхазены, эти марионетки на ниточках, появляются перед ширмой, кланяются во все стороны и исчезают; куклы, которые были хозяевами, превращаются в гостей, затем опять становятся хозяевами — и так далее, до бесконечности; и все пищит, гримасничает и танцует, танцует свои старомодные танцы под траченые молью шлягеры.

И вдруг в тот миг, когда на мосту Эдна сделала свое замечание, это время остановилось — впрочем, оно течет, как прежде, для Эдны, которой нравилось звонить Олхазенам, для Олхазенов, которые снимут трубку и ответят, для других гостей. Но для него все стало другим. Он внезапно ощутил в себе силу и почувствовал, что отныне он — хозяин положения. Отныне он сам будет двигать марионетками. И пусть бедняжка Эдна едет в такси играть уготованную ей роль: охлаждать напитки, разглаживать морщинки на диванных подушечках, насыпать в тарелочки соленые орешки. Эдна и представления не имеет, что он уже освободился в душе своей от рабства и стал иным.

Апатия выходного дня, сгустившись, повисла над городом. Дома на улицах, кафе, маленькие гостиницы, казалось, погрузились в тяжелое забытье.

Он подумал, что эти люди там, внутри, не знают, что ему достаточно пошевелить рукой, чтобы изменить их сонный мир. Стоит постучать в дверь… кто-то откроет… зевающая женщина… старик в домашних тапочках на меху… ребенок, которого послали родители… как я захочу, так все и будет. Разбитое в кровь лицо. Убийство. Ограбление. Пожар. Вот ведь как все просто…

Он взглянул на часы. Половина четвертого. Он решил загадать число: вот сейчас пройду еще две улицы, прочту название третьей, сосчитаю, сколько в нем букв, и это будет номер дома, к примеру, туда и пойду.

Он зашагал дальше, увлеченный этой идеей. Только не отступать, не искать отговорок и не обманывать себя. Жилой дом окажется или магазинчик — неважно. Все равно.

Третья улица оказалась достаточно длинной. Справа и слева стояли желтовато-серые виллы в викторианском стиле, которые были необычайно модны лет пятьдесят назад, а затем их перестроили и стали сдавать в них квартиры. Виллы уже давным-давно потеряли свой блеск и великолепие. Улица называлась Болтинг-стрит. Болтинг. Семь букв. Стало быть, дом номер семь.

Он поглядел на ту сторону, где были нечетные номера и решил, что его не должна остановить даже перспектива подъема по крутой каменной лестнице — такие лестницы вели к каждой из вилл. Краска на дверях облупилась; из черных провалов, которыми зияли окна подвальных этажей, веяло нищетой и упадком. Все дома здесь были полной противоположностью тем, которые он привык видеть на своей улице. У тех и двери, и ставни были покрашены в самые веселые светлые тона.

Дом номер семь ничем не отличался от других на улице, разве что производил еще более гнусное впечатление— наверное потому, что шторы в окнах на первом этаже были выцветшими и нестиранными. Бледный мальчик лет трех сидел на циновке прямо перед входной дверью. Дверь была не закрыта. Просто притворена.

Джеймс Фентон поднялся по лестнице к вилле и поискал кнопку звонка у входа. Под кнопкой на полоске бумаги печатными буквами было написано: «Не работает». Рядом свисал старомодный шнур от колокольчика, за который надо было дергать. Конечно, секундным делом было оторвать этот шнур, связать им мальчишку, снести его по лестнице, а там сделать с ним, что заблагорассудится: захочется — убить, захочется — отпустить на все четыре стороны. Но он чувствовал, что время для насилия еще не наступило. Во всяком случае, это было не то, чего он хотел. Чувство силы, родившееся в нем, требовало выждать, растянуть это ощущение полной свободы и вседозволенности.

Он дернул за шнур, и из темного холла донесся негромкий звон колокольчика. Мальчик поглядел на него, но не двинулся с места. Фентон повернулся и стал смотреть на улицу. Ветви платана у дома уже покрылись первой листвой; на коричневой его коре местами проступили желтые пятна; черная кошка сидела у дерева и зализывала лапу, видимо, пораненную.

Фентон наслаждался этим ожиданием — ожиданием неведомого, ожиданием судьбы.

Дверь у него за спиной приоткрылась шире, и он услышал женский голос, сказавший с явным иностранным акцентом:

— Что вы хотите?

Фентон снял шляпу. С каким бы удовольствием он ответил бы сейчас: «Я хочу задушить вас. Вас и вашего ребенка. Но при всем при том я ничего не имею против вас лично. Я — просто орудие судьбы…»

Но вместо этого он только приветливо улыбнулся. Женщина была такой же бледной, как и ребенок. У них были одинаковые светлые глаза, которые смотрели на мир без всякого выражения, и редкие белесые волосы. Женщине можно было дать и двадцать, и тридцать пять. Одета она была в шерстяной жакет, великоватый ей, и темную широкую юбку до самых щиколоток, которая делала ее еще ниже ростом.

— Вы не сдадите меблированную комнату? — спросил Фентон.

У нее в глазах вспыхнул огонек надежды. Кажется, он задал ей вопрос, которого она уже давно страстно ждала, не особенно, впрочем, надеясь на то, что эти ожидания сбудутся. Но огонек, вспыхнув, сразу погас, сменившись прежним безразличием.

— Дом этот принадлежит не мне, — сказала она. — Хозяин раньше сдавал комнату, но это здание, как и другие дома, скоро снесут. Здесь будут строить новые, многоквартирные, для сдачи внаем.

— Значит, вы полагаете, — продолжал он, следуя своему плану, — что хозяин дома больше не сдает комнаты?

— Он сказал мне, что нет смысла сдавать, потому что каждый день может прийти распоряжение о выселении всех жильцов. Он платит мне небольшую сумму. Я должна только поддерживать дом в приличном виде. Я живу в подвальном этаже.

— Да… — протянул он.

Разговор, похоже, был закончен. Тем не менее Фентон не уходил. Девушка или женщина — не разберешь — поглядела мимо него на мальчика и велела ему вести себя потише, хотя он не издал ни звука.

— Я мог бы жить у вас, если бы вы сдали мне комнату в поднаем. Разве это невозможно? Мы могли бы рассматривать это дело как частное соглашение между нами — на тот срок, пока вы еще живете здесь. Хозяин едва ли будет вправе протестовать.

Он наблюдал за ее лицом, на котором отразилось напряженное размышление. Его предложение, столь необычное, даже поразительное для мужчины, который так одет и так солидно выглядит, просто не укладывалось у нее в голове.

Зная, что внезапность и натиск — залог успешной атаки, он решил использовать достигнутое преимущество и быстро сказал:

— Мне нужна только одна комната — на несколько часов ежедневно. Я не собираюсь ночевать здесь.

Напряжение ума, испытываемое ею, превысило все допустимые пределы. Мужчина в твидовом костюме, по которому не поймешь, городской он или сельский житель, шляпа с мягкими полями, трость для прогулок, свежий цвет лица, возраст от сорока пяти до пятидесяти…

Он наблюдал, как растет удивление в ее глазах — она по-прежнему, видимо, пыталась увязать его внешний вид с предложением, им сделанным.

— Для чего вам нужна комната? — спросила она в нерешительности.

«Вот так крючок она мне забрасывает! Для чего? Так я тебе и скажу! Чтобы убить тебя и твоего ребенка, милочка ты моя, — подумал он, — чтобы закопать вас под полом. Но — еще не время. Не время».

— Знаете, мне сложно вам объяснить, — сказал он живо. — Я — человек свободной профессии и очень много работаю. Мне нужна комната, куда я могу приходить на несколько часов ежедневно и где я буду в полном одиночестве. Вы даже представления не имеете, насколько трудно найти подходящую квартиру. А этот дом, кажется, именно то, что мне нужно.

Он поглядел на мальчика, который сидел у его ног, и улыбнулся.

— Вот, например, ваш сынишка. Как раз подходящий возраст. Совершенно не будет мне мешать.

Тень улыбки пробежала по губам женщины.

— О, Джонни — очень спокойный мальчик, — сказала она. — Он может часами сидеть здесь и ничем не побеспокоил бы вас.

Тень улыбки снова исчезла, вернулись прежние сомнения.

— Я… я даже не знаю, что вам и сказать… Мы живем в кухне. Рядом — спальня, а за ней еще одна комната. Там у меня сохранилась кое-какая мебель, но я не думаю, чтобы она понравилась вам. Видите ли, все зависит от вашей профессии…

Она так и не договорила предложение до конца. Ее апатия была именно тем, что ему было нужно. Он спрашивал себя, от чего эта апатия — от бессонницы или от принятого снотворного. Темные круги под глазами выдавали, что она увлекается снотворными препаратами или наркотиками.

Что ж, тем лучше. К тому же она — иностранка. Их и без того чересчур много в стране.

— Если бы вы мне показали эту комнату, я бы сразу и решил, — сказал он.

Его поразило, как она, не раздумывая, повернулась и пошла впереди него по узкому, грязному коридору. Она включила свет на лестнице и все время, пока они с Фентоном спускались вниз, бормотала извинения.

Когда-то это были помещения для прислуги викторианской виллы. Женщина превратила бывшие кухню, кладовку для продуктов и кладовку для инструмента в жилую комнату, кухоньку и спальню. Правда, после этой переделки грязи стало еще больше. Безобразные печные трубы, бесполезные теперь отопительные котлы, старые кухонные машины. Когда-то давно они исправно служили — когда-то очень давно, когда здесь все было вычищено до блеска и сверкало. Кухонный шкаф, который все еще стоял на своем прежнем месте, занимал практически всю стену. Лет пятьдесят назад здесь было множество медной посуды, и какой-нибудь повар в белой куртке, с руками в муке по локоть, давал указания поваренку, снующему в кладовую за продуктами и обратно. Теперь штукатурка облупилась, линолеум на полу вытерся и порвался, и в кухонном шкафу воцарилась совершенная пустота — если не считать сложенного туда хлама, не имеющего с названием шкафа ничего общего: старого радио, книг, прошлогодних журналов и газет, незаконченного рукоделия, сломанных игрушек, зубной щетки, а также образчиков обуви, большей частью без пары.

Женщина беспомощно оглянулась.

— Ох уж эти дети, — сказала она. — С ними все время приходится убираться, и все без толку.

Было совершенно очевидно, что она никогда не убирала, что она смирилась с грязью, а беспорядок, который он наблюдал, был ее ответом на тяготы жизни. Но он ничего не сказал, только кивнул и вежливо улыбнулся. Через полуоткрытую дверь он заметил незаправленную постель. Она заметила его взгляд и торопливо закрыла дверь. Затем, как бы в извинение, застегнула свою шерстяную кофточку и причесала волосы, запустив в них пальцы.

— А где же та комната, которая у вас пустует? — спросил он.

— Ах, да, — сказала она, — да, конечно…

Это прозвучало как-то неопределенно и нерешительно, будто она сама не могла понять, зачем, собственно, привела его в подвал.

На обратном пути они пересекли узенький коридор, прошли мимо угольного погреба (вот что мне пригодится, подумал он) и прачечной, в открытых дверях которой стоял детский горшок, а рядом с ним валялись разорванные газеты. Наконец, они дошли до следующей комнаты, дверь которой была заперта.

— Не думаю, чтобы вы остались довольны ею, — сказала она со вздохом и, как видно, оставив всякую надежду. И в самом деле, довольным этой комнатой не остался бы никто — кроме него, исполненного непреодолимого желания осуществить задуманное.

Когда женщина откркла дверь, подошла к окну и раздвинула шторы — они были сшиты еще во времена войны для затемнения окон — ему в нос ударил сырой дух подвала, тяжелый и густой, будто туман над рекой. С ним соединялся явственный запах газа.

— Да, это скверно, — сказала она. — Здесь постоянно пахнет газом. Мастера должны были прийти уже давно, но все не приходят…

Она еще раз потянула за шторы. Гардина сломалась, черный материал упал, и через открывшуюся дыру в окне в комнату прыгнула кошка с пораненной лапой — та самая, которую Фентон видел под платаном у дома. «Кшшш!» — шугнула ее женщина и махнула руками, но на кошку это не произвело особого впечатления. Кошка, как видно, хорошо знакомая с обстановкой, проскользнула в угол, запрыгнула на ящик и улеглась там.

— Эта комната кажется мне весьма подходящей, — сказал он, не удостоив даже взглядом темных стен и низкого потолка. — О, да, тут и сад есть!

Полоска земли и камней никак не напоминала сад даже при самом сильном воображении. Эта полоска была как раз на уровне их глаз, поскольку они смотрели на нее через подвальное окно.

— Да, — сказала женщина, — да, там садик.

Она стояла рядом с Фентоном, глядя на клочок земли, на котором не росло ни травинки и которому они оба дали столь неподходящее название. Затем она пожала плечами и продолжала:

— Да, здесь тихо и спокойно, как вы заметили, но солнца не так много. Окно выходит на север.

— Я люблю комнаты с окнами на север, — сказал он рассеянно, уже прикидывая, где он ее похоронит.

У женщины мелькнула какая-то догадка.

— Так вы художник? — спросила она. — И вам надо окно на север, чтобы был ровный свет? Правда?

Он испытал колоссальное облегчение. Художник! Ну, конечно! Вот то объяснение, которое и было ему нужно. Отныне у него не будет никаких проблем.

— Я вижу, вы уже отгадали мой секрет, — хитро усмехнулся он. И это вышло так естественно, что он сам удивился.

— Я — художник, но только на несколько часов в день. До обеда я работаю, а потом — сам себе хозяин. Вот тут-то моя настоящая работа и начинается. Это не просто мое хобби. Это моя страсть. У меня уже назначен срок будущей выставки. Можете представить себе, насколько важно мне было найти комнату — такую, как эта.

Он поднял руку и описал в воздухе круг — неопределенный жест, неизвестно что выражающий и непонятно к кому обращенный — быть может, к кошке? Но его уверенность и энтузиазм оказались заразительными и окончательно обезоружили женщину, все еще продолжавшую смотреть на него с некоторым недоумением.

— В Челси много художников, правда? — спросила она. — По крайней мере, люди так говорят, я сама точно не знаю. Я всегда думала, что ателье у художников должно быть на верхнем этаже, где много света.

— Не обязательно, — ответил он, — я не сторонник этой точки зрения. По вечерам, когда мне придется работать, на улице уже достаточно темно. У вас тут есть электрическое освещение?

— Да…

Она подошла к двери и повернула выключатель. Голая лампочка под потолком тускло засветила сквозь толстый слой пыли.

— Отлично! — воскликнул он. — Больше мне ничего и не нужно.

Улыбаясь, он заглянул в ее грустное лицо. Да, во сне бедняжка, должно быть, выглядела более счастливой. Это и в самом деле будет гуманно — избавить ее от нищей жизни.

— С завтрашнего дня можно будет занять комнату? — спросил он.

Искра надежды в ее глазах, такая же, как тогда, на лестнице, когда он спросил, не сдается ли комната, мелькнула вновь, а затем на лице отразилось смущение, даже неловкость.

— Вы ведь еще не узнали о цене, — сказала она.

— Какую вы установите, такую и заплачу, — ответил он и снова сделал жест рукой: деньги, мол, тут роли не играют.

У нее ком встал в горле. Она не знала, что и сказать.

Женщина покраснела и, набравшись духу, выпалила:

— Было бы лучше, если бы хозяин дома ничего не знал. Я скажу ему, что вы — мой новый друг, и мы будем жить с вами. Платить можете один или два фунта в неделю — как сочтете приемлемым.

Видно было, что она ^волнуется, ожидая ответа.

— Я буду платить вам пять фунтов в неделю, — сказал он. — И начиная с сегодняшнего дня.

Он извлек из кармана бумажник и достал оттуда новые хрустящие банкноты. Она протянула руку, не сводя глаз с денег, которые он отсчитывал ей в ладонь.

— Хозяину — ни слова, — сказал он. — А если будут спрашивать, кто это у вас поселился, отвечайте, что приехал в гости двоюродный брат, художник.

Она поглядела на него и впервые улыбнулась — так, будто теперь, после расчета, они превратились в заговорщиков, соединенных общей тайной.

— По виду вы вовсе не похожи на моего двоюродного брата. Как, впрочем, не похожи ни на одного из художников, которых я видела раньше. Как вас зовут?

— Моя фамилия Симс. Маркус Симс, — не задумываясь, он назвался именем тестя.

Тесть был адвокатом, он умер много лет назад, и ему это уже никак не могло повредить.

— Благодарю вас, мистер Симс, — сказала она. — Завтра я устрою генеральную уборку.

В подтверждение серьезности своих намерений она сняла черную кошку с ящика и выбросила ее в окно.

— И тогда, значит, вы уже завтра после обеда привезете сюда свои вещи?

— Мои вещи?

— Ну то, что вам надо для работы. Разве вам не нужны краски, кисти и прочее?

— О, да… да, конечно, — ответил он, — да, я должен привезти свои вещи.

Он снова огляделся. Кровь проливать он не будет. Никакой борьбы не будет тоже. Он задушит обоих во сне. И женщину, и ребенка. Это будет гуманнее всего.

— Если вам нужны краски, — сказала она, — то они продаются тут неподалеку. На Кингс-Роуд есть такие магазинчики для художников. Я, когда ходила за покупками, заглядывала в витрины и видела там мольберты и всякое такое.

Он постарался скрыть улыбку. Это было действительно трогательно — вся ее забота. Она такая приветливая и доверчивая, если узнаешь ее поближе.

Они поднялись по лестнице и вышли в прихожую.

— Я так рад, что нам удалось договориться, — сказал он. — Я уж совсем было отчаялся.

Она, улыбаясь, взглянула на него.

— Я тоже была в отчаянии, — негромко сказала она. — Если бы вы не пришли, я бы не знала, что и делать…

Они стояли рядом у лестницы в подвал. Нет, какие все же странные дела бывают на свете! Его внезапное появление оказалось для нее подарком судьбы. Он, пораженный, посмотрел на нее и спросил:

— Так у вас, значит, трудные времена?

— Трудные времена?

Она сделала беспомощный жест и апатичное, потерянное выражение появилось у нее на лице снова.

— Жить в этой стране иностранцу тяжело само по себе. А тут еще отец малыша сбежал и оставил меня совсем без денег. И я не знаю, куда податься, на кого опереться. Это-то самое скверное. Должна вам сказать, мистер Симс, если бы вы сегодня не пришли…

Она не договорила, поглядела на ребенка и пожала плечами.

— Бедный Джонни, — вздохнула она, — он-то, конечно, ни в чем не виноват.

— Действительно, бедное дитя, — кивнул Фентон. — И вы тоже несчастная. Я сделаю все, чтобы покончить со всеми вашими заботами. Обещаю вам.

— Вы так добры… Благодарю вас от всей души.

— Нет, это я благодарю вас.

Он слегка поклонился; помедлив, погладил мальчика по голове.

— До свидания, Джонни. До завтра.

Мальчик поднял глаза и без выражения посмотрел на него.

— До свидания и вы, миссис… миссис…

— Кауфман, меня зовут Анна Кауфман.

Она проводила его до самых дверей и поглядела, как он спускается по лестнице, как идет через ветхие некрашеные ворота. Черная кошка, снова направляясь к разбитому подвальному окну, прошмыгнула у него в ногах. Фентон помахал шляпой — женщине, мальчику, кошке и всей этой мрачно-серой вилле.

— До завтра! — крикнул он и зашагал по Болтинг-стрит походкой делового мужчины, который стоит на пороге больших приключений. Хорошее настроение не покинуло его и тогда, когда он подошел к двери своего дома. Он вынул из кармана ключ, открыл дверь и поднялся по лестнице, насвистывая шлягер тридцатилетней давности. Эдна болтала по телефону— очередной бесконечный разговор с подругой. Напитки уже были выставлены на маленький столик в гостиной, там же стояли тарелки с бисквитами для коктейля и с солеными орешками. Эдна прикрыла трубку рукой и оповестила:

— Придут Олхазены. Я их пригласила на ужин с холодными закусками.

Ее муж улыбнулся и кивнул. Задолго до обычного времени он налил себе шерри, чтобы как-то привести в порядок мысли по поводу пережитого за день.

Эдна положила трубку и сказала ему:

— Ты выглядишь гораздо лучше. Прогулка и в самом деле пошла тебе на пользу.

Эти простые слова так развеселили его, что он чуть не прыснул.

Хорошо, что эта женщина завела речь о красках и кистях. То-то было бы глупо, если бы он явился назавтра с пустыми руками.

Словом, пришлось раньше уйти из бюро и предпринять экспедицию по магазинам, чтобы закупить все необходимое. Он решил не экономить. Мольберт, холст, один тюбик с краской за другим, кисточки, скипидар — все вроде маленькие пакетики, но набралось их на большой сверток, который совершенно нельзя было унести. Затея развлекла его необыкновенно. Он действительно сможет сыграть свою роль достойно. Продавец, воодушевленный размахом покупок, выкладывал на прилавок все новые и новые краски. Фентон рассматривал тюбики и читал названия. Эти покупки, без сомнения, доставили ему огромное наслаждение, а слова «хром», «сиена», «голубая лазурь» пьянили, будто вино. Наконец он остановил себя, вышел из магазина и сел со своим пакетом в такси.

— Болтинг-стрит, семь…

Чувство, что у него появился еще один привычный адрес, придало приключению особую остроту.

Странно, но когда такси подъехало к Болтинг-стрит, ряды вилл уже не казались столь запущенными и унылыми. Не было и такого ветра, как вчера, проглянуло солнце, установилась довольно приятная апрельская погода; но дело было все же не в этом. Важнее, наверное, было то, что дом № 7 теперь будто осветился ожиданием.

Он заплатил по счетчику и, забирая сверток, заметил, что темные шторы в подвальном этаже исчезли. Взамен появились самостоятельно сшитые — ярко-оранжевые, режущие глаз. Не успел он отметить эту метаморфозу, как шторы раздвинулись, и женщина, держа на руках своего мальчика с вымазанным в мармеладе лицом, помахала ему. Черная кошка спрыгнула с подоконника, подошла к нему и потерлась выгнутой спинкой об его ногу. Женщина вышла на лестницу.

— Джонни и я ждем вас весь вечер, — сказала она. — Это все, что вы привезли?

— А что, разве этого мало? — рассмеялся он.

Она помогла ему отнести в дом пакеты и пакетики. Заглянув в кухню, он заметил, что она предприняла попытку навести некоторый порядок — одними новыми гардинами дело не ограничилось. Обувь из кухонного шкафа была убрана, как и игрушки мальчика. На столе появилась скатерть — все указывало на то, что она собирается пригласить его на чашечку чая.

— Вы ни за что не поверите, сколько пыли оказалось в вашей комнате, — сказала она. — Я вчера убирала чуть ли не до полуночи.

— Это вы зря, — ответил он, — не стоило так стараться.

Она замерла в дверях и снова посмотрела на него растерянным взглядом.

— Значит, вы ненадолго?

Голос ее задрожал.

— Из нашего вчерашнего разговора я поняла, что вы поживете у нас несколько недель. Разве не так?

— О, я совсем не то имел в виду, — поспешил он успокоить ее. — Я только хотел сказать, что пыли все равно будет предостаточно, когда я начну работать.

Она вздохнула с заметным облегчением, улыбнулась и открыла дверь.

— Добро пожаловать, мистер Симс.

Да, она действительно потрудилась на славу. Комната приобрела совершенно другой вид. Даже запах стал иным. Перестало пахнуть газом, зато запахло карболкой и лизолом. Словом, каким-то средством для дезинфекции. Черная ткань для затемнения исчезла с окна; она даже позаботилась, чтобы вставили стекло. Ящика, который облюбовала кошка, тоже было не видать. У стенки появился стол, справа и слева от него — расшатанные стулья, а вдобавок и кресло, обтянутое тем же кричащеоранжевым материалом, из которого были занавески на кухне. Над решеткой камина, где вчера еще было пусто, теперь висела большая яркая репродукция — мадонна с младенцем. Под ней лежал на полочке альманах. Мадонна с мягкой улыбкой поглядела на Фентона.

— Ну вот, — пробормотал он, — ну вот, слава Богу…

Чтобы скрыть, как он тронут — а это и в самом деле

было необыкновенно трогательно: бедная женщина так постаралась накануне дня, который, вероятно, окажется последним в ее жизни, — он отвернулся и принялся распаковывать вещи.

— Позвольте мне помочь, мистер Симс, — сказала она и, не оставляя ему времени для возражения, опустилась на колени и стала развязывать узелки на бечевке. Она развернула оберточную бумагу и собрала мольберт. Потом они вместе достали все тюбики с красками и рядами разложили на столе. Подрамники они составили к стенке. Какая милая игра, подумал он, и она тоже развлекается со мной, хотя серьезна при этом донельзя…

— Что вы будете рисовать сначала? — осведомилась она, когда все было готово и даже холст закреплен на мольберте. — Я полагаю, у вас уже есть какой-то замысел?

— О да, замысел у меня уже есть, — улыбнулся он, удивляясь, насколько она поверила во все.

Вдруг она тоже улыбнулась и проговорила:

— Могу себе представить. Я знаю, что вы задумали.

У него все похолодело внутри. Как она догадалась?

И что теперь будет?

— Вы начнете с Джонни, не так ли?

— Как вы могли додуматься до этого?! — резко бросил он.

Убить ребенка раньше матери? Какая ужасная мысль. Это невозможно. Немыслимо. Почему она такая любопытная? Впрочем, времени еще достаточно, а план пока до конца не продуман…

Она приняла его слова за похвалу и напустила на себя значительный вид. Он сразу успокоился — ну конечно, она имеет в виду портрет мальчика и ничего больше. Конечно, только портрет.

— Вы очень проницательная женщина, — сказал он. — Да. Ваш Джонни и есть мой замысел.

— Он будет послушным и не станет двигаться, — заверила она. — Я только привяжу его хорошенько, и он будет часами сидеть спокойно. Привести его прямо сейчас?

— Нет, нет, — ответил Фентон. — Я не спешу. Мне надо еще кое-что обдумать.

Женщина была явно разочарована. Она еще раз оглядела комнату, которая столь внезапно и непостижимо превратилась в то, что она считала «художественным ателье».

— Раз так, то позвольте пригласить вас на чашечку чая, — сказала она.

И он, чтобы избежать долгих уговоров, пошел за ней в кухню. Там сел на стул, предупредительно пододвинутый ею, и стал пить чай с сэндвичами.

Мальчик смотрел на него неподвижным взором, потом вдруг сказал: «папа» — и протянул к нему ручку.

— Он называет «папой» всех мужчин, — сказала мать, — хотя его собственный отец не желает о нем заботиться. Не досаждай мистеру Симсу, Джонни!

Фентон заставил себя вежливо улыбнуться. Дети всегда повергали его в смущение. Женщина так долго мешала ложечкой его чай, что он совершенно остыл и стал невкусным.

— Хорошо, когда есть кто-то, с кем можно поговорить, — сказала она. — Я была так одинока, мистер Симс. А затем появились вы… Я живу в подвале, а надо мной — совершенно пустой дом, ни души. И соседи неважные. У меня тут вообще нет друзей.

Тем лучше, подумал он. Все складывается донельзя удачно. Когда они исчезнут, их не хватится ни один человек. Если бы в доме жил еще кто-нибудь, все было бы значительно сложнее. А так он может осуществить задуманное в любую минуту. Бедняжка. Ей, наверное, двадцать шесть или двадцать семь. И что за жизнь у нее…

— …Просто исчез, не сказав ни слова, — продолжала она свой рассказ. — Мы всего три года прожили в этой стране. То в одном городе, то в другом. Муж мой так и не нашел постоянной работы. Когда-то мы жили в Манчестере. Джонни родился в Манчестере.

— Ужасный город, — сказал он. — Там все время дождь.

— Я сказала ему: «Ты должен, наконец, найти работу!» — продолжала она свою историю и стукнула кулаком по столу, чтобы придать весу своим словам. — Я сказала: «Так дальше не пойдет! Это не жизнь для меня и для нашего ребенка!» А затем, мистер Симс, кончились деньги, чтобы платить за квартиру. Что я могла сказать хозяину дома? А если ты в этой стране чужой, с полицией всегда сложности.

— С полицией? — насторожился Фентон.

— С документами, — пояснила она. — С нашими документами вечно что-то не ладилось. Нам все время надо проходить регистрацию. Мою жизнь, мистер Симс, уже много лет нельзя назвать счастливой. Мне было только шестнадцать, когда я познакомилась со своим мужем — ну, разумеется, он тогда еще не был моим мужем. Я думала, что в Англии у нас дела пойдут лучше.

Она говорила, и голос ее с немецким акцентом, который он находил даже приятным, как спокойная, ровная мелодия вторил его мыслям. Какое это замечательное чувство — знать, что ты не в конторе, не дома, а просто — Маркус Симс, художник. А он и вправду большой художник, хотя его искусство — не кисти и не краски; это из преступления своего он сделает настоящий шедевр. И рядом сидит будущая жертва — женщина, которая сама отдала свою жизнь в его руки, которая смотрит на него, как на избавителя — а он ведь и есть ее избавитель, в конце концов.

— Это просто поразительно, — сказала она медленно. — Вчера я еще совсем не знала вас, а сегодня рассказываю вам всю свою жизнь. Вы — мой друг.

— Ваш настоящий друг, — ответил он, слегка пожимая ее руку. — Верьте мне, это правда.

Он улыбнулся, допил чай и отодвинул стул. Она взяла его чашку и блюдечко, поставила в мойку и вытерла рукавом блузки рот мальчику.

— Что вы будете делать сейчас, мистер Симс? — спросила она. — Вначале пойдете в постель, или будете рисовать Джонни?

Он недоуменно уставился на нее. В постель? Не ослышался ли он?

— Как вы сказали? — переспросил он.

Она стояла, глядя на него спокойно и выжидающе.

— Все зависит от вас, мистер Симс, — сказала она. — Мне все равно. Я целиком в вашем распоряжении.

Он почувствовал, как кровь приливает к затылку, как медленно краснеет лицо. Но сомнений не было — многозначительная улыбка и кивок в сторону спальни окончательно устранил их. Бедная девочка сделала ему своего рода деловое предложение и думает, что он примет его… что он на это рассчитывал…

— Милая моя мадам Кауфман, — начал он («мадам» звучало как-то лучше, чем «миссис», и больше подходило ей, иностранке), — мне кажется, вы неверно меня поняли.

— Что-что? — удивленно спросила она и снова улыбнулась. — Вы можете не бояться. Никто не придет. А о Джонни я позабочусь.

Это было просто Бог знает что. Ведь он не подавал ни малейшего повода, ни сном, ни духом… Но стоит высказать сейчас свое естественное негодование и покинуть этот дом — и рухнут все его совершенные планы. И тогда где-нибудь придется начинать с нуля.

— Это… это чрезвычайно любезно с вашей стороны, мадам Кауфман, — сказал*он. — Я по достоинству оценил ваше необычайно щедрое предложение. Дело, однако, в том, что я, к несчастью, был ранен во время войны… Да… Словом, вы понимаете… И я сейчас всецело сконцентрировался на искусстве, на моей живописи. Поэтому невероятная радость для меня — то, что я нашел здесь этот уголок, мое прибежище. Знаете, это мой истинный мир. И если мы могли бы быть друзьями…

Он лихорадочно искал слова извинения и не находил их.

Она пожала плечами. На лице не отразилось ни облегчения, ни разочарования. Словно все шло так, как и должно было идти.

— Все в порядке, мистер Симс, — сказала она. — Я просто подумала, что вы чувствуете себя, вероятно, одиноким. А я знаю, что такое одиночество. И вы так приветливы, так добры. Но если у вас когда-нибудь будет чувство, будто…

— О, тогда я сразу же скажу вам, — перебил он ее чересчур поспешно. — Хотя, к сожалению моему… Но — за работу, за работу!

Он снова улыбнулся, изобразил жгучую страсть к работе и открыл дверь кухни. К счастью, она застегнула пуговки на блузке, до этого расстегнутые достаточно щедро. Она взяла мальчика со стула и вышла вслед за ним.

— Всегда хотела посмотреть на художника за рабо-

той, — призналась она, — и вот теперь у меня будет случаи. Джонни поймет все, он уже большой. Где ему сесть, мистер Симс? И что? — ему сесть или встать? Как будет лучше?

Это было уж слишком — из огня да в полымя! Фентон рассердился. Эта женщина просто терроризировала его. Неужели она так и будет все время стоять у него над душой? Он и без того не желал уже видеть этого ужасного мальчика, а тут еще его мать.

— Поза особого значения не имеет, — сказал он. — Я ведь не фотограф, в конце концов. Единственное, чего я не переношу — если кто-то наблюдает за мной, когда я работаю. Посадите Джонни на стул. Я думаю, он может посидеть спокойно?

— Я привяжу его, — сказала она и вернулась на кухню.

Он стоял перед мольбертом, хмуро уставившись на холст. Надо было что-то делать, это ясно. Чистый холст чистым оставаться не должен. Она сразу подумает, что здесь что-то не то. И может повторить свое недвусмысленное предложение, сделанное пять минут назад…

Он взял один тюбик с краской, другой — и выдавил из них кляксы на палитру. Сиена… Неаполитанская желтая… Как они красиво называются. Он был с Эдной в Сиене — несколько лет тому назад, сразу после свадьбы. У него еще сохранились в памяти ржаво-коричневые кирпичи тамошних домов и эта площадь — как же она называется? — на которой еще происходили знаменитые скачки. Неаполитанская желтая… До Неаполя они тогда не доехали. Увидеть Неаполь — и умереть спокойно… Жаль, что они не путешествуют теперь так часто. Погрязли в рутине, в суете. Все в Шотландию да в Шотландию — Эдна равнодушна к югу. Лазурь… Чистейший голубой цвет. Лагуны южных морей, летучие рыбы… Как красиво смотрятся пятна краски на новой палитре…

— Так… Будь послушным, Джонни.

Женщина крепко привязала мальчика к стулу и провела рукой по его волосам.

— Если вам что-нибудь будет нужно, только позовите, мистер Симс.

— Благодарю вас, мадам Кауфман.

Она выскользнула из комнаты и тихонько прикрыла за собой дверь. Художнику нельзя мешать, когда он творит. Художника надо оставить наедине с вдохновением.

— Папа! — вдруг сказал Джонни.

— Сиди тихо! — шикнул на него Фентон.

Он разломил кусок древесного угля на две половинки. Однажды он наблюдал, как художник вначале намечал контуры углем — делал эскиз. Он взял кусок угля, сжал губы и нарисовал на холсте круг — что полная луна. Затем отступил назад и нахмурил брови. Странно, но эта полная луна и в самом деле напоминала лицо. Лицо, на котором еще ничего не было — ни глаз, ни рта, ни носа… Джонни наблюдал за ним, вытаращив глаза. Фентон подумал, что надо бы взять холст побольше — на этот помещалась только голова мальчика. Лучше, чтобы на холсте оказалась и голова, и плечи, тогда можно использовать лазурь, чтобы нарисовать свитер.

Он сменил маленький холст на большой. Да, так будет лучше. Теперь наметим еще разок контуры лица… глаза… две точки — это будет нос… узкую щель, где рот… двумя линиями — шею и еще двумя горизонтальными — плечи. Лицо, конечно, получилось пока самым приблизительным. Так, лицо человека вообще, а не Джонни. Ну, ничего. Это только начало.

…Попробуем положить немножко краски на холст, прямо как есть в тюбике — не смешивая. Так и будем действовать. Вот.

Первый сверкающий мазок на чистом холсте, казалось, требовал — дальше, дальше! И пусть цвет получился не таким голубым, как свитер Джонни — что с того?

Он почувствовал себя раскованнее. Мазки стали более размашистыми и вдруг нижняя половина холста превратилась в голубую рапсодию, составляющую резкий контраст с лицом, которое было только намечено углем. Но теперь оно уже выглядело как настоящее лицо — без дураков. И стена за спиной у мальчика, разумеется, должна быть зеленоватой. Он решительно схватил пару тюбиков, выдавил из каждого по кляксе. Потом взял другую кисточку— пусть на первой остается голубой цвет. Черт подери, а эта жженая сиена вовсе не напоминает ничем ту Сиену, в которой он бывал. Скорее, она похожа на какую-то тину болотную. Убрать, убрать ее немедля, чтоб не портила всей картины. Он поспешил к двери и крикнул в коридор:

— Мадам Кауфман! Мадам Кауфман! У вас случайно не найдется парочки ненужных тряпок?

Она явилась тотчас с тряпкой в полоску и оторвала от нее кусок. Он взял этот кусок и снял им жженую сиену с кисточки. Потом повернулся и увидел, что женщина глядит на холст.

— Нельзя! Нельзя вам смотреть! — закричал он. — Ни один художник не переносит, когда смотрят, как он начинает картину.

Она даже отпрянула от неожиданности.

— Простите меня.

Потом спросила осторожно:

— Это очень современная живопись, правда?

Он поглядел долгим взглядом на нее, а потом на холст. С холста — на Джонни.

— Современная? Разумеется, современная. Какая же еще? Может, прикажете рисовать что-либо в этом духе?

Он указал кисточкой на репродукцию над камином — улыбающаяся мадонна с младенцем Христом.

— Я — человек сегодняшнего дня. Как вижу окружающий мир, так и вижу. Вот так-то… Ну, а теперь позвольте мне продолжить работу.

Палитра была не так велика, чтобы выдавить на нее краски из всех тюбиков. К счастью, он купил сразу две. Он принялся выдавливать остальные краски на вторую палитру и смешивать их.

Что за цвета! Какие-то неведомые, неземные закаты и восходы — сущее буйство красок. Венецианская красная, оказывается, не имела ничего общего с дворцом дожей; скорее, она была похожа на окровавленные куски мозга. Цинковые белила — сама чистота. Но не смерть. Не стерильность. Охра — это буйное цветение жизни. Это вечное обновление. Весна. Апрель. Но где-то совсем в другие времена и совсем в ином мире.

Стемнело. Пришлось включить свет, но Фентона это ничуть не смутило. Мальчик заснул, но Фентон продолжал рисовать. Женщина вошла и сообщила, что уже восемь. Не хочет ли он поесть?

— Мне не составит труда приготовить, мистер Симс, — сказала она.

Фентон вдруг вспомнил, где находится. Восемь! А дома всегда без пятнадцати восемь накрывают ужин! Эдна ждет, наверное, волнуется, думает, не случилось ли с ним чего. Он положил палитру и кисть. Взглянул на себя — везде краска. На пиджаке, на руках.

— Боже мой, что же мне делать? — сказал он в полной растерянности.

Женщина поняла его. Она намочила тряпочку в скипидаре и осторожно удалила с пиджака пятнышко краски. Он пошел вслед за ней на кухню и принялся оттирать руки над умывальником.

— Впредь всегда говорите мне, когда будет семь, — распорядился он.

— Да, — ответила она с готовностью. — Я позабочусь об этом. Вы придете завтра?

— Разумеется, — сказал он нетерпеливо. — Разумеется. Оставьте тут все, как есть.

— Хорошо, мистер Симс.

Он взбежал на лестницу, выскочил из дома и быстро зашагал по дороге, придумывая на ходу, что скажет Эдне. А! Скажет, что невзначай зашел в клуб и там его уговорили сыграть партию в бридж. Он согласился, а потом уже невозможно было уйти, не подведя партнеров, да он и сам позабыл поглядывать на часы. Этого будет достаточно. То же можно сказать и завтра. Эдна постепенно привыкнет, что он заглядывает в клуб по дороге со службы. Лучшего, пожалуй, и не придумать, как скрыть великолепную тайну своей двойной жизни.

Просто удивительно, как стали пролетать дни — те самые дни, которые раньше казались такими бесконечными и тоскливыми. Его новая жизнь потребовала изменения привычного распорядка. Он стал лгать не только дома, но и на службе. Изобрел какие-то важные дела, поездки в дочернюю фирму, необходимость заключать новые договоры— и все для того, чтобы иметь возможность исчезать почти сразу после обеда. Теперь, сказал он себе, можно и сократить рабочий день наполовину. Всякий на его месте поступил бы так. Поразительно, но пока в фирме принимали все его объяснения за чистую монету. И Эдна тоже верила, когда он говорил, что был в клубе. Он, правда, для разнообразия говорил иногда, что выдалась сверхурочная работа в другом бюро их же фирмы. Потом заявил, что у них ввели новый распорядок — такой сложный, что даже трудно и объяснить. Эдна, кажется, удовлетворилась его объяснениями. Ее жизнь текла размеренно, как и прежде. Изменился только мир Фентона. Он день за днем в половине четвертого входил в дом № 7 по Болтинг-стрит. Бросал взгляд на окно кухни в подвальном этаже и видел, как за оранжевыми шторами мелькало лицо мадам Кауфман. Она сразу выбегала к двери черного хода, чтобы впустить его. Парадное они решили больше не открывать. Пользоваться черным ходом было надежнее. Там его никто не заметит.

— Добрый день, мистер Симс!

— Добрый день, мадам Кауфман.

Не имело смысла называть ее Анной. В конце концов, она еще навоображает себе чего-нибудь… А обращение «мадам» обеспечит необходимую дистанцию между ними.

Она была очень заботливой. Убирала «ателье» (его комнату она теперь называла только так), приводила в порядок кисти, заботилась, чтобы всегда был запас чистых тряпок. Когда он входил, его уже ждала неизменная чашка чая. Не подкрашенной, теплой водички, которой его потчевали на службе, а настоящего крепкого и горячего чая. А мальчик… Да и мальчик постепенно стал выглядеть более прилично. Стоило Фентону нарисовать первый его портрет, как он тут же переменился к нему и перестал дичиться. Казалось, он родился заново. Фентон считал его одним из своих творений.

Настало лето. Фентон уже нарисовал множество портретов мальчика. Фентон написал также не один портрет его матери, что доставило ему даже большее удовлетворение. Изображая женщину на холсте, он всякий раз обретал чувство власти над ней. Конечно, на холсте были не ее глаза, не ее черты лица, даже не тот цвет — видит Бог, какая она была бесцветная! — но что-то все-таки было. Было какое-то необъяснимое и неуловимое сходство. Скорее, ощущение власти давал тот факт, что он может взять обычный холст и на этом чистом холсте изобразить живого человека. Женщину. И совсем неважно, была ли эта женщина похожа на некую эмигрантку из Австрии по имени Анна Кауфман. Сходство тут не имело ровно никакого значения Конечно, она ожидала, простая душа, что выйдет похожей, когда села в первый раз ему позировать. Ему не удалось избежать объяснений.

— Вы что, и в самом деле видите меня такой? — спросила она разочарованно.

— А по-вашему, не похоже?

— Почему же… Только вот… Вы нарисовали мне рот, как у рыбы, которая хочет что-то проглотить, мистер Симс.

— Рот как у рыбы? Что за ерунда!

Ну конечно, подумал он, ей требуется ротик, похожий на лук амурчика.

— Самое скверное в вас то, что вы вечно недовольны! Вечно! И этим вы похожи на всех остальных женщин.

Он принялся сердито смешивать краски. Она была не вправе критиковать его работу.

— Вы несправедливы ко мне, мистер Симс, — сказала она, помолчав. — Я довольна. Я довольна и тем, что получаю от вас пять фунтов в неделю. Даже очень довольна.

— Я имел в виду вовсе не деньги, — сказал он.

— А что же?

Он снова повернулся к холсту и чуть тронул розовым лицо на портрете.

— О чем же я говорил до этого? Совсем вылетело из головы. О женщинах, не так ли? В самом деле, не помню. Прошу вас, не отвлекайте меня.

— Простите меня, мистер Симс.

Вот так-то лучше, подумал он. Знай свое место. Чего он на дух не выносил, так это женщин, желавших доказать, что они все знают отлично. Женщин упрямых и своенравных. Женщин, которые вечно брюзжат и кичатся своими правами. Создатель предназначил их не для этого. Они должны быть уступчивыми, нежными и послушными. Скверно только, что эти женские добродетели так редки в жизни. Они — скорее фантазия, мимолетное воспоминание. Как лицо за окном. Или лицо на картине. Как у него на холсте. Но стоит только нарисовать — и уже всякий волен толковать, как ему угодно. И придут, и скажут, что рот у этой женщины — как у рыбы.

— Когда я был помоложе, — сказал он, — у меня были очень большие планы.

— Вы собирались стать великим художником?

— Нет, нет. Не только это, — ответил он. — Я хотел стать великим вообще, не важно в чем. В чем-нибудь. Стать известным. Сотворить что-то необыкновенное.

— Еще придет ваше время, мистер Симс, — сказала она.

— Может быть, может быть…

Нет, кожа не должна быть такой розовой. Скорее, она оливковая. Да. Теплый золотистый тон. Отец Эдны был совершенно невыносим. Эти его бесконечные придирки, вечная критика. Что ни сделай, все ему неладно. Со времени помолвки с Эдной Фентон так ни разу ему и не угодил. Старик высматривал все новые и новые его ошибки.

— Ехать за границу? — спрашивал он. — Да ведь там приличному человеку жить невозможно. Я уж не говорю о том, что заграница — не для Эдны. Чтобы она уехала от друзей, от всего, к чему привыкла? Нет, такого я в жизни не видывал!

Слава Богу, он теперь в могиле вместе со своей правотой. Он всегда был причиной раздоров между ними, этот Маркус Симс. Да. А тот Маркус Симс, который существует сегодня, — совсем другой парень. Художник. Сюрреалист. Очень современный. Старик в гробу бы перевернулся, если б узнал.

— Без четверти семь, — негромко напомнила женщина.

— Черт… — Он вздохнул и отступил от мольберта. — Как не хочется отрываться — особенно сейчас, когда вечерами так долго не темнеет. Можно было бы работать еще добрых два часа.

— Так почему же не работаете?

— А! Дома у меня порядки строже, чем в тюрьме. С моей бедной старой матушкой случится удар, если я не приду вовремя.

На прошлой неделе он придумал себе старую матушку, которая больна и не встает с постели. Он дал ей слово каждый вечер без четверти восемь быть дома. Если станет опаздывать, врачи отказываются за что-то ручаться. А он примерный сын…

— Как бы я хотела, чтобы вы жили здесь, — сказала его натурщица. — Тут так одиноко, когда вы уходите… Поговаривают, что дом наш еще, может, и не снесут. Если правда, то вы сможете переехать сюда вместе с вашей матушкой. Снимете квартиру на первом этаже.

— Боюсь, она никуда не захочет переезжать, — вздохнул Фентон. — Ей уже восемьдесят. Старое дерево не пересаживают.

Он говорил это с печальной миной, а сам усмехался в душе. Интересно было бы посмотреть на лицо Эдны, если сказать ей: давай продадим дом, где прожито почти двадцать лет, и переедем на Болтинг-стрит. Боже, что тут начнется! Хорошенькая была бы сценка, если бы сюда как-нибудь в воскресенье приехали на обед Олхазены!

— Кроме того, — сказал он, размышляя вслух, — все это тлен и суета.

— Что тлен и суета, мистер Симс?

Он перевел взгляд с изображения на холсте, цвет и форму которого только что выбирал, на женщину, которая собиралась ему позировать. Гладко зачесанные волосы, без всякого выражения глаза… Он спросил себя — что его заставило несколько месяцев назад подняться по лестнице на эту ветхую виллу и постучать в дверь. Видимо, пришла в голову какая-то сумасбродная мысль, навеянная бедняжкой Эдной, серой ветреной погодой да еще предстоящим визитом Олхазенов. Он уже не мог вспомнить тот воскресный день. Он знал только, что после переменилась вся его жизнь, что эта небольшая комнатка в подвале стала его прибежищем, а эта женщина по имени Анна Кауфман и ее мальчик Джонни — олицетворением покоя, обретенного здесь, где он никому не известен. Она всего-то заваривала для него чай и вытирала кисти. И только. Она была частью фона — такой же, как кошка, которая мурлыкала, лежа на подоконнике, когда он приходил. Хотя он, собственно, еще ни разу не позаботился о ней.

— Так… Просто мысли вслух. К делу это не относится, мадам Кауфман, — ответил он, наконец, на ее вопрос. — В один прекрасный день мы устроим выставку, и ваши с Джонни портреты будет обсуждать весь город.

— Вы все обещаете… В этом году… на следующий год… когда-нибудь… никогда…

— Вижу, вы мне не доверяете, — сказал он. — Хорошо же, я вам докажу. Дайте только срок.

Она снова принялась рассказывать долгую и нудную историю о своем дружке, который ушел от нее в Австрии, и о муже, который бросил ее в Лондоне. Он уже выучил эту историю наизусть и мог бы продолжить за нее с любого места — но ему, конечно, и в голову не приходило сказать об этом. История тоже была частью фона. Пусть талдычит одно и то же, подумал он. Тем лучше. Меньше будет рассуждать о вещах, в которых ни бельмеса не смыслит. Под ее болтовню он даже лучше мог сосредоточиться и начал писать апельсин, который она очистила, разделила на дольки и одну за одной совала в рот Джонни, сидевшего у нее на коленях.

Он нарисовал апельсин больше, чем тот был на самом деле, ярче, круглее и объемнее.

Вечером, когда он шел домой по набережной — а дорога совсем не напоминала ему тот воскресный день, — он выбросил в реку свои наброски углем, уже перенесенные на холст. Вслед за ними в воду полетели пустые тюбики из-под краски, тряпье и склеившиеся кисти. Он бросил весь этот хлам и с моста Альберта долго глядел, как что-то плывет по течению, а что-то сразу идет ко дну, не оставляя следов. Так и скрылись все его былые печали, былые муки и переживания. Словно их и не было.

Он договорился с Эдной перенести отпуск на сентябрь. Теперь у него появилось время закончить автопортрет, над которым он работал, и тем самым завершить свою серию картин. Отпуск в Шотландии сулил быть приятным. Приятным — впервые за многие годы, потому что он знал: по возвращении его ждет кое-что в одном лондонском подвале. Утренняя работа в конторе была почти не в счет. Он каким-то образом ухитрялся изворачиваться и после обеда уже не возвращался за рабочий стол. Его обязанности на стороне, говорил он коллегам, растут день ото дня, и по всей видимости, придется просить летом несколько дней отпуска без содержания, чтобы справиться с ними.

— Даже если бы вы не предупредили нас, — прохладно ответил шеф, — мы бы сами предложили вам это.

Фентон только пожал плечами. Что ж, рано или поздно они должны были проявить недовольство. Может, он пришлет им из Шотландии письмо с уведомлением и тогда сумеет посвятить живописи осень и зиму. Снимет настоящее ателье — с хорошим освещением и кухонькой: всего в нескольких кварталах отсюда сдавались такие квартиры-ателье. Вот тогда можно наконец отвести душу и создать что-то действительно стоящее. Доказать себе самому, что ты — не просто любитель, рисующий на досуге.

Работа над автопортретом захватила его. Мадам Кауфман принесла и повесила на стену зеркало — так что начало оказалось несложным. Потом вдруг выяснилось, что он не может нарисовать собственные глаза. Пришлось изобразить их закрытыми — глаза спящего человека. Или больного.

От портрета становилось как-то не по себе.

— И что же вам не нравится? — спросил Фентон мадам Кауфман, явившуюся известить, что уже семь.

Она покачала головой.

— У меня просто мурашки по коже, когда я это вижу. Нет, мистер Симс, это не вы.

— Наверное, портрет чересчур авангардистский для вашего восприятия… Авангардизм… Да, я думаю, именно этот термин здесь будет уместен.

Сам Фентон был просто восхищен. Автопортрет оказался настоящим произведением искусства.

— Ну, вот пока и все, — сказал он. — На следующие несколько недель я устрою себе отпуск.

— Как? Вы уезжаете?

В ее голосе прозвучала такая тревога, что он даже обернулся.

— Да, — ответил он. — Поеду с матушкой в Шотландию. А почему вы спрашиваете?

Она, казалось, была сильно расстроена новостью. Выражение ее лица совершенно переменилось. Можно было подумать, что она чего-то очень боится.

— Но у меня ведь есть только вы… Я останусь совсем одна и…

— Я заплачу вам ваши деньги, — поспешил перебить он. — Могу даже заплатить вперед. И потом — мы будем в отъезде всего три недели.

Она по-прежнему в оцепенении смотрела на него. Потом глаза ее наполнились слезами. Она принялась всхлипывать.

— Что же мне делать? Я не знаю, как мне теперь…

Это было уже чересчур. Бог мой, что она хотела этим сказать? И что ей надо было делать, интересно? Что у нее на уме? Деньги он ей пообещал. В жизни у нее ровно ничего не менялось. Как жила, так и будет жить. Проще простого. Нет, если она и дальше будет так странно себя вести, самое время подыскать себе новое ателье. И чем скорее, тем лучше. Он вовсе не собирался допустить, чтобы эта мадам Кауфман превратилась для него в обузу.

— Милая моя мадам Кауфман, — сказал он твердо. — Вы же знаете, что я вовсе не намеревался снимать ателье на долгий срок. В ближайшее время я все равно съехал бы отсюда. Возможно, уже осенью… Мне просто тесно здесь. Разумеется, я своевременно уведомлю вас. Советую отдать Джонни в детский садик, а самой подыскать работу. Так оно будет лучше и для вас и для Джонни…

Она была оглушена, растеряна, убита.

— Что же мне делать? — еще раз тупо повторила она, а потом спросила: — Когда вы уезжаете?

— В понедельник, — ответил он. — В Шотландию. На три недели.

Он специально подчеркнул последнее предложение, чтобы не возникло никаких недоразумений. «Грустно только одно — что она не слишком интеллигентная женщина», — подумал он, когда мыл руки в кухне. Разумеется, она способна заваривать чай и очищать кисти, но — не больше того.

— Вы сами должны устроить себе отдых, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. — Съездите с Джонни на экскурсию по реке. Или куда-нибудь еще.

Никакого ответа. Она только безнадежно пожала плечами, все так же глядя в одну точку.

На следующий день, в пятницу, он закончил все дела на работе. Получил деньги в банке — столько, чтобы заплатить ей за три недели вперед. Подумал — и позволил себе добавить еще пять фунтов на всякие непредвиденные расходы.

Когда он появился на Болтинг-стрит, Джонни сидел на своем прежнем месте — на крыльце, привязанный к железке для чистки грязи с обуви. Странно. Последнее время мадам Кауфман отказалась от этого. Когда Фентон вошел в подвал, он не услышал, как обычно, музыки из репродуктора. И дверь на кухню была закрыта. Он отворил ее и заглянул внутрь. Дверь в спальню тоже была закрыта.

Он крикнул:

— Мадам Кауфман!.. Мадам Кауфман!

Она ответила не сразу, а когда ответила, голос ее звучал глухо и еле слышно.

— Что такое?

— С вами что-то случилось?

Пауза. Потом:

— Я не слишком хорошо себя чувствую.

— Жаль. Я могу вам чем-то помочь?

— Нет.

Ну, вот, начинается мелодрама. Конечно, выглядела она всегда неважно, но про болезни свои еще ни разу речи не заводила. Чай не заварен. Даже чашки не поставила.

Он положил на кухонный стол конверт с деньгами и громко сказал:

— Я принес деньги за комнату. В общей сложности двадцать фунтов. Почему бы вам не выйти и не купить что-нибудь? Такая прекрасная погода. Свежий воздух вам бы не повредил.

Веселый, непринужденный тон — лучшее средство против мелодрам. Смешно. Она думает, что ей позволено действовать ему на нервы.

Он прошел в свою мастерскую, громко насвистывая, и с удивлением заметил, что здесь все находится в том же виде, как он оставил вчера вечером. Кисти грязные, приклеились к палитре. Да убирала ли она вообще? Никаких следов уборки. Ну, это уж слишком! Он-то ведет себя честно, деньги положил на стол в кухне. Ему не в чем себя упрекнуть. Правда, про отпуск говорить не стоило. Тут он дал маху. Надо было просто послать деньги по почте и приписать, что он уехал в Шотландию. А тут на тебе… Капризы, сцены, полное забвение своих обязанностей! Разумеется, все потому, что она иностранка. Доверять им никогда нельзя.

С палитрой и кисточками он вернулся на кухню, стараясь производить побольше шума, чтоб она слышала. Пустил воду сильной струей. Вот, мол, приходится все делать самому. Специально позвякал чайной чашкой и блюдцем. Из спальни — ни звука, ну и черт с ней, пусть сидит и дуется, как мышь на крупу.

Он снова прошел в свою импровизированную мастерскую, попытался писать автопортрет, но так и не смог сконцентрироваться по-настоящему. Все было без толку. Картина оставалась мертвой. Это же надо! Все-таки испортила ему день. Он промаялся еще немного и бросил. Кончил на час раньше обычного, даже больше. Раз она ничего не стала делать вчера вечером, теперь и подавно пальцем о палец не ударит. Все так и останется на три недели.

Прежде чем убрать картины в угол, он расположил их в ряд, прислонив к стенке, и попытался представить, как они будут выглядеть на выставке. Что ни говори, а бросаются в глаза, не обратить внимания на них невозможно. И есть в них что-то… что-то такое, что объединяет всю серию. Что-то общее. Он вряд ли мог объяснить, что именно. И ничего удивительного. Ведь невозможно со стороны взглянуть на свое собственное творчество. Но вон тот портрет мадам Кауфман, к примеру — где у нее якобы рыбий рот — действительно примечателен… Наверное, из-за глаз. Такие пустые, без всякого выражения, огромные глаза. Портрет определенно хорош. Он просто знал это. И незаконченный автопортрет — портрет спящего человека — тоже не лишен достоинств.

Он усмехнулся своим мыслям, представив, как скажет когда-нибудь, проходя с Эдной мимо одной из маленьких галерей на Бонд-стрит:

— Слышал, здесь выставка одного художника из новых. Очень спорные картины! Критики до сих пор никак не выяснят, кто он — гений или сумасшедший. Зайдем?

А Эдна:

— Что это с тобой? Ты наверняка впервые в жизни зовешь меня на выставку.

О, какое ощущение своей силы, своего триумфа! А потом, когда он все объяснит, — восхищение в ее глазах. Она поймет, что ее муж после всех этих серых лет все-таки стал знаменитым. Он специально хотел, чтобы она пережила потрясение. Нужен только сюрприз. Вот именно! Сюрприз — и потрясение…

Фентон обвел взглядом хорошо знакомую комнату. Потом составил картины, одну за другой, снял с мольберта и убрал автопортрет, очистил от красок палитру и кисточки и завернул все в бумагу. Если после возвращения из Шотландии он решит перебраться отсюда — после идиотского поведения мадам Кауфман это единственный выход — все уже будет собрано. Останется только вызвать такси.

Он закрыл окно и дверь. Сунул под мышку сверток со своими «еженедельными отходами», как он их назвал в шутку — наброски, эскизы и все такое — и еще раз зашел на кухню. Дверь в спальню по-прежнему была закрыта.

— Я ухожу! — крикнул он. — Надеюсь, завтра вам будет лучше. Увидимся через три недели!

Он заметил, что конверт с деньгами с кухонного стола исчез. Ага! Значит, не так уж она и больна…

За дверью раздался какой-то шорох, и через несколько секунд она приоткрылась. Он увидел в щель только лицо женщины — и был потрясен. Она была похожа на призрак. В лице ни кровинки. Волосы — как солома, торчат во все стороны. Наверное, не причесывала их с утра. Он успел заметить, что вместо юбки у нее вокруг талии обернуто одеяло. Она была в шерстяной кофте, хотя день выдался жаркий, а в подвале стояла духота.

— Вы уже были у врача? — спросил он, испытывая что-то похожее на сострадание.

Она покачала головой.

— Я бы на вашем месте показался врачу. Выглядите вы действительно неважно.

Он вспомнил о Джонни, который все еще сидел привязанный на крыльце.

— Мне принести сюда Джонни?

— Пожалуйста, — сказала она.

Глаза у нее были, как у замученного вконец животного. Он почувствовал себя неловко. Ему вдруг показалось, что будет непросто взять и уйти, оставив ее в таком состоянии. Но что он мог сделать, спрашивается?

Он поднялся по лестнице из подвала и вышел * на крыльцо. Мальчик сидел, скорчившись, на ступеньках.

— Пойдем, Джонни, — сказал он, — я отнесу тебя к матери.

Он развязал веревку. Мальчик был таким же безучастным ко всему, как и мать. «Что они за безнадежная пара, — подумал Фентон, — надо найти им место где-нибудь в благотворительном приюте. Есть же, наверное, учреждения, которые должны заботиться о таких людях…»

Он снес мальчика вниз и посадил на обычное место у кухонного стола.

— Как насчет того, чтобы дать мальчику чашку сладкого чаю? — спросил он.

— Сейчас выйду, — отозвалась мадам Кауфман.

Еле передвигая ноги, она вышла из спальни, все еще в одеяле вместо юбки. В руках у нее был сверток. Что-то, завернутое в бумагу и перевязанное бечевкой.

— Что это? — спросил он.

— Мусор. Выбросьте его вместе с вашим в реку. Мусорщики приедут только на следующей неделе.

Он взял сверток, постоял, переминаясь с ноги на ногу, и спросил, может ли еще что-то для нее сделать.

— Нет, — был ответ. Она даже не добавила «Мистер Симс». Не протянула руки и не попыталась улыбнуться. В глазах ее не было никакого упрека. Они были просто пусты и ровно ничего не выражали.

— Пришлю вам открытку из Шотландии, — сказал он, погладив Джонни по голове. — Пока.

Какое глупое слово. Странно, раньше он никогда его не употреблял. Он вышел черным ходом и свернул за угол дома к воротам, на Болтинг-стрит. На душе у него скребли кошки. Наверное, надо было быть чуть поласковей с ней. И самому вызвать врача.

Сентябрьское небо затянули тучи. На набережной было пыльно и пусто. Деревья сада на той стороне реки давно пожелтели. Листва начала опадать. Тлен, запустение. Как будет приятно вдохнуть в Шотландии свежий, прохладный воздух…

Он развернул свой пакет и покидал в реку «отходы». Набросок головы Джонни. Совершенно не удался. Начатый рисунок, изображающий кошку. Холст в пятнах, уже негодный. Все полетело через перила моста и поплыло по течению.

Он пошел вдоль по набережной в сторону дома и уже собрался было перейти дорогу, как вдруг вспомнил, что у него до сих пор в руках сверток мадам Кауфман. Он совсем забыл выбросить его в реку вместе с прочим мусором — загляделся, как вода уносит его собственный хлам. Он хотел выбросить сверток, но заметил полицейского, который наблюдал за ним с другой стороны дороги. Он вдруг почувствовал себя неудобно — наверное, бросать мусор в реку нельзя. Он зашагал дальше с подчеркнуто независимым видом. Пройдя метров сто, оглянулся. Полицейский все еще смотрел ему вслед. Смешно, но он даже ощутил за собой какую-то вину. Что значит— железная рука закона! Он снова пошел, непринужденно помахивая пакетом и насвистывая какой-то мотивчик. Черт с ним, не будем бросать в реку. Бросим в урну в саду больницы Челси.

Он свернул в больничный сад и оставил сверток в первой же урне, где уже лежали две-три старые газеты и шкурка от апельсина. Пожалуйста. Все как положено. Этот дурень в полицейской форме наблюдал за ним через решетку сада, но Фентон сделал вид, что не замечает его. Наверняка думает, что я подложил бомбу, подумал он и быстро зашагал прочь.

На лестнице, поднимаясь к дому, он вдруг вспомнил, что сегодня должны приехать Олхазены. Традиционная трапеза перед отъездом в отпуск, как бывало. Что ж, поговорим с Олхазенами о Шотландии. Интересно, какой вид был бы у Джека Олхазена, если б тот узнал, чем он, Фентон, занимается, уходя днем со службы! Да он бы ушам своим не поверил!

— Привет! Ты сегодня что-то рано! — сказала Эдна, расставляя в гостиной цветы по вазам.

— Да! — ответил он. — Разделался со всеми делами на службе. Знаешь, я так рад, что мы едем!

— И я тоже рада. Из года в год — в Шотландию…

Я думала, тебе наскучит. Но сейчас мне уже так не кажется. Ты давно не выглядел так хорошо.

Она поцеловала его в щеку. Он вернул поцелуй и улыбнулся. Она еще не знает, что ее муж — гений…

Прибыли Олхазены. Они как раз сели за стол, когда прозвенел колокольчик у входа.

— Бог ты мой, кто бы это мог быть? — сказала Эдна. — Только не рассказывай мне, что мы еще кого-то приглашали, но забыли об этом!

— Нет, просто я забыл заплатить за свет! — пошутил Фентон. — Пришел, наверное, монтер и сейчас все отключит.

Олхазены засмеялись.

— Пойду взгляну, кто пришел, — сказала Эдна. — Мэй занята на кухне.

Она скоро вернулась. Лицо у нее было слегка удивленное.

— Это не монтер. Это полиция.

Джек Олхазен погрозил Фентону пальцем и сказал:

— Я всегда знал, старина, что ты этим кончишь. Однажды и до тебя доберутся.

— Полиция? — повторил Фентон, откладывая в сторону прибор. — Нет, серьезно, Эдна? Что надо полиции?

— Представления не имею. Обычный полицейский — и с ним еще один мужчина в штатском. Наверное, детектив. Хотят поговорить с хозяином дома.

Фентон пожал плечами.

— Минуту, — сказал он жене и гостям. — Пойду, попробую их спровадить побыстрее. Наверное, они ошиблись адресом.

Он вышел из столовой в коридор. Когда увидел полицейского в форме, лицо его вытянулось. Этот полицейский наблюдал за ним на набережной.

— Добрый вечер, — сказал он. — Чем могу быть полезен?

Заговорил человек в штатском.

— Сегодня во второй половине дня вы проходили через сад больницы Челси, сэр?

Оба пристально смотрели на Фентона, и он понял, что запираться нет смысла.

— Да, — сказал он. — Проходил.

— У вас был с собой сверток?

— Кажется, да.

— Вы положили этот сверток в урну?

— Да.

— Не скажете ли вы нам, что было в этом свертке, сэр?

— Понятия не имею.

— Я могу поставить вопрос иначе, сэр. Не скажете ли вы нам, почему у вас был этот сверток?

Фентон заколебался Чего они, собственно, добиваются? А, ерунда, сейчас все равно узнаю.

— Не понимаю, какое вам дело до этого, — сказал он. — Урны на то и урны, чтобы выбрасывать в них мусор. Не так ли?

— Так. Если речь идет об обычном мусоре, — ответил человек в штатском.

Фентон поглядел на одного, потом на другого. Лида обоих были совершенно серьезны.

— Можно мне тоже задать вам вопрос? — осведомился Фентон.

— Пожалуйста.

— Вы знаете, что было в свертке?

— Да.

— Вы хотите сказать, что этот полицейский — мне кажется, я его уже видел — последовал за мной и взял пакет, который я оставил в урне?

— Верно.

— Довольно странные действия с его стороны, мне кажется. Наверное, было бы лучше, если бы он выполнял свои прямые обязанности.

— А он и выполнял. В его обязанности входит наблюдение за людьми, которые ведут себя подозрительно.

Фентон рассердился.

— Мое поведение вовсе не было «подозрительным», — заявил он. — Я сегодня наводил порядок в кабинете. Я привык по дороге домой выбрасывать в реку мусор. Я часто кормлю там чаек. Сегодня, когда я хотел выбросить в воду сверток, заметил полицейского. Он смотрел в мою сторону. Тут мне пришло в голову, что бросать мусор в реку, наверное, запрещено. И я решил выбросить его в урну.

Оба так и сверлили его взглядом.

— Вы заявили, — сказал детектив, — что вам неизвестно содержимое свертка. А теперь говорите, что там был мусор из вашего кабинета. Что же правда?

Фентон почувствовал, что его загнали в угол.

— И то, и другое! — фыркнул он. — Коллеги по работе сегодня дали мне этот сверток. Я не знаю, что там. Иногда они дают мне засохшие пирожные — кормить чаек.

Их не устроило его объяснение, он видел по лицам. Шито белыми нитками. Солидный человек собирает у себя на службе мусор, чтобы по дороге домой выбросить его в реку. Как мальчишка, который бросает с моста веточки и смотрит, куда их погонит течением… Но в данный момент лучшего объяснения все равно не придумать. Будем держаться за это. Во всяком случае, ничего уголовно наказуемого в его действиях нет. В худшем случае его поведение можно назвать странным — и только.

Детектив сказал:

— Прочтите свой рапорт, сержант.

Полицейский достал записную книжку, раскрыл ее и прочел вслух:

— Сегодня, когда я в шесть часов пять минут вечера проходил по набережной, я заметил на другой стороне человека, который явно намеревался выбросить в реку сверток. Он увидел меня и быстро пошел прочь. Потом на ходу оглянулся и заметил, что я продолжаю за ним наблюдать. Он почему-то показался мне подозрительным. Он вошел в сад больницы Челси, украдкой огляделся по сторонам, бросил сверток в урну и поспешил удалиться. Я подошел к урне, достал сверток и проследил этого человека вплоть до дома, куда он вошел: Аннзли-сквер, 14. Я принес сверток с собой в участок и передал дежурному. Мы вместе развернули сверток. Там находился труп недоношенного ребенка.

Он закрыл записную книжку.

Фентон почувствовал, как у него все оборвалось внутри. Все заволокло густым облаком страха. Он упал в кресло.

— О, Господи… О, Господи, да что же это такое?

Сквозь это густое облако он увидел Эдну, которая стояла в дверях и не сводила с него глаз. У нее из-за спины выглядывали Олхазены.

Детектив сказал:

— Вынужден просить вас пройти в участок и дать более подробные показания.

Некоторое время спустя Фентон сидел в кабинете инспектора. Кроме него там были сам инспектор, тот же детектив и полицейский в форме, а также врач — судебный эксперт. Эдна тоже присутствовала — он настоял на этом. Олхазены ждали за дверью. Что его особенно мучило, так это выражение лица Эдны. Было видно, что она не верит ему. И полицейские тоже.

— Да, это продолжалось уже шесть месяцев, — повторил он. — Когда я говорю «это продолжалось», то имею в виду только мои занятия живописью, и ничего больше. Ничего больше вообще не было… Я просто страстно захотел заняться живописью. Не могу объяснить, почему у меня возникло такое желание. Но захотел страстно. Чисто случайно я выбрал дом на Болтинг-стрит, 7. Постучался. Открыла женщина. Я спросил, сдается ли комната. Мы недолго поговорили, и она предложила мне комнату в цокольном этаже. Мы договорились, что хозяину дома ничего говорить не будем. И я устроил там мастерскую. Шесть месяцев изо дня в день я проводил в этой мастерской по нескольку часов. Жене я ничего не говорил. Думал, она не поймет меня…

Он бросил отчаянный взгляд на Эдну. Та молча сидела и смотрела на него.

— Признаюсь, я лгал. Лгал и дома и на работе. Говорил, что отправляюсь устанавливать новые деловые связи, чтобы уходить сразу после двенадцати. А жене говорил — можешь подтвердить, Эдна, — что задерживаюсь на службе или играю в бридж в клубе. На самом же деле я изо дня в день ходил на Болтинг-стрит, 7. Изо дня в день!

Он ведь не нарушил никаких законов! Почему они все так уставились на него? Почему Эдна так вцепилась в подлокотники кресла?

— Сколько лет этой мадам Кауфман? Ну, я не знаю. Лет двадцать семь, наверное… Или тридцать. Она, что называется, женщина без возраста. И у нее этот маленький мальчишка… Джонни. Она — австрийка, и ей приходится тяжко с тех пор, как ее бросил муж… Нет, в доме я не видел больше никого. Никаких других мужчин там не было… Не знаю, я же вам уже говорил!.. Не знаю! Я только рисовал там, и все. Она скажет вам то же самое. Она скажет вам правду. Я уверен, что она меня не подведет… Нет-нет, я имею в виду вовсе не это. Когда я говорю «не подведет», то имею в виду лишь то, что она благодарна мне за деньги, которые я ей давал… Какие деньги? Плата за комнату. Пять фунтов. Больше между нами ничего не было. Совершенно ничего. Такого и быть не могло. Это совершенно исключено… Да-да, разумеется, я не позаботился о ней. Я был не очень внимателен в этом отношении. Ничего не замечал. А она тоже ни словом не обмолвилась. Ни единым словом.

Он снова повернулся к Эдне.

— Но ты ведь мне веришь? Веришь?

Эдна сказала:

— Ты никогда мне не говорил о своем пристрастии к живописи. Сколько лет мы женаты, я от тебя не слышала ни единого слова ни о живописи, ни о художниках.

Он не смог выдержать ее ледяного взгляда.

— Не могли бы мы сейчас же поехать на Болтинг-стрит? — спросил он инспектора. — Бедняга, видимо, в очень тяжелом состоянии. Она хотела вызвать врача. Ей нужен человек, который позаботится о ней. Может, мы все поедем — и моя жена тоже — к мадам Кауфман, чтобы она все объяснила?

Слава богу, они приняли его предложение и решили ехать на Болтинг-стрит. Вызвали служебную машину. Туда сели Фентон, Эдна и два полицейских. Олхазены поехали на своей машине следом. Фентон слышал краем уха, как они сказали инспектору, что не хотят оставлять его жену — она перенесла сильное потрясение. Настоящие друзья, что и говорить. Но если бы он мог спокойно рассказать всю историю и все объяснить, никакого потрясения не было бы. Естественно, в атмосфере полицейского участка он волей-неволей чувствовал себя обвиняемым. Чуть ли не преступником.

Машина остановилась перед таким знакомым домом. Все вышли. Он пошел впереди — через ворота, к черному ходу, и открыл дверь. Едва они вошли, как почувствовали сильный запах газа.

— Время от времени тут попахивает газом, — сказал он. — Уже давно вызвали мастера, но он все никак не едет.

Никто не сказал ни единого слова. Он поспешил на кухню. Здесь пахло газом еще сильнее.

Инспектор обернулся к своим подчиненным:

— Миссис Фентон лучше остаться в машине, со своими друзьями.

— Нет, — взмолился Фентон. — Нет, я хочу, чтобы моя жена услышала правду.

Но Эдна уже шла к выходу в сопровождении одного из полицейских. Олхазены поджидали ее с серьезными лицами. Полицейские и Фентон вошли в спальню мадам Кауфман. Открыли окно, чтобы впустить свежий воздух, но запах газа был просто непереносим. Они наклонились над кроватью. На ней лежали мадам Кауфман и Джонни. Как будто крепко спали. Конверт с двадцатью фунтами валялся на полу.

— Нельзя ли их разбудить? — спросил Фентон. — Скажите им, что пришел мистер Симс. Мистер Симс.

Один из полицейских крепко взял его за локоть и вывел из комнаты.

Когда Фентон узнал, что мадам Кауфман и маленький Джонни мертвы, он покачал головой и сказал:

— Это ужасно… ужасно… Если б мне кто-то сказал хоть что-нибудь. Если б я знал…

Но первый шок — визит полиции и содержимое свертка — был так велик, что смерть мадам Кауфман и Джонни уже не столь сильно потрясла его.

— Может, оно и лучше, — пробормотал он. — Она была совсем одна в этом мире. Она и ее мальчик…

Он не знал, чего они еще ждут. Наверное, дожидаются санитарной машины, которая должна забрать мадам Кауфман и Джонни.

— А нам уже можно ехать домой? Моей жене и мне?

Инспектор обменялся взглядами с детективом и сказал:

— Сожалею, мистер Фентон. Мы хотели бы, чтобы вы вернулись с нами в участок.

— Но ведь я сказал вам всю правду, — возразил Фентон. — Мне больше нечего добавить. Я никак не причастен к этой трагедии. Не имею никакого отношения.

Потом он вспомнил о своих картинах и сказал:

— Вы еще не видели моих работ. Картины в соседней комнате. Скажите, пусть позовут мою жену и моих друзей, инспектор. Они должны видеть мои работы, не говоря уже о том, что я хотел бы забрать свое имущество.

— Мы позаботимся о них, — сказал инспектор.

Голос его звучал вежливо, но твердо. Не особенно приветливо, подумал Фентон. Голос закона.

— Все это хорошо, — сказал он, — но картины принадлежат мне, и они очень ценные. Вы не вправе касаться моей собственности.

Он перевел взгляд с инспектора на детектива в штатском, и серьезные их лица сказали, что их не особенно интересуют его работы. Они думают, это какая-то отговорка. Просто для отвода глаз. И в. мыслях у них только одно — снова увезти его в участок, чтобы допрашивать.

— Я готов сопровождать вас, инспектор, — сказал он, пытаясь говорить спокойно, — но только при условии, что смогу показать свои картины жене и друзьям.

Инспектор кивнул своему подчиненному, и тот вышел из кухни. Они направились в его импровизированную мастерскую. Фентон сам открыл дверь.

— Разумеется, я работал в непростых условиях, — пояснил он. — Освещение далеко не идеальное, как видите. Никаких удобств. Не знаю, почему я так держался за это помещение. Но факт, что я собирался переезжать отсюда после отпуска. И сказал об этом бедной женщине. Может быть, это известие было для нее тяжелым ударом.

Он включил свет. Они огляделись, увидели сложенный мольберт, собранные картины. Ему пришло в голову, что эти приготовления к отъезду, наверное, вызовут у полицейских недоверие к нему. Как будто он знал, что произойдет в спальне.

— Разумеется, это все временно, — извинялся он за маленькую комнатку, так мало похожую на мастерскую художника. — Но мне здесь нравилось. В доме никого. Никого, кто приставал бы с вопросами. Только мадам Кауфман и мальчик.

Он оглянулся, увидел, что пришла Эдна, а также Ол-хазены и остальные полицейские, и все они смотрят на него одинаково — как-то хмуро. Почему Эдна так смотрит? Почему так серьезны Олхазены? Ведь на них должно было произвести впечатление количество картин, составленных у стены? Они же должны понимать, что это— результат его трудов. Картины ждут только отправки на выставку!

Он быстро пересек комнату, схватил первую картину и поднял ее так, чтобы видели все присутствующие. Это был портрет мадам Кауфман, который ему нравился больше всего: тот самый, про который она, бедняжка, говорила, что на нем рот у нее похож на рыбий.

— Я знаю, картина написана не в традиционной манере, — сказал он. — Это не какой-то архаический хлам. Но произведение сильное. И оригинальное.

Он поднял следующую картину. Снова мадам Кауфман, на этот раз с Джонни на руках.

— Мать и дитя, — пояснил он, слегка улыбаясь. — Заря человечества. Первая женщина. Первый ребенок.

Он склонил голову, пытаясь посмотреть на картину под тем же углом, что и все остальные. Потом взглянул на Эдну, весь в ожидании, но ничего не увидел на ее лице. Она была по-прежнему чужая. Вокруг рта у нее вдруг прорезались складки. Она повернулась к Олхазенам и сказала:

— Это же не настоящие картины. Какая-то мазня.

Она посмотрела на инспектора, и глаза ее наполнились слезами.

— Я же говорила, что он не умеет рисовать. Он еще ни разу в жизни не рисовал. Ему нужен был просто предлог, чтобы ходить в дом к этой женщине…

Она повернулась и пошла к выходу. Олхазены двинулись за ней. Фентон оцепенело глядел им вслед. Он слышал, как хлопнула дверь, как они прошли по дорожке палисадника перед домом.

— Это же не настоящие картины, — повторил он беззвучно, одними губами. — Какая-то мазня…

Он повернул картину к стене и поставил на пол. Потом как-то весь подобрался и сказал инспектору:

— Думаю, теперь мы можем идти.

Они сели в полицейскую машину. Фентон оказался между инспектором и детективом. Машина выехала с Болтинг-стрит, миновала еще две улицы и оказалась у набережной. Зеленый глаз светофора потух, зажегся красный, и Фентон пробормотал:

— Она мне не верит… И никогда не поверит.

Потом, когда светофор снова мигнул, и машина тронулась, он крикнул:

— Ну, хорошо! Я признаюсь во всем! Разумеется, я был ее любовником, и ребенок от меня. Уходя из дома, я открыл газ. Это я убил ее! И свою жену тоже хотел убить, как только мы приедем в Шотландию. Признаюсь, я сделал это… сделал это… сделал.

СОДЕРЖАНИЕ

СРЕДИ ОЧАРОВАТЕЛЬНЫХ ПРЕСТУПНИЦ (А. Гагарин)

3

Т. Уэллс

МОЛОДЫЕ ЖЕНЩИНЫ УМИРАЮТ РАНО, ЕСЛИ НЕ НАЧИНАЮТ СТАРЕТЬ 5

У. Гарнер

САТАНИНСКИЙ ГРИБ 107

X. Мартин

МОЯ ПРЕКРАСНАЯ УБИЙЦА 261

Д. Дюморье

ДЛЯ ОТВОДА ГЛАЗ 395

МОЯ ПРЕКРАСНАЯ УБИЙЦА Переводы А. В. Перцева (1–4), Е. А. Атманских (1), Е. Н. Лопатиной (3)

Редактор А. В. Данилова Технический редактор А. И. Долженко

Лицензия на издательскую деятельность ЛР № 063008 от 22.09.93 г.

Сдано в набор 15.11.93. Подписано в печать 13.01.94. Формат 84Х1087з2. Бумага офсетная № 2. Гарнитура литературная. Печать высокая. Уел. печ. л. 23,5. Уч. — изд. л. 24,6. Уел. кр. — отт. 24, 8. Тираж 100 000 экз. Заказ № 5776. С. 94.

ДО «Звезда»

614600, г. Пермь, ГСП-131, ул. Дружбы, 34.

Серия «НЕИЗВЕСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ»

(основана в 1991 г.)

Загадочные преступления, ужасные тайны, опасные погони, смертельные дуэли, черный юмор и спасительная ирония — все достоинства популярного жанра — в книгах серии «НЕИЗВЕСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ» издательства «СТРИБОГ»!

Вышли в свет:

Агата Кристи

«РОЖДЕСТВО ЭРКЮЛЯ ПУАРО»:

«Рождество Эркюля Пуаро»,

«Великолепный сыщик» (рассказы о Пуаро), «Искатели счастья» (рассказы о Паркере Пайне).

Эллери Квин

«ДЕВЯТЬ МЕСЯЦЕВ ДО УБИЙСТВА»:

«Девять месяцев до убийства»,

«Шерлок Холмс против Джека-Потрошителя», «Гроб с секретом».

Эллери Квин

«САНАТОРИЙ СМЕРТИ»:

«Санаторий смерти»,

«Таинственный цилиндр».

«МОЯ ПРЕКРАСНАЯ УБИЙЦА»:

Тобиас Уэллс

«Молодые девушки умирают рано, если не начинают стареть», Уильям Гарнер «Сатанинский гриб»,

Хансйорг Мартин

«Моя прекрасная убийца»,

Дафна Дюморье «Для отвода глаз».

Готовятся к выпуску новые книги серии:

«УБЕГИ ОТ УБИЙЦЫ!»

«ХИЩНЫЙ ВЗГЛЯД»,

«МАЛЕНЬКАЯ БЕСТИЯ ХУАНИТА»,

«ПЛЕННЫХ НЕ БРАТЬ!»,

«ВСТРЕЧА В НОЧИ»,

«В ГАРЛЕМЕ СЛИШКОМ ЖАРКО»,

«ИЗМЕНА В ВАШИНГТОНЕ».

Мастера детективного жанра — Роберт Ладлэм, Хью Пентекост, Ричард Праттер, Ричард Старк, Виктор Ганн, Джек Кризи, Макс Вегенер, Эдвард Айронс, Дороти Сэйерз, Фрэнсис Дарбридж, Энтони Гилберт и многие другие ждут встречи с читателем!

Эллери КВИН

«САНАТОРИЙ СМЕРТИ»

Этот сборник включает два романа классика американского детектива Эллери Квина (псевдоним кузенов Фредерика Дэннея и Манфреда Ли) — «Санаторий смерти» и «Таинственный цилиндр».

…Убит основатель «Храма здоровья». Под подозрением — все! Но перед острым аналитическим умом и быстрой реакцией писателя и сыщика Эллери Квина не могут устоять все тайны «САНАТОРИЯ СМЕРТИ»!

«ТАИНСТВЕННЫЙ ЦИЛИНДР» («Тайна римской шляпы») — знаменитый первый роман братьев, решивших принять участие в конкурсе на лучший детектив и победивших в нем. Этот оригинальный, чрезвычайно увлекательный роман по праву входит в копилку мирового детектива!…Смерть застигает зрителя во время спектакля. Кто этот невидимка, сумевший совершить преступление в толпе? Куда исчез цилиндр убитого? Тайна кажется неразрешимой… Но для классического детектива что может быть лучше загадочного убийства?

По вопросам оптовых поставок обращайтесь:

Тел. в Екатеринбурге (3432) 29-78-12 г. Екатеринбург, К-62, а/я 48.

УБЕГИ ОТ УБИЙЦЫ!

Сборник

В новом выпуске серии «Неизвестный детектив» читайте роман известного американского писателя Хыо Пентекоста (Джадсона Филлипса) «УБЕГИ ОТ УБИЙЦЫ» — детектив из серии о журналисте Питере Стайлзе, герое двадцати романов, «корсаре справедливости».

…Коллега Питера Макс Ричмонд ослеп — неизвестный плеснул ему в лицо кислоту. Стайлз получает от жены Макса записку с мольбой о помощи. Питер начинает расследование…

Американский писатель Роберт Ладлэм в рекомендациях не нуждается — захватывающие детективы «Рукопись Ченселора», «Бумага Мэтлока», «Идентификация Борна», «Заговор «Аквитания» и другие знакомы любителям остросюжетного жанра.

Роман Роберта Ладлэма «ПРОТИВОСТОЯНИЕ БЛИЗНЕЦОВ», публикуемый в новом сборнике, — это гремучая смесь детективной интриги, психологического анализа, увлекательных приключений.

По вопросам оптовых поставок обращайтесь:

Тел. в Екатеринбурге (3432) 29-78-12 г. Екатеринбург, К-62, а/я 48.

«ХИЩНЫЙ ВЗГЛЯД»

Сборник

В новом выпуске серии «Неизвестный детектив» читайте:

Маргарет Миллар «ХИЩНЫЙ ВЗГЛЯД» (психологический детектив). «Психо» Альфреда Хичкока — тихая обитель по сравнению с этим романом!

Стенли Эллин «ПОВЕЛЕНИЕ ЗЛА»: анализ преступления от замысла до исполнения.

Филлис Бретт Янг «УНДИНА». Нечто зловещее и мистическое сгущается вокруг Миранды, грозя свести ее с ума. Что это? Потустороннее или земное зло? Путь к истине опасен и запутан…

По вопросам оптовых поставок обращайтесь:

Тел. в Екатеринбурге (3432) 29-78-12 г. Екатеринбург, К-62, а/я 48.

Издательство «СТРИБОГ» представляет

новую романтическую историко-приключенческую серию для всех поклонников книжных путешествий во времени и пространстве

«СТРЕЛЫ СТРИБОГА»

Первый выпуск новой серии «ПЕРО ФЛАМИНГО»

посвящен невероятным п увлекательным приключениям юных героев, их жизни у индейцев в лесах и прериях Северной Америки.

Керк МОНРО «ПЕРО ФЛАМИНГО»

Анна ЮРГЕН «ГЕОРГ СИНЯЯ ПТИЦА»

Эрнест СЕТОН-ТОМПСОН «РОЛЬФ В ЛЕСАХ»

Объем книги — 30 п. л., переплет № 7 «Б», целлофанированный, твердый, рисованный форзац, стилизованные, серийные иллюстрации.

По вопросам оптовых поставок обращайтесь:

Тел. в Екатеринбурге (3432) 29-78-12. г. Екатеринбург, К-62, а/я 48.

Уважаемый читатель!

Книгоиздательство «ТОВАРИЩЕСТВО СТАНИСЛАВА ГАГАРИНА» (Российское товарищество «ОТЕЧЕСТВО») сообщает, что последний, шестой том уникальной подписной серии «РУССКИЙ ДЕТЕКТИВ» выходит из печати!

Детективы известных русских мастеров крепкой интриги, острого сюжета Станислава Гагарина, Виктора Пронина, Василия Веденеева, Романа Кима и других писателей пришли к подписчикам этой увлекательной серии.

Вы не успели подписаться? Не все потеряно!

Для поклонников отечественного детектива Товарищество Станислава Гагарина продолжает подписку на новое собрание невероятных приключений во множестве томов «РУССКИЙ СЫЩИК»!

Первые два тома «Русского сыщика» отправляются подписчикам. В них: 1-й том — И. Булгакова «Соня, бессонница, сон или Призраки Мыльного переулка», В. Смирнов «Прерванный рейс», С. Гагарин «Третий апостол». 2-й том — С. Гагарин «У женщин слезы соленые» (приключенческий роман о русской контрразведке).

В следующих томах — В. Сухнев «В Москве полночь», С. Гагарин «Умереть без свидетелей», В. Пронин «Банда-2», И. Мотринец «Красиво жить не запретишь», Л. Словин «Убиваю, когда идет дождь», И. Шевцов «Набат», А. Безуглов «Мафия» и многое другое!

Каждый том — 500 стр. крутого текста с погонями, стрельбой, психологической дуэлью сыщика и преступника, в твердом переплете, с золотым тиснением.

Высылайте простым переводом 1000 руб. на р/с 340908 Западного отделения ЦБ РФ, МФО 211877. Адрес отделения банка: Москва, К-160. Доставка в любой уголок Державы наложенным платежом. Принимаются коллективные заявки!

Адрес: 143000, Московская область, Одинцово-Ю, а/я 31,

Товарищество Станислава Гагарина. Тел. (095) 593-05-36.

ПОДПИШИСЬ! И ОТНЫНЕ ТВОЙ ДРУГ — «РУССКИЙ СЫЩИК»!

Библиотека «РУССКИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ» Собрание сочинений СТАНИСЛАВА ГАГАРИНА

Если вы — мужественный мечтатель, если вы — смелая девушка с богатым воображением, если вы пребываете на почетном отдыхе и по-прежнему любите увлекательные приключения и путешествия, — именно для вас открыта подписка на двадцатичетырехтомное собрание сочинений русского писателя, штурмана дальнего плавания, юриста, журналиста, публициста

СТАНИСЛАВА ГАГАРИНА.

Шпионские романы «Три лица Януса», «Ящик Пандоры», «У женщин слезы соленые», фантастические произведения «Дело о Бермудском треугольнике», «Преступление профессора Накамура», приключенческие боевики «Альфа Кассиопеи», «Третий апостол», морские, житейские, криминальные романы «Страда», «Щедрость», «По дуге большого круга», «Умереть без свидетелей», исторические и военные романы «Память крови», «Мясной бор», стихи, пьесы и последняя фантасмагорическая трилогия «Вожди, пророки и Станислав Гагарин» — «Вторжение», «Вечный Жид», «Страшный Суд» — небывалое явление в русской литературе, ведь главный герой в этой трилогии— сам Станислав Гагарин, при содействии космических Зодчих Мира — товарища Сталина, Агасфера вступающий в схватку с Конструкторами Зла!

Первый том собрания сочинений рассылается подписчикам. Принимаются коллективные заявки.

Высылайте простым переводом 1200 руб. на р/с 340908 Западного отделения ЦБ РФ, МФО 211877. Адрес отделения банка: Москва, К-160. Доставка наложенным платежом.

Адрес: 143000, Московская обл., Одинцово-Ю, а/я 31. Товарищество Станислава Гагарина. Тел. (095) 593-05-36. ВОЛШЕБНАЯ СТРАНА ОДИНОКОГО МОРЯКА ЖДЕТ ВАС!

сборник произведений знаменитого английского писателя Р. Л. Стивенсона. Наряду с рассказами «Сатанинская бутылка», «Ночлег Франсуа Вийона»; «Вилли с мельницы» в книгу вошли романы «Похищенный» и «Катриона».

Благородные, мужественные, решительные и находчивые герои Стивенсона всегда выходят победителями из схватки со злом, с честью выдерживают испытания, которые выпадают на их долю.

Объем книги 30 п. л., переплет № 7 «Б».

Принимаются заявки на оптовые партии.

Тел. в Екатеринбурге (3432) 29-78-12

Литературное рекламное агентство «СТРИБОГ»

принимает заказы на размещение рекламы в популярных книжных изданиях — детективах, фантастических, приключенческих сборниках, энциклопедиях, справочниках, календарях.

На этом месте могла быть Ваша реклама!

Тел. в Екатеринбурге (3432) 56-17-50 г. Екатеринбург, К-62, а/я 48.

Тобиас УЭЛЛС

Молодые женщины умирают рано, если не начинают стареть

Уильям ГАРНЕР

'Сатанинский гриб

Хансйорг МАРТИН

Моя прекрасная убийца

Дафна ДЮМОРЬЕ

Для отвода глаз

Серия «Неизвестный детектив» Стрибог

Примечания

1

Здесь: Смугляночка.

Content

Моя прекрасная убийца: Сборник
Уэллс Т. Молодые женщины умирают рано, если не начинают стареть; Гарнер У. Сатанинский гриб; Мартин X. Моя прекрасная убийца, Дюморье Д. Для отвода глаз

СРЕДИ ОЧАРОВАТЕЛЬНЫХ ПРЕСТУПНИЦ

Уэллс Т. Молодые женщины умирают рано, если не начинают стареть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Гарнер У. Сатанинский гриб

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Мартин X. Моя прекрасная убийца

Дюморье Д. Для отвода глаз

Примечания