Роджер Желязны

Этот бессмертный

— Ты — Калликанзар, — внезапно заявила она.

Я повернулся на левый бок и улыбнулся в темноте.

— Свои рога и копыта я оставил в Управлении.

— Ты слышал эту историю!

— И все-таки, моя фамилия Номикос, — я протянул к ней руку.

— Ты собираешься уничтожить мир на этот раз?

Я рассмеялся и привлек ее к себе.

— Подумаю об этом. Если Земля так и дальше будет разваливаться потихоньку…

— Ты же знаешь, что в жилах детей, родившихся здесь на Рождество, течет кровь калликанзаров, — сказала она. — А ты однажды сказал мне, что твой день рождения…

— Ладно!

Меня поразило, что она шутила лишь наполовину. Зная о некоторых вещах, которые иной раз встречаются в Древних Местах — Горячих Местах, можно без особых на то усилий поверить в мифы. К примеру, вроде рассказа об этих похожих на Пана созданиях, собирающихся каждую весну, чтобы провести десять дней вместе, подпиливая Древо Мира и лишь в последний миг разбегаясь от перезвона пасхальных колоколов (динь-дон колокола́, хруп-хруп зубы, цок-цок копыта и т. п.)

Вообще-то мы с Кассандрой не имели привычки обсуждать в постели вопросы религии, политики или эгейского фольклора, но во мне, родившемся в этих местах, воспоминания все еще живы.

— Мне больно слышать об этом, — сказал я, тоже лишь наполовину шутливо.

— Ты причиняешь боль и мне тоже…

— Извини, — я вновь расслабился. Спустя немного времени я объяснил: — Когда я был еще мальчишкой, меня шпыняли, обзывая «Константин Калликанзарос». Когда я стал крупнее и безобразнее, они перестали это говорить. По крайней мере мне в лицо.

— Константин? У тебя было такое имя? Интересно…

— Теперь мое имя Конрад, так что забудь об этом.

— А мне оно нравится. Я предпочла бы называть тебя скорей Константином, чем Конрадом.

— Если это сделает тебя счастливой…

Луна явила свой щербатый лик над подоконником, насмехаясь надо мной. Я не мог дотянуться до луны или хотя бы до окна и поэтому отвел взгляд. Ночь была холодной, влажной, туманной, как обычно здесь и бывает.

— Специальный уполномоченный по вопросам художественных произведений, памятников и архивов планеты Земля вряд ли захочет рубить Древо Мира, — проворчал я.

— Мой калликанзар, — слишком быстро отозвалась она. — Я этого и не говорила. Но колоколов с каждым годом все меньше и меньше, и желание — не всегда самое главное. У меня такое ощущение, что ты каким-то образом изменишь-таки положение вещей. Наверно…

— Ты неправа, Кассандра.

— А также напугана и замерзла…

А также и прекрасна в темноте, и поэтому я сжал ее в объятиях, чтобы хоть как-то оградить от тумана и утренней росы.

* * *

Пытаясь восстановить события тех последних шести месяцев, я теперь понимаю, что когда мы возводили стены страсти вокруг нашего октября и острова Кос, Земля уже попала в руки тех сил, которые разносят вдребезги все октябри. Внутренние и внешние силы окончательного распада уже тогда победоносно маршировали гусиным шагом среди развалин — безликие, неотвратимые, с воздетыми руками.

* * *

Корт Миштиго приземлился в Порт-о-Пренсе на древнем «Сол-Бус-9», привезшем его с Титана наряду с грузом рубашек, ботинок, нижнего белья, носков, разных вин, медикаментом и самых последних пленок с записями, присланных цивилизацией. А он был галактожурналист — богатый и влиятельный. Насколько именно богатый, мы не знали еще много недель; насколько именно влиятельный, я выяснил всего лишь пять дней тому назад.

Бродя среди одичавших оливковых рощ, пробираясь через развалины франкского замка или мешая свои следы с похожими на иероглифы отпечатками лап сельдечаек на мокром песке пляжей Коса, мы сжигали время в ожидании выкупа, который не мог прибыть, который никогда не прибудет, да на самом-то деле и не ожидался.

Волосы у Кассандры цвета оливок Катамары и такие же блестящие. Руки у нее мягкие, а пальцы — крохотные, с изящными ноготками. Глаза — очень темные. Она всего на четыре дюйма ниже меня, что делает ее грациозность немалым достоинством, так как я ростом намного выше шести футов. Впрочем, находясь рядом со мной, любая женщина выглядит грациозной, изящной и красивой, потому что во мне ничего этого нет и в помине.

На моей левой щеке тогда было нечто вроде карты Африки разных оттенков пурпурного цвета — из-за мутировавшего грибка, что я подцепил с покрытого древней плесенью полотна, когда вел раскопки Гуггенхеймского музея для туристической компании «Нью-Йорк Тур». Волосы у меня отстоят от бровей на палец, а глаза — разного цвета (я гляжу на людей холодным голубым, с правой стороны, когда хочу припугнуть их, а карий — для Взглядов Искренних и Честных). А из-за того, что правая нога у меня короче, чем левая, я ношу ортопедический сапог.

Однако Кассандре не требуется такого контраста: она прекрасна сама по себе.

Я встретил ее совершенно случайно; отчаянно преследовал и женился на ней вопреки своей воле (последнее — исключительно ее личное мнение). Сам я по-настоящему не думал об этом — даже в тот день, когда привел в порт свою яхту и увидел там на берегу Ее, загорающую, словно наяда, около платана Гиппократа, и решил, что она нужна мне. Вообще-то калликанзары никогда не отличались склонностью к семейной жизни, просто я опять совершил ошибку.

Утро было ясное. Оно начинало третий месяц нашей совместной жизни. Это же был последний день моего пребывания на Косе, а причиной тому послужил раздавшийся предыдущим вечером звонок.

Все по-прежнему оставалось мокрым после ночного дождика, и мы сидели в патио, попивая кофе по-турецки, заедая его апельсинами. День начинал заявлять свои права. Дул порывистый влажный ветер, заставляя нас покрываться мурашками даже под толстыми черными свитерами и унося парок с нашего кофе.

— Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос, — сказала она.

— Да, — согласился я. — Действительно, именно младая и именно с перстами пурпурными.

— Давай наслаждаться наблюдая.

— Да, конечно.

Мы допили кофе и сидели, покуривая.

— Я чувствую себя мерзавцем, — наконец сказал я.

— Понимаю, — сказала она. — Напрасно.

— Ничего не могу с этим поделать. Мне приходится уезжать и покидать тебя, и это ужасно.

— На это может уйти всего несколько недель. Ты сам так сказал. А потом ты вернешься.

— Надеюсь, — проговорил я. — Однако если это дело займет больше времени, то я пошлю за тобой. Не знаю пока, где я вообще буду.

— А кто такой Корт Миштиго?

— Актер и журналист с Веги. Важная персона. Хочет написать о том, что осталось от Земли. И поэтому должен показать ему все это я. Я! Лично! Проклятье!

— Всякий, кто берет десятимесячные отпуска на морские круизы, не может жаловаться на чрезмерную загруженность работой.

— Я могу жаловаться, и пожалуюсь. Моей работе полагается быть синекурой.

— Почему?

— Главным образом потому, что я устроил ее именно такой. Двадцать лет упорного труда, чтобы Управление по делам Художественных произведений, памятников и архивов стало тем, чем оно является теперь. И десять лет назад я довел его до такого состояния, когда мои сотрудники стали способны разобраться почти со всем. Поэтому я отпустил себя на вольные хлеба, велев себе возвращаться иногда подписать бумаги, а в остальное время делать все, что мне заблагорассудится. И теперь вот этот подхалимский жест! — поручить Уполномоченному свозить веганского щелкопера на экскурсию, с которой мог бы справиться любой штатный гид! Веганцы вовсе не боги!

— Минуточку, пожалуйста, — остановила она меня. — Двадцать лет? Десять лет?

Ощущение погружения в трясину.

— Тебе же нет и тридцати.

Я погрузился еще глубже. Подождал. И снова всплыл.

— Э… я, ну, в силу присущей мне скромности как-то никак не собрался упомянуть тебе о разных мелочах… Сколько тебе, собственно, лет, Кассандра?

— Двадцать.

— Угу. Ну… Мне примерно в четыре раза больше.

— Не понимаю.

— Я тоже… Так же как и врачи. Просто, видишь ли, я остановился в развитии где-то между двадцатью и тридцатью годами и остался таким. Полагаю, это своего рода, ну… часть моей особенной мутации, что ли. Это что-нибудь меняет?

— Не знаю… Да.

— Тебя не смущает ни моя хромота, ни повышенная лохматость, ни даже мое лицо. С чего бы тебе беспокоиться из-за моего возраста? Я-таки молод, во всех отношениях.

— Это далеко не одно и то же, — вынесла она приговор. — Что если ты никогда не состаришься?

Я закусил губу.

— Просто обязан состариться, раньше или позже.

— А если позже? Я люблю тебя. Мне не хотелось бы состариться раньше, чем ты.

— Ты доживешь до ста пятидесяти. Есть ведь курс Спрайта — Сэмсера. Ты его пройдешь.

— Но он не сохранит меня молодой — как тебя.

— На самом-то деле я не молод. Я родился стариком.

Не сработало и это. Она начала плакать.

— До этого еще годы и годы, — попытался утешить я ее. — Кто знает, что может случиться за это время?

Это заставило ее заплакать еще горше.

Я всегда был импульсивным. Соображаю я обычно весьма неплохо, но, кажется, всегда занимаюсь этим после того, как скажу свое, а к этому времени мною обычно бывает уничтожена всякая возможность дальнейшего продолжения разговора.

Это как раз одна из причин того, что я держу штат компетентных сотрудников, хорошую рацию и провожу большую часть времени вдали от дел. Однако некоторые вещи попросту никак нельзя передоверить кому бы то ни было. Поэтому я сказал:

— Слушай, в тебе тоже есть налет Горячего Материала. Мне потребовалось сорок лет, чтобы понять, что я не сорокалетний. Возможно, ты такая же. А я просто соседский парнишка.

— Ты знаешь о каких-нибудь случаях наподобие твоего?

— Ну…

— Нет, не знаешь.

— Да, не знаю.

Помнится, мне тогда больше всего хотелось снова оказаться на борту своего корабля — не большого огнехода, а всего лишь на борту старой калоши «Золотая канитель». Мне хотелось снова войти в порт и увидеть там Кассандру, в тот первый сияющий раз, и иметь возможность начать все заново. И или сразу же рассказать ей обо всем, или опять подойти к моменту расставания, помалкивая о своем возрасте. Это была приятная мечта, но, черт побери, медовый месяц давно уже закончился.

Я ждал, пока она перестанет плакать, и снова почувствовал на себе ее взгляд.

— Ну? — спросил я наконец, выждав еще немного.

— Спасибо, все в порядке.

Я взял ее безвольную ладонь в свою руку и поднес к губам.

— С перстами пурпурными… — выдохнул я, а она сказала:

— Возможно, это и не плохая мысль — твой отъезд. Во всяком случае на время…

Снова налетел несущий влагу холодный бриз, обдавая нас мурашками и заставляя дрожать наши руки — то ли ее, то ли мои — не уверен, чьи именно. Листья он тоже заставил задрожать, и они посыпались нам на головы.

— Не приврал ли ты насчет своего возраста? — спросила она. — Хоть самую капельку?

Судя по ее тону, с моей стороны самым мудрым было согласиться, что я и сделал, совершенно правдиво ответив:

— Да.

Она улыбнулась в ответ, несколько успокоенная насчет моей человеческой природы.

Ха!

Так мы и сидели, держась за руки и наблюдая, как прорастает утро. Через некоторое время она принялась что-то негромко напевать. Пела она печальную песню многовековой давности — балладу, рассказывающую историю молодого борца по имени Фемокл, борца, не побежденного никем и никогда. Однажды он возомнил себя величайшим борцом в мире. И, наконец, принялся вызывать на единоборство соперников, забравшись на вершину горы. А так как вершина находилась в непосредственной близости от обители богов, те среагировали быстро: на следующий же день в город приехал хромоногий мальчик-калека верхом на бронированном огромном диком псе.

Они боролись три дня и три ночи, Фемокл и мальчик, и на четвертый день мальчик переломил ему хребет. И там, где пролилась кровь гордеца, осмелившегося бросить вызов богам, вырос, как называет его Эммет, стрижфлер? — цветок-кровопийца без корней, ползающий по ночам в поисках пропавшей души павшего чемпиона в крови своих жертв. Но душа Фемокла давно оставила Землю, и поэтому цветок обречен вечно ползать и искать ее.

Попроще, чем у Эсхила, но, впрочем, и мы, люди, попроще, чем были когда-то, особенно жители Материка. Ну, а кроме того, на самом деле все произошло не совсем так, вернее — совсем не так.

— Почему ты плачешь? — неожиданно спросила она.

— Я думаю об изображении на щите Ахилла, — ответил я. — И о том, как это ужасно — быть образованным зверем… И я вовсе не плачу. На меня капает с листьев.

— Я сварю еще кофе.

Пока Кассандра этим занималась, я сполоснул чашки и попросил ее позаботиться о «Канители», пока я в отъезде, и отремонтировать судно в сухом доке — на случай, если оно мне вдруг срочно понадобится. Что она и обещала в точности исполнить.

Солнце упрямо карабкалось по небу все выше и выше, и через некоторое время до нас донеслись удары молотка со двора старого Альдониса, гробовщика. Ожили цикламены, и ветер донес их дивный аромат. Высоко в небе, словно мрачное знамение, спланировал в сторону материка пауконетопырь. У меня руки чесались сжать рукоять пистолета 36-го калибра, наделать шума и посмотреть, как тот шмякнется. Однако единственное известное мне поблизости огнестрельное оружие находилось на борту «Канители», и поэтому мне оставалось всего лишь смотреть, как тварь исчезает вдали.

— Говорят, они даже не с Земли, — сказала она, тоже наблюдая за его полетом, — и что их завезли сюда с Титана, для зоопарков и тому подобного…

— Истинно так.

— …И что они вырвались на свободу во время Трех Дней и одичали, и что здесь они прижились и вырастают крупнее, чем даже на своей родной планете.

— Как-то раз мне довелось видеть экземпляр с размахом крыльев тридцать два фута.

— Мой внучатый дядя однажды рассказывал мне историю, слышанную им в Афинах, — вспомнила она, — о человеке, убившем пауконетопыря без всякого оружия. Тот унес его с причала в Пирее, и человек сломал ему шею голыми руками.

Они рухнули в залив с высоты в пятьдесят футов. И этот человек остался жив.

— Это было давным-давно, — припомнил я. — Еще до того, как Управление начало компанию по истреблению этих тварей. В те дни их водилось намного больше, да и вели они себя посмелее. Теперь-то они держатся от городов подальше.

— Насколько я помню ту историю, того человека звали Константином. Уж не ты ли это был?

— Его фамилия была Карагиозис.

— Ты тоже Карагиозис?

— Если тебе так нравится. А что?

— А то, что позже он помог основать в Афинах Возвращенческий Радпол, а у тебя очень сильные руки.

— Ты возвращенка?

— Да. А ты?

— Я работаю на Управление. У меня нет никаких политических пристрастий.

— А вот Карагиозис взрывал веганские курорты.

— Это точно.

— Ты сожалеешь, что он делал это?

— Нет.

— Я действительно знаю о тебе очень немногое, не так ли?

— Ты узнаешь обо мне что угодно. Только спроси. На самом деле я крайне прост… А вот и мое аэротакси.

— Я ничего не слышу.

— Сейчас услышишь.

Миг спустя оно скользнуло с небес к Косу, наводясь на маяк, установленный мной в конце патио. Я встал и помог ей подняться на ноги, когда оно прожужжало, снижаясь, — «Рэдсон Скиммер», прозрачная двадцатифутовая скорлупка, отражающая свет, с плоским брюхом и обтекаемая.

— Ты не хочешь что-нибудь взять с собой? — спросила она.

— Ты же знаешь что, но не могу.

Скиммер приземлился, и его стенка распахнулась. Пилот в очках-поляроидах повернул голову.

— У меня такое ощущение, — сказала она, — что ты летишь навстречу какой-то опасности.

— Сомневаюсь, Кассандра. До свидания.

— До свидания, мой калликанзар.

Я забрался в скиммер и прышул в небо, вознеся молитву Афродите. Внизу махала рукой Кассандра. Позади солнце стягивало свою сеть света. Мы мчались на запад.

В этом месте моего повествования следовало бы сделать плавный переход к другим событиям, но — увы…

От Коса до Порт-о-Пренса было четыре часа лета — четыре часа серой воды, бледных звезд и моей злости. Глядя на разноцветные огоньки…

* * *

Народу в зале было как грязи, большая тропическая луна сияла, готовая лопнуть, а видел я и то и другое, потому что сумел, наконец, выманить Эллен Эммет на балкон, двери которого не закрывались, заклиненные магнитами.

— Снова вернулся из царства мертвых, — приветствовала она меня, слегка улыбаясь. — Исчез почти на год и не прислал даже открытку с Цейлона, типа «добрался хорошо».

— Ты скучала?

— Могла бы и заскучать.

Она была маленькой и, подобно всем, кто ненавидел день, молочно-белой. Мне она напоминала сложную заводную куклу с неисправным механизмом — холодная грация и склонность пинать людей под коленки, когда те меньше всего этого ожидают.

Эллен обладала копной оранжево-шатеновых волос, свитых в гордиев узел прически, который, на вид, невозможно было развязать. Цвет ее глаз, какой бы она ни выбрала, чтобы сделать приятное избранному ею в тот день божеству, я теперь забыл, но где-то глубоко-преглубоко внутри они отливали голубым. Что там она ни носила, оно выглядело коричнево-зеленым, и материи с лихвой хватило, чтобы обернуть ее пару раз, уподобив бесформенной сигаре. Это было либо прихотью костюмера (если у нее когда-либо таковой имелся), либо попыткой скрыть очередную беременность, в чем я весьма сомневался.

— Ну, добрался хорошо, — сказал я, — если тебя это интересует. Правда, не попал на Цейлон. Большую часть времени я провел на Средиземном море.

Из зала донеслись аплодисменты, и я порадовался, что нахожусь снаружи. Исполнители только что закончили «Маску Деметры» Гравера, написанную им пентаметром в честь нашего высокого гостя с Веги, а пьеса, кстати, неудачная, нудно тянулась два часа. Фил — человек образованный и, хотя и плешивый, с виду как нельзя лучше подходил к своей роли — в тот день, когда мы его подцепили, нам позарез требовался лауреат. Он страшно любил Рабиндраната Тагора и Криса Ишервуда, а также писал жутко длинные метафорические эпические поэмы, без конца болтал о Просветлении и совершал ежедневные дыхательные упражнения на пляже. В остальном он был вполне приличным человеком.

Аплодисменты стихли, и до меня вновь донесся стеклянный перезвон фелинстры и накатился гул возобновившихся разговоров.

Эллен облокотилась на перила:

— Я слышала, ты нынче несколько женат?

— Верно, — согласился я. — А также несколько обеспокоен. Зачем меня вообще вызвали?

— Спроси своего босса.

— Спрашивал. Он сказал, что я буду гидом. Но мне хочется знать другое — почему? Истинную причину. Я думал об этом, и чем больше думал, тем менее ясным все становилось.

— Откуда же знать мне?

— Ты все знаешь.

— Ты меня переоцениваешь, дорогой. Какая она?

Я пожал плечами:

— Возможно, русалка. А что?

— Просто любопытно. А что ты говоришь людям обо мне?

— О тебе я сказать ничего не могу.

— Я удивлена, ведь должна же я быть какой-то, если, конечно, я не единственная в своем роде.

— Именно так. Ты единственная в своем роде.

— Тогда почему же ты не взял меня в прошлом году с собой?

— Потому, что тебе требуется постоянное внимание и городское окружение. Ты можешь быть счастлива только здесь, в Порте.

— Но я не счастлива здесь, в Порте.

— Ты менее несчастна здесь, в Порте, чем была бы в любом другом месте на этой планете.

— Мы могли бы попробовать, — она повернулась ко мне спиной и посмотрела вниз, на огни в районе гавани.

— Знаешь, — сказала она через некоторое время, — ты настолько безобразен, что даже привлекателен своим уродством. Должно быть, в этом-то все и дело.

Я замер, не дотянув руки до ее плеча на пару дюймов.

— Знаешь, — продолжала она ровным голосом, лишенным эмоций, — ты просто материализованный кошмар.

Я уронил руку, глухо рассмеявшись, хотя невидимый обруч стянул мне грудь.

— Знаю, — отозвался я. — Приятных сновидений.

Я начал было поворачиваться к двери, но она схватила меня за рукав.

— Подожди!

Я посмотрел на ее руку, пристально глянул в глаза, а затем снова опустил взгляд на руку. Она выпустила рукав.

— Ты же знаешь, что я никогда не говорю правду, — отозвалась она и рассмеялась тихим дробным смехом. — …Я подумала-таки кое о чем, что тебе следует знать об этом путешествии. Здесь находятся Дональд Дос Сантос, и, по-моему, он отправится с вами.

— Дос Сантос? Это просто смешно.

— Он сейчас в библиотеке, с Джорджем и каким-то здоровым арабом.

Я взглянул мимо нее, глядя, как тени, подобно моим мыслям, двигаются по тускло освещенным улицам, темные и неторопливые.

— Здоровым арабом? — переспросил я через некоторое время. — Руки в шрамах? Желтые глаза? И зовут — Хасан?

— Да, совершенно верно. Ты что, его знаешь?

— В прошлом он выполнял для меня кое-какую работу, — признался я, улыбнувшись, хотя у меня и стыла кровь в жилах, потому что я не люблю, когда люди догадываются, о чем я думаю.

— Ты улыбаешься, — заметила она. — О чем ты думаешь?

Она такая.

— О том, что ты воспринимаешь некоторые вещи куда серьезней, чем мне думалось.

— Ерунда. Я часто говорила тебе, что я трусливая лгунья. Фактически соврала всего секунду назад, а говорила только о мелкой стычке в великой войне. И ты прав в том, что я менее несчастлива здесь, чем в любом другом месте на Земле. Поэтому, возможно, тебе удастся поговорить с Джорджем и уломать его согласиться поработать на Тейлере или Бакабе. Сможешь? А?

— Да, — подтвердил я. — Разумеется. Это точно. Только так. После того как ты десять лет пробовала этого добиться. Как поживает нынче его коллекция жуков?

Она в некотором роде улыбнулась.

— Растет, — ответила она. — Прыгает и скачет. Да к тому же жужжит и ползает, и некоторые из этих ползунов радиоактивные. Я ему говорю; «Джордж, почему бы тебе не поразвлечься с другой женщиной, вместо того чтобы проводить все время с этими жуками?». Но он лишь мотает головой, и все его помыслы там — с жуками и работой. Тогда я говорю: «Джордж, в один прекрасный день один из этих уродов укусит тебя и сделает импотентом. Что ты будешь делать тогда?». И тогда он объясняет, что этого никак не может случиться и читает мне лекцию о токсинах насекомых. Возможно, он сам — лишь большой жук, замаскированный под человека. По-моему, он получает определенное сексуальное удовольствие, глядя, как они копошатся в этих банках. Не знаю, что еще…

Тут я отвернулся и посмотрел в зал, потому что ее лицо не было больше ее лицом. Услышав миг спустя ее смех, я повернулся обратно и сжал ей плечо.

— Ладно, теперь я знаю больше, чем знал раньше. Спасибо. Как-нибудь вскоре увидимся.

— Мне ждать?

— Нет. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Конрад.

И я удалился.

* * *

Пересечь комнату — это может быть занятием трудоемким и занимающим немало времени, особенно, если в ней полно людей; если все эти люди вас знают; если все эти люди, которые вас знают, держат бокалы, и если у вас есть хотя бы легкий намек на хромоту.

Так вот: в ней было, они знали, держали и у меня есть. Поэтому…

Обуреваемый не самыми пристойными мыслями, я прокладывал себе дорогу вдоль стены как раз по периферии людского моря, пока не добрался (преодолев к этому времени уже двадцать футов!) до стайки юных дам, которые всегда вьются вокруг одного моего знакомого старого холостяка.

Сейчас холостяк был почти лишен подбородка, имел нитеобразные бескровные губы и находился на полпути к полной плешивости; ехидное же выражение, которое некогда имела плоть, ныне туго обтягивающая череп, давным-давно отступило во тьму его глаз, и в этих глазах светилось, когда они встретились с моими, — улыбка иронического возмущения.

— Фил, — кивнул я, здороваясь. — Не каждый может написать подобную «Маску», особенно пентаметром. Я слышал, будто это искусство вымерло, но теперь я знаю правду.

— Ты все еще жив, — сказал он голосом лет на семьдесят моложе всего остального в нем. — И снова, как обычно, опоздал.

— Униженно раскаиваюсь, — заверил его я. — Но меня задержали на дне рождения одной семилетней дамы, в доме старого друга (что было совершенной правдой, но не имеет никакого отношения к моему рассказу).

— Все твои друзья — старые друзья, не так ли? — спросил он, и это был удар ниже пояса, так как я некогда знал его родителей и во времена, почти забытые ныне, взял их как-то на южную сторону Эрехтейона показать им Портик Дев и продемонстрировать, что лорд Элгин[1] сделал с остальным. Я нес на плечах их ясноглазых детишек, рассказывая им сказки, считавшиеся древними, еще когда строился этот храм.

— …И мне нужна твоя помощь, — добавил я, пропустив мимо ушей его шпильку, осторожно проталкиваясь сквозь мягкое и пикантное женское окружение. — Мне потребуется вся ночь, чтобы пробраться через этот зал туда, где Сэндс устроил с этим веганцем прием при дворе, — простите, мисс! — а у меня времени гораздо меньше — извините, мэм! — Поэтому я хочу, чтобы ты организовал мне «зеленую волну».

— Вы — Номикос! — выдохнула, уставясь на мою щеку, одна красотка. — Я всегда хотела…

Я подхватил ее руку, прижал к губам и, заметив, что щечки у нее засветились розовым, бросил:

— Не судьба, а? — и уронил руку.

— Так как насчет помощи? — напомнил я Граверу. — Переправь меня отсюда туда, в своей наилучшей придворной манере, ведя при этом разговор, который никто не посмеет прервать. Идет? Побежали.

Он резко кивнул.

— Простите меня, леди. Я скоро вернусь.

Мы двинулись через помещение, прокладывая в толпе тропинку. Высоко над нами плавали, вращаясь, люстры, похожие на фасеточные Ледяные спутники. Фелинстра, подобно разумной эоловой арфе, наигрывала, бросая в воздух обрывки мелодий, словно пригоршни разноцветных бусин. Люди гудели и беспорядочно перемещались, будто какие-то диковинные насекомые Джорджа Эммета, и мы, безостановочно шагая, уклонялись от их роев, сами издавая при этом какие-то звуки, должные, по идее, изображать глубокомысленную беседу. Мы, к счастью, ни на кого не наступили.

Ночь стояла теплая. Большинство мужчин носили черные мундиры из легкого, как пух, материала, которые по велению протокола должны были терпеть в подобных случаях сотрудники Управления. Те, кто их не носил, соответственно не принадлежали к числу сотрудников.

Чувствуя себя неуютно, несмотря на легкость, Черные Мундиры держались по стенам, словно притянутые магнитом, составляя гладкий фасад. Первым делом, на них бросался в глаза зелено-серо-голубой знак Земли, дюйма три диаметром, высоко на левой стороне груди, ниже был символ отделения Мундира, а еще ниже — обозначение его звания. На правой же стороне груди крепилась какая-то дурацкая финтифлюшка, которой можно было, при желании, придумать кучу липовых достоинств, — продукт богатого воображения Отдела Символов, Технических Отличий, Личных Образов и Премий (сокращенно — ОСТОЛОП, его первый директор ценил свой пост). После первых десяти минут ношения мундира воротничок имел свойство превращаться в гарроту, по крайней мере мой собственный.

Дамы были одеты, или зачастую раздеты, в наряды самых разнообразных фасонов, обычно что-нибудь яркое или оттеняемое мягкими тонами (если они не относились к сотрудницам — в каковом случае их аккуратно упаковывали в Черные Мундиры с короткими юбками, но все же сносными воротничками).

— Я слышал, Дос Сантос здесь? — небрежно обронил я.

— Так оно и есть.

— Зачем?

— Я действительно не знаю, да и знать не хочу.

— Ай-яй-яй! Что случилось с твоей чудесной политической сознательностью? Отделение Литературной Критики хвалило тебя именно за нее.

— В любом возрасте запах смерти, знаешь ли, расстраивает, все больше и больше с каждым разом, когда встречаешься с ней.

— А Дос Сантос пахнет смертью?

— От него ею так и прет.

— Я слышал, он нанял одного нашего бывшего помощника — времен Мадагаскарского Дела.

Фил чуть склонил голову набок и бросил на меня вопросительный взгляд:

— Сведения доходят до тебя очень быстро. Но, впрочем, ты же друг Эллен. Да, Хасан здесь. Он наверху с Доном.

— Которому он, вероятно, поможет облегчить бремя кармы?

— Как я уже говорил, мне все это действительно неизвестно; да и неинтересно.

— Не хочешь высказать предположение?

— Не особенно.

Мы вступили в часть зала, поросшую тонкими деревцами, и я остановился хватануть рома-с-чем-то со спуск-подноса, что следовал за нами поверху с самого начала нашего путешествия. Не в силах больше вынести его мук, я нажал, наконец, на желудь, висевший на конце его хвоста. Поднос послушно опустился, распахнулся и явил сокровища, сокрытые в его ледяных внутренностях.

— Прекрасно! Тебе поднести рюмочку, Фил?

— Я думал, ты спешишь.

— Спешу, но хочу немного ознакомиться с положением.

— Ну ладно. Мне пополам с кока-колой.

Я, прищурясь, посмотрел на него и передал заказанное, а когда он отвернулся, проследил за направлением его взгляда — в сторону кресел, стоящих в нише, образованной северо-восточным углом зала и массивным корпусом фелинстры. На фелинстре играла старая дама с мечтательными глазами. Управляющий делами Земли, Лорел Сэндс, курил трубку…

Ну, эта трубка — одна из наиболее выдающихся сторон личности Лорела, настоящая трубка фирмы «Меершаум», а в мире их осталось не слишком много. Что же касается всего остального в Лореле, то его природа чем-то сродни этакому антикомпьютеру: ты вводишь в него всякие тщательно собранные факты, цифры и статистические данные, а он переводит их в груду мусора.

Острые темные глаза и неторопливая размеренная манера говорить; цепкий взгляд, нацеленный на собеседника. К жестам прибегает редко, но в этих исключительных случаях они очень обдуманны. Крайне впечатляет, когда он пилит воздух широкой правой ладонью или тычет трубкой в воображаемых дам. Седые виски, и над ними темные волосы. У него широкие скулы, а загар — в тон твидового костюма (он усердно избегает Черных Мундиров), и постоянное стремление выпятить челюсть на дюйм выше и дальше, чем кажется удобным.

Он политический выдвиженец, назначенный Земным правительством на Тейлере, к своей работе относится совершенно серьезно, демонстрируя преданность делу периодическими приступами язвы желудка. Он не самый умный человек на Земле, но он мой босс. А также один из лучших друзей!

Рядом с ним сидел Корт Миштиго. Я почти физически ощущал, как Фил ненавидит его — от голубых пяток шестипалых ног до окрашенной в розовый цвет пряди волос от виска до виска — знака верховной касты. Ненавидит его не столько за то, что он — это он, сколько за то, и в этом я твердо убежден, что в данный момент он оказался единственным доступным родственником — внуком — Татрама Иштиго, который сорок лет назад убедительно продемонстрировал, что величайший из ныне живущих англоязычных писателей — веганец. Старый джентльмен все еще пописывал, и, по-моему, Фил так никогда и не простил его.

Уголком глаза (голубого) я увидел, как Эллен подымается по широкой парадной лестнице на другой стороне зала, а уголком другого глаза (карего) заметил, что Лорел смотрит в мою сторону.

— Я обнаружен и должен теперь пойти засвидетельствовать свое почтение тейлерскому Уильяму Сибруку[2]. Идешь?

— Ну… Ладно, — решил Фил. — Страдания благодетельны для души!

Мы подошли к нише и остановились перед двумя креслами, между музыкой и шумом, там, в эпицентре власти.

Лорел медленно встал и пожал нам руки. Миштиго встал еще медленнее и не пожал нам рук, а пялился янтарными глазами на ничего не выражающем лице, пока нас представляли. Свободная незаправленная оранжевая рубаха ритмично колыхалась в такт движениям могучих легких веганца, которые выталкивали воздух из дыхательных отверстий в основании широкой грудной клетки. Он коротко кивнул и повторил мое имя, а затем повернулся к Филу с чем-то похожим на улыбку.

— Вы не против, если я переведу вашу «Маску» на английский? — спросил он, и звуки его голоса вибрировали, словно затихающий камертон.

Фил круто повернулся и ушел.

Тут мне на секунду показалось, что веганцу стало плохо, пока я не вспомнил, что смех у голубокожих несколько смахивает на хрип подавившегося козла. Я стараюсь держаться подальше от веганцев, избегая появляться на курортах.

— Присаживайся, — пригласил Лорел, явно чувствовавший себя неловко и пытавшийся скрыть смущение манипуляциями с трубкой.

Я подтянул кресло и уселся напротив:

— Ладно.

— Корт собирается написать книгу, — уведомил меня Лорел.

— Бывает.

— О Земле.

Я кивнул.

— Он выразил желание, чтобы ты был его гидом в поездке по определенным Древним Местам…

— Для меня это большая честь, несомненно, — отозвался я довольно сухо. — И мне также крайне любопытно знать, почему это удостоен быть избранным в гиды именно я.

— И еще любопытней, что же он может знать о вас, а? — вставил веганец.

— Да, верно, — согласился я. — На двести процентов.

— Все, что мне могла сообщить машина.

— Прекрасно. Теперь я знаю.

Я откинулся на спинку кресла и допил бокал.

— Когда я впервые задумал этот проект, то начал с Регистра Демографической Статистики Земли — просто в поисках общих сведений о людях, а затем, после того, как наткнулся на один интересный момент, попробовал проверить в Банке Сведений о Служащих Земного Управления…

— Мм-гм, — промычал я.

— …и на меня произвело большее впечатление то, чего они не сообщили о вас, нежели то, что сообщили.

Я пожал плечами.

— В вашей карьере немало пробелов. Даже сейчас никто не знает по-настоящему, чем вы занимаетесь большую часть времени… И, кстати, когда вы родились?

— Не знаю. Это произошло в крошечной греческой деревушке, а в том году там ни у кого не нашлось календаря. Но мне говорили, будто на рождество.

— Согласно сведениям в вашем личном деле, вам семьдесят семь лет. А согласно Регистру Дем-Стата, вам либо сто одиннадцать, либо сто тридцать.

— Я приврал насчет возраста, чтобы устроиться на эту работу. Депрессия была тогда в самом разгаре.

— Поэтому я составил профиль Номикоса, а он получился довольно выдающийся, и дал команду искать физические аналоги в Дем-Стате, с точностью до тысячной процента совпадения во всех банках данных, включая и закрытые.

— Некоторые коллекционируют старинные монеты, а иные строят модели ракет.

— Я обнаружил, что вы могли бы быть тремя, или четырьмя, или даже пятью другими личностями — сплошь греками, и один из них поистине удивителен. Это, конечно, Константин Коронес — один из самых древних. Родился двести тридцать четыре года тому назад. На рождество. Голубой глаз, карий глаз. Хром на правую ногу. Такая же линия волос и те же измерения по Бертильону.

— И те же отпечатки пальцев? Тот же рисунок сетчатки?

— Во многие старые досье Регистра эти данные не включались. Может быть, в те времена работали небрежней? Не знаю. Скорее, более беззаботно относились к тому, что имеет отношение к сведениям о гражданском состоянии…

— Вам ведь известно, что в данное время на этой планете проживает свыше четырех миллионов людей. Смею думать, копнув на три-четыре столетия в прошлое, вы сможете найти двойников и даже тройников, да притом не так уж и мало. Ну и что из этого?

— Из этого то, что вы довольно интригующая личность, вот и все. Можно сказать, это делает вас почти духом этой планеты. И вы столь же любопытно изуродованы, как и она сама. Несомненно, я никогда не достигну вашего возраста, каким бы он ни был, и мне просто любопытно, каким изыскам может предаваться человек, если ему дать столько времени, особенно учитывая ваше положение заведующего историей и искусством Земли.

— Вот потому-то я и запросил именно о ваших услугах, — заключил он.

— А теперь, когда вы посмотрели на меня — изуродованного и все такое прочее, мне можно отправляться домой?

— Конрад! — ткнулась в меня трубка.

— Нет, мистер Номикос, есть также и практические соображения. Мир этот суров, а у вас высокий потенциал выживаемости. Я хочу, чтобы вы были со мной, потому что хочу выжить.

Я снова пожал плечами.

— Ну, значит, решено. Что теперь?

Он тихо рассмеялся.

— Похоже, я вам не нравлюсь.

— Что навело вас на подобную мысль? Одно лишь то, что вы оскорбили моего друга, задавали мне неуместные вопросы, навязали мне из прихоти служение вам…

— …Эксплуатировали ваших соотечественников, превратили ваш мир в бордель и продемонстрировали предельную провинциальность человечества по сравнению с неизмеримо более древней галактической культурой…

— Я говорю не «ваша раса — моя раса», а в сугубо личном плане. И, повторяю, вы оскорбили моего друга, задавали мне неуместные вопросы, навязали мне из прихоти служение вам.

(Козлиное фырканье!)

— Целых три пункта! Разрешать этому человеку петь от имени человечества — оскорбление теней Гомера и Данте.

— На данный момент он самый лучший поэт, какой только у нас есть.

— В таком случае вам следовало бы обойтись без него вообще.

— Это еще не повод поступать таким образом.

— А я думаю повод, иначе не сказал бы этого. Во-вторых, я задавал те вопросы, какие считал нужными, и ваше право отвечать на них или не отвечать — как вы сочтете удобным, что вы и сделали. Наконец, никто вам ничего не навязывал. Вы — государственный служащий. Вам дали поручение. Спорьте с вашим Управлением, а не со мной. И, поразмыслив, сомневаюсь, что у вас хватает данных, чтобы столь вольно бросаться словом «прихоть», — закончил он.

Судя по выражению лица Лорела, его язва безмолвно комментировала происходящее.

— Тогда, если угодно, называйте свою грубость откровенностью или продуктом иной культуры и оправдывайте свое влияние софистикой, а запоздалые размышления — чем вам больше понравится. И не стесняйтесь, заваливайте меня всевозможными ложными суждениями, чтобы я мог, в свою очередь, судить о вас. Вы ведете себя, как Наместник Короля в Коронной Колонии, — решил я, выговаривая эти слова с большой буквы. — И мне это не нравится. Я прочел все ваши книги. Так же как и сочинения вашего деда — вроде «Элегии земной блудницы». И вам никогда не дотянуть до него. Он обладает чувством, которое называется сопереживанием. А вы — нет. Чем бы вы ни считали старину Фила, на мой взгляд, это вдвойне относится к вам.

Сказанное о дедуле, должно быть, задело за живое, потому что он вздрогнул, когда его поразило моим голубым глазом.

— Так что поцелуйте меня в локоть, — сказал я, или что-то вроде этого, по-вегански.

Сэндс не настолько владеет веганским, чтобы уловить смысл, но сразу же стал издавать примирительные звуки, оглядываясь, чтобы удостовериться, не слышат ли нас посторонние.

— Конрад, будь любезен найти свое профессиональное отношение и снова надеть его. Срин Штиго, почему бы нам не продолжить составление плана?

Миштиго улыбнулся своей сине-зеленой улыбкой.

— И свести к минимуму наши разногласия? — спросил он. — Ладно.

— Тогда давайте перенесем нашу беседу в библиотеку, где поспокойнее и можно воспользоваться картой-экраном.

— Прекрасно.

Когда мы поднялись, готовые уйти, я почувствовал, что получил небольшое подкрепление, так как там, наверху, находился Дос Сантос, а он ненавидит веганцев. А где Дос Сантос, там всегда и Диана — девушка в рыжем парике, а она ненавидит всех; и я знал, что там находились и Джордж Эммет с Эллен. Джордж же — настоящая холодная рыба при общении с посторонними (да и с друзьями тоже, если уж на то пошло). И, наверное, позже забредет Фил и обстреляет форт Самтер[3]. И, наконец, там находился Хасан — он много не говорит, просто сидит себе и курит свою траву, да смотрит мутными глазами; и если постоять рядом с ним и сделать пару глубоких вдохов, тебе будет плевать с высокого дерева, чего ты там брякнешь веганцам, да и любым другим тоже.

* * *

Я надеялся, что с памятью у Хасана не все в порядке или же он, хорошенько накурившись травы, витает в облаках. Надежда умерла, едва мы вошли в библиотеку.

Он сидел в кресле и потягивал лимонад. Ему было, наверно, лет восемьдесят — девяносто, а то и больше, но выглядел он лет на сорок, а действовать мог, по-прежнему, как тридцатилетний. Курс Спранга — Сэмсера нашел в нем крайне благодатный материал. Такое бывает не часто, фактически почти никогда. Некоторых людей он ввергает без всякой видимой причины в ускоренный анафилактический шок, и даже впрыскивание в сердце адреналина не вытягивает их обратно. Другие же, большинство других, застывают в своем возрасте на пять-шесть десятилетий, но некоторым изредка действительно удается помолодеть, пройдя курс, — примерно одному на сто тысяч.

Мне показалось поразительно странным, что в большом тире судьбы такой приз удалось выиграть этому.

Прошло свыше пятидесяти лет со времен Мадагаскарского Дела, на которое Хасана подписал Радпол для участия в их вендетте с тейлерцами. В Афинах он находился на жаловании у Самого́ (Покоящегося с Миром) Большого К., который и отправил его быстренько разделаться с Компанией Недвижимости Земного Правительства. Хасан это сделал. И хорошо. С помощью всего лишь одного крошечного ядерного устройства — силы, способной добиться быстрой модернизации и перестройки старого жилого фонда. Известный немногим как Хасан-убийца, он, по сути дела, является последним наемником на Земле.

И еще. Помимо Фила, который не всегда держал лишь меч без клинка и рукояти, Хасан принадлежал к тем Очень Немногим, кто мог помнить старого Карагиозиса.

Поэтому, задрав подбородок и выставив, как щит, пораженную грибком щеку, я постарался первым же взглядом затуманить ему мозги. Но то ли действовали древние и таинственные силы, в чем я сомневался; то ли он заторчал сильнее, чем я думал, что не исключалось; то ли он позабыл мое лицо, что было в принципе возможно, хотя и крайне маловероятно; то ли он упражнялся в применении профессиональной этики или низкой животной хитрости (он обладал и тем и другим в равной степени, но с упором на животную хитрость), — в любом случае, когда нас представляли друг другу, он не проявил никакой реакции.

— Мой телохранитель, Хасан, — произнес Дос Сантос, сверкнув улыбкой, подобной вспышке магния, когда я пожал руку, некогда, так сказать, потрясавшую мир.

Рука эта по-прежнему была очень сильной.

— Конрад Номикос, — Хасан прищурился, словно считывая это имя со свитка.

Всех остальных присутствующих я знал, поэтому поспешил к самому дальнему от Хасана креслу и держал свой бокал почти все время перед лицом, просто на всякий пожарный случай.

Поблизости находилась Диана Рыжий Парик. Она заговорила:

— Доброе утро, мистер Номикос.

Я поднял бокал в ответ.

— Добрый вечер, Диана.

Высокая, стройная, одетая почти во все белое, она стояла рядом с Дос Сантосом, похожая на свечу. Я знаю, что она носит парик, так как иной раз видел его сползающим на затылок, и он открывал часть любопытного и безобразного шрама, обычно скрываемого низкой линией волос. Иногда, когда я стоял на якоре, любуясь виднеющимися сквозь тучи обрывками созвездий, или когда раскапывал поврежденные статуи, я частенько гадал, откуда мог взяться этот шрам.

На ее пурпурных губах — татуированных, по-моему, я никогда не видел улыбки; из-за все время стиснутых зубов на скулах у нее ходили желваки, а постоянно нахмуренные брови образовывали между глаз букву Л. Маленький подбородок она держала высоко поднятым — в знак вызова? Говорила же отрывисто и напряженно, почти не шевеля губами.

Было трудно догадаться об истинном ее возрасте. Больше тридцати, во всяком случае.

Они с Доном составляют интересную пару. Он — темноволосый, говорливый, все время курит, не способен усидеть на месте больше двух минут. А она — дюймов на пять выше и горит не мерцая. Я до сих пор не знаю всей ее истории. И, надо полагать, никогда не узнаю.

Диана остановилась рядом с моим креслом, в то время как Лорел представлял Корта Дос Сантосу.

— Ты, — сказала она.

— Я, — согласился я.

— Будешь руководить этой экскурсией.

— Об этом известно всем, кроме меня, — не стал я спорить. — Не можешь ли уделить мне кроху своих знаний по этому вопросу?

— Ничего не знаю, ничего не хочу знать, — заявила она.

— Ты говоришь, словно Фил, — хмыкнул я.

— Ненамеренно.

— Тем не менее именно так. Так почему же?

— Что почему?

— Почему ты? Дон? Здесь? Сегодня?

Она коснулась языком верхней губы, а потом с силой сжала его зубами, словно хотела выжать из него сок или сдержать рвущиеся наружу слова. Затем оглянулась на Дона, но тот находился слишком далеко и не мог ничего услышать, да и вообще смотрел в другую сторону. Он был занят тем, что наливал Миштиго настоящую кока-колу из графина, стоящего на административном спуск-подносе.

По мнению веганцев, формула состава кока-колы была археологической находкой века. Утраченная во время Трех Дней, она была открыта вновь лишь десять с чем-то лет назад. Ходило, конечно, много недокока-кол, но ни одна из них не оказывала такого действия на обмен веществ веганцев, как настоящая. «Второй вклад Земли в галактическую культуру» — назвал ее один из их современных историков. Первым вкладом, конечно, являлась очень тонкая новая социальная проблема именно того типа, появления которой ждало не одно поколение отчаявшихся философов Веги.

Диана снова посмотрела на меня:

— Пока не знаю. Спроси Дона.

— Спрошу.

И я спросил-таки, хотя и позже. Я не был разочарован, поскольку ничего и не ожидал.

Но, когда я сидел, изо всех сил пытаясь подслушать чужой разговор, внезапно произошло наложение видения на видимое, того типа, который один психиатр классифицировал для меня как «псевдотелепатическое выдавание желаемого за действительное». Происходит это примерно так.

Я хочу знать, что где-то там происходит. У меня почти достаточно информации для догадки, и поэтому я делаю ее. Вот только это происходит так, словно я вижу и слышу все глазами и ушами одного из участников событий. Однако, я думаю, это не настоящая телепатия, потому что иной раз случаются и ошибки. Но, тем не менее, все, безусловно, кажется реальным.

Психиатр смог объяснить мне в этом явлении все, кроме причин его возникновения.

Вот почему я стоял посреди помещения,

глядел на Миштиго,

был Дос Сантосом,

говорил:

— …Тоже поеду, для вашей защиты. Не как секретарь Радпола, а просто как частное лицо.

— Я не просил вас о защите, — отвечал веганец. — Однако благодарю вас. Я принимаю ваше предложение избежать смерти от рук ваших товарищей.

Сказав это, он улыбнулся:

— Если те будут добиваться ее во время моего путешествия. Сомневаюсь, что такое случится, но я был бы дураком, отказавшись от щита Дос Сантоса.

— Вы поступаете мудро, — сказали мы, слегка кланяясь.

— Разумеется, — отозвался Корт. — А теперь, скажите мне, пожалуйста…

Он кивнул в сторону Эллен, только что закончившую спор с Джорджем и в гневе отходившую от него.

— Кто это?

— Эллен Эммет, жена Джорджа Эммета, директора Отдела Охраны Живой Природы.

— Какая у нее цена?

— Я не знаю, как она котировалась в последний раз.

— Ну, а в предпоследний?

— В прошлом она никогда не оценивалась.

— На Земле все имеет цену.

— В таком случае, полагаю, вам придется выяснить это самому.

— Всенепременно, — пообещал он.

Землянки всегда обладали для веганцев некой странной, если не сказать болезненной, привлекательностью. Один вегги, набравшись кока-колы, однажды сказал мне, что они — землянки — заставляют его чувствовать себя кем-то вроде зоофила. И это интересно, потому что одна девушка радости (итальянка) с курорта Кот д’Ор[4], было дело, призналась мне, хихикая, что «общение» с веганцами делает из нее что-то вроде «une zoophiliste».

Полагаю, эти характерные выдохи веганцев, должно быть, то ли щекочут, то ли еще что-то делают и пробуждают зверя и в тех, и в других.

— Кстати, — сказали мы. — Вы в последнее время перестали бить жену?

— Которую? — уточнил Миштиго.

Наплыв, а затем я снова в своем кресле.

— …Что, — спрашивал Джордж Эммет, — ты об этом думаешь?

Я уставился на него. Секунду назад его тут не было. Он подошел неожиданно и уселся на широкий подлокотник моего кресла.

— Повтори, пожалуйста. Я дремал.

— Я сказал: у пауконетопыря будет проедена плешь. Что ты об этом думаешь?

— По-моему рифмуется, — заметил я. — Так объясни мне, как же мы ему проедим плешь?

Тут он засмеялся. Джордж — один из парней, на которых смех нападает непредсказуемо. Он целыми днями может ходить с кислым видом, и вдруг какая-нибудь ерунда вызывает у него приступ идиотского хихиканья. Смеясь, он слегка повизгивает, словно младенец, и это впечатление усиливается его дряблостью и редкими волосами. Я выжидал.

Эллен в данную минуту оскорбляла Лорела, а Диана повернулась, изучая названия книг на полках.

Отсмеявшись наконец, он доверительно выдохнул:

— Я вывел новый вид слишей.

— Слушай, Это действительно здорово! — А затем я тихо спросил: — Что такое слиши?

— Слиш — это бакабийский паразит, — объяснил он, — смахивающий на большого клеща.

— А мой примерно три восьмых дюйма длиной, — гордо добавил он. — И они вгрызаются глубоко в тело и выделяют крайне ядовитые отходы своей жизнедеятельности.

— Смертелен?

— Мой — да.

— Ты не смог бы одолжить мне штучку? — спросил я его.

— Зачем?

— Хочу подбросить кому-нибудь за шиворот. По зрелом размышлении исправь цифру на пару дюжин. У меня уйма друзей.

— Мои людей не трогают, только пауконетопырей. По отношению к гомо сапиенс они проводят политику дискриминации. Люди будут для моих слишей отравой. — («Моих слишей» он произнес очень по-собственнически и с большим чувством.) — Обмен веществ у их хозяина должен основываться скорее на меди, чем на железе, — объяснил он. — А в эту категорию и попадают пауконетопыри. Потому-то я и хочу отправиться с вами в это путешествие.

— Ты хочешь, чтобы я нашел тебе пауконетопыря и держал его, пока ты наваливаешь на него слишей? Ты пытаешься сказать именно это?

— Ну, я бы хотел получить на сохранение парочку пауконетопырей, всех своих я использовал в прошлом месяце, но я уже уверен, что мои слиши подействуют. Мне хочется возбудить эпидемию.

— Какую эпидемию?

— Среди пауконетопырей. В земных условиях слиши размножаются очень быстро. И если им дать нужного хозяина, они должны оказаться крайне заразными, особенно если мы сможем запустить их в нужное время года. У меня на уме не что иное, как поздний брачный сезон юго-западных пауконетопырей. Он как раз начнется через шесть — восемь недель на территорий Калифорнии, в Древнем Месте, хотя больше уже в общем-то не горячем, под названием Капистрано. Как я понимаю, ваше путешествие приведет вас в те края примерно в нужное время. Когда пауконетопыри вернутся в Капистрано, тут-то я и буду поджидать их со слишами. К тому же, мне отнюдь не помешает отпуск.

— Мм-хм. Ты обговорил это с Лорелом?

— Да, и он считает эту идею отличной. Фактически он хочет сам встретить нас там и сделать снимки. Возможно, будет не слишком много шансов увидеть их впоследствии — затмевающих в полете небо, гнездящихся среди руин так, как могут гнездиться только они, охотящихся на диких свиней, украшая улицы зеленым пометом. Знаешь, это прекрасное зрелище.

— Угу, своего рода Хэллоуин. А что произойдет со всеми этими дикими свиньями, если мы перебьем пауконетопырей?

— Ну, их станет побольше, — признал он. — Но мне думается, пумы не дадут им расплодиться, как кроликам в Австралии. В любом случае, ты бы предпочел терпеть свиней, а не пауконетопырей, не так ли?

— Я не особенно люблю ни тех, ни других, но теперь, подумав в таком аспекте, полагаю, ты прав. Ладно, разумеется, ты можешь ехать с нами.

— Спасибо, — поблагодарил он. — Я знал, что ты поможешь.

— Не стоит благодарности.

Примерно тогда Лорел виновато откашлялся. Он стоял возле большого стола в середине помещения, перед которым медленно опускался широкий обзорный экран объемного изображения — очень удобный, потому что никому не требовалось перемещаться в поисках более удачной для наблюдения позиции. Лорел нажал кнопку на столе, и свет померк.

— Э, я сейчас намерен спроецировать предполагаемую маршрутную карту, — сказал он. — Если сумею заставить этот синхро-как-его-там… Ага! Вот так.

На экране появились разноцветные очертания верхней части Африки, выдержанные в мягких тонах, и большей части средиземноморских стран.

— Это именно то, что вы хотели осмотреть в первую очередь? — спросил он Миштиго.

— Хотел бы в конечном итоге, — поправил рослый веганец, поворачиваясь и прерывая приглушенный разговор с Эллен, которую он загнал в нишу истории Франции под бюст Вольтера.

Свет почти погас, и Миштиго подошел к столу. Он посмотрел на карту, а затем обвел присутствующих рассеянным взглядом.

— Я желаю посетить определенные ключевые места, которые, по той или иной причине, играли важную роль в истории вашего мира, — сказал он. — Начать я хотел бы с Египта, Греции и Рима. Потом я хотел бы быстро проехать через Мадрид, Париж и Лондон.

Пока он говорил, карты сменяли друг друга, показывая те места, которые он упоминал, хотя и с некоторым запаздыванием.

— Потом я желаю завернуть в Берлин, заскочить в Брюссель, посетить Санкт-Петербург и Москву, махнуть обратно через Атлантику и задержаться в Бостоне, Нью-Йорке, Ди-Си[5] и Чикаго. (К тому времени Лорел уже взмок.) Свалить на Юкатан и прыгнуть обратно на территорию Калифорнии.

— Именно в таком порядке? — осведомился я.

— В общем да, — подтвердил он.

— А чем плохи Индия и Ближний Восток, да и Дальний Восток, если уж на то пошло? — спросил голос, и я узнал Фила. Он вошел после того, как притушили свет.

— Ничем, — отозвался Миштиго. — За исключением того, что там есть только грязь, песок, жара и ничего связанного с тем, что ищу я.

— А что ищете вы?

— Материал для книги.

— Какой именно?

— Я пришлю вам экземпляр с автографом.

— Премного благодарен.

— Не стоит.

— Когда вы желаете отправиться? — спросил я его.

— Послезавтра.

— Ладно.

— У меня есть составленные специально для вас точные кроки конкретных мест. Лорел говорит, что их доставят к вам в кабинет сегодня в полдень.

— Опять-таки, ладно. Но вы, возможно, не вполне осведомлены о некоторых обстоятельствах. Они связаны с тем, что все названные вами места находятся в глубине материка. У нас нынче, в общем, островная культура, и по очень веским причинам. Во времена Трех Дней материк здорово покеросинили, и большинство названных вами точек все еще несколько горячи. Однако это не единственная причина, почему они считаются небезопасными…

— Я отнюдь не дилетант в вашей истории и знаю о мерах предосторожности, связанных с радиацией, — перебил он. — А также знаю и о различных мутировавших формах жизни, обитающих в Древних Местах. Я этим несколько озабочен, но вовсе не испуган.

Я пожал плечами в полутьме. — Тогда у меня все…

— Хорошо, — веганец пригубил кока-колу. — Тогда дайте немного света, Лорел.

— Да, срин.

И снова стал свет.

Когда экран позади него втянулся в потолок, Миштиго спросил меня:

— Это правда, что вы знакомы с несколькими мамбо и хунганами[6] здесь, в Порте?

— Ну да. А что?

Он приблизился к моему креслу.

— Как я понимаю, — небрежно бросил он, — культ вуду, или вудун, очень мало изменился за прошедшие века.

— Вероятно, — отозвался я. — Меня не было здесь, когда он возник, и поэтому наверняка сказать не могу.

— Если не ошибаюсь, участники не очень-то жалуют посторонних…

— Это верно. Но они устроят вам хорошее представление, если вы найдете нужный хумфос и подбросите заодно несколько подарков.

— Но мне очень хотелось бы стать свидетелем настоящей церемонии. Если я приду с кем-то не чужим для участников, то тогда, наверное, увижу неподдельное действо.

— Зачем это вам? Болезненный интерес к варварским обычаям?

— Нет. Я занимаюсь сравнительным анализом религий.

Я же изучал его лицо, но ничего не смог прочитать на нем.

Прошло уже немало времени с тех пор, как я в последний раз навещал Маму Жюли и Папу Джо, да и других тоже. Хумфос находился неподалеку, но я не знал, как они отнесутся к моему приходу в компании с веганцем. Впрочем, они никогда не возражали, когда я приводил с собой других людей.

— Ну… — начал я.

— Я хочу только посмотреть, — добавил он. — Мешать я не буду. Они едва заметят мое присутствие вообще.

Я немного помялся, но в конце концов уступил. Маму Жюли я знал весьма неплохо и считал, что эта затея не принесет никакого вреда, что бы там ни случилось. Поэтому я больше не возражал.

— Ладно, я отведу вас к ним. Если хотите, сегодня ночью.

Он кивнул, поблагодарил меня и отошел выпить еще коки.

Джордж, не слезавший с подлокотника моего кресла, нагнулся ко мне и заметил, что было бы очень интересно произвести вскрытие какого-нибудь веганца. Я согласился с ним.

Миштиго вернулся в сопровождении Дос Сантоса.

— Что это за разговоры, чтобы прихватить мистера Миштиго на языческую церемонию? — спросил он, раздувая ноздри и дрожа от гнева.

— Верные разговоры, — ответил я. — Его прихватываю с собой я.

— Только если с вами будет телохранитель.

Я поднял руки ладонями кверху.

— Я способен справиться с любыми проблемами, которые могут возникнуть.

— Мы с Хасаном будем вас сопровождать.

Я уж собирался возразить, как между ними втерлась Эллен.

— Я тоже хочу туда пойти, — заявила она. — Я еще никогда не бывала на такой церемонии.

Мне оставалось только пожать плечами. Если пойдет Дос Сантос, то отправится также и Диана, — наберется немалая группа. Так что одним человеком больше, одним меньше — не имеет значения, по крайней мере не должно иметь значения. Затея рухнула, так и не успев начаться.

— Почему бы и нет? — рассудил я.

* * *

Хумфос располагался в районе гавани, возможно потому, что был посвящен Агуэ Войо, Богу моря. Хотя, может быть, и потому, что группа Мамы Жюли всегда служила для людей тихой гаванью. Агуэ Войо — бог не ревнивый, и поэтому на стенах воздавалась яркими красками дань и многим другим божествам. Дальше, на островах, есть более изысканные хумфосы, но они, по сути своей, коммерческие.

Большая огненная ладья Агуэ изображалась синим, оранжевым, зеленым, желтым и черным. Она выглядела несколько неподходящей для плавания. Большую часть противоположной стены занимал извивающийся и свивающийся в спираль малиновый Дангбе[7]. Впереди и справа от единственной двери ритмично ударял по нескольким большим барабанам — «рада» — Папа Джо.

Лики разных христианских святых глядели с непроницаемым выражением на застывшие в сюрреалистическом урагане яркие сердца, петухи, могильные кресты, мачете и перекрестки дорог, выполненные амфотерными красками с Титана. Изображения занимали почти каждый дюйм окружающих стен. И никто не мог сказать наверняка, одобряют святые увиденное или нет. Они молча глядели сквозь свои дешевые рамки, словно те были окнами в чуждый мир.

На небольшом алтаре теснились многочисленные бутылки с алкогольными напитками, тыквы, священные сосуды для духов лоа, амулеты, трубки, флаги, стереофотографии неизвестных личностей и, среди прочего, пачка сигарет для Папы Легбы.

Когда молодой хунси по имени Луи привел нас, служба уже шла. Помещение было примерно восьми метров в длину и пяти в ширину, с высоким потолком и земляным полом. Танцоры двигались вокруг центрального столба, совершая медленные, неестественно плавные па. Их темная кожа блестела в тусклом свете древних керосиновых ламп. С нашим приходом в помещении стало тесновато.

Мама Жюли взяла меня за руку и улыбнулась. Отводя меня в глубину, к месту рядом с алтарем, она сказала:

— Эрзулия[8] милостива.

Я кивнул.

— Она любит тебя, Номико. Ты долго живешь, много путешествуешь. И возвращаешься.

— Всегда, — подтвердил я.

— Эти люди?.. — она быстрым движением темных глаз показала на моих спутников.

— Друзья. Они не причинят беспокойства…

Когда я это сказал, она рассмеялась. Так же как и я.

— Если ты разрешишь нам остаться, я не дам им мешать вам. Мы будем оставаться в тени по стенам. Если ты велишь мне увести их, я уведу, Смотрю, вы и так уже порядком натанцевались, да и опустошили много бутылок…

— Оставайся, — разрешила она. — И зайди как-нибудь поболтать со мной днем.

— Зайду.

Тут она отошла, и ей уступили место в кругу танцующих. Мама Жюли женщина довольно крупная, но голос у нее негромкий и мелодичный. Двигалась она, словно огромная резиновая кукла, не без изящества, выделывая па под монотонный грохот барабанов Папы Джо. Через некоторое время этот звук заполнил все — мою голову, землю, воздух; наверное, таким казался стук сердца кита наполовину переваренному Ионе. Я наблюдал за танцующими. И за наблюдающими за танцующими.

Я попытался догнать участников действа и выпил пинту рома, но разрыв был слишком велик. Миштиго продолжал потягивать кока-колу из принесенной с собой бутылки. Никто не замечал, что он голубокожий, но, впрочем, мы попали сюда довольно поздно, и все уже зашло слишком далеко, так что пусть идет своим чередом.

Рыжий Парик стояла в углу с надменным и вместе с тем испуганным видом. Она держала бутылку под рукой, но ни разу к ней не приложилась. Миштиго держал под рукой Эллен, и не более того. Дос Сантос стоял около двери и следил за всеми — даже за мной. Хасан с отсутствующим видом сидел на корточках у стены справа и курил трубку с длинным черенком и маленьким чубуком.

Песню завела, полагаю, Мама Жюли. Другие голооса подхватили ее:

Papa Legba, ouvri baye!

Papa Legba,

Attibon Legba, ouvri baye pou pou passe!

Papa Legba…

Это продолжалось, продолжалось и продолжалось. Меня начало клонить в сон. Я выпил рома, почувствовал еще большую жажду и выпил еще.

Не знаю, сколько времени мы там пробыли, когда это случилось. Танцоры целовали столб, пели, гремели тыквами и брызгали водой. Пара хунси вели себя, словно одержимые, и болтали что-то невнятное, мучной узор на полу весь расплылся, а в воздухе плавали клубы дыма. Я прислонился к стене и, полагаю, глаза у меня на минуту-другую закрылись.

Звук раздался неожиданно.

Пронзительно кричал Хасан.

Этот долгий воющий крик бросил меня вперед. Но голова у меня закружилась, и я снова, со стуком, привалился к стене.

Барабанная дробь продолжалась, не пропуская ни единого такта. Однако некоторые из танцоров замерли, уставясь в его сторону.

Хасан поднялся на ноги. Он оскалился и сощурил глаза, на его лице под пленкой пота проступили от неимоверного напряжения хребты мышц и долины морщин. Он задрал бороду, словно огненный наконечник копья, а полы его плаща высоко зацепились за какие-то настенные украшения, вскинувшись, точно черные крылья.

Его руки в медленном гипнотическом ритме душили несуществующую жертву, из горла вырывались звериные рыки. Он продолжал кого-то удавливать.

Наконец он довольно засмеялся, и руки его резко разжались.

Дос Сантос почти сразу же очутился рядом с ним, пытаясь ему что-то сказать, но сейчас они находились в разных мирах.

Один из танцоров начал тихо стонать, к нему присоединился еще один, затем и все остальные.

Мама Жюли отделилась от круга и подошла ко мне, как раз когда Хасан начал все сначала, но на этот раз по усложненной программе.

Барабаны продолжали свой ровный бой, как предвестники землетрясения. Папа Джо даже головы не поднял.

— Дурной знак, — сказала Мама Жюли. — Что ты знаешь об этом человеке?

— Многое, — я усилием воли заставил проясниться у себя в голове.

— Анжелсу, — произнесла она.

— Что?

— Анжелсу, — повторила Мама Жюли. — Это темный Бог — тот, кого надо страшиться. Твой друг одержим Анжелсу.

— Объясни, пожалуйста.

— Он редко является в наш хумфос. Его здесь не жалуют. Одержимые им становятся убийцами.

— По-моему, Хасан просто пробует новую курительную смесь — мутировавшую полынь или что-то вроде этого.

— Анжелсу, — стояла она на своем. — Твой друг станет убийцей, ибо Анжелсу — Бог смерти и посещает только своих.

— Мама Жюли, — сказал я. — Хасан и так убийца. Если бы ты получала по жевательной резинке за каждого убитого им человека и пыталась сжевать ее всю, то превратилась бы в бурундука. Он профессиональный убийца, обычно — в рамках закона. Поскольку на Материке преобладает дуэльный кодекс, то свою работу он выполняет в основном там. Ходят слухи, что иной раз он совершает и незаконные убийства, но этого так никто и никогда не доказал.

— Поэтому объясни мне, — закончил я, — Анжелсу — бог профессиональных убийц или просто любителей крови? Между ними ведь должна иметься разница, не так ли?

— Для Анжелсу — нет, — возразила она.

Дос Сантос, пытаясь прекратить этот спектакль, схватил Хасана за запястья и попытался развести его руки в стороны. Но… Ну, попробуйте как-нибудь согнуть прутья клетки — и вы получите примерное представление.

Я пересек комнату, моему примеру последовали еще несколько человек. Это было сделано вовремя, потому что Хасан заметил, наконец, что перед ним кто-то стоит, и высвободил руки. А затем молниеносно извлек из-под плаща стилет с длинным лезвием.

Применил бы он его и в самом деле против Дона или еще кого-нибудь — вопрос спорный, но в тот же миг Миштиго заткнул большим пальцем свою бутылку с кокой и ударил ею Хасана за ухом. Тот рухнул ничком, и Дон подхватил его, а я выковырял нож из его пальцев. Миштиго же вернулся к своему занятию и допивал коку.

— Интересная церемония, — заметил веганец. — Никогда бы не заподозрил, что в этом здоровяке скрываются такие сильные религиозные чувства.

— Это лишь доказывает, что никогда нельзя быть чересчур уверенным, не так ли?

— Да, — он показал на зрителей. — Они все пантеисты, правда?

Я покачал головой.

— Первобытные анимисты.

— Какая разница?

— Ну, этой только что опустошенной бутылке предстоит занять место на алтаре, или, как его называют, пе, в качестве сосуда для Анжелсу, поскольку она вступила в тесные мистические отношения с этим богом. Именно так смотрит на происшедшее анимист. А пантеист мог бы просто немного расстроиться из-за того, что кто-то является на его церемонию без приглашения и создает беспорядок, вроде только что устроенного нами. Пантеиста такое могло бы побудить принести незваных гостей в жертву Агуэ Войо, богу моря, ударяя их по головам таким же церемониальным образом и сбрасывая с пристани. И, следовательно, мне не придется объяснять Маме Жюли, что все эти люди, стоящие вокруг, глазея на нас, на самом-то деле анимисты. Извините, я на минуту отлучусь.

На самом деле все обстояло далеко не так плохо, но я хотел немного встряхнуть его. По-моему, это удалось.

Извинившись и попрощавшись, я подобрал Хасана. Тот вырубился, и только у меня хватило сил унести его.

На улице никого, кроме нас, не было, а большая огненная ладья Агуэ Войо разрезала волны где-то сразу за восточным краем неба, забрызгивая его своими любимыми красками.

Идущий рядом со мной Дос Сантос сказал:

— Наверно, вы были правы. Возможно, нам не следовало увязываться с вами.

Я не потрудился ему ответить, но Эллен, шедшая впереди с Миштиго, остановилась, обернулась и заявила:

— Чепуха. Если бы вы не пошли, мы бы лишились драматического монолога винодела.

К тому моменту я поравнялся с ней, и обе ее руки метнулись вперед и обхватили мое горло. Рук она не сжала, но скорчила ужасную гримасу и изрекла:

— Э! Мм! Ик! Я одержима Анжелсу, и ты получишь свое, — а затем рассмеялась.

— Сейчас же отпусти, а то я брошу в тебя этого араба, — пригрозил я, сравнивая оранжево-шатеновый цвет ее волос с оранжево-розовым цветом неба позади нее и улыбаясь. — А он, между прочим, тяжелый.

И тогда, за секунду до того, как отпустить меня, она немного сжала горло — чуточку сильно для игривого поступка, а затем вернулась под руку Миштиго, и мы снова пошли.

Ну, женщины никогда не дают мне пощечин, потому что я всегда успеваю повернуться другой щекой, а они боятся грибка. Поэтому, полагаю, легкое придушивание — единственная альтернатива.

— Ужасающе, но интересно, — сказала Рыжий Парик. — Чувствовала себя странно. Словно что-то во мне плясало вместе с ними. Странное это было ощущение. Я, в общем-то, не люблю танцы — любого рода.

— Что у вас за акцент? — перебил я. — Я все пытаюсь определить его.

— Не знаю, — ответила она. — Я франко-ирландка. Жила на Гебридах, а также в Австралии и в Японии, пока мне не исполнилось девятнадцать…

Именно тут Хасан застонал и напряг мускулы, и я ощутил резкую боль в плече.

Я поставил его на порог какого-то дома и встряхнул. Из него выпали два метательных ножа, еще один стилет, очень изящный вакидзаси[9], большой охотничий нож с зазубренным лезвием, несколько гаррот и небольшой металлический футляр, содержащий разные порошки и пузырьки с жидкостями, которые я не стремился изучать особенно тщательно. Мне понравился вакидзаси, и я оставил его себе. Он был фирмы «Кори-кама», очень изящный.

На следующий день, можно сказать даже — вечер, я коварно залучил старину Фила, твердо решив использовать его в качестве цены за допуск в номер Дос Сантоса в отеле «Ройяль». Радпол все еще благоговейно чтит Фила как Тома Пейна Возвращения, хотя тот и начал клятвенно отказываться от этого примерно полвека назад, во времена, когда начал набираться мистицизма и респектабельности. Хотя «Зов Земли», безусловно, — самая лучшая вещь из всего написанного им, он также набросал и Тезисы Возвращения, послужившие детонатором той каши, которую я заваривал. Нынче он может отрекаться сколько угодно, но тогда он был смутьяном. И я уверен, он по-прежнему собирает раболепные взгляды и яркие эпитеты, которые продолжают приносить ему эти Тезисы до сих пор, и время от времени вынимает их, смахивает с них пыль и разглядывает не без удовольствия.

Кроме Фила я захватил с собой и предлог — мол, хочу посмотреть, как чувствует себя Хасан после прискорбного удара, полученного в хумфосе. На самом-то деле я хотел получить шанс переговорить с Хасаном и выяснить, сколько он согласен сообщить мне о своем последнем задании, если он вообще готов хоть что-нибудь сообщить.

Поэтому мы с Филом прогулялись туда. Идти от комплекса Управления до «Ройяля» было недалеко — примерно семь минут неспешным шагом.

— Ты уже написал элегию в мою честь? — спросил я.

— Все еще работаю над ней.

— Ты говоришь это в течение последних двадцати лет. Я бы желал, чтобы ты поторопился и мне удалось бы прочесть ее.

— Я мог бы показать тебе несколько очень неплохих элегий, посвященных Лорелу, Джорджу, есть даже одна в честь Дос Сантоса. В моей картотеке скопились всевозможные безымянные — имя вставляется потом, для менее выдающихся личностей. А вот с твоей карточкой есть затруднения.

— С чего бы это?

— Я должен непрерывно обновлять ее: ты продолжаешь бодро и весело шагать по жизни, живешь, совершаешь поступки.

— Не одобряешь?

— У большинства людей хватает такта полвека совершать поступки, а потом останавливаться на достигнутом. Сочинить элегию в их честь не составляет труда. Таких у меня полные шкафы. Но элегия, посвященная тебе, боюсь, будет сочинением, завершенным в последнюю минуту и с диссонансной концовкой. Я не люблю так работать. Предпочитаю обдумывать материал на протяжении многих лет, тщательно оценивать жизнь личности, и без давления. Вы, люди, проживающие жизнь, словно героическую балладу, тревожите меня. Мне кажется, что вы пытаетесь заставить меня написать эпическую поэму, а я для этого уже слишком стар. У меня иногда трясется голова.

— По-моему, ты несправедлив, — сказал я. — Другие сподобились прочесть элегии в свою честь, а я бы довольствовался даже парой хороших лимериков.

— Ну, у меня такое ощущение, что окончания работы над твоей уже не слишком долго ждать, — заметил он. — Я постараюсь вовремя прислать тебе экземпляр.

— О? Из какого же источника проистекает это ощущение?

— Кто может определить источник вдохновения?

— Ответь мне сам.

— Оно пришло ко мне, когда я предавался медитации. Я сочинял элегию для веганца — чисто для тренировки, конечно, и вдруг подумал: скоро закончу элегию греку.

Помолчав, он продолжил:

— Попробуй представить себе такую концепцию: ты состоишь из двух человек, и каждый из них выше другого.

— Это можно сделать, если я встану перед зеркалом и буду переминаться с ноги на ногу. У меня же одна нога укороченная. Итак, я представил себе такую концепцию. Что теперь?

— Ничего. Ты подходишь к этому делу как-то не так.

— Это культурная традиция, от которой мне так и не удалось избавиться. Вроде узлов и коней — гордиевых и троянских. Сам знаешь, мы, греки, — народ коварный.

Он молчал на протяжении следующих десяти шагов.

— Так дуб или мочало?[10] — спросил я его.

— Извини?

— Это загадка калликанзара. Выбирай.

— Дуб?

— Ты ошибся.

— А если бы я сказал «мочало»?

— Но-но, дается только один шанс. Правильный ответ тот, который угоден калликанзару. Ты проиграл.

— В этом кроется какой-то произвол.

— Таковы уж калликанзары. Это, скорее, греческая, чем восточная, хитрость. И к тому же менее коварная, потому что калликанзар, в общем-то, желает, чтобы ты проиграл, а от ответа часто зависит твоя жизнь.

— Это почему же?

— Спроси следующего калликанзара, которого встретишь, если представится возможность. Духи они недобрые.

Мы вышли к нужной улице и свернули.

— Почему ты вдруг снова озабочен действиями Радпола? — поинтересовался он. — Ты же давно уже отошел от них.

— Отошел я в нужное время и озабочен лишь тем, не активизируется ли он вновь, как в былые дни. Хасан так высоко ценится потому, что он всегда добивается требуемого результата, и я хочу знать, что для нас припасено.

— Ты беспокоишься, как бы они не выяснили, кто ты?

— Нет. Это может причинить некоторые неудобства, но отнюдь не фатальные.

Перед нами, тем временем, вырос «Ройяль», мы вошли и направились прямо в номер. Когда мы шли по коридору с мягким, как подушка, полом, Фил, в котором проснулась наблюдательность, заметил:

— Я снова служу «зеленой волной»?

— Можно сказать и так.

— Ладно. Один к десяти, что ты ничего не выяснишь.

— Не буду ловить тебя на слове. Вероятно, ты прав.

Я постучал в дверь из темного дерева.

— Приветик, — поздоровался я, когда она открылась.

— Входите, входите.

И мы вошли.

Мне потребовалось десять минут, чтобы свернуть разговор на пострадавшего бедуина, так как меня отвлекла своим появлением Рыжий Парик.

— Доброе утро, — поздоровалась она.

— Добрый вечер, — хмыкнул я.

— Что нового в Художественных Произведениях?

— Ничего.

— Памятниках?

— Ничего.

— Архивах?

— Ничего.

— Какая у вас интересная работа!

— О, ее чересчур разрекламировали и придали совершенно несвойственное ей очарование несколько романтиков из Отдела Информации. На самом-то деле мы всего-навсего откапываем, реставрируем и сохраняем те клочки и кусочки материальной культуры, что человечество оставило разбросанными где попало, по всей Земле.

— Что-то вроде мусорщиков культуры?

— Мм-да. Думается, это удачно сказано.

— Ну, а зачем?

— Что зачем?

— Зачем вы этим занимаетесь?

— Кто-то же должен, это все-таки мусор культурный. Потому-то его и стоит собирать. А я знаю свой мусор лучше, чем любой другой на Земле.

— Вы не только скромны, но и преданы своему делу. Это тоже хорошо.

— К тому же, когда я выдвинул свою кандидатуру на эту вакантную должность, выбирать было особенно не из кого, и я знал, где припрятано многое из этого мусора.

Она вручила мне бокал, пригубила из своего и, отпив половину, спросила:

— Они действительно по-прежнему здесь?

— Кто? — уточнил я.

— Корпорация «Божественность». Старые боги. Вроде Анжелсу. Я думала, все боги давно покинули Землю.

— Нет, они ее не покинули. Если большинство из них походит на нас, это еще не значит, что они и ведут себя так же, как мы. Когда человек покинул Землю, он не предложил взять с собой и их, а у богов тоже есть некоторая гордость. Но, впрочем, возможно, они все-равно должны были остаться: есть такая штука под названием ананке — рок-судьба-смерть. Над ней никто не властен.

— Вроде прогресса?

— Да. Кстати, коль речь зашла о прогрессе, как там прогрессирует здоровье Хасана? Когда я видел его в последний раз, он совершенно не продвигался к лучшему.

— Поднялся, ходит. Большая шишка. Толстый череп. Никакого вреда.

— Где он?

— Дальше по коридору и налево. В зале для игр.

— Думается, я схожу выразить ему свое сочувствие. Извините?

— Извиняю, — кивнула она и отошла послушать разговор Дос Сантоса с Филом. Фил, конечно же, приветствовал такое добавление.

Никто из них не обратил на меня внимания, когда я вышел.

Игровой зал находился в другом конце длинного коридора.

Приблизившись, я услышал глухое «тук», затем пауза и снова «тук». Я открыл дверь и заглянул в помещение.

Там был только Хасан. Он стоял спиной ко мне, но, услышав, как открывается дверь, быстро обернулся. На нем был длинный пурпурный халат, правая рука сжимала метательный нож, затылок украшал здоровенный кусок пластыря.

— Добрый вечер, Хасан.

Рядом с ним стоял поднос с ножами, а на противоположной стене он прикрепил мишень. В мишени торчало два клинка — один в центре, а другой дюймах в шести от него, в девятке.

— Добрый вечер, — степенно проговорил он, а затем, подумав, добавил: — Как ты?

— О, прекрасно. Я пришел задать тебе тот же вопрос. Как у тебя с головой?

— Боль сильная, но это пройдет.

Я прикрыл за собой дверь.

— Видение прошлой ночью у тебя, должно быть, возникло еще то.

— Да. Мистер Дос Сантос говорит мне, что я сражался с призраками. Я не помню.

— На этот раз ты курил совсем не то, что толстый доктор Эммет назвал бы «каннабис сатива», это уж точно.

— Да, Караги. Я курил стрижфлер, напившийся человеческой крови. Нашел его около Древнего Места, Константинополя, и тщательно высушил цветы. Одна старуха сказала мне, что он даст мне возможность заглянуть в будущее. Наврала.

— …А кровь вампира побуждает к насилию! Ну, это ново, надо записать. Кстати, ты только что назвал меня Караги. Я бы хотел, чтобы ты этого впредь не делал. Меня зовут Номикос, Конрад Номикос.

— Да, Караги. Я удивился, увидев тебя. Думал, ты умер давным-давно, когда твоя огненная лодка взорвалась в заливе.

— Тогда умер Караги. Ты никому не упомянул, что я похож на него, не правда ли?

— Никому. Я не занимаюсь праздной болтовней.

— Хорошая привычка.

Я подошел к нему, взял нож, взвесил его в руке, метнул и попал примерно на десять дюймов вправо от центра мишени.

— Ты давно работаешь на мистера Дос Сантоса?

— Примерно месяц, — ответил он и метнул нож. Тот попал пятью дюймами ниже центра.

— Ты его телохранитель, да?

— Совершенно верно. А также охраняю голубокожего.

— Дон говорит, что опасается покушения на жизнь Миштиго. Это реальная угроза или он просто страхуется?

— Возможно и то, и другое, Караги. Не знаю. Мне он платит только за охрану.

— Если бы я заплатил тебе больше, ты сказал бы мне, кого тебя наняли убить?

— Меня наняли только охранять, но я не сказал бы тебе, даже если бы дело обстояло иначе.

— Я так и думал. Давай-ка займемся ножами.

Мы подошли к мишени и вытащили из нее ножи.

— А теперь, если целью, случайно, являюсь я, что возможно, то почему бы нам не разобраться с этим прямо сейчас? Мы оба держим ножи, и покинувший это помещение скажет, что оставшийся напал на него и ему пришлось прибегнуть к самообороне. Свидетелей никаких нет. Прошлой ночью нас обоих видели пьяными и буйствовавшими.

— Нет, Караги.

— Что нет? Нет — не меня? Или нет — ты не хочешь делать этого таким способом?

— Я мог бы сказать — нет, не тебя. Но ты бы не знал, правду я говорю или нет.

— Это так.

— Я мог бы сказать, что не хочу делать этого таким образом.

— Это правда?

— Я и этого не говорю. Но чтобы ответ тебя удовлетворил, скажу так: если бы я желал убить тебя, то не стал бы пытаться это сделать с ножом в руке, равно как не стал бы боксировать или бороться с тобой.

— Это почему же?

— Потому что много лет назад, когда был мальчишкой, я работал на курорте Кеча, обслуживая столики богатых веганцев. Ты тогда не знал меня. Я только-только приехал с Памира. Ты и твой друг-поэт приехали в Кеч…

— Теперь вспоминаю. Да… В том году умерли родители Фила — они были моими добрыми друзьями, и я собирался отправить его в университет. Но какой-то веганец отбил у него его первую женщину и увез ее в Кеч. Да, циркач, забыл, как его звали.

— Трилпай Лиго, шаджадпа-боксер. Он был, словно гора в конце великой равнины, — такой же высокий и несокрушимый и боксировал в веганских цестах — кожаных ремнях с десятью заостренными шипами, идущими вокруг всей руки.

— Да, помню…

— Ты никогда не боксировал прежде с шаджадпой, но вступил с ним в бой, ради той девушки. Собралась большая толпа веганцев и землянок, а я залез на столик, чтобы лучше видеть. Через минуту твоя голова была вся в крови. Он хотел, чтобы кровь стекала тебе на глаза, и ты постоянно встряхивал головой. Мне тогда было пятнадцать лет, и сам я убил только трех человек и думал, что тебе предстоит умереть, потому что ты даже ни разу не задел его. А потом твоя правая рука устремилась к нему, словно метательный молот, с непостижимой быстротой! Ты ударил его в центр той сдвоенной кости, которая есть в груди голубокожих, а кости у них покрепче наших, и расколол ее, словно гнилой орех. Уверен, я никогда не смог бы этого сделать. Вот потому-то я и страшусь твоих рук и кулаков. Позже я узнал, что ты, вдобавок, сломал шею пауконетопырю. Нет, Караги, я бы убивал тебя издалека.

— Все это случилось так давно… Я думал, уж никто и не помнит.

— Ты выиграл девушку.

— Да. Забыл, как ее звали.

— Но ты не отдал ее поэту. Оставил ее себе. Вот за это-то он, вероятно, и ненавидит тебя.

— Фил? Из-за той девушки? Я забыл даже, как она выглядела.

— А он никогда не забывал. Вот почему, я думаю, он ненавидит тебя. Я чувствую ненависть и умею разнюхать ее источники. Ты забрал себе его первую женщину. Я был там.

— Этого хотела она.

— …А он становится стар, а ты остаешься молодым. Печально это, Караги, когда у друга есть основания ненавидеть друга.

— Да.

— И я не отвечу на твои вопросы.

— Возможно, тебя наняли убить этого веганца.

— Возможно.

— Почему?

— Я сказал, что это возможно, а не что это именно так.

— Тогда я задам тебе еще лишь один вопрос, и покончим с этим. Что хорошего принесет смерть этого веганца? Его книга может сильно способствовать улучшению отношений между людьми и веганцами.

— Я не знаю, чего она может принести хорошего или плохого, Караги. Давай лучше еще пометаем ножи.

Этим мы и занялись.

Я освоился с расстоянием и с балансом и засадил два ножа прямо в центр мишени. Затем Хасан втиснул два своих рядом, причем последний издал высокий металлический крик боли, завибрировав от соприкосновения с моим.

— Вот что я тебе скажу, — сказал я, когда мы снова извлекли их. — Я возглавляю экскурсию и отвечаю за безопасность ее участников. Я тоже буду охранять веганца.

— Это будет очень даже хорошо, Караги. Он нуждается в защите.

Я положил ножи обратно на поднос и направился к двери.

— Мы, знаешь, отправляемся завтра в девять утра. У меня будет конвой скиммеров на первом поле в комплексе Управления.

— Да. Спокойной ночи, Караги.

— …И зови меня Конрад.

— Да.

Он держал нож готовым к броску. Я прикрыл дверь и двинулся обратно по коридору. Я услышал очередное «тук», и, судя по звуку, это попадание получилось исключительно точным. Его эхо было повсюду вокруг меня, здесь, в коридоре.

* * *

Когда шесть больших скиммеров направились через океан к Египту, я направил мысли сперва к Косу и Кассандре, а потом, с некоторым трудом вернув их обратно, — вперед, в страну песка, Нила, мутировавших крокодилов и мертвых фараонов, растревоженных одним из моих текущих проектов. («Смерть прилетит на быстрых крыльях к тому, кто осквернит…» и т. д.) А потом я задумался о человечестве, устроившемся кое-как на пересадочной станции Титана, работавшем в Земном Управлении, унижавшемся на Тейлере и Бакабе, делавшем успехи на Марсе, перебивающемся так-сяк на Рилпе, Дивбе, Литане и паре дюжин других миров в веганском Конгломерате. А затем я задумался о веганцах.

Голубокожие, со странными именами и ямочками, похожими на оспины, они подобрали нас, когда мы замерзли, накормили, когда мы проголодались. Да. Они оценили тот факт, что наши колонии на Марсе и Титане пострадали от почти вековой жизни на внезапном и полном самообеспечении — после Трех Дней, прежде чем мы создали первый годный к полетам космический корабль. Подобно жуку-долгоносику (как мне говорил Джордж Эммет) мы просто искали себе родной дом, потому что изгадили тот, который у нас был прежде. И что же сделали веганцы? Воспользовались инсектицидом? Нет. Эта мудрая старая раса разрешила нам расселиться по их мирам, жить и работать в их городах, на суше и на море. Ибо даже столь развитая культура, как у веганцев, все-таки, в какой-то мере, нуждается в рабочих руках расы с отставленным большим пальцем на руке.

Машины не могут заменить ни хороших домашних слуг, ни контролеров машин, ни хороших садовников, ни рыбаков в соленом море, ни тех, кто работает в экстремальных условиях под землей или водой, не могут соперничать с фольклорными эстрадными группами инопланетной разновидности. Признаться, соседство человеческого жилья понижает цену веганской недвижимости, но, впрочем, люди компенсируют это, щедро внося свой вклад в повышение благосостояния веганцев.

Эта мысль вернула меня обратно на Землю. Веганцы никогда раньше не находили совершенно разрушенную цивилизацию, и поэтому наша родная планета заворожила их. Достаточно сильно для того, чтобы терпеть наше, живущее вне дома правительство на Тейлере. Достаточно сильно для того, чтобы покупать билеты туристической компании «Земтур» и ездить обозревать руины. Достаточно даже сильно для того, чтобы покупать здесь недвижимость и устраивать курорты. Есть-таки определенная прелесть в планете, управляемой, словно музей! (Как там сказал Джеймс Джойс о Риме?[11]) Так или иначе, мертвая Земля приносит своим живым внукам небольшой, но ощутимый доход каждый веганский финансовый год. Вот потому-то и существуют Управление, Лорел, Джордж, Фил и все такое прочее.

И, в некотором роде, даже я.

Далеко внизу под нами расстилался серо-голубой океан. Затем его сменила темная почва континента. Мы приближались к Новому Каиру.

Приземлились мы за пределами города. Никакой взлетной полосы там не было, мы просто посадили все шесть скиммеров на пустое поле, использовав его в качестве аэродрома. Джорджа мы оставили охранять машины.

Старый Каир все еще «горячий», но люди, с которыми можно иметь дело, живут, в большинстве своем, в Новом Каире, что для нашей обзорной экскурсии было совсем неплохо. Миштиго хотел посмотреть мечеть Кайт Бей в Городе Мертвых, пережившую Три Дня, но удовольствовался и тем, что я медленно облетел ее на скиммере, описывая низкие круги, в то время как он делал снимки и вертел головой. На самом деле ему, конечно, хотелось увидеть не ее, а пирамиды, Луксор, Карнак, долину Царей и долину Цариц.

Оно и к лучшему, что мы рассматривали мечеть с воздуха. Под нами шныряли темные фигуры, останавливаясь только затем, чтобы швырнуть в нас камнем.

— Кто это такие? — спросил Миштиго.

— «Горячие», — разъяснил я. — Что-то вроде людей. Различаются по размерам, виду и злобности.

Наконец, спустя какое-то время, он выразил свое удовлетворение, и мы вернулись обратно.

Приземлившись под палящими лучами солнца, мы дезактивировали скиммер и выгрузились, передвигаясь по песку, смешанному в равных пропорциях с разбитой мостовой, — двое временных сопровождающих, я, Миштиго, Дос Сантос и Рыжий Парик, Эллен, Хасан. Эллен в последнюю минуту решила сопровождать мужа в нашем путешествии.

По обеим сторонам дороги расстилались поля высокого сверкающего сахарного тростника. Вскоре мы оставили их позади и шли мимо низких зданий городских окраин.

Дорога расширялась. То тут, то там отбрасывали хилую тень пальмы.

Двое детей взглянули на нас большими карими глазами, когда мы проходили мимо. Они наблюдали за тем, как усталая шестиногая корова вращала большое колеса сакиха — так же, как и тысячу лет назад другие коровы вращали здесь большие колеса сакихов, только эта оставляла больше следов.

Мой областной инспектор, Рамзес Смит, встретил нас в отеле. Он был рослым человеком, тонкая сетка морщин плотно охватывала его загорелое лицо, а в глазах светилась печаль, хотя постоянная улыбка как-то компенсировала ее.

Мы потягивали пиво в холле отеля, дожидаясь Джорджа, так как послали его сменить местных охранников.

— Работа продвигается успешно, — доложил мне Рамзес.

— Отлично, — одобрил я, довольный тем, что никто не спросил, что это за «работа». Я хотел преподнести им сюрприз.

— Как ваши жена и дети?

— Прекрасно, — заверил он.

— А новорожденный?

— Выжил, и у него нет никаких дефектов, — гордо сообщил он. — Я отослал жену на Корсику во время беременности. Вот его фотография.

Я притворился, будто разглядываю ее, отпуская ожидаемые восхищенные междометия.

— Кстати о снимках, — вспомнил я. — Вам нужно еще какое-нибудь оборудование для киносъемок?

— Нет, у нас всего хватает. Дела идут великолепно. Когда вы желаете осмотреть работу?

— Как только мы чего-нибудь перекусим.

— Вы — мусульманин? — вмешался Миштиго.

— Я коптской веры, — без улыбки ответил Рамзес.

— О, в самом деле? Вы имеете в виду монофизитскую ересь[12], не так ли?

— Мы не считаем себя еретиками, — сказал Рамзес.

Я сидел, гадая, правильно ли поступили мы, греки, спустив логику на этот злополучный мир, в то время как Миштиго погрузился в забавное (для него) перечисление христианских ересей. В приливе злости из-за обязанности служить гидом в этом путешествии я записал их все в экспедиционный дневник. Позже Лорел сообщил мне, что из него получился отличный и аккуратно заполненный документ. Что лишь показывает, насколько скверно я, должно быть, чувствовал себя в ту минуту. Помню, я занес в тот дневник даже историю о случайной канонизации в шестнадцатом веке Будды под именем Святого Иосафата.

И, наконец, пока Миштиго сидел там и насмехался над нами, я понял, что должен или зарезать его, или сменить тему. Так как сам я не христианин, то его теологическая комедия ошибок не задела во мне религиозной струны. Однако меня покоробило, что представитель иной расы пошел на такие хлопоты, занимаясь исследованиями лишь ради того, чтобы заставить нас выглядеть толпой идиотов.

* * *

Рассматривая это в данное время заново, я теперь понимаю, что был неправ. Успех сделанной мной тогда видеозаписи («слова», на которые ссылался Рамзес) подтверждает мою недавнюю гипотезу о веганцах: они чертовски наскучили самим себе, а мы были настолько новыми, что они ухватились за наши вечно популярные и классические проблемы, равно как и за ту, которую мы представляли во плоти. Они грудами громоздили догадки, кто на самом деле написал шекспировские пьесы, умер или нет Наполеон на острове Святой Елены, кто были первые европейцы, ступившие на землю Северной Америки, указывают ли книги Чарльза Форта, что Землю посещала неизвестная им разумная раса, и так далее. А высшая каста веганского общества питается еще и нашими средневековыми теологическими дебатами. Забавно.

* * *

— Касательно вашей книги, срин Штиго… — перебил я. Употребленная мною форма почтительного обращения — срин — остановила его.

— Да?

— У меня сложилось впечатление, — сказал я, — что вы не желаете в данное время обсуждать никаких подробностей. Я, конечно, уважаю ваши чувства, но это ставит меня в неловкое положение как руководителя этой поездки.

Мы оба прекрасно понимали, что мне следовало бы выяснить это с ним наедине, тем более после ответа Филу, данного им на приеме в Управлении, но я испытывал желание поругаться и хотел дать ему знать об этом, так же как и направить разговор в другое русло. Поэтому я сказал:

— Мне любопытно, будет ли она главным образом отчетом о путешествии по посещаемым нами местам или вы хотите, чтобы мы помогли привлечь ваше внимание к каким-то особым местным условиям — скажем, политическим — или к текущим культурным новинкам.

— Я заинтересован главным образом в написании подробной книги о путешествии, — ответил он. — Но рад буду выслушать ваши замечания по ходу дела. Я думал, это все равно входит в ваши обязанности. А так, я знаком в общих чертах с традициями и текущим положением дел на Земле, и они меня не очень занимают.

Расхаживавший и куривший в ожидании обеда Дос Сантос резко остановился и спросил:

— Срин Штиго, как вы относитесь к движению возвращенцев? Сочувствуете ли вы нашим целям? Или вы считаете это мертвым делом?

— Да, — ответил он. — Последнее. Я считаю, что когда кто-то умер, единственное, что тут можно сделать, — это похоронить его. Я уважаю ваши цели, но не вижу, как вы можете даже надеяться осуществить их. С какой стати вашему народу бросать обеспеченность, в которой он теперь живет, и возвращаться сюда? Большинство людей нынешнего поколения даже не видели никогда Землю, не считая видеозаписей, а вы должны признать, что они едва ли могут кого-нибудь завлечь.

— Позвольте с вами не согласиться, — возразил Дос Сантос. — Я нахожу ваше отношение к данному вопросу патрицианским.

— Каким ему и следует быть, — отозвался Миштиго.

Джордж и обед прибыли почти одновременно. Официанты начали подавать на стол еду.

— Я предпочел бы есть за отдельным столиком, — проинструктировал Дос Сантос официанта.

— Вы здесь потому, что напросились сами, — напомнил я.

Он остановился и бросил украдкой взгляд на Рыжий Парик, которая сидела, по случаю, по правую руку от меня. Мне показалось, что я заметил почти незаметное движение ее головы, сперва налево, а затем направо. Дос Сантос собрал лицо в подобие легкой улыбки и чуть поклонился.

— Простите мой латиноамериканский темперамент, — извинился он. — Мне едва ли следует ожидать, что я обращу кого-нибудь в возвращенческую веру за пять минут… И мне было трудно скрывать свои чувства.

— Это заметно.

— Я проголодался, — заявил я.

Он уселся напротив нас, рядом с Джорджем.

— Посмотрите на Сфинкса, — показала Рыжий Парик на висевший на противоположной стене офорт, — чья речь перемежается долгими периодами молчания да задаваемой иногда загадкой. Древний, как время. Высокочтимый. Несомненно, впавший от старости в маразм. Он держит язык за зубами и ждет. Чего? Кто знает? Ваш вкус допускает существование монолитов в искусстве, срин Штиго?

— Иногда, — заметил тот, слева от меня.

Дос Сантос бросил через плечо быстрый взгляд, а потом снова посмотрел на Диану, но ничего не сказал.

Я попросил Рыжий Парик передать мне соль. На самом-то деле мне хотелось превратить ее в соляной столб и заставить остаться неизменной, так, чтобы была возможность изучить ее на досуге, но вместо этого я всего лишь посолил картошку. Вот уж действительно, «посмотрите на Сфинкса»!

* * *

Солнце в зените, короткие тени, жара — вот как все было. Я не хотел, чтобы какие-нибудь пескоходы или скиммеры испортили эту сцену и поэтому заставил всех пройтись пешком. Идти было не так уж далеко, но для достижения желаемого эффекта я выбрал несколько окольный путь.

Мы прошли больше мили, то поднимаясь, то опускаясь.

Я конфисковал у Джорджа сачок для предотвращения любых незапланированных остановок, когда мы проходили мимо клеверных полей, лежащих на нашем пути.

* * *

Сейчас, глядя назад в прошлое, я вижу все именно так: ярких птиц, мелькающих в небе, и пару верблюдов, появляющихся на горизонте на фоне неба всякий раз, как мы подымались на взгорок. (На самом-то деле эти верблюды были вырезаны из фанеры, но и этого хватало. Кому интересны выражения верблюжьих морд? Даже другим верблюдам неинтересны. Тошнотворные животные…)

Мимо нас, тяжело ступая, прошла женщина — невысокая и смуглая, с высоким кувшином на голове. Миштиго отметил этот факт в своем карманном секретаре. Я кивнул женщине и поздоровался. Женщина поздоровалась в ответ, но, естественно, не кивнула.

Эллен, уже взмокшая, продолжала обмахиваться большим зеленым треугольным веером из перьев; Красный Парик шла выпрямившись во весь рост, на верхней губе у нее выступили крошечные бисеринки пота, глаза же были скрыты под солнцезащитными хамелеонами, потемневшими до предела. Наконец мы добрались до места назначения, забравшись на последний невысокий холм.

— Смотрите, — сказал Рамзес.

— ¡ Madre de Dioc![13] — воскликнул Дос Сантос.

Хасан крякнул.

Красный Парик быстро повернулась ко мне, а затем отвернулась вновь. За очками я не смог прочесть выражения ее глаз. Эллен продолжала обмахиваться веером.

— Что они делают? — спросил Миштиго. Я впервые видел его искренне удивленным.

— Как что, разбирают великую пирамиду Хеопса, конечно, — ответил я.

Через некоторое время Рыжий Парик задала нужный вопрос:

— Почему?

— Ну, — объяснил я ей, — у них здесь, в некотором роде, дефицит по части стройматериалов, ведь камни Старого Каира все еще радиоактивны, и поэтому они приобретают их, растаскивая тот старый образчик трехмерной геометрии.

— Они оскверняют памятник минувшей славы человечества! — воскликнула она.

— Нет ничего дешевле минувшей славы, — заметил я. — Нас заботит слава нынешняя, и им сейчас нужны стройматериалы.

— И сколько это продолжается? — спросил Миштиго, глотая от волнения слова.

— Эту разборку начали три дня назад, — ответил Рамзес.

— Кто дал вам право совершать подобное деяние?

— Оно одобрено Земным Управлением по делам Художественных Произведений, Памятников и Архивов, срин.

Миштиго повернулся ко мне, его янтарные глаза странно светились.

— Вы! — произнес он.

— Я, — удостоверил я. — Уполномоченный данного Управления. Подтверждаю.

— Почему никто ничего не слышал об этом вашем акте?

— Потому что очень немногие забираются теперь в эту глушь, — объяснил я. — Что является еще одной веской причиной для разборки этой штуковины. Ныне на нее почти никто не смотрит. У меня есть право давать разрешения на такие действия.

— Чтобы увидеть ее, я специально прибыл из другого мира!

— Ну, тогда смотрите по-быстрому, — посоветовал я ему. — Скоро ее не будет.

Он повернулся и вылупился на меня.

— Вы явно не имеете ни малейшего представления о ее внутренней ценности. Или же, если имеете…

— Напротив, я точно знаю, чего она стоит.

— …А эти несчастные создания, которых вы заставляете трудиться там, — голос его поднялся, когда он изучил сцену, — под жаркими лучами вашего безобразного солнца, — они же трудятся в самых первобытных условиях! Неужели вы никогда не слыхали хотя бы о простейших механизмах?

— А как же. Но они очень дороги. Все эти люди вызвались работать добровольно, за символическую плату. И Актерское Право Справедливости не позволяет нам применять бичи, хотя рабочие и выступали за них. Нам разрешено лишь щелкать ими в воздухе подле них.

— Актерское Право Справедливости?

— Их профсоюз. Если хотите увидеть какие-нибудь механизмы, взгляните вон на тот холм.

Он взглянул.

— Что там происходит?

— Мы фиксируем происходящее на видеопленку.

— С какой целью?

— Когда мы закончим, то смонтируем ее до приемлемой для показа длины и прокрутим в обратную сторону. Мы хотим назвать этот фильм «Строительство Великой Пирамиды». По идее, очень смешно и должно принести деньги. Ваши историки с первого дня, как услышали о ней, строили догадки о том, как именно мы собрали ее. Возможно, этот фильм доставит им некоторое удовольствие. Я решил, что лучшим ответом будет ГСНМ.

— ГСНМ?

— Грубая Сила и Невежество Масс. Посмотрите, какую толчею они там устроили, видите? Следуя за движением камеры, они ложатся и быстро встают, когда та поворачивается в их направлении. В законченной ленте они будут валиться по всей стройплощадке… Но, впрочем, это же первый земной фильм, снятый за много лет. Они по-настоящему взволнованы.

Дос Сантос разглядывал оскаленные зубы Рыжего Парика и напряженные мускулы ее лица. Потом перевел горящий взор на пирамиду.

— Вы безумец! — объявил он.

— Нет. Отсутствие памятника тоже может быть, некоторым образом, чем-то вроде памятника.

— Памятника Конраду Номикосу, — констатировал он.

— Нет, — вмешалась тут Рыжий Парик. — Наверняка, существует не только Искусство Созидания, но и Искусство Разрушения. Я думаю, он пробует силы именно в такого рода искусстве. Разыгрывает из себя Калигулу. Кажется, я даже понимаю — почему.

— Спасибо.

— Не ждите в ответ «пожалуйста». Я сказала «кажется» — художник занимается этим с любовью.

— Любовь — это отрицательная форма ненависти.

— «Я умираю, Египет, умираю», — процитировала Эллен.

Миштиго рассмеялся.

— Вы покруче, чем я думал, Номикос, — заметил он. — Но вы не являетесь незаменимым.

— Попробуйте уволить государственного служащего, особенно меня.

— Это может оказаться легче, чем вы думаете.

— Посмотрим.

— Возможно.

Мы снова повернулись к оставшимся девяноста процентам пирамиды Хеопса-Хуфу. Миштиго опять принялся делать заметки.

— Я предпочел бы, чтобы вы пока обозревали ее отсюда, — попросил я. — Наше присутствие приведет к напрасному расходу ценных метров пленки. Мы — анахронизмы. Спуститься мы сможем во время перерыва на кофе.

— Согласен, — не стал спорить Миштиго. — И уверен, что узнаю анахронизм, увидев его перед собой. Но здесь я уже увидел все, что хотел. Давайте вернемся в отель. Я желаю поговорить с местными жителями.

Мгновение спустя он задумчиво добавил:

— Значит, я увижу Саккару раньше намеченного срока. Вы ведь еще не начали разбирать все памятники Луксора, Карнака и долины Царей, а?

— Да еще нет.

— Хорошо. Тогда мы посетим их досрочно.

— Давайте не будем задерживаться здесь, — предложила Эллен. — Жара тут просто зверская.

Поэтому мы и вернулись.

— Вы действительно думаете так, как говорили? — спросила Диана, когда мы шли обратно.

— Некоторым образом.

— Как же вы думаете о таких вещах на самом деле?

— По-гречески, конечно. А потом перевожу на английский. В этом я достиг большого мастерства.

— Кто вы?

— Озимандия. «Взгляните на мои творения, владыки, и восплачьте».[14]

— Я не владыка.

— Хотелось бы верить… — сказал я, и обращенная ко мне левая сторона ее лица являла довольно странное выражение, когда мы шли рядом.

* * *

— Позвольте мне рассказать вам о боадилах, — сказал я. Наша фелюга двигалась по ослепительной солнечной дорожке, вплавленной средь серых колонн Луксора. Миштиго сидел спиной ко мне, поглядывая на них и периодически диктуя возникшие впечатления.

— Где мы высадимся? — спросил он у меня.

— Примерно милей дальше. Наверное, мне лучше все же рассказать вам о боадилах.

— Я знаю, что такое боадилы. Ведь я уже говорил вам, что изучил ваш мир.

— Угу. Одно дело читать о них…

— Я также и видел боадилов. В Земном Саду на Тейлере их четыре штуки.

— …а видеть их в аквариуме — другое.

— Вы с Хасаном настоящий плавучий арсенал. Я насчитал на вашем поясе три гранаты и четыре у Хасана.

— Гранатой нельзя воспользоваться, если такая зверюга навалится на вас, — если вы, конечно, не захотите разделаться заодно и с собой. А если он подальше, то в него гранатой не попадешь. Слишком быстро они двигаются.

Он наконец обернулся.

— Что же вы тогда используете?

Я извлек из-под галабии (совсем отуземился) оружие, которое стараюсь всегда иметь под рукой, направляясь в эти края.

Он внимательно изучил его.

— Назовите его.

— Это автомат. Стреляет метацианидными пулями, ударная сила пули — тонна. Прицельная дальность стрельбы невелика, но хватит и этого. Сработан по образцу пистолета-пулемета двадцатого века, который в те времена назывался «шмайссер».

— Довольно неудобный. Он остановит боадила?

— Если повезет. В одном из этих ящиков у меня есть еще пара. Не хотите?

— Нет, спасибо, — он помолчал. — Но вы можете рассказать мне о боадилах поподробнее. В тот день, честно говоря, я лишь мельком взглянул на них, да и то они порядком погрузились в воду.

— Ну… Голова смахивает на крокодилью, только побольше. Около сорока футов длиной. Способен свернуться в большой пляжный мяч с зубами. Стремителен и на земле и в воде, и чертовски много ножек по обоим бокам…

— Сколько именно? — перебил он.

— Хм, — я умолк. — Если говорить откровенно, никогда не считал. Секундочку.

— Эй, Джордж, — я повернулся в сторону, где знаменитый главный биолог Земли мирно дремал в тени паруса. — Сколько ног у боадила?

Он поднялся, слегка потянулся и подошел к нам.

— Боадилы? — задумчиво произнес он, ковыряя пальцем и ухе и прокручивая в голове листы справочника. — Они определенно относятся к классу пресмыкающихся, уж в этом-то мы можем быть уверены. А вот принадлежат ли они к отряду крокодилов, собственному подвиду, или к отряду чешуйчатых, подотряду раздирающих, семейству новоногих, как полусерьезно утверждает один мой коллега с Тейлера, — мы не уверены. На мой взгляд, они — нечто, напоминающее сделанные до Трех Дней фоторепродукции представлений художников о том, как выглядели фитозавры мезозойской эры. Конечно же, с превосходством в числе ног и способностью свиваться в клубок. Так что я, лично, за отнесение их к отряду крокодилов.

Он прислонился к борту и смотрел на мерцающую воду. Я понял, что он не собирается больше ничего говорить, и поэтому напомнил:

— Так сколько же у него ног?

— А? Ног? Никогда не считал. Однако, если нам повезет, мы, может быть, и получим такой шанс. Их здесь много водится. Имевшийся у меня молодой боадил долго не протянул.

— А что с ним случилось? — спросил Миштиго.

— Его съел мой мегадонаплатий.

— Мегадонаплатий?

— Несколько похож на утконоса с зубами, — пояснил я. — И примерно десяти футов ростом. Снимите его при случае. Насколько нам известно, их видели всего три-четыре раза. Австралийское животное. Своим мы обзавелись благодаря счастливой случайности. Вероятно, они долго не протянут как вид, я имею в виду — в отличие от боадилов. Это яйцекладущие млекопитающие, и яйца у них слишком крупные для голодного мира, чтобы разрешить продолжительное существование вида. Если это настоящий вид. Может быть, они всего лишь изолированные отклонения.

— Возможно, — мудро кивнул Джордж. — А впрочем, возможно, и нет.

Миштиго отвернулся, качая головой.

Хасан частично распаковал своего робота-голема — Ролема — и возился с настройкой. Эллен наконец махнула рукой на приличия и загорала голышом, зарабатывая себе ожоги по всему телу. Рыжий Парик и Дос Сантос что-то замышляли на другом конце судна. Эта парочка никогда не встречалась просто так, они всегда выполняли задания. Наша фелюга медленно плыла, и я решил, что самое время направить ее к берегу и посмотреть, что новенького среди развалин гробниц и храмов.

* * *

Следующие шесть дней прошли без происшествий и чего-либо выдающегося. Так и у цветка могут быть на месте все лепестки, а сердцевина его — темная и загнивающая. Вот именно так…

Миштиго, должно быть, брал интервью у каждого каменного барана на протяжении всех четырех миль пути до Карнака. И в свете дня, и в мерцании фонарей мы плыли среди развалин, тревожили летучих мышей, крыс, змей и насекомых под монотонный голос веганца, диктующего заметки на чуждом языке. Ночью мы разбивали лагерь в песках, устанавливая двухсотметровый периметр электронного предупреждения и выставляя двух часовых. Боадилы — животные холоднокровные, а ночи стояли достаточно прохладные. Поэтому снаружи нам опасаться особо было нечего.

Ночь освещали огромные бивачные костры, разбросанные без всякого порядка повсюду, так как веганец хотел первобытную обстановку — для антуража, полагал я.

Наши скиммеры остались южнее. Мы перегнали их в одно известное мне местечко и оставили там под охраной Управления, взяв напрокат для нашего путешествия фелюгу, которая сейчас и плыла параллельно пути паломничества Бога-Фараона из Карнака в Луксор. Так уж хотелось Миштиго. По вечерам Хасан либо тренировался с ассегаем, вымененным у одного рослого нубийца, либо, раздевшись до пояса, часами боролся со своим не знающим усталости големом.

Голем был достойным противником. Хасан запрограммировал его на силу вдвое большую, чем у среднестатистического человека, а реакцию ускорил на пятьдесят процентов. Его память содержала сотни борцовских приемов, а регулятор, теоретически, не позволял убить или искалечить противника — все благодаря химоэлектрическим аналогам центростремительных нервов, позволявшим голему до унции рассчитывать степень давления, требующуюся для перелома кости или разрыва сухожилия.

Ролем был ростом около пяти футов шести дюймов и весил около двухсот пятидесяти фунтов; сработанный на Бакабе, он очень дорого стоил, отличался бледным цветом и карикатурными чертами лица, а мозги у него располагались где-то внизу, там, где полагалось быть пупку, если бы у големов были пупки, — для защиты его мыслящего вещества от греко-римских нравов. Но даже при этом несчастные случаи могли произойти. Люди-таки погибали от рук этих штук, когда что-нибудь съезжало в их мозгах или каких-нибудь центростремительных нервах, или просто потому, что сами люди поскальзывались или пытались вырваться, добавляя недостающие несколько унций.

Я как-то держал такого почти год для боксирования. Выпало, каждый полдень проводил с ним минут пятнадцать. Стал думать о нем, почти как о человеке, а потом, однажды, он подрался со мной не по правилам, и я свыше часа молотил его и наконец сшиб ему голову. А эта штука продолжала себе боксировать дальше, как ни в чем не бывало. Я тут же перестал думать о ней, как о дружеском спарринг-партнере. Странное это ощущение, боксировать с обезглавленным големом, понимаете? Вроде как пробудиться от приятного сна и обнаружить в ногах постели изготовившийся к прыжку кошмар. Он, на самом-то деле, не «видит» противника имеющимися у него псевдоглазами — он весь покрыт пьезоэлектрическими радарными ячейками и «следит» всей поверхностью. И все же смерть иллюзии в общем-то приводит в замешательство. Я отключил своего и больше никогда не включал его вновь. Сплавил его торговцу верблюдами за очень хорошую цену. Не знаю, удосужился ли тот насадить голову обратно. Но он же был турок, так кого это волнует?

Так или иначе, Хасан возился с Ролемом, оба они блестели в свете костра, а мы все сидели на одеялах и смотрели. Летучие мыши иногда устремлялись вниз, словно большие парящие хлопья пепла, и прозрачные облака вуалью затягивали Луну, чтобы затем вновь двинуться дальше. Так все было и в третью ночь, когда я сошел с ума.

Я помню это лишь мельком, как помнят пронесшийся за окном машины пейзаж, увиденный сквозь вечернюю грозу поздним летом, — как серию отдельных, озаренных вспышкой молнии моментальных кадров…

Проговорив с Кассандрой почти целый час, я закончил передачу обещанием спереть скиммер и провести следующую ночь на Косе. Помню наши последние слова:

— Будь поосторожней, Константин, мне снились дурные сны.

— Вздор, Кассандра. Спокойной ночи.

И кто знает, вполне возможно, ее сны были вызваны временным откатом ударной волны 9,6 баллов по шкале Рихтера?

С явно жестоким блеском в глазах Дос Сантос зааплодировал, когда Хасан с громовым треском швырнул Ролема оземь. Однако вибрация земли продолжалась еще долго после того, как голем снова вскочил на ноги и мгновенно принял борцовскую стойку, двигая руки змеиными движениями в сторону араба. Земля же все тряслась и тряслась.

— Какая мощь! Я все еще ощущаю ее! — воскликнул Дос Сантос. — Оле!

— Это сейсмические колебания, — внес ясность Джордж. — Хоть я и не геолог…

— Землетрясение! — завопила его жена, выронив скармливаемый ей Миштиго непастеризованный финик.

Бежать было незачем, да и некуда. Поблизости не стояло ничего способного упасть на нас. Только ровная и почти голая земля, поэтому мы просто сидели и подскакивали от толчков, даже несколько раз перекувырнулись. Костер же вытворял нечто неописуемое.

У Ролема как раз кончился завод, и он застыл, а Хасан подошел и сел рядом с Джорджем и со мной. Толчки продолжались почти час и неоднократно возобновлялись, послабее, на протяжении всей ночи. После того как первая, самая сильная, серия толчков затихла, мы связались с Портом. Приборы показывали, что эпицентр землетрясения находился на приличном расстоянии к северу от нас.

На самом-то деле на неприличном расстоянии.

…В Средиземном море.

В Эгейском море, если точнее.

Я почувствовал дурноту и внезапно поплыл.

Попытался дозвониться до Коса.

Ничего.

Моя Кассандра, моя прекрасная дама, моя принцесса. Где она? Два часа я пытался выяснить это. Затем мне позвонили из Порта.

Говорил сам Лорел, а не просто какой-то болван — дежурный связист.

— Э… Конрад, я не знаю, как, собственно, тебе сказать, что случилось…

— Просто говори, — приказал я. — И остановись, когда закончишь.

— Спутник наблюдения прошел над вами примерно двенадцать минут назад, — протрещал он сквозь помехи. — Некоторые из островов Эгейского моря больше не существуют на переданных им снимках…

— Нет! — вырвалось у меня.

— Сожалею, — продолжил он. — Но он показывает именно это. Не знаю, что еще сказать…

— Этого достаточно, — оборвал я его. — Это все. Конец. До свидания. Поговорим как-нибудь позже. Нет! Полагаю — нет!

— Подожди, Конрад!

Я сошел с ума.

Летучие мыши, вытряхнутые из ночи, пикировали с неба. Я ударил правой рукой и убил одну, когда та устремилась в мою сторону. Подождав несколько секунд, убил другую. А затем поднял обеими руками огромный камень и собирался разбить рацию, когда Джордж положил руку мне на плечо, и я выронил камень, отбил ее прочь и ударил его наотмашь тыльной стороной руки по губам. Не знаю, что с ним тогда сталось, но когда я снова нагнулся за камнем, то услышал позади шаги.

Припав на колено, я развернулся на звук шагов, сгреб пригоршню песка и бросил кому-то в глаза. Они все были там: Миштиго, Рыжий Парик и Дос Сантос, Рамзес, Эллен, трое местных служащих и Хасан, приближавшиеся всей группой. Кто-то крикнул «Рассыпайся!», когда увидел мое лицо, и они образовали полукольцо.

И тогда они обернулись всеми теми, кого я когда-либо ненавидел, — я ощутил это. Увидел другие лица, услышал другие голоса. Все, кого я когда-либо знал и ненавидел, хотел разорвать на части и разорвал, стояли там, воскреснув, перед костром… И только белели зубы в тени, укрывшей их лица, когда они приближались ко мне, неся мне погибель от рук своих, и шуршали мягкие, убедительные слова на устах. Поэтому я бросил песок в ближайшего и кинулся на него.

Мой апперкот опрокинул его навзничь, а затем на меня насели с обеих сторон двое египтян.

Я стряхнул их и увидел уголком более холодного глаза огромного араба с чем-то вроде черного авокадо в руке. Он замахивался им, целя мне в голову, поэтому я упал. Хасан двигался ко мне, я сумел резко толкнуть его в живот, так что он внезапно сел. Затем двое отброшенных мною египтян снова насели на меня. Где-то вдали пронзительно визжала женщина, но я никаких женщин не видел.

Я вырвал правую руку из чьего-то захвата и врезал кому-то. Ударенный упал, а его место занял другой. Находившийся прямо передо мной голубокожий бросил камень, попавший мне в плечо и лишь еще больше взбесивший меня. Я поднял в воздух лягающееся тело и бросил его в другого нападающего, а потом ударил кого-то кулаком. Встряхнулся. Галабия на мне порвалась и испачкалась, поэтому я сорвал с себя ее остатки.

Я огляделся по сторонам. Они перестали наступать на меня, и это было нечестно. Они остановились именно тогда, когда мне так хотелось увидеть, как что-то ломается. Тогда я снова поднял чье-то тело, и тут кто-то заорал:

— Эй! Карагиозис! — и принялся честить меня на ломаном греческом.

Я дал поднятому мной упасть обратно на землю а обернулся.

Там, перед костром, стояло двое их: один — высокий и бородатый, а другой — приземистый и тяжелый, безволосый и выплавленный из смеси глины и земли.

— Мой друг говорит, что он сделает тебя, грек! — крикнул высокий, делая что-то за спиной другого.

Я двинулся к ним, и человек из земли и глины прыгнул на меня. Он сделал мне подножку, но я мигом вскочил, схватив его под мышками, и бросил на бок. Но он оказался на ногах не менее стремительно, чем я, и снова напал, обхватив меня рукой за шею. Я сделал то же самое, а также, схватил его за локоть, и мы сцепились друг с другом. И он оказался сильным.

Из-за того, что он оказался сильным, я постоянно менял захваты, испытывая его силу. Он оказался к тому же и проворным, отвечая на каждый мой ход чуть ли не раньше, чем я успевал его сделать.

Я с силой вскинул руки вверх между его рук и оперся на хромую ногу. Освободившись на миг, мы кружили вокруг друг друга, выискивая еще одну брешь в защите.

Я низко держал руки, а также порядком пригнулся из-за его малорослости. На какой-то миг мои руки оказались слишком близко к бокам, он налетел с большей быстротой, чем я когда бы то ни было видел в ком-нибудь, и обхватил меня, выжав из моих пор большие плоские цветы влаги и вызвав сильную боль в боках.

А руки его сжимались все плотнее и плотнее, и я понял, что в скором времени он просто раздавит меня, если я не вырвусь из этого захвата.

Я стиснул кулаки, уперся ими ему в живот и толкнул. Его хватка лишь сделалась еще плотнее. Я сделал шаг назад и двинул обеими руками вперед. Мои кулаки поднялись выше между нами, и, обхватив правый кулак левой ладонью, я начал толкать их в замке, поднимая вверх. В голове у меня затуманилось, когда его руки скользнули выше, а почки горели огнем. Затем я напряг мускулы спины и плеч и, почувствовав, как сила течет через руки и сходится на замке, вмазал по небу, а его подбородок, случайно встретившийся на пути, не оказался помехой ни на секунду. Мои руки взметнулись у меня над головой, а он упал навзничь.

Такое бы должно сломать шею любому человеку. От удара такой силы ему полагалось бы смотреть на собственные пятки сзади. Но он тут же вскочил, и тогда я понял, что это не смертный борец, а одно из созданий, рожденных не женщиной; скорее, знал я, он, подобно Антею, вырван из чрева самой Земли.

Я изо всех сил обрушил руки ему на плечи, и он упал на колени. Тогда я схватил его за горло, шагнул вправо от него и подставил левое колено под нижнюю часть спины монстра. Навалившись вперед, я давил ему на бедра и плечи, пытаясь переломить ему хребет.

Но не смог. Тогда я убрал колено и отпустил его. Он тут же набросился на меня — невообразимо стремительно.

Поэтому я попытался задушить его. Руки у меня были намного длиннее, чем у него. Я схватил его обеими руками за глотку, надавив большими пальцами на то место, где у него должно бы находиться дыхательное горло. Однако он перекинул свои руки поперек моих, у локтей и внутри, и принялся тянуть от себя и вниз.

Я продолжал сдавливать его горло, ожидая, когда у него потемнеет лицо и выскочат из орбит глаза, но мои локти начали сгибаться под его давлением.

Он преодолел разделявшее нас расстояние и схватил меня самого за горло. Так мы и стояли, душа друг друга. Только вот он не задыхался.

Его большие пальцы, словно два шипа, вонзались все глубже в мои шейные мускулы. Я почувствовал, как багровеет у меня лицо, в висках застучало.

Откуда-то издали я услышал крик:

— Останови эту штуку, Хасан! Ей не полагается этого делать!

Голос, похоже, принадлежал Рыжему Парику. Каким-то образом мне пришло на ум это имя: Рыжий Парик. Оно означало, что где-то поблизости находился и Дональд Дос Сантос. И она сказала «Хасан» — имя, подписанное под другой картинкой, ставшей вдруг совершенно ясной.

Сие означало, что я Конрад, что я в Египте и что, следовательно, находившееся передо мной лишенное выражения лицо принадлежало голему-борцу — Ролему, созданию, которому можно задать силу, в пять раз превышающую человеческую, что, вероятно, и было сделано; созданию, которому можно придать реакцию наадреналиненной кошки, и, несомненно, все это было полностью задействовано.

Вот только голему не полагалось убивать, разве что в результате несчастного случая, а Ролем пытался меня убить.

А это означало, что его регулятор не функционирует.

Я перестал душить голема, осознав, что это занятие бесполезное, и поместил ему под правый локоть ладонь левой руки. Затем протянул правую поверх его рук и схватил за правое запястье. Затем, пригнувшись как можно ниже, толкнул вверх его локоть и потянул запястье.

Когда он, потеряв равновесие, качнулся влево и разжал свои руки, я не выпустил его кисти, выкручивая ее так, что локоть торчал вверх. Я вскинул левую руку и рубанул ребром ладони по локтевому сочленению.

Ничего. Никакого ожидаемого громкого хруста. Рука просто поддалась, сгибаясь вниз под неестественным углом. Я отпустил его, и он упал на колено. А затем мгновенно встал, рука его при этом выпрямилась, а затем опять изогнулась вперед, в нормальное положение.

Если я хорошо знал Хасана, то таймер у Ролема был установлен на максимум — два часа. А это весьма долгий срок, учитывая все обстоятельства.

Но на этом круге я знал, кто я такой и что я делаю. А также знал, что входило в программу голема. Этот был голем-борец. Следовательно, он не мог боксировать.

Я быстро оглянулся через плечо на место, где стоял, когда началась вся эта заваруха, — на палатку с рацией. Она находилась примерно в пятидесяти футах.

Тут тварь чуть не достала меня. Как раз в течение той доли секунды, когда я переключил внимание на тыл, голем протянул руку и, схватив меня за шею одной рукой, другой вцепился под подбородок.

Моя шея была бы сломана, сумей он провести прием до конца, но в тот миг произошел еще один толчок — сильный, повергнувший нас обоих наземь, так что я вырвался и из этого захвата тоже. Мне с трудом удалось подняться на ноги несколько секунд спустя, и земля все еще дрожала. Однако Ролем тоже не терял времени даром и вновь поворачивался лицом ко мне.

Мы походили на двух пьяных моряков, дерущихся на палубе швыряемого штормом корабля…

Он пошел на меня, я отступил, нанеся ему резкий удар левой, и, пока он хватал меня за руку, врезал ему в живот. А затем отскочил.

Он снова двинулся на меня, и я продолжал наносить быстрые удары. Бокс был для него все равно что четвертое измерение для меня — он его попросту не воспринимал. Он продолжал наступать, отряхиваясь от моих ударов, я же продолжал пятиться в сторону палатки с рацией. Земля продолжала дрожать, и где-то пронзительно визжала женщина. Я услышал крик «Оле!», когда врезал правой, ниже пояса, надеясь немного потрясти ему мозги.

А затем мы очутились там, где надо, и я увидел то, что мне требовалось: большой камень, которым я собирался раскурочить рацию. Я сделал финт левой, затем схватил Ролема за плечо и бедро и поднял высоко над головой. Откинувшись назад, я напряг мускулы и швырнул его на камень.

Тот пришелся как раз ему по животу.

Он начал было подниматься, но медленнее, чем раньше. Я трижды пнул его в живот большим утяжеленным правым сапогом и смотрел, как он заваливается навзничь.

В районе диафрагмы у него послышалось странное гудение.

Земля снова задрожала. Ролем поник, вытянулся во весь рост, и единственный признак движения наблюдался в пальцах его левой руки. Они продолжали сжиматься и разжиматься, напоминая мне, странным образом, руки Хасана той ночью в хумфосе.

Затем я медленно повернулся, и все они стояли тут как тут: Миштиго и Эллен, и Дос Сантос с распухшей щекой, Рыжий Парик, Джордж, Рамзес, Хасан и трое измордованных египтян. Я тогда сделал шаг к ним, и они снова начали рассыпаться веером, с лицами, полными страха. Но я покачал головой.

— Нет, теперь со мной порядок, — поспешил я успокоить их. — Но оставьте меня наедине с самим собой. Я иду к реке принять ванну.

Сделав семь шагов, я кулдыкнул, словно кто-то вытащил из меня затычку, все закружилось, а затем весь мир отправился в канализацию!

Последовавшие дни были пепельными, а ночи — железными. Жизненность, вырванная из моей души, была погребена глубже любой мумии, что лежали, плесневея, под этими песками. Говорят, что мертвые забывают мертвых в доме Аида, Кассандра, но я надеюсь, что это не так. Я, словно заведенный, продолжал руководить экспедицией, и Лорел предложил мне назначить до ее завершения кого-нибудь другого, а самому взять отпуск.

Я не мог.

Что я тогда буду делать? Сидеть и предаваться мрачным размышлениям в каком-нибудь Древнем Месте, выпрашивая дармовую выпивку у неосторожных путешественников? Нет. В такие времена всегда важно хоть какое-нибудь движение; его форма, в конечном итоге, порождает содержание в пустых внутренностях. Потому-то я продолжал вести экскурсию и переключил внимание на сокрытые в ней маленькие тайны.

Разобрав Ролема, я изучил его регулятор. Тот, конечно, был сломан, и, значит, либо это сделал я в начале схватки, либо это сделал Хасан, когда выставил его отбить у меня охоту драться. Если это сделал Хасан, то он хотел меня не просто побить, а умертвить. А если дело обстояло именно так, то возникал вопрос — почему? Я гадал, знал ли его наниматель, что я некогда был Карагиозисом. Но если да, то зачем ему понадобилось убить основателя и первого секретаря его же партии? Человека, поклявшегося, что он не допустит, чтобы Землю продали у него из-под ног и превратили в развлекательное заведение какие-то голубокожие нелюди, — во всяком случае, не допустит этого без боя. Человека, который организовал вокруг себя тайный союз, систематически снижавший ценность всей принадлежащей веганцам земной недвижимости до нуля и даже зашедший так далеко, что стер с лица земли пышное тейлерское агентство по скупке недвижимости на Мадагаскаре. Человека, чьи идеалы он, по идее, якобы разделял, хотя в настоящее время Радпол переключился на более мирные, в рамках закона, способы защиты недвижимости. Зачем же Дос Сантосу потребовалось убивать того человека?

Туг одно из двух: либо он предал партию, либо не знал, кто я такой, и имел на уме какую-то иную цель, когда дал Хасану задание убить меня.

Или же Хасан действовал по приказу кого-то еще.

Но кто еще тут мог быть замешан? И опять-таки — почему?

Ответа у меня не было, и я решил, что хочу его получить.

* * *

Первые соболезнования пришли от Джорджа.

— Мне очень жаль, Конрад, — сказал он, глядя мимо меня куда-то вбок, затем на песок, а потом, быстро подняв взгляд, — мне в лицо.

Человечные слова расстраивали его, вызывая желание убраться прочь. Я видел это. Сомнительно, что его внимание особенно занимал парад, состоящий из меня и Эллен, прошедший прошлым летом. Его страсти прекращались за пределами биологической лаборатории.

Помню, как он сделал вскрытие последней собаки на Земле. Четыре года Джордж чесал пса за ушами, вычесывая блох из хвоста, и слушал, как тот лает, а потом, в один прекрасный день, подозвал Рольфа к себе. Рольф подбежал рысью, неся в зубах кухонное полотенце, которым они всегда играли в перетягивание каната, и Джордж перетянул его очень близко к себе, сделал укол, а затем вскрыл. Он хотел изучить его, пока пес находился в расцвете сил. Скелет по-прежнему стоит в лаборатории. Он так же хотел растить своих детей — Марка, Дороти и Джима, в ящиках Скиннера, но Эллен каждый раз топала ногой (примерно так: бац! бац! бац!) в приступах материнской заботы, наступающих после очередной беременности и длившихся по меньшей мере месяц, чего вполне хватало, чтобы испортить те изначальные стимулы-предпосылки, которые хотел установить Джордж. Поэтому я не мог углядеть в нем действительно большого желания снять с меня мерку для деревянного спального мешка подземного типа. Если бы он хотел умертвить меня, то нашел бы какой-нибудь тонкий, быстрый и экзотический способ — что-нибудь вроде дивбанского кроличьего яда. Но нет, его это не особо интересовало, уж в этом-то я был уверен.

Сама Эллен, хотя она и способна на сильные чувства, всегда была, есть и будет неисправной заводной куклой. Прежде чем она переведет свои чувства в какие-то адекватные действия, всегда что-нибудь дзинькает, и на следующий день у нее такие же сильные чувства по какому-нибудь иному, часто совершенно противоположному поводу. Она высосала меня полностью еще тогда, в Порте, и, с ее точки зрения, тот роман тихо скончался.

У нее соболезнования получились примерно такими:

— Конрад, ты просто не представляешь, как я сожалею. Действительно. Хоть я никогда и не встречалась с ней, я знаю, какие ты должен испытывать чувства, — голос ее поднимался и опускался по гаммам, и я знал — она свято верит в то, что говорит, и поблагодарил и ее тоже.

Хасан подошел ко мне, когда я стоял там, глядя на внезапно вздувшийся и мутный от ила Нил. Мы постояли рядом какое-то время, а потом он сказал:

— Твоя женщина пропала, и у тебя тяжело на сердце. Словами не облегчить этой тяжести, а что написано, то написано. Но пусть будет занесено и то, что я горюю вместе с тобой.

Потом мы постояли еще какое-то время, и он ушел.

Насчет него я не предавался догадкам. Он был единственным лицом, кого можно было не принимать в расчет, хотя машину привела в движение его рука. Он никогда не держал ни на кого зла; никогда не убивал никого задаром. У него не было никаких личных мотивов убить меня. Я был уверен, что его соболезнования вполне искренние. Конечно, мое убийство не имело бы никакого отношения к искренности его чувств в подобном деле. Истинный профессионал должен чтить какую-никакую границу между собой и заданием.

Миштиго не высказал никаких слов сочувствия. У веганцев смерть — время веселья. В духовном плане она означает сагл — завершение, фрагментацию души на маленькие, ощущающие удовольствие корпускулы, рассеивающиеся повсюду для участия в великом вселенском оргазме; а на материальном уровне ее представляет ансакундабадт — церемониальная проверка большей части личных исповедей покойного, зачтение его завещания и разделение его богатства, сопровождаемое пышными пирами, песнопением и возлияниями.

Дос Сантос мне сказал:

— Случившееся с вами очень печально, мой друг. Потерять любимую женщину — все равно что потерять кровь из собственных жил. Горе ваше велико, и его нельзя утишить. Оно — как тлеющий костер, что никак не погаснет. Это печально и ужасно.

— Смерть жестока и темна, — закончил он, и его глаза увлажнились. — Ибо будь ты хоть кто: хоть цыган, хоть еврей, хоть мавр или еще кто, для испанца жертва есть жертва — то, что надо оценивать на одном из тех мистически непонятных уровней, которые мне недоступны.

Затем ко мне подошла Рыжий Парик и сказала:

— Страшно… Сожалею. Нечего больше сказать и сделать, но сожалею.

Я кивнул.

— И я должна вас кое о чем спросить. Но не сейчас. Позже.

— Разумеется, — согласился я и вернулся к наблюдению за рекой.

После того как они все ушли, я думал об этих последних двоих. Они, казалось, сожалели о происшедшем не меньше, чем все прочие, но они наверняка как-то замешаны в деле с големом. Однако я был уверен, что именно Диана кричала, когда голем душил меня, а кричала она Хасану, чтобы тот остановил робота. Оставался только Дон, но у меня к этому времени возникли сильные сомнения, что он когда-нибудь что-либо предпринимал самостоятельно, не посоветовавшись сперва с ней.

Тогда не оставалось никого. И не было никакого очевидного мотива… Все это, конечно, могло быть просто несчастным случаем… Но…

Но меня не покидало чувство, что кто-то хотел меня убить. Я знал, что Хасан не прочь взяться одновременно за два задания, и для разных нанимателей, если не возникало прямого столкновения интересов противоположных сторон.

И это все очень меня радовало. Это давало мне цель, какое-то дело. В любом случае, ничто не вызывает такого желания продолжать жить, как чье-то желание умертвить вас, — желания продолжать жить и найти его, выяснить почему и помешать ему.

* * *

Второй выпад смерть нанесла быстро, и, как бы мне того ни хотелось, я не смог приписать его человеческому посреднику. Это был один из тех трюков глупой судьбы, которые иной раз являются, словно незваные гости к ужину. Однако финал сильно меня озадачил и зародил новые путанные мысли.

Произошло же все примерно так…

Веганец сидел у самой воды этого великого плодородного потока, этого стирателя границ и отца плоскостной геометрии, и делал наброски противоположного берега. Полагаю, если бы он сидел на том берегу, то набрасывал бы этот, но это лишь циничное предположение. На самом деле беспокоило меня то, что он ушел бродить один, спустился к этому теплому топкому месту, никому не сказал куда собирается идти и не взял с собой ничего смертельнее карандаша ТМ.

Тут это и случилось.

Прибитое течением к берегу старое, с оторванной местами корой бревно внезапно перестало быть таковым. В небо взметнулся длинный змеевидный хвост, на другом конце появилась пасть, полная зубов, а масса ножек нашла твердую опору и заработала, как колеса.

Я заорал и схватился за пояс. Миштиго выронил блокнот и дал деру. Однако чудище настигало его, и я поэтому не мог стрелять. Тогда я бросился им навстречу, но к тому времени, когда добрался туда, хищник уже дважды обвился вокруг него, и Миштиго сделался из голубого синим, а ужасные зубы вот-вот были готовы на нем сомкнуться.

Ну, есть один способ заставить удава ослабить хватку, по крайней мере, на мгновение. Я схватил его за поднятую голову, пока он нерасторопно созерцал свой завтрак, и сумел просунуть пальцы под чешуйчатые складки по обеим сторонам этой головы. И как можно сильнее вонзил большие пальцы ему в глаза.

И тут некий великан ударил по мне земным шаром.

Кое-как поднявшись на ноги, я обнаружил себя примерно в десяти футах от места, где первоначально стоял. Миштиго отбросило еще дальше от берега. Он как раз пытался встать, когда зверюга напала снова. Только на этот раз напала она на меня, а не на него.

Приподнявшись над землей футов на восемь, зверь, словно молот, рухнул, нацелившись на меня. Я отскочил в сторону, и его огромная плоская голова промахнулась всего на какие-то несколько дюймов, осыпав меня при ударе градом земли и гальки.

Я откатился подальше и начал было подыматься, но тут хлестнувший по земле чешуйчатый хвост сшиб меня. Тогда я, лежа на спине, попытался отползти, но было уже слишком поздно, чтобы избежать смертельных объятий. Боадил кольцом обвился у меня ниже бедер, и я рухнул, как подкошенный.

Пара голубых рук обхватила тело монстра выше захвата, но не смогла удержать его больше нескольких секунд. А затем путы были наброшены на нас обоих.

Я боролся изо всех сил, но как можно драться с толстым, скользким, бронированным кабелем, к тому же когда тебя продолжают рвать на части уймой когтистых ножек? К этому времени моя правая рука оказалась прижатой к боку, а левой рукой я никак не мог дотянуться достаточно далеко, чтобы опять надавить на глаза. Кольца стянулись еще туже. Голова качнулась ко мне, и я попытался сорвать с себя тело чудовища. Я бил его, впивался в него пальцами и сумел, наконец-таки, высвободить правую руку на волю, пожертвовав по ходу дела частью кожи.

Я сблокировал правой рукой обрушивающуюся на меня голову, подвел руку под нижнюю челюсть, схватил ее и держал там, не давая голове опуститься. Большое кольцо еще плотней сжало мне талию. Это было, пожалуй, даже помощнее, чем объятия голема. Затем зверь помотал головой туда-сюда, освобождаясь от моей руки, и начал неумолимо опускаться с широко раскрытой пастью.

Возня Миштиго, должно быть, раздражала его и несколько замедлила его действия, дав мне время для последнего средства защиты. Я сунул руки ему в пасть и удерживал челюсти распахнутыми.

Нёбо его было покрыто слизью, и моя ладонь начала медленно проскальзывать. Я как можно сильнее нажал на нижнюю челюсть, пасть приоткрылась еще на полфута и, казалось, встала там на тормоз.

Тогда зверь попытался отвести голову и заставить меня тем самым отпустить челюсти, но он слишком плотно обвился вокруг нас, чтобы выгадать необходимое расстояние. Поэтому он стал понемногу разматываться, несколько выпрямляясь и откидывая голову. Я оказался на коленях, а Миштиго осел, скорчившись футах в шести от меня.

Моя правая рука еще немного соскользнула, почти до той точки, где я потерял бы всякий рычаг. И тут я услышал пронзительный крик.

Почти одновременно началось и конвульсивное содрогание твари. Я резко выдернул руки из пасти, почувствовав, как сила смертельных объятий твари на секунду спала. Послышалось страшное лязганье зубов, и кольца его тела сжались в последний раз. На какой-то миг я отключился.

А потом я вырывался, судорожно выпутываясь из обвивавших меня петель. Пронзившее боадила гладкое деревянное древко лишало его жизни, и движения его как-то стали скорее спазматическими, нежели агрессивными.

Всеми этими конвульсиями меня еще дважды сбивало с ног, но я сначала освободил Миштиго, мы убрались от корчившейся твари футов на пятьдесят и оттуда смотрели, как он умирает. Это, кстати, заняло немало времени.

* * *

Хасан стоял без всякого выражения на лице. Ассегай, с которым он столько упражнялся, сделал свое дело. Когда Джордж позже вскрыл эту гадину, мы узнали, что острие прошло всего в двух дюймах от ее сердца, перерезав крупную артерию. Кстати, у боадила оказалось две дюжины ног, распределенных, как и можно было ожидать, поровну по обеим сторонам туловища.

Рядом с Хасаном стоял Дос Сантос, а рядом с Дос Сантосом стояла Диана. Все прочие из лагеря тоже сбежались сюда.

— Здорово сделано, — сказал я. — Отличная работа. Спасибо.

— Не за что, — ответил Хасан.

«Не за что», сказал он. Не за что, но смерть ударила по мне из-за того, что он сотворил с големом. Если Хасан пытался убить меня тогда, то с какой стати ему было спасать меня от боадила сейчас? Если, конечно, сказанное им тогда, в Порте, не было правдой-маткой — что его наняли-таки защищать веганца. А ежели это являлось его основной задачей, а убийство меня — всего лишь второстепенной, то ему пришлось спасать меня в качестве побочного продукта сохранения жизни Миштиго.

Но тогда… О, черт, забудь об этом.

Я бросил камень как можно дальше, и еще один. На следующий день наш скиммер должен прилететь к лагерю, и мы отправимся в Афины, с остановкой только для того, чтобы высадить Рамзеса и трех служащих в Новом Каире. Я радовался, что наконец покидаю Египет с его плесенью и пылью, с его мертвыми полузвериными божествами. Меня уже мутило от этого края.

Затем пробился звонок Фила из Порта, и Рамзес позвал меня в радиопалатку.

— Да? — произнес я в микрофон.

— Конрад, это Фил. Я только что написал элегию, посвященную ей, и хотел бы прочесть ее тебе. Хотя я никогда не встречался с Кассандрой, я слышал, как ты говорил о ней, и видел ее фотографию и поэтому, думается, написал весьма неплохую вещь…

— Пожалуйста, Фил. В данную минуту меня не интересуют поэтические соболезнования. Как-нибудь в другой раз, может быть…

— Это не из числа заполняемых именами. Я знаю, ты таких не любишь, и, вообще говоря, не виню тебя.

Моя рука зависла над рычажком отключения, замерла и потянулась не к нему, а за одной из сигарет Рамзеса.

— Ну конечно, валяй, я слушаю.

И он прочел. Вещь, действительно, оказалась неплохой. Я мало что из нее помню. Помню лишь, что эти четкие, ясные слова доходили с другой стороны мира, а я стоял там весь в ранах, внутри и снаружи, и слушал их. Он описывал достоинства нимфы, которую похитил Посейдон, но проиграл своему брату Аиду. Он взывал к всеобщей скорби стихий. И когда он читал, мой рассудок совершил путешествие обратно во времени к тем двум счастливым месяцам на Косе, а все последовавшее за тем стерлось; и мы снова были на борту «Канители», плыли на наш островок для пикников с его священной рощей, купались вместе, вместе загорали, держались за руки и ничего не говорили, а просто ощущали заходящее солнце, похожее на яркий, сухой и ласковый водопад, опускавшееся на наши розовые и обнаженные души, там, на бесконечном пляже, опоясывавшем это крошечное царство любви.

Он закончил и прочистил горло, кашлянув несколько раз, и мой островок потонул, скрывшись с глаз, унося с собой какую-то часть меня, потому что это было именно такое время.

— Спасибо, Фил, — искренне поблагодарил я. — Это было очень мило.

— Рад, что ты находишь ее подходящей, — сказал он в ответ. А затем добавил: — Сегодня в полдень я вылетаю в Афины. Я хотел бы присоединиться к вам на том отрезке вашей экспедиции, если у тебя нет возражений.

— Разумеется, — отозвался я. — Однако можно мне спросить — почему?

— Я решил, что хочу еще раз увидеть Грецию. Поскольку ты тоже будешь там, возможно, все будет чуть больше похоже на былые дни. Я хотел бы бросить последний взгляд на некоторые из Древних Мест.

— Ты говоришь так, словно речь идет о подведении окончательных итогов.

— Ну… Я выжал из курса Спранга — Сэмсера почти все, что он может дать. По-моему, я чувствую теперь, что пружина завода раскручивает последние витки. Может, ей потребуется еще несколько оборотов, а может и нет. В любом случае я хочу вновь увидеть Грецию и чувствую, что это, похоже, мой последний шанс.

— Уверен, ты ошибаешься, но завтра вечером мы все будем ужинать в «Золотом Алтаре», около восьми.

— Прекрасно. Там и увидимся.

— Идет.

— До свидания, Конрад.

— До свидания.

Я пошел и принял душ, натерся мазью, переоделся в чистую одежду. В некоторых местах у меня еще побаливало, но, по крайней мере, я чувствовал себя чистым. А затем пошел и отыскал веганца, только что закончившего делать то же самое. Окинув его своим «холодным» взглядом, я приступил к цели визита.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, — начал я с места в карьер. — Но одна из причин вашего острого желания видеть меня во главе этой экскурсии заключалась в том, что у меня высокий потенциал выживаемости. Правильно?

— Правильно.

— Поэтому я до сих пор старался, по мере сил, чтобы эта выживаемость не оставалась лишь потенциальной, а активно применялась для обеспечения общего благоденствия.

— Не этим ли вы занимались, когда напали в одиночку на всю группу?

Я хотел было его придушить и потянулся к его горлу, но подумал, что лучше не стоит, и опустил руку. И был вознагражден страхом, промелькнувшим в его расширившихся зрачках, и подергиванием уголков рта. Он отступил на шаг.

— Я забуду о ваших словах. Я здесь только для того, чтобы отвезти вас туда, куда вы хотите отправиться, и позаботиться о том, чтобы при этом вы вернулись с целой шкурой. Этим утром вы причинили мне небольшое затруднение, подставившись в качестве приманки для боадила. Поэтому предупреждаю — в ад не ходят прикурить сигаретку. Если желаете прогуливаться в одиночестве, ради бога, только сперва проверьте, в безопасной ли вы стране.

Его взгляд дрогнул, и он отвел глаза.

— Если вы этого не проверили, — продолжил Я, — то будьте любезны брать с собой вооруженный эскорт, раз вы так настойчиво отказываетесь носить оружие сами. Вот и все, что я хотел сказать вам. Если вы не желаете сотрудничать, то скажите об этом сейчас, тогда я завязываю с этим делом и подыщу вам другого гида. Все равно Лорел уже предложил мне это сделать.

— Итак, что скажете? — подытожил я.

— Лорел действительно это сказал?

— Да.

— Как необыкновенно… Ну, разумеется, да. Я выполню вашу просьбу. Вижу, что это осмотрительный шаг.

— Отлично. Вы сказали, что хотите сегодня в полдень опять осмотреть Долину Цариц. Рамзес вас отвезет. Я не испытываю желания делать это сам. Уезжаем мы завтра в десять утра. Будьте готовы.

Тут я ушел, ожидая, что он что-нибудь скажет вслед — хотя бы одно лишь слово.

Он не сказал ничего.

К счастью и для поколений выживших, и для поколений еще не рожденных, Шотландию во время Трех Дней загадило не сильно. Я достал из морозильника ведерко со льдом, а из палатки-столовой — бутылку содовой. Включив спираль охлаждения рядом с моей койкой, я открыл пятую бутылку шотландского виски из своих личных запасов и провел остаток дня в размышлениях о тщете всех человеческих стремлений.

* * *

Поздно вечером, протрезвев до приемлемого уровня и выклянчив себе поесть, я вооружился и пошел немного подышать свежим воздухом. Приблизившись к восточному краю периметра предупреждения, я услыхал голоса, поэтому уселся в темноте, прислонившись к большому камню, и попытался подслушать.

Я узнал вибрирующее диминуэндо Миштиго и попробовал услышать, что он говорит. Но не смог.

Они находились слишком далеко, а акустика в пустыне не самая лучшая в мире. Я сидел там, напрягая ту часть меня, которая слушает, и все случилось именно так, как иногда бывало и раньше:

Я сидел на одеяле рядом с Эллен, и моя рука обнимала ее за плечи. Моя голубая рука…

Все растаяло, когда я шарахнулся от мысли, что приходится быть веганцем, даже в псевдотелепатическом выдавании мнимого за сущее, и снова очутился у своего камня.

Однако мне было одиноко, а Эллен казалась более мягкой, чем камень, и меня по-прежнему разбирало любопытство. Поэтому я опять оказался там, наблюдая за происходящим…

— …Отсюда ее не видно, — говорил я. — Но Вега — звезда первой величины, расположенная в том созвездии, которое ваш народ называет Лира.

— На что похож Тейлер? — спросила Эллен.

Последовала долгая пауза. Затем:

— Самым значительным обычно бывает как раз то, что люди меньше всего способны описать. Иногда, однако, проблема заключается и в передаче чего-то, для чего в личности собеседника нет никакого соответствующего элемента. Тейлер не похож на эту планету. Там нет пустынь. Весь мир тщательно продуман и облагорожен. Но… Позвольте мне воспользоваться этим цветком в ваших волосах. Вот. Посмотрите на него. Что вы видите?

— Красивый белый цветок. Потому-то я сорвала его и вдела в волосы.

— Но это не красивый белый цветок. Во всяком случае, для меня. Ваши глаза воспринимают свет с длиной волны, лежащей в диапазоне от 4000 до 7200 ангстрем. Глаза веганцев глубже заглядывают в ультрафиолет — примерно до 3000 ангстрем. Мы не воспринимаем то, что вы называете «красным цветом», но в этом «белом» цветке я вижу два цвета, для которых в вашем языке нет никаких слов. Мое тело покрыто невидимыми вам узорами, но они достаточно близки к узорам других моих родственников, так что любой иной веганец, знакомый с Штигогенами, может при первом же взгляде определить мою семью и провинцию. Некоторые из наших картин выглядят аляповато-яркими для глаз землян или даже кажутся вовсе одноцветными — обычно голубыми, потому что тонкости оттенков земляне просто не воспринимают. Многие наши музыкальные произведения кажутся вам содержащими большие паузы, на самом же деле эти паузы заполнены неслышимой для вас мелодией. Наши города чисты и расположены логично. Они захватывают дневной свет и долго сохраняют его ночью. Там царят плавное движение и приятные звуки. Для меня это означает многое, но я не представляю, как это описать человеку.

— Но люди, я имею в виду — земляне, живут на ваших мирах…

— Но они, в действительности, не видят, не слышат и не воспринимают их так же, как мы. Между нами лежит пропасть, которую мы можем оценить и понять, но не можем по-настоящему пересечь. Вот потому-то я и не могу рассказать вам, на что похож Тейлер. Для вас этот мир будет совсем иным, чем для меня.

— Мне хотелось бы увидеть его. Очень сильно. Думаю, мне даже понравилось бы жить там.

— По-моему, вы не будете там счастливы.

— Почему же?

— Потому что иммигранты невеганцы есть иммигранты невеганцы. Здесь вы не являетесь членом низшей касты. Знаю, вы не пользуетесь этим термином, но суть от этого не меняется. На этой планете сотрудники вашего Управления — высшая каста, что ни говори. Следующими идут богатые неуправленцы, потом те, кто зарабатывает себе на жизнь доходами с земли, затем, на самом дне, находятся несчастные обитатели Древних Мест. Здесь вы на самом верху. На Тейлере же вы будете на дне.

— Почему все обязательно должно быть так? — спросила она.

— Потому, что вы видите белый цветок, — я вернул его ей обратно.

Долгое молчание и прохладный ветерок…

— В любом случае, я счастлива, что вы приехали сюда, — сказала она.

— Это и впрямь интересное место.

— Рада, что оно вам нравится.

— Этот человек, которого зовут Конрад, действительно был вашим любовником?

Я оторопел от неожиданности такого вопроса.

— Это не ваше голубое дело, — ответила она. — Но ответ — да.

— Могу понять почему, — сказал он, и я почувствовал себя неуютно и, возможно, в какой-то мере вуайеристом, или — тонкость тонкостей! — тем, кто подглядывает, как подглядывает вуайерист.

— Ну и почему же? — спросила она.

— Потому, что вы желаете странного, мощного, экзотического; потому, что вы никогда не счастливы, находясь там, где вы есть, и являясь тем, кем есть.

— Это неправда… А может и так. Да, он однажды сказал мне нечто вроде этого. Наверное, это все же правда.

В тот миг я почувствовал к ней сильную жалость. А затем, не понимая этого, так как хотел утешить ее, я взял ее за руку. Только двигалась-то рука Миштиго, и двигалась она не по его воле. По моей.

Я вдруг испугался. Но и он тоже — я это почувствовал. Возникло вдруг сильное ощущение опьянения, все словно поплыло, когда я почувствовал, как он ощутил себя оккупированным, словно почуял у себя в мозгу постороннее присутствие.

Тут я решил быстренько убраться и вернуться к своему надежному камню, но не успел: прежде чем она выронила цветок, я услышал ее слова: «Возьмите меня!».

Черт бы побрал это псевдотелепатическое выдавание желаемого за действительное! — подумал я. — В один прекрасный день я перестану верить, что дело ограничивается только этим дурацким «псевдо».

Я увидел-таки два цвета на том цветке — цвета, для которых у меня не было слов…

Я пустился в обратный путь. Пройдя насквозь весь лагерь, я продолжал идти дальше. Достигнув противоположного края периметра предупреждения, я уселся на землю и закурил сигарету. Ночь стояла прохладная, ночь стояла темная.

Две сигареты спустя я услышал позади себя голос, но не обернулся.

— «В Великом Доме и в Доме Огня, в тот Великий День, когда все дни и годы будут исчислены, да будет мне возвращено имя мое», — произнес голос.

— Неплохо, — тихо отозвался я. — Надлежащая цитата.

Я узнаю «Книгу Мертвых», когда слышу, как ее поминают всуе.

— Я поминаю ее не всуе, а просто — как вы выразились? — «надлежаще».

— Неплохо.

— В тот великий день, когда все дни и годы будут исчислены, если вам возвратят ваше имя, то какое же имя это будет?

— Мне не возвратят. Я намерен опоздать. И вообще, что в имени?

— Ну, это смотря какое имя. Так попробуем имя Карагиозис.

— Лучше попробуйте сесть там, где я смогу вас видеть. Не люблю, когда люди стоят у меня за спиной.

— Ладно — вот. Итак?

— Что итак?

— Итак, попробуем имя Карагиозис.

— С чего бы это вдруг?

— С того, что оно кое-что означает. По крайней мере некогда означало.

— Карагиозис был персонажем древнегреческого театра теней, чем-то вроде Панча в европейских пьесах про Панча и Джуди. Это был жлоб и фигляр.

— Он был греком и хитрецом.

— Ха! Он был полутрусом, и вообще скользким типом.

— Он также был и полугероем. Хитроумным. Довольно вульгарным, но с чувством юмора. Он-то бы точно разобрал пирамиду. А также он был невероятно силен, когда хотел того.

— Ну и где же он теперь?

— Хотелось бы мне знать.

— Зачем же спрашивать у меня?

— Затем, что именно этим именем вас назвал Хасан — в ту ночь, когда вы дрались с големом.

— А… понимаю. Ну, тут оно просто употреблено в качестве бранного слова, эпитета что ли, синонима дурака, клички — примерно то же самое, как если бы я обозвал вас «рыжей». И теперь, когда я подумал об этом, интересно было бы знать — а какой вы, собственно, выглядите для Миштиго? Веганцы ведь слепы к цвету ваших волос, вы знаете это?

— Меня, в общем-то, не волнует, какой я выгляжу для веганцев. Хотя мне интересно, каким выглядите вы. Как я понимаю, досье на вас у Миштиго очень толстое. Он говорит что-то о вашем существовании в течение вот уже нескольких веков.

— Несомненно, преувеличение. Но вам об этом, кажется, самой немало известно. Какой толщины ваше досье на Миштиго?

— Не очень большой. Пока.

— Похоже, что вы ненавидите его больше, чем всех остальных. Это верно?

— Да.

— Почему?

— Он веганец.

— Ну и что?

— Я ненавижу веганцев, вот и все.

— Нет, тут что-то большее.

— Верно… Вы очень сильный, вам это известно?

— А как же.

— Фактически вы самый сильный человек, какого я когда-либо встречала. Достаточно сильный, чтобы сломать шею пауконетопырю, а потом, упав с огромной высоты в бухту Пирея, выплыть на берег и с удовольствием позавтракать.

— Странный какой-то вы выбрали пример.

— Да нет, не очень. Ведь так?

— Что «так»?

— Я хочу знать. Мне нужно знать.

— Сожалею.

— «Сожалею» недостаточно. Скажите больше.

— Я сказал все, что хотел.

— Нет. Нам нужен Карагиозис.

— Кому это «нам»?

— Радполу. Мне.

— Опять же, почему?

— Хасан стар, чуть ли не как само Время. А Карагиозис еще старше. Хасан его знал, помнил и назвал вас Карагиозисом. Вы и есть Карагиозис, убийца, защитник Земли, и вы сейчас нужны нам. Очень сильно. Грядет Армагеддон — не с ядерным взрывом, а с чековой книжкой. Этот веганец должен умереть. Другой альтернативы нет. Помогите нам остановить его.

— Чего вы от меня добиваетесь?

— Дайте Хасану уничтожить его.

— Нет.

— Почему нет!? Что он для вас?

— Собственно, ничто. Фактически он мне очень даже не нравится. Но что он для вас?

— Наша гибель.

— Тогда растолкуйте мне почему, и каким образом, и, возможно, я дам вам лучший ответ.

— Не могу.

— Почему?

— Потому, что не знаю.

— Тогда спокойной ночи. У меня все.

— Подождите! Я действительно не знаю, но приказ пришел с Тейлера, от местной агентуры Радпола: он должен умереть.

Его книга — вовсе не книга, а сам он — вовсе не сам он, а многие. Я не понимаю, что это значит, но наши агенты никогда раньше не лгали. Вы жили на Тейлере, жили на Бакабе и на дюжине других миров. Вы — Карагиозис. Вам известно, что наши агенты не лгут, потому что вы — Карагиозис и сами создавали эту агентурную сеть. А теперь вы слышите слова своих собственных агентов и не внимаете им. Говорю вам, что, по их словам, он должен умереть. Он представляет собой конец всего, за что мы боролись. Они говорят, что он наблюдатель, которому нельзя разрешить наблюдать. Вы знаете код. Деньги против Земли. Увеличение веганской эксплуатации. Конкретней они сказать ничего не смогли.

— Сожалею, я поклялся защищать его. Дайте мне более вескую причину, и, может быть, я дам вам более весомый ответ… А Хасан пытался меня убить.

— Ему было велено только остановить вас, вывести вас из строя, чтобы мы могли уничтожить веганца без помех.

— Недостаточно веско; нет, недостаточно. Я ничего не признаю. Идите своей дорогой. Я забуду наш разговор.

— Нет, вы должны нам помочь. Что для Карагиозиса жизнь одного веганца?

— Я не разрешу уничтожить его без оправданной и конкретной причины. До сих пор вы не показали мне ничего даже приблизительно похожего на нее.

— Это все, что у меня есть.

— Тогда спокойной ночи.

— Нет. У вас два профиля. С правой стороны вы полубог, а с левой — вы демон. Одна из них нам поможет, должна помочь. Меня не волнует, какая именно.

— Не пытайтесь причинить вред веганцу. Я буду защищать его.

Некоторое время мы сидели молча. Она взяла одну из моих сигарет, и мы сидели покуривая.

— …Ненавидеть вас… — нарушила, наконец, она молчание. — Это должно бы быть легко, но у меня не получается.

Я ничего не ответил.

— Я много раз видела вас — щеголяющим своим Черным Мундиром, хлещущим ром, как воду, уверенным в чем-то, чем вы никогда ни с кем не делились, надменным в своей силе. Вы бы подрались со всем, что двигается и не превосходит вас в весе, не так ли?

— Только не с рыжими муравьями и осами.

— У вас есть какой-то генеральный план, о котором нам ничего не известно? Скажите нам, и мы поможем вам выполнить его.

— Это вы думаете, будто я Карагиозис. Я объяснил, почему Хасан назвал меня этим именем. Фил знал Карагиозиса, а вы знаете Фила. Он когда-нибудь говорил что-то вроде этого?

— Вы же знаете, что нет. Он ваш друг и не обманет вашего доверия.

— Есть какие-нибудь другие указания на наше тождество, помимо случайно брошенного Хасаном оскорбления?

— В анналах не найдено никакого описания Карагиозиса. Вы действовали очень тщательно.

— Вот и отлично. Ступайте себе и не беспокойте меня.

— Пожалуйста, подождите.

— Хасан пытался меня убить.

— Да. Должно быть, он подумал, что легче будет убить вас, чем пытаться остановить. В конце концов, он ведь знает о вас больше, чем мы.

— Тогда почему же он пытался спасти меня сегодня от боадила, заодно с Миштиго?

— Я предпочла бы не говорить.

— Тогда забудьте про наш разговор.

— Хорошо, я скажу вам. Ассегай оказался единственным подвернувшимся под руку оружием. Он еще не очень искусно им владеет. Он просто хотел убить веганца, а потом сказать, что хотел спасти вас обоих единственным подручным средством и что произошел ужасный несчастный случай. К сожалению, никакого несчастного случая не произошло. Он не попал в цель.

— Почему же он просто не дал боадилу убить его?

— Потому что вы уже вцепились в зверя обеими руками. Он побоялся, что вы еще сможете спасти его. Он боится ваших рук.

— Приятно знать об этом. Продолжит ли он свои попытки, даже если я откажу вам в сотрудничестве?

— Боюсь, что да.

— Вот это-то и достойно большого сожаления, моя дорогая, потому что я этого не допущу.

— Вы его не остановите. И мы не станем отзывать его. Хоть вы и Карагиозис, и понесли тяжелую утрату, и мое сочувствие к вам простирается за горизонты, ни вам, ни мне уже не остановить Хасана. Он ведь убийца. И никогда не подводил.

— Так же как и я.

— Нет, о вас этого не скажешь. Вы только что подвели Радпол и Землю, и все, что хоть что-нибудь значит для людей.

— Я привык жить своим умом, женщина. Ступай своей дорогой.

— Не могу.

— Это почему же?

— Если вы этого не знаете, то Карагиозис и впрямь дурак, фигляр, персонаж театра теней.

— Некогда один человек по имени Томас Карлайль писал о героях и о преклонении перед героями. Он тоже был дурак, ибо считал, что такие создания и впрямь существуют на свете. Героизм — всего лишь вопрос обстоятельств и целесообразности.

— Иной раз в игру вступают и идеалы.

— А что такое идеал? Призрак призрака, вот и все.

— Не говорите мне, пожалуйста, таких вещей.

— Должен — ведь это правда.

— Лжете, Карагиозис.

— Нет, не лгу — или, если и лгу, то ради вашей пользы, девочка.

— Я достаточно стара, чтобы быть бабушкой кому угодно, кроме вас, так что не называйте меня девочкой. Вам известно, что мои волосы — парик?

— Да.

— А известно вам, что я когда-то заразилась веганской болезнью и что именно поэтому и должна носить парик?

— Нет. Мне очень жаль. Я не знал.

— Когда я была молода, давным-давно, то работала на веганском курорте. Девушкой радости. Мне никогда не забыть ни противного пыхтения их легких у моего тела, ни прикосновения их трупного цвета плоти. Я ненавижу их, Карагиозис, так, как может понять только такой, как вы, — тот, кто ненавидел Великой Ненавистью.

— Мне жаль, Диана. Мне действительно очень жаль, что вам до сих пор больно. Но я еще не готов сделать хода. Не подталкивайте меня.

— Вы-таки Карагиозис?

— Да.

— Тогда я удовлетворена — в какой-то мере.

— Но веганец будет жить.

— Посмотрим.

— Да, посмотрим. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Конрад.

И я поднялся и оставил ее там, в ночи, и вернулся в свою палатку. Позже, той же ночью, она пришла ко мне. Раздался шорох полога палатки и одеяла, и она очутилась рядом. И даже тогда, когда я забуду про все остальное в ней — рыжий цвет ее парика и маленькое «л» между глаз; желваки на скулах и отрывистую речь; все мелкие характерные жесты и теплое, как сердце звезды, тело; ее странный обвинительный акт человеку, которым я некогда мог быть, — я буду помнить вот это — что она пришла ко мне, когда я нуждался в ней, что она была теплой, мягкой. То, что она пришла…

* * *

На следующее утро я собирался отыскать Миштиго, но тот нашел меня первым. Я вел переговоры у реки с людьми, которые должны были взять на себя заботу о фелюге.

— Конрад, — тихо обратился он ко мне. — Можно мне поговорить с вами?

Я кивнул и показал на небольшую ложбинку дальше по берегу.

— Давайте прогуляемся туда. Здесь у меня все.

Что мы и сделали.

После минутного молчания он сказал:

— Вам известно, что на моей планете есть несколько систем психических дисциплин, вызывающих иногда экстрасенсорные способности…

— Именно так я и слышал, — подтвердил я.

— Им обучались в то или иное время большинство веганцев. У некоторых есть способности в этом направлении. А у многих — нет. Однако почти все мы обладаем чувствительностью к экстрасенсорному, чувствуем его действие.

— Да ну?

— Сам я не телепат, но сознаю, что вы обладаете такой способностью, потому что прошлой ночью вы применили ее ко мне. Я почувствовал это. Среди вашего народа это настолько необычно, что я этого не предвидел вообще и поэтому не принял никаких мер предосторожности. К тому же, вы напали на меня в идеальный момент. В результате мой мозг был для вас открыт. Я должен выяснить, много ли вы узнали.

Значит, с этими наложениями видений на зримое было-таки связано что-то сверхчувственное. Содержали они обычно лишь то, что казалось зрительным восприятием субъекта, плюс заглядывание в мысли и чувства, выражаемые непосредственно через его речь, — и иногда я интерпретировал их неверно.

Вопрос Миштиго указывал на то, что он не знал, насколько далеко в действительности простирались мои способности, а я слышал, что некоторые веганские профессионалы-душеведы умели пробиваться даже в подсознание. Поэтому я решил блефовать.

— Я разобрал, что вы пишете не простую книгу о путешествии, — сказал я.

Он ничего не ответил.

— К несчастью, об этом знаю не только я, что ставит вас в несколько опасное положение.

— Почему? — внезапно спросил он.

— Наверное, они неправильно что-то поняли, — рискнул я сделать предположение.

Он покачал головой:

— Кто — они?

— Извините.

— Но мне надо знать.

— Опять-таки извините. Если вы хотите отказаться от путешествия, то могу сегодня же доставить вас обратно в Порт.

— Нет, этого я сделать не могу. Я должен продолжать его. Что же мне делать?

— Расскажите мне еще немного о вашем труде, и я смогу предложить хоть что-нибудь.

— Нет, вы и так уже слишком много знаете… Так вот в чем, должно быть, заключается настоящая причина присутствия здесь Дос Сантоса, — быстро добавил он. — Он умеренный. Наверное, экстремистское крыло Радпола что-то об этом узнало и, как вы говорите, неправильно поняло. Может быть, мне следует обратиться к нему…

— Нет-нет, — поспешил возразить я. — Думаю, этого делать не следует. Это действительно ничего не изменит. И вообще, что вы ему скажете-то?

Молчание. Затем:

— Понимаю, что вы имеете в виду, — сказал он. — Мне также пришла в голову мысль, что, возможно, он не такой умеренный, как я считал… И если так, то…

— Именно, — сказал я. — Хотите вернуться?

— Не могу.

— Ладно, мой баклажанчик, тогда придется вам довериться мне. Можете начать с более обстоятельного рассказа об этой вашей разведке местности…

— Нет! Я не знаю, сколько вы знаете, а сколько не знаете. Вы явно пытаетесь извлечь побольше информации, и поэтому я думаю, что знаете вы не очень много. То, чем я занимаюсь, по-прежнему носит конфиденциальный характер.

— Я пытаюсь вас защитить, — напомнил я. — И поэтому хочу получить как можно больше информации.

— Тогда защищайте мое тело, а о моих мотивах и мыслях предоставьте беспокоиться мне. В будущем мой мозг будет для вас закрыт, так что вам незачем зря терять время на новые попытки прощупать его.

Я вручил ему автоматический пистолет:

— Предлагаю вам на протяжении всего оставшегося маршрута носить оружие при себе — для защиты своих мотивов.

— Отлично.

Пистолет исчез под его развевающейся рубашкой.

Пых-пых-пых — выдохи веганца.

Черт-черт-черт — цепочки моих мыслей.

— Идите приготовьтесь, — предложил я. — Мы скоро отправляемся.

* * *

На обратном пути к лагерю я воспользовался другой дорогой и проанализировал свои собственные мотивы. Сама по себе книга не могла ни укрепить, ни поколебать ни Землю, ни Радпол, ни Движение за Возвращение. Этого, в общем-то, не удалось добиться даже «Зову Земли» Фила. Но дело с Миштиго заключалось не только в книге. Разведка? Если да, то чего именно? Если толчок, то в каком направлении? Этого я не знал, а мне требовалось точное знание. Ибо если это может уничтожить нас, то Миштиго нельзя оставить в живых. И все же я не мог хладнокровно разрешить уничтожить его, если его дело сможет хоть чем-то помочь. А оно могло.

Следовательно, кому-то требовалось взять тайм-аут до тех пор, пока у нас не появится уверенность.

Потянули за поводок. Я откликнулся. Ну что ж, посмотрим, что на том конце.

— Диана, — сказал я, когда мы стояли в тени ее скиммера. — Вы говорите, что я для вас что-то значу, лично я, как Карагиозис.

— Это, кажется, логично вытекает из того, что я говорила.

— Тогда выслушайте меня. Я считаю, что вы могли ошибиться насчет веганца. Уверенности у меня нет, но если все-таки вы неправы, то его убийство будет очень большой ошибкой. Поэтому я не могу этого разрешить. Погодите с выполнением того, что вы там запланировали, до тех пор, пока мы не доберемся до Афин. А потом потребуйте разъяснить то послание от Радпола.

Она пристально посмотрела в оба мои глаза, а затем согласилась:

— Ладно.

— Тогда как насчет Хасана?

— Он ждет.

— Он сам выбирает время и место, не так ли? И если ждет, то лишь подходящего случая для удара.

— Да.

— Тогда ему надо дать приказ притормозить, пока мы не будем знать все наверняка.

— Отлично.

— Вы ему скажете?

— Ему скажут.

— Ну что ж, и это хорошо.

Я повернулся, чтобы уйти.

— А когда сообщение придет вновь, — спросила она вдогонку, — и если оно будет гласить то же самое, что и раньше, — что тогда?

— Там видно будет, — ответил я не оборачиваясь.

Я оставил ее рядом с ее скиммером и вернулся к своему.

* * *

Когда пришел ответ, содержащий в точности то, что именно я и думал в нем услышать, я понял, что хлопот у меня прибавится, потому что решение я уже принял.

Далеко к юго-востоку от нас кое-какие части Мадагаскара все еще продолжали терзать счетчики Гейгера радиоактивными криками боли, отдавая дань умению одного из нас.

Хасан, я чувствовал уверенность, по-прежнему мог выйти навстречу любому препятствию не моргнув своими выгоревшими на солнце, привыкшими к смерти желтыми глазами…

Остановить его, вероятно, будет нелегко.

* * *

Вот оно. Внизу.

Смерть, жар, грязевые полосы в струях воды, новые очертания берегов…

Вулканическая деятельность на Хиосе, Самосе, Икарии, Наксосе…

Галикарнас оторван от материка…

Западный конец Коса снова виден, но что с того?

…Смерть, жар, грязевые полосы в струях воды. Новые очертания берегов…

* * *

Чтобы проверить все самому, я заставил свой конвой отклониться от избранного маршрута. Миштиго делал заметки и щелкал камерой направо и налево.

Лорел дал распоряжение: «Продолжайте экскурсию. Повреждения недвижимости не слишком тяжелы, потому что Средиземноморье заполнено в основном хламом. Пострадавшие либо погибли, либо о них уже позаботились. Продолжайте экскурсию».

Я низко пролетел над тем, что осталось от Коса — над западной оконечностью острова. Внизу расстилалась дикая вулканическая местность со свежими дымящимися кратерами среди новых ярких морских кружев, оплетающих узорами всю сушу. На этом месте некогда стояла древняя столица Астипалай, про которую Фукидид сообщал, что она была разрушена мощным землетрясением. Видел бы он нынешнее. Мой северный город Кос был потом заселен заново лишь в 366 г. до н. э. Теперь же исчезло все, кроме пара и пламени. Никто не уцелел — ни платан Гиппократа, ни мечеть Логгии, ни замок Родосских рыцарей, ни горы, ни мой коттедж, ни моя жена, сметенные невообразимыми волнами или сгинувшие в неведомую мне морскую пучину. Исчезли так же, как покойный Феокрит — тот, кто лучше всех обессмертил этот остров столь многие годы назад. Исчезли. Канули. На века… Ушедшие в вечность и умершие для меня.

Дальше на восток из вод все еще высовывались несколько пиков той высокой горной гряды, что ограждала северную прибрежную равнину. Среди них находился и могучий пик Дикеоса, или Христа Справедливого, смотревшего на деревни, разбросанные по северным склонам. Теперь же он стал крошечным островком, и никому не повезло вовремя оказаться на его вершине.

Должно быть, все выглядело так же и в столь давние времена, когда море у берегов моей родины, ограниченное полуостровом Халкидика, вздыбилось и обрушилось на сушу, когда воды Внутреннего моря потекли через ущелье Темпе. Могучие отголоски этого катаклизма оставили отметины даже на горных стенах самой обители богов, Олимпа, и пощадили они только мистера и миссис Девкалион, поддерживаемых богами на плаву с целью создания мифа, и некоторых людей, дабы рассказать его.

— Вы жили тут, — сказал Миштиго.

Я кивнул.

— Но родились вы в деревне Макриница, что в горах Фессалии?

— Да.

— Однако родной дом вы себе устроили тут?

— На некоторое время.

— «Родной дом» — понятие универсальное, — сказал он. — Я это понимаю.

— Спасибо.

* * *

Я продолжал смотреть вниз, чувствуя печаль, гнев, бешенство, а потом вообще ничего.

После долгого отсутствия я возвращаюсь в Афины с неожиданной легкостью узнавания, которая всегда бодрит, зачастую обновляет, а иногда и вдохновляет. Фил как-то раз прочел мне несколько строк одного из последних великих греческих поэтов, Георгоса Сефериса, утверждая, что тот подразумевал именно мою Грецию, когда сказал: «…Страна, что более не нам принадлежит, но равно и не вам», — и именно из-за веганцев. Когда я указал на то, что при жизни Сефериса веганцев на Земле не было и в помине, Фил парировал, что поэзия существует вне зависимости от времени и пространства и означает лишь то, что она означает для читателя. Хотя я никогда не считал, что литературный вымысел годится и для путешествий во времени, у меня были другие причины не соглашаться со сказанным и не воспринимать в нем обобщенную формулировку.

Это все-таки наша страна. Готы, гунны, болгары, сербы, франки, турки, а в последнее время и веганцы так и не сумели отнять ее у нас. Людей я пережил. А с Афинами мы изменялись вместе. Однако материковая Греция есть материковая Греция, и она для меня не изменится никогда. Попробуйте тронуть ее, кем бы вы ни были, и мои клефты[15] будут рыскать по горам по пятам за вами, словно мифические эринии древности. Вы можете возомнить что угодно, но горы Греции останутся и будут пребывать вовеки, с возносящимся дымом обугленных козьих костей, со смешиванием крови и вина, со вкусом подслащенных оливков, с холодными ветрами по ночам и ярко-голубыми, как глаза бога, небесами днем. Рискните их тронуть, если посмеете.

Вот почему я чувствую себя обновленным всякий раз, когда возвращаюсь, потому что теперь, когда за плечами у меня уже столько лет, я испытываю такие же чувства ко всей Земле. Вот почему я дрался, вот почему убивал и взрывал бомбы и, вдобавок, пробовал все мыслимые юридические уловки, чтобы помешать веганцам скупить Землю, кусок за кусочком, у правящего с иной планеты правительства, там на Тейлере. Вот почему я пробился под очередным псевдонимом в большую машину государственной службы, что управляет этой планетой, и, в частности, в Управление по делам Произведений Искусства, Памятников и Архивов. Там я мог сражаться за сохранение того, что еще осталось, пока дожидался нового поворота событий.

Вендетта Радпола напугала не только экспатриантов, но и веганцев. Они не могли представить себе, что потомки тех, кто пережил Три Дня, не уступят по доброй воле свои лучшие прибрежные зоны обитания под веганские курорты, и не отдадут своих сыновей и дочерей для работы на этих курортах, и не станут гидами, водящими веганцев по руинам своих городов, показывая им на потеху интересные места. Вот почему для большинства сотрудников Управление является главным образом заграничной службой.

Мы отправили Призыв о Возвращении потомкам колонистов Марса и Титана, но никакого Великого Исхода не последовало. На мирах веганцев они стали слишком мягкими — размякли, присосавшись к культуре, сильно опередившей нашу в силу полученной ею «форы». Они потеряли чувство своего само-отождествления. И бросили нас.

И все же де-юре они являлись Земным Правительством, законно избранным не проживающим на месте большинством, а может, и де-факто, если дело когда-нибудь дойдет до проверки. Вероятно, дойдет. Мне же оставалось только надеяться, что такого не будет.

Свыше полувека положение было патовое. Никаких новых веганских курортов, никакого нового насилия со стороны Радпола. А также никакого Возвращения. Но вскоре что-нибудь должно, наконец, произойти. Это носилось в воздухе, если Миштиго действительно проводил предварительную разведку.

Я вернулся в Афины в пасмурный день, когда моросил холодный дождь, — в Афины, потрясенные и переустроенные недавними конвульсиями Земли, и, хотя в голове у меня теснились вопросы, а на теле — синяки, я приободрился.

Национальный Музей по-прежнему стоял между Тоссисой и Василеос Ираклиу, Акрополь сделался более разваленным, чем я помнил, а отель «Золотой Алтарь», когда-то именуемый «Королевский Дворец», — там, на северо-западном углу Национальных Садов, напротив площади Синдагма, подвергся сотрясениям, но выстоял и продолжал функционировать несмотря ни на что. Там мы и сняли номера.

Как Уполномоченный по делам Произведений Искусства, Памятников и Архивов я был отмечен особым обслуживанием. Мне отвели Номер Девятнадцать.

Он оказался не совсем таким, каким я покинул его в последний раз. Выглядел чистым и прилизанным. Небольшая металлическая табличка на двери гласила:

«ЭТОТ НОМЕР СЛУЖИЛ ШТАБ-КВАРТИРОЙ КОНСТАНТИНУ КАРАГИОЗИСУ ВО ВРЕМЯ ОСНОВАНИЯ РАДПОЛА И БОЛЬШЕЙ ЧАСТИ ВОССТАНИЯ ЗА ВОЗВРАЩЕНИЕ».

В самом номере табличка на спинке постели сообщала:

«В ЭТОЙ ПОСТЕЛИ СПАЛ КОНСТАНТИН КАРАГИОЗИС».

В длинной узкой прихожей я заметил еще одну табличку — на противоположной стене:

«ПЯТНО НА ЭТОЙ СТЕНЕ ОСТАВЛЕНО БУТЫЛКОЙ СПИРТНОГО, ЗАПУЩЕННОЙ КОНСТАНТИНОМ КАРАГИОЗИСОМ ЧЕРЕЗ ВСЕ ПОМЕЩЕНИЕ, В ОЗНАМЕНОВАНИЕ ВЗРЫВА БОМБЫ НА МАДАГАСКАРЕ».

Можете верить, если хотите.

«В ЭТОМ КРЕСЛЕ СИДЕЛ КОНСТАНТИН КАРАГИОЗИС» — настаивала следующая табличка.

Я действительно боялся зайти в туалет.

* * *

Позже, той же ночью, я прогуливался по влажным и засыпанным щебенкой мостовым моего, почти покинутого жителями города, и мои старые воспоминания и текущие мысли напоминали слияние двух рек. Оставив прочих храпеть в отеле, я спустился по широкой парадной лестнице «Алтаря», остановившись прочесть пару строк из речи Перикла на похоронах: «Вся Земля — усыпальница великих людей» — там, на могиле Неизвестного Солдата, и с миг изучал взглядом эти очень мускулистые конечности некоего архаичного воина, уложенного в полном боевом вооружении на погребальное ложе (сплошь мрамор и барельефы) и все же почему-то почти ощутимо теплого, так же как и Афинская ночь, а потом пошел дальше, по Леофорос Амалиас.

Ужин вышел отменный: узо, гювеци, «коккинели», яурти, «метакса», масса черного кофе и на десерт — Фил и Джордж со спорами об эволюции.

— Разве вы не видите здесь конвергенцию реальности и мифа — в последние дни жизни на этой планете?

— Что вы имеете в виду? — спросил Джордж, приканчивая блюдо наранци и глядя на Фила сквозь мощные очки.

— Я имею в виду, что когда человечество поднялось из тьмы, то принесло с собой легенды, мифы и воспоминания о сказочных существах. А теперь мы снова опускаемся в ту же первозданную тьму. Жизненная Сила дряхлеет и становится неустойчивой, происходит очевидный возврат к тем первозданным формам, что столь долго существовали только в качестве смутной расовой памяти…

— Чепуха, Фил. Жизненная Сила? Господи, да в каком веке вы живете? Вы говорите так, словно вся жизнь является, по-вашему, одним-единственным разумным существом.

— Является.

— Будьте любезны, продемонстрируйте.

— В вашем музее хранятся скелеты трех убитых сатиров и фотографии живых. Они обитают в горах как раз этой страны.

И кентавров здесь видели, попадаются также цветы-вампиры и лошади с рудиментарными крыльями. Во всех морях водятся морские змеи. А наши небеса, вдобавок, бороздят импортные пауконетопыри. Некоторые даже клятвенно заверяли, что видели Черного Зверя Фессалии, пожирателя людей, костей и всего прочего, и при этом продолжают воплощаться в жизнь всевозможные другие легенды.

Джордж вздохнул.

— Все сказанное вами не доказывает ничего, кроме того, что во всей бесконечности природы существует возможность появления любых форм жизни, если обеспечить для этого нужные факторы эволюции и постоянную благоприятную среду обитания. Упомянутые вами существа земного происхождения — они все мутанты, создания, возникшие неподалеку от различных Горячих Мест по всему миру. Одно такое место есть и в горах Фессалии. Если бы даже прямо сейчас в эту дверь вломился Черный Зверь с оседлавшим его сатиром, это ни изменило бы моего мнения, ни доказало бы вашего.

Я в ту минуту смотрел именно на дверь, надеясь увидеть не Черного Зверя, конечно, а некоего неприметного старика, который мог бы скромно войти бочком, запнуться и пройти дальше, или официанта, несущего Диане незаказанную выпивку с вложенной в салфетку запиской. Но ничего из перечисленного не произошло.

Когда я прошел Леофорос Амалиас, Ворота Адриана и затем мимо Олимпейона, то все еще думал, каким же будет сообщение. Диана связалась с Радполом, но пока еще не было никакого ответа. Еще через тридцать шесть часов мы перелетим из Афин в Ламию, а дальше двинемся пешком через районы, заросшие странными новыми деревьями с длинными бледными листьями, испещренными красными прожилками, увитыми ползучими растениями, с ветвящимися поверху побегами, чьи корни облюбовал стрижфлер. А потом, дальше — через залитые солнцем равнины, вверх по извилистым козьим тропам, по высоким скалистым утесам и вниз в глубокие ущелья, мимо разрушенных монастырей. Идея была бредовая, но Миштиго опять-таки захотелось попутешествовать именно так. Он считал себя в безопасности всего лишь по той причине, что я родился здесь. Я попытался рассказать ему о диких зверях, о каннибалах-куретах — скрывающихся в лесных чащах дикарях. Но он решил уподобиться Павсанию и повидать все пешим. Ладно, тогда решил я, — если до него не доберется Радпол, то доберется местная фауна.

Но на всякий случай я отправился на ближайший госпочтамт и приобрел официальное разрешение на дуэль, уплатив налог за смерть. Вполне можно позволить себе проявить порядочность в таких делах, рассудил я, поскольку был Уполномоченным и все такое прочее.

Если Хасана придется убить, то я убью его в рамках закона.

Я услышал доносящиеся из небольшого кафе на другой стороне улицы звуки бузуки. Частично потому, что мне захотелось того, а частично потому, что я чувствовал за собой слежку, я перешел через улицу и зашел в кафе. Подойдя к столику, за которым можно было усесться спиной к стене и лицом к дверям, я заказал кофе по-турецки, пачку сигарет и некоторое время сидел, слушая песни о смерти, изгнании, катастрофе и извечной неверности женщин и мужчин.

Внутри кафе оказалось даже меньше, чем выглядело снаружи, — низкий потолок, земляной пол, настоящая темнота. На эстраде пела приземистая женщина в желтом платье, густо покрытая гримом. Звенели стаканы; в мутном воздухе висела пыль; под ногами валялись влажные опилки. Мой столик стоял почти в конце зала. Помимо меня в заведении торчало примерно с дюжину других людей: трое девиц с сонными глазами, сидевших со стаканами за стойкой; мужчина в грязной феске; мужчина, уронивший голову на вытянутую руку и храпевший. За столиком по диагонали от меня сидели, оживленно смеясь, четверо мужчин; еще несколько других в одиночестве пили кофе, слушая певицу, глядя в пространство, ожидая, а может, и не ожидая, когда что-то случится или кто-то появится.

Ничего подобного, однако, не происходило. Поэтому после третьей чашки кофе я заплатил по счету толстому усатому владельцу кафе и покинул его заведение.

Снаружи, казалось, изрядно похолодало. Улицы опустели и сделались совсем темными. Я свернул направо на Леофорос Дионисиу Ареопагиту и двинулся дальше, пока не добрался до разрушенной ограды, тянущейся вдоль южного склона Акрополя.

Остановившись на углу, я услышал шаги далеко позади. Я постоял там с полминуты, но моими спутниками по-прежнему оставались лишь безмолвие и черная беззвездная ночь. Пожав плечами, я вошел в ворота и двинулся к обители Диониса Элевтериоса. От самого храма, конечно, не осталось ничего, кроме фундамента. Я прошел дальше, направляясь к Театру.

Фил, помнится, тогда предположил, что история развивается большими циклами, словно некие гигантские часовые стрелки, минующие день за днем одни и те же цифры.

— Историческая биология доказывает, что вы неправы, — возразил Джордж.

— Я не имел в виду буквально, — ответил Фил.

— Тогда, прежде чем продолжить наш разговор, нам следует договориться о терминах.

Миштиго рассмеялся.

Эллен коснулась руки Дос Сантоса и спросила его бедных лошадках, на которых сидели пикадоры. Тот пожал плечами, налил ей еще коккинели и выпил свое.

— Это входит в условия корриды, — сказал он.

И никакого сообщения, никакого сообщения.

Я прошел через тот кавардак, в который время обращает величие. Справа от меня вспорхнула птица, издала испуганный крик и пропала в ночи. Я продолжал идти, пока, наконец, не забрался в древний Театр и двинулся сквозь него вниз…

Идиотские таблички, украшавшие мой номер, позабавили Диану куда меньше, чем я ожидал.

— Но им же положено здесь быть. Конечно. Положено.

— Ха!

— В иные времена хранились бы головы убитых вами зверей. Или щиты поверженных вами врагов. А теперь мы цивилизованные. Таков новый обычай.

— Еще раз «ха»! — я сменил тему. — Есть какие-нибудь известия насчет веганца?

— Нет.

— Вам нужна его голова.

— Я не цивилизованная. Скажите, Фил всегда был таким дураком, еще в былые времена?

— Нет, не был. Да он и сейчас не дурак. Фил награжден проклятием полуталанта. Теперь он считается последним из поэтов-романтиков, и его время прошло. Он отцвел. Теперь он доходит до нелепости в своем мистицизме только потому, что, подобно Вордсворту, пережил свое время. Он живет в искаженных воспоминаниях очень хорошего прошлого.

Подобно Байрону, он как-то раз переплыл Геллеспонт, а ныне, подобно скорей уж Йитсу, радуется лишь обществу юных дам, которых он вгоняет в скуку своей философией или, иной раз, очаровывает хорошо рассказанными воспоминаниями. Он стар. В его творениях порой вспыхивают проблески прежней мощи, но его талант отнюдь не ограничивается лишь сочинительством.

— Как же это?

— Ну, я помню один пасмурный день, когда он стоял в Театре Диониса и читал только что написанный им гимн Пану. В театре находилось две-три сотни зрителей — одним богам известно, почему они там оказались, но он начал читать.

Он еще не очень хорошо владел греческим, но голос у него был впечатляющим, а манеры — харизматическими. Через некоторое время закрапал небольшой дождь, но никто не ушел. Ближе к концу загромыхал гром, столь жутко походивший на смех, что по толпе пробежала дрожь. Я не говорю, что все было, как во времена Феспия, но многие из этих людей, уходя, оглядывались через плечо.

На меня его выступление тоже произвело впечатление. А потом, через несколько дней, я прочел эту поэму — и она оказалась пустой, напыщенной и никчемной. Важно было то, как он преподнес ее. Эту часть своей мощи он утратил вместе с молодостью, а то, что еще осталось из того, что можно назвать искусством, оказалось недостаточно сильным, чтобы сделать его великим, чтобы сохранить жизнь его личной легенде. Он переживает это и утешается невразумительной философией, но, отвечая на ваш вопрос, — нет, он не всегда был таким дураком.

— Быть может, кое-что из его философии даже верно.

— Что вы имеете в виду?

— Большие Циклы. Ведь век странных зверей и впрямь грядет на нас. А также век героев и полубогов.

— Я встречал только странных зверей.

— Тут сказано: «В ЭТОЙ ПОСТЕЛИ СПАЛ КАРАГИОЗИС». Выглядит она удобной.

— Удобная и есть. Видишь?

— Да. Мне оставить табличку?

— Если хочешь.

Я двинулся к проскениону. У лестницы начиналась рельефная лепка, представляющая эпизоды из жизни Диониса. Все экскурсоводы и все экскурсанты должны были, по изданным мною правилам, «…иметь при себе на время пути не меньше трех магниевых бомбочек на человека». Я вынул чеку из одного такого цилиндрика и бросил его на землю. Ослепительная вспышка внизу не будет видна: она сокрыта горным склоном и каменной кладкой.

Я не вглядывался в яркое пламя, а смотрел наверх, на очерченные серебром фигуры. Там Гермес представлял Зевсу юного бога, в то время как по обе стороны трона корибанты[16] отплясывали фантастический пиррихий[17]; потом шел Икар, которого Дионис научил выращивать виноград, — он готовился к закланию жертвенной козы, в то время как его дочь предлагала богу лепешки (сам бог стоял в стороне, обсуждая с сатиром ее прелести); и пьяный Силен, пытавшийся держать на плечах небо, словно Атлант, да только не так хорошо; и все другие боги разных городов, гостившие в этом театре: я заметил Гестию, Тесея и Эйрену с рогом изобилия…

— Ты возжигаешь огонь как подношение богам, — раздалось заявление из-за моего правого плеча, но я не обернулся, потому что знал этот голос.

— Наверно, — согласился я.

— Давно уж ты не хаживал по этой стране, по этой Греции.

— Это верно.

— Наверное потому, что никогда не было бессмертной Пенелопы — терпеливой, как горы, уповающей на возвращение своего калликанзара, ткущей в ожидании клубки пряжи, необъятные, как горные вершины.

— Ты нынче стал деревенским сказителем?

Он тихо рассмеялся.

— Я пасу многоногое стадо овец на горных пастбищах, где персты Авроры раньше всего красят небо розовым.

— Да, ты сказитель. Почему же ты сейчас не на горных пастбищах, разлагая молодежь своими песнями?

— Из-за снов.

— Да? — Я обернулся и вгляделся в древнее лицо — в его морщины, такие же черные, как рыбачья сеть, пропавшая на дне моря, в бороду, такую же белую, как приносимый с гор снег, в глаза, такие же голубые, как стягивающая ему виски налобная повязка, в ослепительном свете догорающего магния. Он опирался на свой посох не более, чем воин опирается на свое копье. Я знал, что ему больше столетия и что он никогда не обращался к курсу Спранга — Сэмсера.

— Не так давно мне приснилось, что я стою посреди черного храма, — сказал он мне. — И вошел владыка Аид и встал рядом со мной, он схватил меня за запястье, повелевая мне идти с ним. Но я сказал «нет» и проснулся. Это встревожило меня.

— Что ты ел в тот вечер? Ягоды из Горячего Места?

— Не смейся, пожалуйста. Потом, в другую ночь, мне приснилось, что я стою в краю песков и тьмы. На меня снизошла сила древних героев, и я бился с Антеем, сыном Земли, и уничтожил его. А затем ко мне снова явился владыка Аид и, взяв меня за руку, молвил: «Идем теперь со мной». Но я снова отказал ему и проснулся. Земля дрожала.

— И это все?

— Нет. Потом, совсем недавно, не ночью даже, а когда я сидел под деревом, охраняя свое стадо, мне пригрезился сон наяву. Подобно Фебу, я бился с чудовищем Пифоном и чуть было не погиб в схватке. На сей раз владыка Аид не являлся, но когда я обернулся, то увидел Гермеса — его прихлебателя, тот улыбался, наставив на меня, словно винтовку, свой кадуцей. Я покачал головой, и он опустил его. А затем снова поднял, и я взглянул туда, куда он указывал.

Передо мной лежали Афины — это место, этот Театр, ты, и здесь сидели старухи. Та, что отмеряет нить жизни, морщилась, так как твоей она обернула горизонт, и ей не было видно конца. Но та, что прядет, разделила ее на две очень тонкие ниточки. Одна прядь тянулась за моря и снова пропадала из виду. А другая вела в эти горы. На первой горе стоял Мертвец, сжимавший твою нить в своих белых-пребелых руках. За ним, на следующей горе, она лежала на горящем камне. На горе за камнем стоял Черный Зверь, и он мотал и терзал твою нить своими зубами.

И вдоль всей этой пряди шагал великий иноземный воин — желтыми были глаза его и обнаженным меч в руках его, и он несколько раз угрожающе вздымал этот меч.

И поэтому я спустился в Афины — встретиться с тобой здесь, в этом месте, и посоветовать тебе возвращаться за море, предупредить тебя не заходить в горы, где тебя поджидает смерть. Ибо когда Гермес поднял свой жезл, я понял, что сны эти принадлежали не мне, что они предназначались для тебя, о отец мой, и что я должен найти тебя здесь и предупредить. Уезжай тотчас же, пока еще можешь, возвращайся. Пожалуйста.

Я сжал ему плечо.

— Ясон, сын мой, я не поворачиваю назад. Я принимаю всю ответственность за свои действия, правильные или нет, включая, если понадобится, и собственную смерть — и я должен на этот раз отправиться в горы, на вершины неподалеку от Горячего Места. Благодарю тебя за предостережение. В нашей семье всегда бывали подобные сновидения, и зачастую они обманывали. У меня тоже бывают сны наяву — сны, в которых я вижу глазами других людей, иногда ясно, а иногда и не очень. Спасибо тебе за все. И сожалею, что должен не внять твоему совету.

— Тогда я вернусь к своему стаду.

— Пойдем со мной в отель. Завтра мы вылетаем и сможем подбросить тебя до Ламии.

— Нет, я не сплю в огромных зданиях и не летаю.

— Тогда, вероятно, тебе самое время начать, но я готов подыграть тебе. Мы можем сегодня переночевать здесь. Этим памятником заведую я.

— Я слыхивал, ты снова занимаешь важный пост в Большом Правительстве. Будут новые убийства?

— Надеюсь, нет.

Мы нашли ровное место и развалились на его плаще.

— Как ты истолковываешь эти сны? — спросил я его.

— Твои дары являются нам каждый сезон, но когда ты в последний раз сам посещал эти края?

— Примерно девятнадцать лет назад, — припомнил я.

— Значит, ты не знаешь о Мертвеце?

— Нет.

— Он массивней большинства людей — выше и толще, с кожей цвета рыбьего брюха и зубами, как у зверя. Он нем начали поговаривать лет пятнадцать тому назад. Выходит он только ночью. Пьет кровь. И смеется, словно ребенок, когда бродит повсюду в поисках свежей крови — людской, звериной, это не имеет значения. Поздно ночью он улыбается, заглядывая в окна спален. Он сжигает церкви. Створаживает молоко. Вызывает выкидыши от страха. Днем, как говорят, спит в гробу, охраняемый племенем куретов.

— Он кажется таким же скверным, как калликанзар.

— Он действительно существует, отец. Некоторое время назад что-то убивало моих овец. Чем бы это ни было, оно частично съедало их и выпивало у них много крови. Поэтому я выкопал себе потайное убежище и накрыл его ветвями. Той ночью я не спал. После долгого ожидания он явился, но я слишком испугался, чтобы вложить камень в свою пращу, ибо он был именно такой, каким я описал его: массивный, даже массивней чем ты, толстый и цветом похожий на свежевыкопанный труп. Он сломал шею овцы голыми руками и выпил кровь у нее из горла. Я плакал, глядя на это, но боялся что-нибудь сделать. На следующий день я перегнал стадо в другое место, и больше он меня не тревожил. Этим рассказом я обычно пугаю своих правнуков — твоих праправнуков, когда те плохо себя ведут. И он поджидает, там, в горах.

— М-м-да… Если ты говоришь, что видел его, то это, конечно, правда. Из Горячих Мест являются-таки странные существа. Уж мы-то знаем.

— …Где Прометей пролил слишком много огня творения!

— Нет, где какой-то ублюдок раскокал кобальтовую бомбу, а восторженные мальчики и девочки кричали «Элои», радуясь дождику. А что насчет Черного Зверя?

— Тоже, уверен, не вымысел. Хотя я ни разу не видел его. Размером со слона, очень быстрый и, говорят, питается мясом. Он бродит по долинам. Наверное, в один прекрасный день он встретится с Мертвецом, и они уничтожат друг друга.

— Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, но мысль приятная. Это все, что ты о нем знаешь?

— Да. Я не знаю никого, кто бы видел его больше чем мельком.

— Ну, я постараюсь соприкоснуться с ним еще меньше.

— …И потом, я должен рассказать тебе о Бортане.

— Бортан? Знакомое, вроде, имя.

— Твой пес. Бывало, я ездил на нем, когда был мальчишкой, и колотил пятками по его громадным бронированным бокам. Он тогда рычал и хватал меня за ногу, но осторожно.

— Мой Бортан умер так давно, что даже не стал бы грызть собственные кости, если бы откопал их в нынешнем воплощении.

— Я тоже так думал. Но через два дня после того, как ты уехал в последний раз, он вломился в хижину. Очевидно, шел по твоему следу через пол-Греции.

— Ты уверен, что это был Бортан?

— Разве был когда-нибудь подобный пес, размером с небольшого коня, с боками, покрытыми бронированными пластинками, и челюстями, словно капкан на медведей?

— Нет, думается не было. Вероятно, потому-то этот вид и вымер. Если собаки хотят болтаться около людей, то им нужно бронированное покрытие, а отрастить его достаточно быстро они не смогли. Если Бортан все еще жив, то он, скорее всего, последний пес на Земле. Знаешь, мы с ним вместе были щенками так давно, что больно даже думать об этом. В тот день, когда он пропал во время охоты, я думал, что с ним произошел несчастный случай. Я разыскивал его, а потом решил, что он погиб. В то время он был уже невероятно стар.

— Наверное, его ранили, и он бродил в том краю много лет. Но в тот раз он снова стал самим собой и пошел по твоему следу. Увидев, что ты исчез, он завыл и снова отправился в путь — искать тебя. С тех пор больше мы ни разу его не видели. Хотя иногда, поздно ночью, я слышу в горах его охотничий вой…

— Этот глупый щенок должен бы знать, что не стоит так волноваться из-за чего бы то ни было.

— Собаки были странными созданиями.

— Да, странными.

А затем ночной ветер, несущий прохладу сквозь многовековые арки, явился утешить меня. Он коснулся моих глаз, и те устало закрылись.

* * *

Греция кишмя кишит легендами, переполнена угрозами. Большинство районов материка около Горячих Мест исторически опасны. Это потому, что хотя Управление номинально и представляет власть на Земле, осуществляет оно ее, на самом деле, только на островах. На большей части материка сотрудники Управления порядком напоминают сборщиков налогов двадцатого века в определенных горных селениях. Они — законная дичь в любое время года. Во время Трех Дней острова пострадали значительно меньше, чем остальной мир, и вследствие этого стали логичными аванпостами окружных управлений мира, когда тейлерцы решили, что нам не помешает какая-никакая администрация. Исторически жители материков всегда были против этого. Однако в регионах, связанных с Горячими Местами, не всегда проживают истинные люди. Это соединяет историческую антипатию с ненормальными стереотипами поведения. Вот потому-то пребывание в Греции и чревато неприятностями.

Мы могли бы спокойно проплыть вдоль побережья до Волоса. Могли бы и спокойно долететь до Волоса — или почти до куда угодно, если уж на то пошло. Однако Миштиго хотел идти до Ламии пешком, идти и наслаждаться бодрящим изобилием легенд и диковинных пейзажей. Вот потому-то мы и оставили скиммеры в Ламии. Вот потому-то мы и отправились до Волоса, как в турпоход.

Вот потому-то мы и столкнулись с легендой.

Я распрощался с Ясоном в Афинах. Он поплыл вдоль побережья. Мудро.

Фил настоял на нелегком для него участии в походе, предпочитая скорей вынести его, чем лететь вперед и встретить нас где-то на другом участке маршрута. Может, оно и к лучшему. К тому же, в некотором роде, в каком-то смысле…

Дорога в Волос проходит через море растительности — и густой, и скудной. Она петляет среди огромных валунов, изредка попадающихся скоплений лачуг, маковых полей; пересекает небольшие речушки, теряется среди холмов, иногда переваливая их, расширяясь и сужаясь без всякой видимой причины.

Стояло еще раннее утро. Небо чем-то походило на голубое зеркало, потому что солнечный свет, казалось, исходил отовсюду. В тенистых местах последние капли росы все еще цеплялись за траву и нижние листья деревьев.

Вот на одной такой живописной поляне по дороге в Волос я и встретил полутезку.

В этом местечке некогда стояло какое-то святилище, давно еще, в Настоящие Старые Времена. В юности я навещал его довольно часто, потому что мне нравилось присущее ему очарование — полагаю, вы бы назвали это «покоем». Иногда я встречал там полулюдей или нелюдей, или видел хорошие сны, или находил древнюю керамику, или головы статуй, или другие подобные вещи, которые можно было продать в Ламии или Афинах.

Никакой тропы к нему не вело. Требовалось просто знать, где оно находится. Я бы, конечно, не повел их туда, если бы Фил не шел с нами, а я знал, что ему нравится все, отдающее святостью, уединенной значительностью, намеками на минувшие тайны и т. д. и т. п.

Примерно в полумиле от дороги, если пройти через небольшой лесок, не ставший менее уютным из-за хаотичного нагромождения зелени и теней и разбросанных где попало куч живописных камней, вы внезапно оказываетесь на склоне и, спустившись, обнаруживаете, что путь вам преграждают густые заросли; прорываетесь сквозь них, а затем натыкаетесь на глухую скальную стену. Если пригнуться, держаться поближе к ней и двигаться направо, то можно выйти на прогалину, где неплохо сделать остановку, прежде чем следовать дальше.

На этой прогалине есть невысокий, но крутой обрывчик, а под ним — яйцеобразная поляна — метров пятидесяти в длину и двадцати в поперечнике, и острый конец этого яйца упирается в выбоину в скале, которая ведет в неглубокую пещеру, обычно пустующую. По всей поляне в кажущемся беспорядке разбросаны несколько наполовину ушедших в землю, почти квадратных камней. По краям поляна заросла диким виноградом, а в центре ее стоит огромное и древнее дерево, ветви которого, словно огромный зонтик, скрывают почти весь этот уголок леса, поддерживая на нем в течение всего дня приятный полумрак. Крона этого дерева может скрыть все что угодно, особенно если смотреть с обрыва.

И мы-таки углядели посреди поляны принюхивающегося к чему-то сатира. Я увидел, как рука Джорджа опустилась на рукоять висевшего у него на поясе пистолета с усыпляющими зарядами. Схватив его за плечо, я перехватил его взгляд и покачал головой. Он пожал плечами, кивнул и убрал руку с пистолета.

Вытащив из-за пояса выпрошенную мной у Ясона пастушью свирель и сделав остальным знак пригнуться и оставаться на месте, я проделал еще несколько шагов вперед и поднес сирингу к губам.

Первые звуки были, скорее, для пробы. Я уже забыл, когда в последний раз брал свирель в руки.

Сатир навострил уши и огляделся по сторонам. Он сделал несколько быстрых движений в трех разных направлениях, словно застигнутая врасплох белка, не знающая, на какое дерево удирать.

А затем он замер, дрожа, когда я поймал старую мелодию и начал сплетать из нее узоры в воздухе. Я продолжал играть, вспоминая и вспоминая свирели, мелодии — и горькие, и сладкие — и пьянящие мотивы, которые я на самом деле знал всегда. Все вернулось на круги своя, в один миг, когда я стоял там, играя для этого паренька в мохнатых легинах.

Перебирая пальцами лады и регулируя ток воздуха, я думал, что эти нежные рулады, эти тернии звуков могут по-настоящему передать только свирели. Я не могу играть в городах, но внезапно я вновь стал собой, и увидел новые лица среди листьев, и услышал цокот копыт.

Я не спеша двинулся вперед.

Словно во сне, я сознавал, что стою, прислонившись спиной к дереву, а они обступают меня со всех сторон. Они переминались с копыта на копыто, ни на миг не оставаясь недвижимыми, а я играл для них так, как столь часто наигрывал прежде, много лет тому назад, не зная, действительно ли они те же, кто слушал меня тогда, да по-настоящему и не интересуясь этим. Они скакали вокруг меня и радостно смеялись, обнажая белые-пребелые зубы, а глаза их так и сверкали, и они кружились, бодая рожками воздух, высоко вскидывая козлиные ноги, пригибаясь к самой земле, подпрыгивая ввысь и топая о землю.

Я остановился и опустил свирель.

Из этих диких темных глаз на меня взирал нечеловеческий разум, когда они все застыли, как статуи, и просто стояли там, вглядываясь в меня.

Я снова медленно поднес свирель к губам. На этот раз я заиграл последнюю из когда-либо сочиненных мною песен. Я ведь так хорошо ее помнил. Эту песнь, похожую на погребальную, я сыграл в ту ночь, когда решил, что Карагиозис должен умереть.

Я понял ошибочность самой идеи Возвращения. Они не вернутся, не вернутся никогда. Земля умрет. Я спустился в Сады и сыграл эту последнюю мелодию, которой научился у ветра, а может, даже, и у звезд. На следующий день большой огнеход Карагиозиса разлетелся от взрыва на мелкие кусочки в бухте Пирея.

Они уселись на траве. Время от времени кто-либо из них касался своих глаз неописуемым жестом. Они окружали меня со всех сторон и слушали.

Уж не знаю, долго ли я играл. Завершив мелодию, я опустил свирель и замер сам. Через некоторое время один из них протянул руку, легко коснулся свирели и быстро отдернул ее. И поднял на меня взгляд.

— Уходите, — сказал я, но они, казалось, не поняли, поэтому я поднял сирингу и снова отыграл последние несколько тактов.

Умирает Земля, умирает. Совсем скоро умрет она… Ступайте домой, окончен бал. Уже поздно, уже поздно, уже слишком поздно…

Самый рослый из них покачал головой.

Ступайте, ступайте, ступайте прочь. Цените безмолвие. После самого нелепого гамбита жизни цените безмолвие. Что надеялись выиграть Боги? Ничего. Это было всего лишь игрой. Ступайте, ступайте, ступайте прочь. Уже поздно, уже поздно, уже слишком поздно…

Они, по-прежнему, сидели не двигаясь, тогда я встал и, хлопнув в ладоши, крикнул: «Вон!» — и быстро ушел.

Собрав своих спутников, я направился обратно к дороге.

* * *

От Ламии до Волоса приблизительно шестьдесят пять километров пути, включая обход одного Горячего Места. В первый день мы одолели, вероятно, пятую часть этого расстояния. Вечером мы разбили лагерь на поляне у обочины дороги, и Диана, подойдя ко мне, коротко бросила:

— Ну?

— Что «ну»?

— Я только что связалась с Афинами. Глухо. Радпол до сих пор хранит молчание. Мне нужно ваше решение. Сейчас же.

— Настроены вы очень решительно. Почему бы нам не выждать еще немного?

— Мы и так уже слишком долго ждали. Что если он решит свернуть экспедицию раньше срока?… Местность эта идеальная. Здесь с такой легкостью может произойти сколько угодно несчастных случаев… Вы же знаете, что именно ответит Радпол — то же, что и раньше, и означать сие будет, опять-таки, то же, что и раньше: убить.

— И мой ответ тоже будет означать то же, что и раньше: нет.

Она быстро моргнула и опустила голову.

— Пожалуйста, пересмотрите свое решение.

— Нет.

— Тогда сделайте хотя бы немногое, — попросила она. — Забудьте об этом — обо всем этом деле. Умойте руки. Поймайте Лорела на его предложении и поставьте нам нового гида. Вы можете улететь отсюда хоть утром.

— Нет.

— Значит, вы действительно серьезно — насчет защиты Миштиго?

— Да.

— Я не хочу, чтобы вас ранили или еще чего хуже.

— Мне и самому не особенно нравится такая мысль. Поэтому вы можете, в свою очередь, уберечь нас от уймы хлопот, дав отбой Хасану.

— Я не могу этого сделать.

— Дос Сантос поступит так, как вы ему скажете.

— Трудность тут вовсе не административная! Проклятье, желала бы я вообще с вами не встречаться!

— Приношу свои соболезнования.

— На карту поставлена Земля, и вы — не на той стороне.

— А по-моему, это вы не на той.

— И что вы намерены по такому случаю предпринять?

— Убедить вас я не могу, поэтому мне придется попросту остановить вас.

— Секретаря Радпола и его помощницу просто так сдать властям без доказательств не получится. Мы слишком щекотливая проблема в политическом плане, если вы это знаете.

— Я это знаю.

— Значит, вы не сможете тронуть Дона, и я не верю, что вы сможете тронуть меня.

— Вы правы.

— Так что остается только Хасан.

— И опять правда на вашей стороне.

— Но Хасан — это Хасан. Тут вы ничего сделать не сможете.

— Почему бы вам попросту не вручить ему немедленно извещение об отставке и тем самым не уберечь меня от лишних хлопот?

— Этого я не сделаю.

— Почему-то я так и думал.

Она снова взглянула на меня. Ее глаза наполнились слезами, но лицо и голос оставались твердыми.

* * *

Той ночью я беспокойно дремал на расстоянии удара ножом от Миштиго, но ничего не произошло, да и не пыталось произойти. И утро прошло без происшествий, так же как и большая часть дня.

— Миштиго, — обратился я к нему, как только мы остановились сфотографировать горный склон. — Почему вы не отправитесь домой? Обратно на Тейлер? Куда угодно, в конце концов? Не отвернете прочь от этой угрозы? И не напишите какую-нибудь другую книгу? Чем дальше мы удаляемся от цивилизации, тем меньше мои возможности защитить вас.

— Вы ведь дали мне автоматический пистолет, помните? — отозвался он, пальцами правой руки щелкая воображаемым курком, изображая стрельбу.

— Ладно. Я просто решил еще раз попробовать переубедить вас.

— На нижней ветви вон того дерева стоит козел, не так ли?

— Да, они любят лакомиться молодыми зелеными побегами.

— Это я тоже хочу заснять. Это ведь олива, не правда ли?

— Да.

— Отлично. Я хотел знать, как правильно назвать снимок. «Козел, объедающий зеленые побеги на оливе», — продиктовал он карманному секретарю. — Подпись будет именно такой.

— Прекрасно. Щелкайте, пока у вас есть шанс.

Если бы он только не был таким скрытным, таким чуждым, совершенно безразличным к своему собственному благополучию! Я его терпеть не мог и не мог его понять. Он разговаривал только если требовалось запросить какие-то сведения или ответить на вопрос, а на вопросы он всякий раз отвечал кратко, уклончиво, оскорбительно или все это одновременно. Он был надменным, самонадеянным, властным и… голубокожим. Это действительно заставляло меня теряться в догадках насчет присущих клану Штиго богатых традиций философии, филантропии и просвещенной журналистики. Он мне попросту не нравился.

Но я тем вечером переговорил с Хасаном, после того как весь день не сводил с него свой глаз (голубой).

Он сидел у костра, выглядев словно набросок Делакруа. Эллен и Дос Сантос сидели поблизости, попивая кофе, и поэтому я, тряхнув стариной, припомнил арабский и подошел к нему.

— Приветствую тебя.

— И я вас приветствую, Караги.

— Сегодня ты не пытался меня убить.

— Да.

— Завтра, быть может?

Он пожал плечами.

— Хасан, посмотри на меня.

Он поднял взгляд.

— Тебя наняли убить голубокожего.

Он снова пожал плечами.

— Тебе не нужно ни отрицать, ни признавать это. Я уже знаю. Дело в том, что я не могу позволить тебе этого сделать. Верни Дос Сантосу уплаченные тебе деньги и ступай своей дорогой. К утру я обеспечу тебе скиммер. Он доставит тебя в любую точку света, в какую ты пожелаешь отправиться.

— Но я счастлив и здесь, Караги.

— Если с голубокожим стрясется какая-нибудь беда, ты быстро перестанешь быть счастливым.

— Караги, я всего лишь телохранитель.

— Нет, Хасан. Ты сын диспепсичного[18] верблюда.

— А что такое «диспепсичный», Караги?

— Я не знаю подходящего арабского слова, а ты, надо думать не знаешь этого по-гречески. Погоди, я подберу другое оскорбление. Ага, вот. Ты трус, пожиратель падали и бандит из подворотни, потому что ты помесь шакала и обезьяны.

— Возможно, это правда, Караги, потому что отец говорил мне, что я родился только для того, чтобы с меня заживо содрали кожу и разорвали на четыре части.

— Это почему?

— Я проявил неуважение к Дьяволу.

— Да ну?

— Да. Вот ты вчера играл для чертей на дудке? У них были рога, копыта…

— Нет, это были не черти. Это всего лишь рожденные вблизи Горячих Мест дети несчастных родителей, оставивших их умирать в диком лесу. Однако они выжили, потому что дикий лес и есть их настоящий дом.

— А! А я надеялся, что это черти. Я все еще считаю их чертями, потому что один из них улыбнулся мне, когда я молил их о прощении.

— Прощении? За что?

В глазах у него появилось отрешенное выражение, и он начал рассказывать:

— Он поклонялся Малаки-таузу[19], которого невежественные и темные шииты (тут он сплюнул) называют Иблисом, или шайтаном, или сатаной. И он всегда отдавал дань уважения Халладжу и другим из Санджака. Он был хорошо известен своим благочестием и своими многочисленными добродетелями.

Я любил его, но в детстве во мне сидел какой-то бес. Я был атеистом и не верил в Дьявола. И я был злым мальчишкой. Так, однажды я взял мертвого цыпленка, насадил его на палку и, называя Ангелом-павлином, издевался над ним, швырял в него камни и выдергивал ему перья. Один из мальчишек испугался и рассказал об этом моему отцу. Отец, помню, высек меня прямо на улице и сказал, что я рожден только для того, чтобы с меня живьем содрали кожу и разорвали на четыре части за мое богохульство. Он заставил меня отправиться на гору Санджар и там молить о прощении, я отправился туда, но бес все еще меня не покинул, несмотря на порку, и я по-настоящему не верил, когда молился.

Теперь, когда я много старше, бес сбежал, но мой отец тоже отошел в иной мир — уж много лет тому назад, и я не могу ему сказать: «Я сожалею, что издевался над Ангелом-павлином». Становясь старше, я ощущал потребность в религии. Надеюсь, Дьявол в своей великой мудрости и милосердии понимает это и прощает меня.

— Хасан, тебя трудно как следует оскорбить, — покачал я головой. — Но предупреждаю тебя — с головы голубокожего не должно упасть ни единого волоса.

— Я всего лишь скромный телохранитель.

— Ха! Да у тебя хитрость и яд змия. Ты коварен и вероломен. И злобен, к тому же.

— Нет, Караги. Спасибо тебе, конечно, но это неправда. Я горжусь тем, что всегда выполняю поручения. Вот и все.

Именно по такому закону я и живу. И ты, вдобавок, не сможешь так оскорбить меня, чтобы я вызвал тебя на дуэль первым, предоставив тебе право выбрать оружием голые руки, кинжалы или сабли. Нет. Я не принимаю никаких оскорблений.

— Тогда берегись, — пригрозил я ему. — Твой первый шаг в сторону веганца будет для тебя и последним.

— Если так суждено, Караги…

— И зови меня Конрад!

Я ушел прочь, терзаемый дурными мыслями.

* * *

На следующий день, убедившись, что все мы по-прежнему живы, мы свернули лагерь и отправились дальше, одолев примерно восемь километров, прежде чем произошла новая задержка.

— Это похоже на плач ребенка, — определил Фил.

— Ты прав.

— Откуда он доносится?

— Слева, вроде, там, внизу.

Мы проломились сквозь какой-то кустарник, вышли на сухое русло ручья и последовали по его излучине.

Младенец лежал среди камней, частично завернутый в грязное одеяло. Лицо и руки его уже докрасна обгорели на солнце, так как он, должно быть, пробыл здесь большую часть предыдущего дня. Крошечное мокрое личико покрывали следы укусов многочисленных насекомых.

Я опустился на колени и поправил одеяло, укрывая его получше. Эллен слегка вскрикнула, когда одеяло задралось спереди и она разглядела тельце младенца: на груди у ребенка зияла врожденная фистула и в ней что-то копошилось. Рыжий Парик пронзительно закричала, отвернулась и разрыдалась.

— Что это? — спросил Миштиго.

— Всего лишь один из брошенных детей, — объяснил я. — Один из меченых.

— Какой ужас! — содрогнулась в рыданиях Рыжий Парик.

— Что именно? Его вид? Или то, что его бросили? — осведомился я.

— И то, и другое!

— Дайте его мне, — попросила Эллен.

— Не прикасайтесь к нему, — распорядился, нагибаясь, Джордж.

— Вызовите скиммер, — приказал он. — Нам надо немедленно доставить его в больницу. У меня нет оборудования, чтобы прооперировать его прямо здесь. Эллен, помоги мне.

Она тут же очутилась рядом с ним, и они вместе перетряхнули всю его походную аптечку.

— Запиши, что я делаю, и приколи записку к чистому одеялу, — чтобы знали врачи в Афинах.

Дос Сантос к тому времени уже связался с Ламией, вызвав один из наших скиммеров.

А потом Эллен наполняла Джорджу шприцы, протирала тампоном порезы, смазывала ожоги мазью и записывала все это. Они начинили младенца витаминами, антибиотиками, адаптантами и полудюжиной всяких других средств. Грудь его они закрыли марлей, побрызгав на нее чем-то, завернули ребенка в чистое одеяло и пришпилили записку, содержащую медицинскую информацию Джорджа.

— Что за странное дело! — не мог успокоиться Дос Сантос. — Бросить изуродованного ребенка, так вот, запросто, оставить его!

— Здесь это в порядке вещей, — уведомил я его. — Особенно вблизи Горячих Мест. Впрочем, в Греции всегда бытовала традиция детоубийства. Меня самого выложили на вершину холма — в тот день, когда я родился. Провел я там, вдобавок, и всю ночь.

Он закуривал сигарету, но остановился и уставился на меня:

— Вас? Почему?

Я рассмеялся и взглянул на свою ногу.

— Запутанная история. Я ношу специальный ботинок, потому что эта нога у меня изрядно короче другой. К тому же, как я понимаю, я был очень волосатым младенцем, да и глаза у меня разного цвета. Полагаю, если бы этим все и ограничивалось, меня могли бы принять, но я, вдобавок, взял да и родился на Рождество, а это окончательно решило дело.

— А что плохого в рождении на Рождество?

— Согласно местным повериям, боги считают это чересчур самонадеянным. Поэтому у рожденных в это время детей не человеческая кровь. Они — кровь от крови разрушителей, создателей раздора, изначального страха человека. Их называют калликанзарами. По идее, они должны выглядеть примерно так, как те парни с рогами, копытами и всем прочим, но это условие не обязательное. Они могут выглядеть и как я, решили мои родители, если они были моими родителями. Поэтому я и был оставлен на вершине холма, чтобы вернуть меня к своим.

— И что же случилось потом?

— В деревне жил старый священник греческой ортодоксальной церкви. Он прослышал об этом и отправился к ним сказать, что совершать подобное — смертный грех и что им лучше побыстрее забрать младенца обратно и подготовить его к крещению на следующий день.

— А! Вот так вы и были спасены, да еще вдобавок и окрещены?

— Ну, некоторым образом, — я взял одну из сигарет Дос Сантоса. — Они вернулись со мной, спору нет. Но настаивали, что я вовсе не тот же самый младенец, которого они оставили на холме. Оставили они подозрительного мутанта, а забрали еще более сомнительного подменыша — так они заявляли. И к тому же более безобразного, получив взамен их дитяти другого рождественского ребенка. Они считали, что их младенец был сатир и что какое-то другое Горячее Существо произвело на свет человекообразного ребенка и бросило его — так же, как и они, обменявшись с ними фактически. Поскольку никто меня прежде не видел, проверить истинность их рассказа было невозможно. Священник, однако, их и слушать не стал, а сказал, что теперь им от меня не отвязаться. Они, впрочем, проявили себя очень добрыми родителями, коль скоро примирились с этим фактом. Я очень быстро рос и был чрезвычайно силен для своего возраста. Им это даже понравилось.

— И вас крестили…?

— Ну, скорее, полукрестили.

— Полукрестили!?

— Во время моего крещения с этим священником приключился удар. Умер он чуть позже. Так как он был единственным в округе, то я до сих пор не знаю, завершил ли он все это дело как полагается.

— Хватило бы и одной капли.

— Полагаю, да. Я действительно не знаю, что произошло.

— Может быть лучше проделать это заново, просто для надежности?

Я внимательно посмотрел на веганца, но не заметил на его лице ни малейшего следа иронии.

— Нет, если Небо не приняло меня тогда, то я не намерен просить второго раза.

Мы разложили сигнальный костер на ближайшей поляне и стали ждать скиммер.

* * *

Мы одолели в тот день еще с дюжину километров, что было весьма неплохо, учитывая все остановки. Младенца забрали и увезли прямиком в Афины. Когда скиммер приземлился, я громким голосом осведомился, не хочет ли еще кто-нибудь прокатиться в ту сторону. Желающих, однако, не нашлось.

И тем вечером все и случилось.

Мы сидели, развалившись вокруг костра. О, костер горел весело, вздымая свои яркие крылья на фоне ночи, согревая нас, источая аромат смолистого дерева, вонзая в воздух столб дыма… Мило.

Хасан сидел и чистил свой обрез со стволом из кристаллизованного алюминия. Приклад оружия был выполнен из пластмассы, и оно отличалось большой легкостью и удобством, даже некоторым изяществом.

Когда он обрабатывал его, то направил дуло в сторону и медленно двинул его по кругу, нацеливая прямо на Миштиго. Проделал он это, должен признаться, мастерски, растянув всю эту операцию больше чем на полчаса, и ствол он наводил почти незаметными движениями.

Однако когда положение дула зафиксировалось в моем мозгу, я зарычал и в три шага очутился рядом с Хасаном. И вышиб оружие у него из рук.

Оно лязгнуло о какой-то камешек футах так в восьми от нас. От удара по нему у меня заболела ладонь.

Хасан вскочил на ноги, борода его тряслась, а зубы лязгали, словно кремень о кресало. Я чуть ли не видел отлетавшие искры.

— Ну, скажи! — крикнул я. — Давай, скажи что-нибудь! Что угодно! Тебе, черт возьми, отлично известно, чем ты только что занимался!

Руки у него рефлекторно сжались.

— Давай! — призвал я. — Ударь меня! Да хотя бы только тронь. Тогда все, что я с тобой сделаю, будет самообороной, спровоцированной нападением. Даже Джордж не сумеет собрать тебя заново.

— Я всего лишь чистил свой дробовик. А вы его повредили.

— Ты по случайности оружие не нацеливаешь. Ты собирался убить Миштиго.

— Ошибаетесь.

— Ударь меня. Или ты трус?

— Я с вами не ссорился.

— Точно, трус.

— Нет, не трус.

Через несколько секунд он улыбнулся.

— Вы боитесь вызвать на бой меня? — спросил он.

И вот тут стало некуда отступать мне. Оставался только один путь. Первый ход пришлось-таки сделать мне. Я надеялся, что этого удастся избежать, надеялся, что сумею его разозлить, опозорить и спровоцировать, заставив ударить меня или вызвать на дуэль.

А тут вышло так, что я не сумел. Что было плохо, очень плохо на самом деле.

Я был уверен, что смогу одолеть его с любым оружием, которое решу выбрать. Но если выбор будет за ним, то положение может стать иным. Все знают, что есть люди с врожденными музыкальными способностями. Они могут услышать мотив только раз, а потом сесть и сыграть его на фортепьяно или фелинстре. Такие люди могут взять новый музыкальный инструмент, и через несколько часов может показаться, что они играли на нем долгие годы. Они хороши, очень хороши в таких делах потому, что у них есть такой талант — способность координировать особую интуицию с новым образом действий.

У Хасана врожденной способностью было обращение с оружием. Может, какие-то другие люди и были способны на то же самое, но они так и не дожили до пробы своих сил — во всяком случае, этот араб десятки лет учился обращаться со всеми видами оружия, от бумеранга до духового ружья. Дуэльный кодекс предоставит Хасану выбор средств, а он был самым высококвалифицированным убийцей, какого я когда-либо знал.

Но мне требовалось остановить его, и я ясно видел, что сделать это можно только таким способом, если не прибегать, конечно, к банальному убийству. Ну что ж, придется драться с Хасаном на его условиях.

— Аминь, — согласился я. — Я вызываю вас на дуэль.

Его улыбка стала даже шире.

— Соглашаюсь при этих свидетелях. Назовите своего секунданта.

— Фил Гравер. Назовите своего.

— Мистер Дос Сантос.

— Отлично, у меня, по случаю, есть разрешение на дуэль и регистрационные бланки, и я уже заплатил налог за смерть на одно лицо. Так что долгих задержек не понадобится. Когда, где и как вы желаете проводить дуэль?

— Примерно в километре назад по дороге мы проходили мимо подходящей поляны.

— Да, я помню.

— Мы встретимся там завтра на рассвете.

— Договорились, — ответил я. — А что касается оружия..?

Хасан принес свой рюкзак и открыл его. Тот, словно ежик, ощетинился разнообразными колющими и режущими предметами, засверкал сталью овоидных зажигательных бомб, взорвался мотками проволоки и кожаных ремней.

Он вытащил две штуковины и закрыл рюкзак. У меня екнуло сердце.

— Праща Давида, — объявил он.

Я некоторое время изучал их.

— С какого расстояния?

— Пятьдесят метров.

— Ты сделал хороший выбор, — сказал я ему, так как сам не пользовался такой штукой больше века. — Я хотел бы позаимствовать одну на ночь и поупражняться. Если ты не захочешь одолжить мне ее, я могу сделать свою.

— Можете взять любую и тренироваться с нею всю ночь.

— Спасибо, — я выбрал одну и подвесил ее к поясу, а затем взял один из трех имеющихся у нас электрических фонарей.

— Если я кому-нибудь понадоблюсь, то буду дальше по дороге, на той поляне, — сказал я. — Не забудьте выставить на ночь часовых. Район тут суровый.

— Хочешь, я пойду с тобой? — предложил Фил.

— Нет, но спасибо. Я пойду один. До скорого.

— Тогда спокойной ночи.

* * *

Я прошел обратно по дороге, пока, наконец, не дошел до поляны. Установив фонарь в одном конце ее так, чтобы его свет падал на ряд невысоких деревьев, я двинулся на другой конец.

Выбрав несколько подходящих камней, я запустил одним из пращи в дерево. И промахнулся.

После этого я выпустил еще дюжину, попав в четырех случаях в цель. Я продолжал тренироваться. Примерно через час я стал попадать в цель чуть более регулярно. И все же при расстоянии в пятьдесят метров я, вероятно, не смогу тягаться с Хасаном.

Ночь шла своим чередом, а я продолжал метать камни пращей. Через некоторое время я достиг того, что казалось вершиной моих усилий по части меткости. В цель я попадал примерно в шести бросках из семи.

Но в мою пользу было одно обстоятельство, понял я, когда раскрутил пращу в очередной раз и отправил еще один камень врезаться в дерево. Камни я метал с невероятной силой. Всякий раз, когда я попадал в цель, за ударом стояла большая мощь. Я уже расщепил несколько деревьев потоньше и был уверен, что Хасану этого не добиться и при вдвое большем числе попаданий. Если я смогу достать его, прекрасно; но вся сила в мире не сможет меня спасти, если я не смогу приложить ее куда надо.

А я был уверен — уж он-то не промахнется. И гадал, сколько попаданий я смогу выдержать, пока не выйду из строя. Это, конечно, будет зависеть от того, куда он мне попадет.

Я бросил пращу и рванул из-за пояса автоматический пистолет, когда услышал как в нескольких десятках метрах вправо от меня хрустнула ветка. На поляну вышел Хасан.

— Чего тебе надо? — спросил я его.

— Пришел посмотреть, как идет у тебя тренировка, — ответил он, глядя на сломанные деревья.

Я пожал плечами и, сунув пистолет обратно, поднял пращу.

— Наступит восход, и ты узнаешь.

Мы прошли через поляну, и я забрал фонарь. Хасан изучил невысокое деревце, превратившееся теперь большей частью в зубочистку. Он ничего не сказал.

Мы пошли обратно к лагерю. Кроме Дос Сантоса, все улеглись спать. Дон стоял на часах. Он мерно шагал вдоль периметра предупреждения с автоматической винтовкой в руках. Араб помахал ему, и мы вошли в лагерь.

Хасан всегда расставлял «гази» — палатку со стенками из мономолекулярного слоя, непрозрачную, легкую, как перышко, и очень прочную. Однако сам никогда в ней не спал. Просто использовал ее для хранения своего барахла.

Я уселся на бревно перед костром, а Хасан нырнул в свою «гази». Миг спустя он вылез оттуда с трубкой и брусочком затвердевшего материала, похожего на древесную смолу, который принялся скоблить и толочь. Подмешав к полученному порошку немного ячменя, набил им трубку. Разжег ее головней из костра, уселся рядом со мной и глубоко затянулся.

— Я не хочу убивать тебя, Караги, — сказал он.

— Разделяю твои чувства. Я тоже не хочу быть убитым.

— Но завтра мы должны драться.

— Да.

— Ты мог бы взять назад свой вызов на бой.

— А ты мог бы улететь на скиммере.

— Я не улечу.

— И я не возьму назад свой вызов.

— Печально это, — проговорил он через некоторое время. — Печально, что двое таких людей, как мы, должны драться из-за голубокожего. Он не стоит ни твоей жизни, ни моей.

— Верно, — согласился я. — Но тут речь идет о чем-то большем, чем просто его жизнь. С тем, что он там ни делает, как-то связано будущее всей этой планеты.

— Я в таких вещах не разбираюсь, Караги. Я убиваю за деньги. Никакого другого ремесла у меня нет.

— Да, я знаю.

— Помнишь то время, когда мы взрывали бомбы на Золотом Берегу, во Франции? — спросил он внезапно.

— Помню.

— Вместе с голубокожими мы убили тогда и многих людей.

— Да.

— Это не изменило будущего планеты, Караги. Вот мы здесь, во многих годах от тогда, и все по-прежнему так же.

— Я это знаю.

— А помнишь те дни, когда мы, скорчившись в окопе, на склоне холма, выходящего на бухту Пирея, обстреливали огнеходы? Ты иногда подавал мне ленты, а когда я уставал, ты сменял меня у пулемета. Боеприпасов у нас хватало. В тот день гвардия У правления не сумела высадить десант, да и на следующий тоже. Она не оккупировала Афины, и не сломила Радпол. И, сидя там те два дня и ту ночь, мы разговаривали, ожидая, когда обрушится огненный шар, и ты рассказывал мне о Силах Небесных.

— Я и забыл…

— А я нет. Ты рассказал мне, что есть люди, вроде нас, которые живут высоко у звезд. И есть также голубокожие. Некоторые из людей, сказал тогда ты, ищут милости голубокожих и хотят продать им Землю, чтобы превратить ее в музей. Другие, сказал ты, не хотят этого делать, а хотят, чтобы она оставалась такой, какая есть сейчас, — их собственностью, руководимой Управлением. У голубокожих нет единого мнения по этому вопросу, потому что возникают определенные сомнения в законности и этичности такого поступка. Удалось достичь компромисса, и голубокожим продали несколько чистых мест, которые они заняли под курорты и откуда устраивали экскурсионные туры по остальной Земле. Но ты хотел, чтобы Земля принадлежала только людям. Ты сказал, что если мы отдадим сейчас голубокожим хоть пядь, они потом захотят ее всю. Ты хотел, чтобы люди со звезд вернулись и отстроили города заново, похоронили Горячие Места, истребили зверей-людоедов.

Когда мы сидели там, ожидая огненного шара, ты сказал, что мы ведем войну не из-за чего-то такого, что можно увидеть или услышать, почувствовать или унюхать, а из-за Сил Небесных, которые никогда нас не видели и которых мы тоже никогда не увидим. Силы Небесные свершили все это дело, и из-за него люди здесь, на Земле, должны умирать. Ты сказал, что из-за смерти людей и голубокожих Силы могут вернуться на Землю. Однако они так и не вернулись. На ней царила только смерть.

И спасли нас, в конечном итоге, именно Силы Небесные, потому что прежде чем зажечь огненный шар над Афинами, требовалось проконсультироваться с ними. Они напомнили Управлению о старом законе, изданном сразу же после Трех Дней: «…Да не возгорится больше огненный шар никогда в небесах Земли». Ты думал, что они все равно зажгут его, но они побоялись это сделать. Именно потому нам и удалось остановить их в Пирее. Я сжег для тебя Мадагаскар, Караги, но Силы и тогда не снизошли на Землю. А когда люди зарабатывают побольше денег, то уезжают отсюда, и никогда не возвращаются с неба. Ничто из сделанного нами в те дни не вызвало перемен.

— Именно из-за сделанного нами все, скорей, осталось таким, как было, а не стало хуже, — возразил я.

— Что случится, если этот голубокожий умрет?

— Не знаю. Тогда все может ухудшиться. Если он рассматривает пройденные нами районы как возможные участки недвижимости, для покупки их веганцами, то, значит, старая история началась опят заново.

— И Радпол снова будет драться и рвать их бомбами?

— Думаю, да.

— Тогда давай убьем его прямо сейчас, пока он не зашел слишком далеко и не увидел слишком много.

— Возможно, все обстоит не так-то просто, и они всего лишь пришлют другого. Будет также и реакция — наверно, массовые репрессии против членов Радпола. Радпол больше не ютится на обочине жизни, как в былые дни. Люди не готовы к такому. Им нужно время на подготовку. По крайней мере этого голубокожего я держу в кулаке. Я могу следить за ним, узнать его планы. А потом, если станет нужно, я могу уничтожить его сам.

Он затянулся трубкой, я принюхался. Запах чем-то походил на аромат сандалового дерева.

— Что ты куришь?

— Оно растет неподалеку от моего дома. Я недавно побывал там. Это одно из новых растений, доселе никогда не росших в тех местах. Попробуй.

Я сделал несколько затяжек, наполняя дымом легкие. Сперва ничего не ощущалось. Я продолжал затягиваться, и через минуту возникло постепенное ощущение прохлады и покоя, распространившееся по рукам и ногам. Во рту остался привкус горечи, но снадобье расслабляло. Я вернул трубку Хасану. Ощущение покоя усилилось, оно было очень приятным. Я уже много недель не ощущал такого спокойствия, такой расслабленности. Огонь, тени и окружающая нас местность стали вдруг более реальными, а ночной воздух, отдаленная луна и звуки шагов Дос Сантоса сделались куда более отчетливыми, чем в действительности.

Вся наша борьба показалась вдруг абсурдной. В конечном итоге, мы ведь проиграли ее. Человечеству суждено было стать домашними кошками, собаками и обученными шимпанзе настоящих господ — веганцев. И в некотором смысле это было даже к лучшему. Мы превратили свой родной мир в бойню во время Трех Дней, а веганцы никогда не ведали атомной войны. Они организовали четко работавшее межзвездное правительство, охватывающее дюжины планет. Все, что бы они ни делали, было эстетически правильным и приятным. И сами они жили хорошо отрегулированной счастливой жизнью. Почему бы не отдать им Землю? Они, вероятно, поработают над ней лучше, чем когда-либо удавалось нам. И почему бы также не быть у них кули? Эта жизнь будет не такой уж плохой, и вовсе не неприятной. А взамен требовалось всего лишь отдать им этот старый ком грязи, полный радиоактивных болячек и населенный калеками.

Почему бы и нет?

Я снова принял трубку и опять вдохнул мир. Было так приятно, для разнообразия, не думать обо всем этом. Не думать ни о чем, с чем ты по-настоящему не мог ничего поделать. Достаточно было просто сидеть и вдыхать ночь, и быть единым целым с костром и ветром. Вселенная пела свой гимн единению. Зачем открывать в соборе мешок с нечистотами?

Но я потерял свою Кассандру, мою темноволосую ведьму Коса, отнятую бессмысленными силами, двигавшими Землю и воды. Ничто не могло убить моего ощущения утраты. Оно казалось удаленным, изолированным за стеклом, но по-прежнему ясно присутствовало. Все трубки Востока были не в состоянии смягчить это ощущение. Я не хотел обретать покой.

Я хотел ненавидеть. Хотел ударить наотмашь по всем маскам Вселенной: земли, воды, неба, Тейлера, Земного Правительства и Управления — так, чтобы за одной из них найти ту силу, что забрала Ее, и заставить эту силу тоже познать боль и страдание. Я не хотел обретать покой. Не хотел быть единым целым с чем-то, причинившим вред тому, что было моим по крови и по любви. На какие-то пять минут я даже захотел вновь стать Карагиозисом, глядящим на всю эту суету сквозь перекрестье прицела и нажимающим на курок.

О, Зевс, владыка раскаленных молний, — молил я. — Дай мне возможность поколебать Силы Небесные!

Я снова вернулся к трубке.

— Спасибо, Хасан, но я не готов для Дерева Бо, — я встал и двинулся к месту, где бросил свой рюкзак.

— Я сожалею, что должен буду убить тебя утром, — услышал я вслед.

* * *

Однажды, потягивая пиво в маленькой избушке высоко в горах на планете Дивба, на пару с веганским продавцом информации по имени Крим (ныне покойным), я выглянул в широкое окно и посмотрел на самую высокую гору в известной вселенной. Называлась она Касла, и на нее никто никогда не пытался взойти. Упоминаю я об этом только потому, что утром перед дуэлью я внезапно ощутил острое сожаление, что так никогда и не попытался покорить ее. Это одна из тех безумных затей, о которых постоянно думаешь и которые постоянно обещаешь себе когда-нибудь попробовать осуществить, а потом просыпаешься однажды утром и сознаешь, что теперь уже точно слишком поздно: тебе никогда не удастся этого сделать.

Тем утром на лицах всех присутствующих отсутствовало всякое выражение. А мир вне нас был светлым и ясным, чистым и наполненным пением птиц.

Я забыл о существовании рации до окончания дуэли, а Фил унес несколько существенных деталей в кармане пиджака, просто для верности. Лорел не узнает, Радпол не узнает, никто ничего не узнает до официального исхода дуэли.

Были завершены все предварительные действия, отмерено расстояние. Мы заняли свои места на противоположных концах поляны. Восходящее солнце находилось слева от меня.

— Готовы, господа? — громко окликнул нас Дос Сантос.

В ответ раздалось «Да» и «Готов».

— Я делаю последнюю попытку отговорить вас от этого шага. Кто-нибудь хочет передумать?

«Нет» и «Нет».

— У каждого из вас по десять камней схожего размера и веса. Первый выстрел, конечно же, предоставляется, как вызванному на поединок, Хасану.

Мы оба согласно кивнули.

— Тогда приступайте.

От отступил назад, и нас больше не разделяло ничего, кроме пятидесяти метров воздуха. Мы оба стояли боком, чтобы представлять собой по возможности наименьшую мишень. Хасан вложил в пращу свой первый камень.

Я следил, как она стремительно раскручивается в воздухе, и вдруг его рука рванулась вперед. Позади меня раздался треск. Ничего другого не произошло. Промах!

Тогда я вложил камень в собственную пращу и хлестнул ею назад и по кругу. Воздух хлопнул, когда я рассек его на части. А затем я вышвырнул свой снаряд вперед, вложив в бросок всю силу своей правой руки.

Камень задел Хасану левое плечо, едва коснувшись его. Повредил он, к сожалению, только одежду. Прежде чем исчезнуть окончательно, он срикошетировал за спиной Хасана от дерева к дереву.

Тут воцарилась полная тишина, даже птицы прекратили свой утренний концерт.

— Господа, — призвал Дос Сантос. — Каждый из вас получил шанс уладить свои разногласия. Можно сказать, что вы с честью встретили друг друга лицом к лицу, дали выход своему гневу и теперь удовлетворены. Вы желаете прекратить дуэль?

— Нет, — отозвался я.

Хасан потер плечо и покачал головой. Он взял второй камень, быстро и мощно раскрутил его, а затем выпустил в меня.

Он угодил мне прямо между бедром и грудной клеткой, именно туда. Я рухнул наземь, и в глазах у меня потемнело. Секунду спустя снова зажегся свет, но я лежал согнувшись пополам, и что-то с тысячей зубов вгрызалось мне в бок и ни за что не хотело отпускать.

Они бежали ко мне все как один, но Фил взмахом руки заставил их отойти. Хасан остался на своем месте. Ко мне приблизился Дос Сантос.

— Сильно? — тихо спросил Фил. — Ты сможешь встать?

— Да. Мне нужно только передохнуть минутку и дать угаснуть огню внутри, но я встану.

— Каково положение? — спросил Дос Сантос.

Фил уведомил его.

Я медленно встал, прижимая руку к боку. Если бы камень попал парой дюймов выше или ниже, то могли бы сломаться какие-нибудь кости. А так просто жгло, как огнем.

Я потер ушиб, описал правой рукой несколько кругов, разминая и проверяя мышцы левого бока. Годится.

Затем я поднял пращу, вложив в нее камень. На этот раз он попадет куда надо — я чувствовал это. Он покружил, покружил и быстро вылетел. Хасан повалился, схватившись за левое бедро.

Дос Сантос подошел к нему, они переговорили. Плащ Хасана смягчил удар, частично отразив его. Нога не была сломана. Он продолжит дуэль, как только сможет встать, заявил Дос Сантос.

Хасан потратил пять минут, массируя ногу, а затем снова поднялся. За это время боль у меня в боку спала до приемлемого тупого покалывания.

Хасан выбрал себе третий камень. Вкладывал он его в пращу медленно и очень тщательно… Смерил меня взглядом. А затем принялся сечь воздух пращой…

Все это время меня не покидало чувство — и оно продолжало усиливаться, что мне следует отклониться чуть дальше вправо. Я так и сделал. В это время Хасан метнул камень.

Тот пробороздил мой грибок и порвал левое ухо. Внезапно моя щека сделалась мокрой. Эллен коротко и пронзительно вскрикнула. Однако угоди камень чуть правей, я бы ее вовсе не услышал. Ну что ж, снова моя очередь.

К этому гладкому серому камню словно прилипло ощущение смерти… Я буду ею, — казалось, говорил он. Это было одно из тех маленьких предостерегающих подергиваний за рукав, таких, к которым я питал немалое уважение.

Я утер кровь со щеки, вставил камень в пращу. Когда я поднял правую руку, с нее скалилась смерть. Хасан тоже почувствовал это, потому что я увидел, как он вздрогнул. Я разглядел это через все поле.

— Всем оставаться на своих местах и бросить оружие, — скомандовал вдруг чей-то резкий голос.

Сказано это было по-гречески, так что, наверняка, никто ничего не понял, кроме Фила, Хасана и меня. Впрочем, Дос Сантос и Рыжий Парик тоже, может быть, что-то поняли. Я до сих пор не знаю. Но все мы уловили значение автоматической винтовки в руках говорившего, а также мечей, дубинок и ножей у стоящих за ним примерно трех дюжин людей и полулюдей.

Это были куреты[20]. Куреты — скверный народ. Они всегда получают свой фунт мяса. Обычно жареного. Однако иногда и тушеного. Или вареного, или сырого, если уж на то пошло.

Огнестрельным оружием обладал, кажется, только командовавший… А у меня высоко над головой кружила пригоршня смерти. Я решил, кому ее подарить. Голова у него разлетелась вдребезги, как переспевшая тыква, когда был доставлен мой подарок.

— Бей их! — крикнул я, и мы принялись за дело.

Джордж и Диана открыли огонь первыми. Затем нашел свой пистолет Фил. Дос Сантос бросился к своему рюкзаку. Эллен тоже быстро очутилась там.

Хасан не нуждался в моем приказе, чтобы начать убивать. Единственным оружием, которым располагали мы с ним, были пращи. Однако куреты находились существенно ближе наших пятидесяти метров и наступали нестройной толпой. Прежде чем они бросились в атаку, он успел уложить двоих хорошо нацеленными камнями. Я тоже свалил одного.

Тут они одолели половину поляны, перепрыгивая через тела своих убитых и раненых, пронзительно вереща и приближаясь к нам.

Как я уже сказал, не все они были людьми: среди них выделялись высокий, худой, с покрытыми язвами трехфутовыми крыльями монстр; пара микроцефалов, достаточно волосатых, чтобы сойти за вовсе безголовых; один парень, из которого торчал наполовину сформировавшийся близнец; еще несколько стеатопигов[21] и трое огромного роста, массивных скотов, продолжавших бежать и после того, как получили пулевые ранения груди и живота. У одного из этих последних кисти рук были длиной дюймов двадцать и фут в поперечнике, а другого, похоже, поразила вдобавок слоновья болезнь. Некоторые из остальных были по виду почти нормальными, но все они выглядели нездоровыми и шелудивыми и были одеты либо в лохмотья, либо вообще голые. Да к тому же явно никогда не брились и скверно пахли.

Я успел швырнуть еще один камень и даже не имел возможности взглянуть, попал он в цель, или нет, потому что тут-то они и добрались до меня.

Я принялся молотить — ногами, кулаками, локтями; излишней вежливости я при этом не проявил. Стрельба затихала и прекратилась совсем. Приходится иногда, знаете ли, перезаряжать винтовки и пистолеты, да и заклинивало у некоторых оружие. Боль в боку действовала на меня очень скверно, но все же я сумел уложить троих, прежде чем что-то большое и тяжелое заехало мне сбоку по голове. Я рухнул, как падает сраженный воин.

* * *

Я медленно приходил в себя в темном, удушающе жарком, воняющем, как конюшня, месте… Такое, в общем-то, никак не способствует душевному спокойствию, успокоению желудка или нормальному возобновлению умственной деятельности. Среди всей этой вони и жары у меня не было совершенно никакого желания слишком подробно изучать грязный пол, просто я находился в очень уж подходящем положении для такого рода исследований.

Я застонал, пересчитывая все свои кости, и сел. Низкий потолок наискось опускался еще ниже, чтобы встретиться с задней стенкой. Единственное окно наружу было маленьким, как бойница, и забрано толстой решеткой.

Мы находились в задней части деревянного барака. На противоположной его стене виднелось еще одно зарешеченное окно. Оно, однако, вело в другую часть барака, в него не выглядывали и в него не заглядывали. За ним находилось более просторное помещение, и Джордж с Дос Сантосом разговаривали через него с кем-то, стоявшим с той стороны. Хасан лежал неподвижно — то ли без сознания, то ли вообще мертвый, футах в четырех от меня, голова его была вся в спекшейся крови. Фил, Миштиго и девочки тихо разговаривали в противоположном углу.

Пока все это откладывалось у меня в голове, я потирал висок. Левый бок у меня здорово болел, а другие части моего тела решили не отставать от него.

— Он пришел в себя, — сказал вдруг Миштиго.

— Всем привет. Я снова с вами, — согласился я.

Все подошли ко мне, и я принял стоячее положение. Это было чистой бравадой, но я сумел довести дело до конца.

— Мы в плену, — сказал Миштиго.

— Да что вы? В самом деле? Вот никогда бы не догадался.

— На Тейлере подобных вещей не происходит, — заметил он. — Равно как и на любом другом из миров Веганского Конгломерата.

— Очень жаль, что вы не остались там, — буркнул я. — Не забудьте, сколько раз я просил вас вернуться.

— Этого не случилось бы, если бы не ваша дуэль.

Тут я дал ему оплеуху. Я не мог заставить себя ударить его сильно. Он попросту был слишком жалок. Поэтому я стукнул его тыльной стороной ладони, и он отлетел к стене.

— Вы пытаетесь мне сказать, что не знаете, почему это я стоял там сегодня утром, изображая мишень?

— Из-за ссоры с моим телохранителем, конечно, — заявил он, потирая щеку.

— Мы обсуждали, собирался он вас убивать или нет.

— Убить? Меня?

— Забудьте об этом, — отмахнулся я. — Все равно это, в общем-то, уже не имеет значения. Во всяком случае, сейчас. Считайте, что по-прежнему находитесь на Тейлере, и можете в этой уверенности оставаться там свои последние несколько часов. Было бы неплохо, если бы вы смогли ненадолго спуститься на Землю и навестить нас. Но обстоятельства сложились иначе.

— Нам предстоит здесь умереть, не так ли?

— Именно таков обычай этой страны.

Я отвернулся и изучил человека, пристально разглядывавшего меня с другой стороны решетки. Хасан уже стоял, привалившись к стене и держась за голову. Я и не заметил, как он встал.

— Добрый день, — поздоровался человек из-за решетки, и произнес он это по-английски.

— Уже полдень? — спросил я.

— Давно минул, — ответил он.

— Почему же мы еще живы? — поинтересовался я.

— Потому что вы требуетесь мне живыми, — заявил он. — О, не лично вы — Конрад Номикос, Уполномоченный по делам Произведений Искусства, Памятников и Архивов, а все ваши выдающиеся друзья, включая поэта-лауреата. Я дал приказ, чтобы доставили живыми любых пленников, на каких наткнутся мои храбрые воины. Ваши конкретные личности это, скажем так, прекрасное приложение.

— С кем имею удовольствие беседовать? — спросил я.

— Это доктор Морби, — разъяснил Джордж.

— Он у них колдун, — добавил Дос Сантос.

— Я предпочитаю слово «шаман» или «знахарь», — улыбаясь поправил Морби.

Я придвинулся поближе к решетке и увидел, что тот был довольно худощавым, загорелым, чисто выбритым человеком, а его волосы были заплетены в одну огромную черную косу, обернутую вокруг головы, подобно кобре. Из-под высокого лба глядели близко посаженные темные глаза, а несколько длинноватый подбородок опускался ниже адамова яблока. Он носил плетеные сандалии, чистое зеленое сари и ожерелье из фаланг человеческих пальцев. В ушах у доктора болтались большие кольцеобразные серьги в виде змей, из серебра.

— Ваш английский безупречен, — отметил я. — И «Морби» — отнюдь не греческая фамилия.

— О, Господи! — он вскинул изящные руки в притворном удивлении. — Что вы! Я не местный! Как вы могли хоть на миг принять меня за туземца?

— Извините, — сказал я. — Теперь я вижу, что вы слишком хорошо одеты.

Он захихикал.

— Ах, эти старые лохмотья… Я просто временно накинул их. Нет, я с Тейлера. Прочитав кое-что из дивно воодушевляющей литературы на тему Возвращения, я решил вернуться помочь Восстановлению Земли.

— О? И что же произошло потом?

— Управление в то время не принимало на работу, и я испытывал некоторые затруднения с подысканием подобающего занятия. А потому решил заняться самостоятельными исследованиями. Для этого тут самая благодатная почва.

— И что это за исследования?

— Я получил две ученые степени по культурной антропологии в Новом Гарварде. И решил углубленно изучить какое-нибудь Горячее племя, и после определенных уговоров сумел убедить это племя принять меня. Я принялся, к тому же, просвещать их. Однако вскоре они стали прислушиваться ко всем моим советам. Дивно воздействует на твое «эго», знаете ли. Через некоторое время мои исследования и общественная деятельность стали казаться все менее и менее важными. Ну, смею надеяться, вы читали «Сердце тьмы» и понимаете, что я имею в виду. Нельзя было представить, насколько местные обычаи близки к основам бытия. Участие в них я счел куда более стимулирующим, чем простое наблюдение. Затем я взял на себя смелость трансформировать некоторые практикуемые ими вульгарные обычаи, придать им более эстетическую форму. Поэтому, в конечном итоге, я и в самом деле просветил их. С тех пор, как я прибыл сюда, они творят дела с куда большим шиком.

— Дела? Какие, к примеру?

— Ну, например, раньше они были простыми каннибалами. И, кроме того, прежде чем забить своих пленников, они использовали их довольно безыскусно. Подобные вещи крайне важны. Если вы выполняете что-то надлежащим образом, то сделанное приобретает высокий класс, если вы понимаете, что я имею в виду. И вот тут объявляюсь я с богатейшим набором обычаев, суеверий, табу, почерпнутых из многих культур многих эр, — прямо тут, у кончиков пальцев, — он снова театрально воздел руки. — Человек, даже получеловек, Горячий человек, — существо, любящее ритуал, а я знал огромное количество ритуалов и тому подобного. А потому нашел всему этому богатству достойное применение и теперь занимаю высокое и почетное положение в племени, по-праву пользуясь всеобщим уважением.

— А какое отношение имеем мы к вашей поучительной истории? — поинтересовался я.

— Жизнь здесь довольно однообразная, и когда становится скучно, — разъяснил он, — туземцы делаются беспокойными. Поэтому я решил, что настало время для еще одной церемонии. Я переговорил с Прокрустом, военным вождем, и предложил ему подыскать нам несколько подходящих пленников. По-моему, на странице 553 сокращенного издания «Золотой ветви» говорится: «Толалаки, прославленные охотники за головами из центральной части Целебеса, чтобы набраться храбрости, выпивают кровь и съедают мозг своих жертв. Италоны Филиппинских островов, чтобы стать отважными, пьют кровь убитых врагов и съедают затылочную часть их головы и внутренности»[22]. Ну, а у нас тут имеется язык прославленного поэта, кровь двух наиболее грозных воинов, мозги выдающегося ученого, желчная печень пылкого политика и интересного цвета кожа веганца, — и все здесь, в одном помещении. Улов, я бы сказал, еще тот.

— Вы объяснили все предельно ясно, — заметил я. — А как насчет женщин?

— О, для них мы разрабатываем длительный обряд обеспечения плодородия, заканчивающийся длительным же жертвоприношением.

— Понятно.

— То есть если мы не разрешим всем вам беспрепятственно продолжить свой путь, конечно.

— О?

— Да. Прокруст любит давать людям шанс подравняться под стандарт, подвергнуться испытанию, знаете ли, и, возможно, спастись, искупив грехи. В этом отношении он рьяный христианин.

— И, полагаю, отвечает своему имени?

Хасан подошел и встал рядом со мной, глядя сквозь решетку на Морби.

— Ну, просто замечательно, — обрадовался Морби. — Мне действительно хотелось бы задержать вас подольше, понимаете? У вас есть чувство юмора. Большинство куретов лишены такого дополнения к образцовым в остальных отношениях личностям. Возможно, я бы проникся к вам симпатией…

— Не утруждайте себя. Лучше просто расскажите нам о способе спасения искуплением.

— Да. Мы — охранители Мертвеца. Он — самое интересное мое творение. Уверен, что один из вас двоих по достоинству оценит это во время своего краткого знакомства с ним, — Морби перевел взгляд с меня на Хасана, с Хасана на меня обратно, и опять на Хасана, явно прицениваясь.

— Я знаю о нем, — сказал я. — Лучше объявите, что надо делать.

— Вы должны будете выбрать меж собой паладина для боя с ним — сегодня ночью, когда он вновь восстанет из мертвых.

— Что он такое?

— Вампир.

— Чушь. Чем он является на самом деле?

— Он настоящий вампир, уж можете мне поверить. Впрочем, сами увидите.

— Ладно, пусть будет по-вашему. Он вампир, и один из нас должен сразиться с ним. Какие правила?

— Борьба без правил, голыми руками, и побороть его невозможно. Он будет просто стоять себе, поджидая вас. Его, беднягу, будет мучить сильная жажда, да и голод вдобавок.

— И если его победят, ваши пленники вольны уйти?

— Таково правило, каким я его первоначально сформулировал лет так шестнадцать-семнадцать назад. Такого случая, конечно, никогда не бывало…

— Понятно. Вы пытаетесь мне сказать, что он достаточно крут.

— Нет, он просто непобедим. Это-то и есть самое забавное. Церемония не будет хороша; если сможет закончиться как-то иначе. Я расписываю весь бой до того, как он произойдет, а потом мой народ видит его воочию. Это лишний раз утверждает их веру в судьбу и мою личную тесную связь с ее вершениями.

Хасан взглянул на меня.

— Что он имеет в виду, Караги?

— Что это бой с заранее предрешенным исходом, — разъяснил я ему.

— Напротив, — возразил Морби. — Тут ничего не подстроено. Этого не требуется. На этой планете некогда бытовала старая поговорка, связанная с древним спортом: «Никогда не ставь против проклятых янки — деньги потеряешь». Мертвец непобедим потому, что родился весьма способным от природы, а я эти способности, в меру своих весьма скромных сил, увеличил. Он поужинал многими паладинами, и поэтому, конечно, сила его равна силе их всех. Это знает всякий образованный человек, читавший Фрэзера.

Он зевнул, застенчиво прикрывая рот украшенным перьями жезлом:

— А теперь, друзья мои, я должен идти к нашей яме для зажаривания туш и проверить, как там украсили все вокруг остролистом. За ними, знаете ли, глаз да глаз нужен… Выбирайте себе пока паладина, и… до скорой встречи сегодня вечером. Счастливо оставаться.

— Споткнись и сломай себе шею.

Он улыбнулся и покинул сарай.

* * *

Я созвал совещание.

— Итак, — сказал я. — У них есть странный Горячий, которого они называют Мертвецом и который, предположительно, очень крут. Я намерен сегодня ночью драться с ним. Если я смогу победить его, мы, по крайней мере так было обещано, вольны уйти восвояси, но я ни в коем случае не стал бы полагаться на слово Морби. Следовательно, нам надо планировать побег, если вы не хотите, чтобы нас подали в качестве жаркого. Фил, ты помнишь дорогу до Волоса? — спросил я.

— По-моему, да. Давно это было… Но, где мы, собственно, находимся сейчас?

— Если это чем-то может помочь, — ответил стоявший у окна Миштиго, — то я вижу свечение. В вашем языке нет подходящего слова для обозначения его цвета, но оно вот в том направлении.

Он показал.

— Такой свет я обычно вижу в присутствии радиоактивных материалов, если вокруг них достаточно плотная атмосфера. Это свечение распространяется здесь на весьма значительный участок.

Я подошел к окошку и посмотрел в том направлении, куда указывал Миштиго.

— Значит, там должно быть Горячее Место, — сделал я вывод. — Если это так, то они действительно унесли нас дальше по побережью, что хорошо. Кто-нибудь был в сознании, когда нас сюда несли?

Никто не ответил.

— Ладно. Значит, будем действовать исходя из предположения, что это точно Горячее Место и что мы очень близки к нему. Тогда дорога в Волос должна проходить там, — я показал в противоположном направлении. — Поскольку солнце по эту сторону сарая, а полдень уже миновал, то после того как выберетесь на дорогу, надо двигаться в другом направлении — прочь от заката. До Волоса не может быть больше двадцати пяти километров.

— Они нас выследят, — возразил Дос-Сантос.

— Тут есть лошади, — вставил Хасан.

— Что?

— Дальше по улице, в загоне. Неподалеку вон от той загородки раньше стояли лошади. Сейчас они за краем того здания. Может быть, есть и еще. Хотя лошади эти, судя по их виду, не сильные.

— Все из вас умеют ездить верхом? — спросил я.

— Я никогда не ездил верхом на лошади, — ответил Миштиго. — Но трид довольно похож на нее. Я ездил на триде.

Все прочие на лошадях ездили.

— Значит, сегодня ночью, — решил я. — Скачите, если понадобится, вдвоем на одной лошади. А если лошадей окажется больше, чем достаточно, постарайтесь разогнать остальных и напугайте их. Пока они будут глазеть, как я дерусь с Мертвецом, прорывайтесь в загон. Отбейте какое сможете оружие и постарайтесь пробиться к лошадям… Фил, доведи их до Макриницы и сошлись, при случае, на Коронеса. Они вас примут и защитят.

— Сожалею, — сказал Дос Сантос. — По-моему, ваш план неудачен.

— Если у вас есть лучший, давайте выслушаем его, — предложил я в ответ.

— Прежде всего, — начал он, — мы не можем по-настоящему полагаться на мистера Гравера. Пока вы еще были без сознания, он сильно мучился от боли и очень ослаб. Джордж считает, что во время или сразу же после нашего боя с куретами он перенес сердечный приступ. Если с ним, не дай Бог, что-нибудь случится, мы заблудимся. Чтобы вывести нас отсюда, нам понадобитесь лично вы, если мы сумеем вырваться. Мы не можем рассчитывать на мистера Гравера.

— Во-первых, — продолжил он, — вы не единственный, кто способен сразиться с сей экзотической угрозой. За изничтожение Мертвеца возьмется Хасан.

— Я не могу просить его об этом, — заупрямился я. — Даже если он и победит, его на время поединка отделят от нас, и они весьма быстро доберутся до него, когда мы устроим заварушку. А это, скорей всего, будет стоить ему жизни. Вы наняли его убивать, а не умирать за вас.

— Я сражусь с ним, Караги, — вмешался Хасан.

— Ты не обязан.

— Я так желаю.

— Как ты теперь себя чувствуешь, Фил? — спросил я.

— Лучше, намного лучше. По-моему, это было просто расстройство желудка. Не беспокойся.

— Ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы суметь дотянуть до Макриницы верхом на лошади?

— Раз плюнуть. Ехать — не идти. Я же практически родился в седле. Ты ведь помнишь?

— «Помнишь»? — переспросил Дос Сантос. — Что вы хотите этим сказать, мистер Гравер? Как может Конрад пом…

— Помнить его знаменитые «Баллады в седле», — вмешалась непринужденно Рыжий Парик. — К чему ты клонишь, Конрад?

— Главный здесь, прошу прощения, я, — пришлось мне им напомнить. — Поскольку приказываю, опять-таки, я, то я решил, что драться с вампиром — моя почетная обязанность.

— Думается, в подобной ситуации, когда речь идет о жизни и смерти, нам следует принимать такие решения несколько более демократично, — ответила Диана. — Вы родились в этой стране, и как ни хороша память Фила, но вы сумеете вывести нас отсюда лучше всех. Вы не приказываете Хасану умереть и не бросаете его на произвол судьбы. Он вызывается на это добровольно.

— Я убью Мертвеца, — пообещал Хасан. — И последую за вами. Мне известно немало способов прятаться от врагов. Я пойду по вашему следу.

— Это моя задача, — возразил я.

— Тогда, раз мы не можем договориться, предоставим выбор судьбе, — предложил Хасан. — Бросим монету.

— Отлично. Они забрали у нас вместе с оружием и деньги?

— У меня есть немножко мелочи, — сообщила Эллен.

— Подбрось монету повыше.

Она подбросила.

— Орел, — сказал я, когда монета упала на пол.

— Решка, — ответила она.

— Не трогай ее!

Выпала решка, спору нет. И на другой стороне, к тому же, был орел.

— Ладно, Хасан, везучий ты парень, — сдался я. — Ты только что выиграл набор «сделай сам» для героя, чудовище прилагается. Желаю удачи.

Он пожал плечами.

— Так было суждено.

А затем он уселся, прислонившись спиной к стене, извлек из подошвы левой сандалии крошечный нож и принялся подрезать себе ногти. Он всегда был весьма хорошо ухоженным убийцей. Полагаю, его опрятность сродни чем-то черной магии, или что-то вроде этого.

* * *

Когда солнце постепенно удалилось на запад, к нам снова заявился Морби, захватив с собой ограниченный контингент куретов-меченосцев.

— Время пришло, — заявил он. — Вы выбрали своего паладина?

— С ним сразится Хасан, — уведомил я.

— Отлично. Тогда пройдемте. Пожалуйста, не пытайтесь сделать какую-нибудь глупость. Мне бы очень не хотелось доставить на празднества подпорченный товар.

И вот, окруженные кольцом клинков, мы покинули барак и двинулись по улице в деревню. Путь проходил мимо загона. В нем, понурив головы, стояло восемь лошадей. Бока их сплошь покрывали болячки, и выглядели они крайне истощенными. Когда мы прошли мимо, все украдкой взглянули на них.

Деревней именовалось скопище примерно из тридцати убогих лачуг, таких же, как и та, куда заточили нас. Шли мы но грунтовой дороге, густо усеянной рытвинами и мусором. Все это местечко воняло потом, мочой, гнилыми фруктами и дымом.

Мы прошли метров восемьдесят и свернули налево. Тут улица заканчивалась, и дальше шла тропа — вниз по склону, выходя на большой расчищенный участок, обнесенный оградой. Толстая лысая женщина с огромными грудями и лицом, представлявшим собой что-то вроде лунного пейзажа из раковых образований, поддерживала небольшой, но тем не менее страшно зловещий огонь на дне огромной ямы для зажаривания туш. Когда мы проходили мимо нее, она улыбнулась и плотоядно причмокнула губами. Вокруг нее на земле были разложены большие заостренные колья…

Подальше впереди находилась ровная и плотно утрамбованная земляная проплешина. В одном конце поля стояло огромное, оплетенное ползучими растениями тропическое дерево, приспособившееся к нашему климату, а по краям поля были установлены ряды восьмифутовых факелов, на которых уже, словно вымпелы, трепетали длинные языки пламени. На другом конце находилась самая тщательно сработанная лачуга во всей деревне: примерно пять метров в высоту и десять в поперечнике с фасада, окрашенная в ярко-красный цвет и сплошь испещренная пенсильванскими чародейскими знаками. Вся средняя часть передней стены представляла собой высокую раздвижную дверь. А перед ней стояли на страже два вооруженных курета.

Солнце сделалось крошечным кусочком апельсинной кожуры на западе. Морби провел нас торжественным строем через все поле к дереву.

Вдоль всего поля и по другую сторону факелов сидели на земле от восьмидесяти до ста зрителей.

Морби показал на красную хибару:

— Как вам нравится мой дом? — спросил он.

— Замечательный, — сказал я.

— У меня есть постоялец, но он днем спит. Вы скоро встретитесь с ним.

Мы достигли подножия высокого дерева; Морби оставил нас там в окружении караула. Выйдя в центр поляны, он обратился к куретам с речью по-гречески.

Мы договорились подождать с попыткой вырваться, пока бой не приблизится к развязке, какой бы та ни была, а возбужденные куреты полностью не сосредоточатся на финале. Женщин мы оттеснили в середину нашей группы, и я сумел пристроиться с левой стороны, рядом с меченосцем-правшой, которого собирался прикончить, когда придет время. Очень жаль, что мы находились в дальнем конце поляны: чтобы добраться до лошадей, нам придется пробиваться мимо их кулинарной ямы.

— ….а потом, сегодня ночью, — вещал между тем Морби, — восстанет Мертвец и сразит сего могучего воина, Хасана, ломая ему кости и швыряя его по всему этому месту пиршества. И, наконец, он убьет этого великого врага, и выпьет кровь у него из горла, и съест его печень, сырую и еще дымящуюся в ночном воздухе. Такие деяния совершит он этой ночью. Могучая сила у него.

— Могучая, о могучая! — закричала толпа, и кто-то принялся колотить в барабан.

— А теперь мы призываем его воскреснуть…

Толпа в экстазе подхватила:

— Воскреснуть!

— Воскресни…

— Воскресни!

— Ура!

— Ура!!

— Острые белые зубы…

— Острые белые зубы!

— Белая-пребелая кожа…

— Белая-пребелая кожа!

— Руки, что терзают…

— Руки, что терзают!

— Рот, что пьет…

— Рот, что пьет!

— Живую кровь!

— Живую кровь!!

— Великое наше племя!

— Великое наше племя!!

— Велик наш Мертвец!

— Велик наш Мертвец!!

— Велик наш Мертвец!!!

— ВЕЛИК НАШ МЕРТВЕЦ!!!

Это последнее заявление они проревели уж совсем безумно. Человеческие, получеловеческие и вовсе нечеловеческие глотки исторгли из себя эту короткую литанию, словно приливную волну. Наши караульные тоже вопили, выпучив глаза. Миштиго зажимал свои чувствительные уши, и лицо его выражало мучительную боль. У меня у самого звенело в голове. Дос Сантос перекрестился, и один из караульных недовольно замотал головой, глядя на него, и многозначительно поднял меч. Дон пожал плечами и снова повернулся лицом к полю.

Морби подошел к лачуге и трижды стукнул ладонью по раздвижной двери. Один из часовых отодвинул ее.

Внутри стоял громадный черный катафалк, окруженный черепами людей и животных. На нем возлежал огромный гроб, сделанный из темного дерева и изукрашенный ярким извилистым орнаментом.

По сигналу Морби караульные подняли крышку. Следующие двадцать минут Морби был занят выполнением бесконечного количества инъекций чему-то, скрытому в недрах чудовищного гроба. Все движения он проделывал исключительно медленно, торжественно и ритуально. Один из караульных отложил меч в сторону и ассистировал ему. Барабанщики поддерживали постоянный неспешный ритм. Толпа замерла в полном безмолвии, напряженно чего-то ожидая.

Затем Морби повернулся.

— А теперь Мертвец восстанет, — объявил он.

— Восстанет! — отозвалась толпа.

— Пришло время принять жертву.

— Пришло время…

— Выйди, Мертвец, — призвал он, снова поворачиваясь к катафалку.

И он вышел.

Во всю свою величину. Ибо был он здоровенный. Огромный и тучный. Да, Мертвец и впрямь был велик. Тянул фунтов, эдак, на триста пятьдесят.

Он сел в своем гробу и огляделся вокруг. Почесав грудь, подмышки, шею и пах, выкарабкавшись из большого ящика, он встал рядом с катафалком, возвышаясь над ним. Морби на его фоне казался жалким карликом.

На нем были надеты только набедренная повязка и большие сандалии из козьих шкур. Кожа его была белой, мертвенно-белой, белой, как рыбье брюхо, белой, как луна… как смерть.

— Альбинос, — определил Джордж, и его голос разнесся через всю лужайку, потому что был единственным звуком в ночи.

Морби взглянул в нашем направлении и улыбнулся. Взяв Мертвеца за короткопалую руку, он вывел его из хибары в центр поля. Мертвец отшатнулся от света факелов. Когда он приближался, я внимательно изучил выражение его лица.

— На этом лице не видно ни искры разума, — выразила мое мнение Рыжий Парик.

— Вы видите его глаза? — спросил, подслеповато прищуриваясь, Джордж. Его очки были разбиты в схватке.

— Да, они розоватые.

— А есть у него складки эпикантуса?

— Мм… Да.

— Угу. У него монголизм. Ручаюсь, он полный идиот, вот почему Морби удалось так легко сделать из него то, что он сделал. И посмотрите на его зубы! Такое впечатление, что они заточены.

Я присмотрелся. Он ухмылялся во весь рот, потому что углядел цветастую макушку Рыжего Парика, тем самым выставив на обозрение множество отличных острых зубов.

— Его альбинизм и есть причина предписанного ему Морби ночного образа жизни. Взгляните, он уклоняется даже от света факелов! Явно гиперчувствителен к любым актиническим лучам.

— А чем вы можете объяснить его диетические наклонности?

— Благоприобретенные, конечно, в принудительном порядке. Многие первобытные народы точили кровь своего скота. Казаки это практиковали вплоть до двадцатого века, так же как встарь. Вы разглядели раны на тех лошадях, когда мы проходили мимо загона? Кровь, знаете ли, очень калорийна, если научиться не перебирать с ней, а Морби, уверен, с детства регулировал питание этого идиота. Поэтому он и является вампиром — его таким вырастили.

— Мертвец восстал, — произнес Морби.

— Мертвец восстал, — согласилась толпа.

— Велик наш Мертвец!

— Велик наш Мертвец!!

Тут он выпустил мертвенно-белую руку и подошел к нам, оставив единственного известного нам истинного вампира тупо ухмыляться посреди поляны.

— Воистину велик наш Мертвец, — сказал он, улыбаясь самому себе, когда приблизился к нам. — И великолепен, не правда ли?

— Что вы сделали с этим бедным созданием? — спросила Рыжий Парик.

— Очень немногое, — ответил Морби. — Он в основном таким уродился.

— А что за инъекции вы ему сделали? — поинтересовался Джордж.

— О, перед подобными схватками я блокирую его болевые центры, закачивая в них новокаин. Отсутствие проявления болевых реакций усиливает ореол его непобедимости. Я также сделал ему гормональный укол. В последнее время он изрядно прибавил в весе и стал несколько медлителен. Укол должен это компенсировать.

— Вы говорите о нем так, будто он механическая кукла, — возмутилась Диана. — И обращаетесь с ним, как с игрушкой.

— Он и есть игрушка. Непобедимая игрушка. А также бесценная… Эй, Хасан. Вы готовы?

— Готов, — ответил Хасан, скидывая плащ и бурнус и передавая их Эллен.

На плечах у него вздулись бугры мускулов, а пальцы рук слегка сгибались и разгибались, и он двинулся вперед — охрана его пропустила. На левом плече у него виднелся большой рубец, и еще несколько поменьше пересекали спину. Свет факелов окрасил его бороду в кроваво-красный цвет, и мне вспомнилась та ночь в хумфосе, когда он исполнял пантомиму удушения. Мама Жюли тогда сказала: «Твой друг одержим Анжелсу» и «Анжелсу — Бог смерти и посещает только своих».

— Велик этот Воин, Хасан, — объявил, отворачиваясь от нас, Морби.

— Велик этот Воин, Хасан! — отозвалась толпа.

— Сила его равна силе многих.

— Сила его равна силе многих! — повторила толпа.

— Но еще более велик Мертвец.

— Но еще более велик Мертвец!

— Он сломает ему кости и разбросает их по этому месту пиршества.

— Он сломает ему кости!..

— Он съест его печень.

— Он съест его печень!

— Он выпьет кровь у него из горла.

— Он выпьет кровь у него из горла!

— Невероятна сила его.

— Невероятна сила его!

— Велик Мертвец!

— Велик Мертвец!!

— Сегодня ночью, — тихо добавил Хасан, — он и впрямь станет мертвецом.

— Мертвец! — выкрикнул Морби, когда Хасан вышел вперед и встал перед ними. — Я приношу тебе в жертву этого Хасана!

Затем Морби быстренько убрался с арены боя и сделал знак караульным отконвоировать нас на противоположную сторону ристалища.

Идиот осклабился еще шире и медленно протянул руки к Хасану.

— Бисмилля! — рявкнул Хасан, делая стремительное движение, будто отворачиваясь от него, нагибаясь вперед и вбок.

Словно внезапно отпущенная пружина, он начал движение от земли, поднялся, разворачиваясь, и нанес хлесткий мощный удар основанием ладони, врезав Мертвецу по челюсти слева. Белая-пребелая голова альбиноса откачнулась дюймов так на пять. Но он продолжал ухмыляться.

Затем короткие массивные руки мутанта устремились вперед и обхватили Хасана под мышками. Хасан вцепился в его плечи, оставив при этом на боках четкие алые борозды — от моментально выступивших красных бисеринок крови в тех местах, где пальцы вонзались в словно вылепленные из снега мускулы Мертвеца.

При виде крови Мертвеца толпа начала вопить что есть мочи. Наверное, ее запах возбудил и самого идиота. То ли запах, то ли вопли. Он приподнял Хасана фута на два над землей и побежал с ним вперед.

На его пути попалось большое дерево, и у Хасана обвисла голова, когда он стукнулся ею о дерево. А затем и Мертвец врезался в него. Помотав головой, он медленно отступил на шаг, встряхнулся и начал бить араба.

Это было настоящее избиение. Чудовище мерно молотило по человеку своими гротескно короткими толстыми руками, как по наковальне.

Хасан обхватил голову руками и прижал локти к основанию живота. Мертвец же, не обращая на это никакого внимания, продолжал наносить ему удары по бокам и голове. Руки у него поднимались и опускались, словно паровой молот. И он ни на минуту не переставал ухмыляться.

Наконец, руки Хасана бессильно упали, и он просто сцепил их перед животом… А из уголков рта у него стекала кровь.

Непобедимый и неумолимый, словно заводная игрушка, монстр продолжал свою игру.

И вдруг, далеко-далеко, по ту сторону ночи, настолько далеко, что услышал его только я один, раздался знакомый мне вой. Это был великий охотничий вой моего адского пса, Бортана.

Где-то там вдали он наткнулся на мой след и теперь неотвратимо приближался, мчался в ночи: скакал, как горный козел, несся, неотвратимый, как конь или река, весь разноцветный, с глазами, словно горящие уголья, и с зубами, словно циркульные пилы. Он никогда не уставал от бега, мой Бортан.

Таким он был рожден — не ведающим страха, преданным охотником и отмеченным печатью смерти. Мой адский пес приближался, и ничто не могло более остановить его. Но находился он далеко, все еще так далеко, по ту сторону ночи…

Толпа кровожадно завывала. Хасан больше не мог долго выдержать. Никто бы не смог. Уголком глаза (карего) я заметил легкий жест Эллен, словно она что-то отбросила правой рукой… Две секунды спустя это «что-то» ослепительно вспыхнуло.

Я быстро отвел глаза от распустившегося маленького солнца, жарко горевшего позади идиота. Мертвец взвыл и зажал глаза руками.

Старое, доброе, изданное лично мной правило № 237/1: «Все экскурсоводы и все члены экскурсии должны иметь при себе во время пути не меньше трех магниевых бомбочек на человека». У Эллен осталось только две, значит. Молодчина.

Идиот перестал избивать Хасана и, визжа, попытался пинком отбросить бомбочку. Все более плотно зажимая лицо руками, Мертвец стал кататься по земле.

Истекающий кровью Хасан следил за его движениями, тяжело дыша… Бомбочка горела, Мертвец визжал… Наконец Хасан зашевелился.

Подняв руку, он схватился за одну из свисающих в изобилии с дерева толстых лиан. Потянул за нее. Та не поддавалась, и Хасан дернул сильнее, с натугой ее оторвав.

Движения его потихоньку становились все более уверенными, когда он обмотал концами лианы кисти рук.

Бомбочка зашипела, но снова стала яркой… Хасан упал на колени рядом с Мертвецом и быстрым движением набросил лиану вокруг горла альбиноса. Бомбочка снова угрожающе зашипела.

Он туго затянул лиану. Мертвец попытался подняться, но Хасан лишь еще туже затянул удавку.

Идиот обхватил его за талию. Большие мускулы на плечах араба вздыбились горными хребтами. На лице его пот смешивался с кровью. Мертвецу все же удалось встать, увлекая за собой и Хасана. Но тот лишь затягивал петлю сильнее.

Альбинос, с лицом уже не белым, а крапчатым, и с вздувшимися на шее и лбу, словно шнуры, жилами, поднял его над землей. Так же как я поднял в свое время голема, так и Мертвец поднял Хасана. Лоза еще глубже врезалась ему в шею, когда он напряг всю свою нечеловеческую силу.

Толпа выла и скандировала что-то невнятное. Барабанный бой достиг бешеного темпа и сохранял ритм, не спадая. И тут я снова услышал вой пса, но по-прежнему очень далекий.

Бомбочка начала гаснуть. Мертвец закачался… А затем, когда его мышцы конвульсивно сократились, он отбросил Хасана от себя. Петля вокруг его горла ослабла, когда лиана сорвалась с рук араба.

Хасан принял позу укем и и перекатился, становясь на колени. Он так и остался в такой позе, когда Мертвец двинулся к нему. Вдруг монстр начал спотыкаться, весь затрясся, издал несколько кулдыкающих звуков и схватился за горло. Лицо его внезапно потемнело. Он, шатаясь, подошел к дереву, вцепился в него руками и привалился к нему, тяжело дыша. Вскоре он судорожно хватал воздух широко открытым ртом. Рука его разжалась, заскользив по стволу, и он упал наземь. Через некоторое время ему с трудом удалось подняться на четвереньки.

Хасан встал и поднял свой обрывок лозы с того места, где тот упал. Араб двинулся к идиоту. На этот раз его захват разорвать было невозможно. Мертвец, хрюкнув, рухнул и больше не восстал.

* * *

Это походило на то, как если бы радио, работающее на полную мощность, внезапно выключили. Щелк…

Настало великое безмолвие — все ведь произошло так быстро. А ночь была так нежна, да, очень нежна, когда я протянул руки сквозь нее и, сломав шею охраннику рядом со мной, завладел его мечом. А затем повернулся налево и раскроил им череп второму.

А затем, опять-таки — щелк! и вернулась полная громкость, но на сей раз это были лишь хаотичные помехи. Ночь разорвали прямо посредине.

Миштиго свалил своего конвоира злобным ударом в затылок и пнул другого по голени. Джордж сумел быстро нейтрализовать ближайшего к нему охранника ударом коленом в пах. Дос Сантос, не столь проворный или же просто менее везучий, получил две тяжелые раны — в грудь и в плечо.

Толпа поднялась с тех мест, где она рассеялась по земле, словно в ускоренной сцене прорастания бобов. И понеслась на нас.

Эллен набросила бурнус Хасана на голову мечника, собравшегося выпустить кишки из ее мужа. Затем поэт-лауреат, гордость Земли, обрушил на бурнус камень, несомненно набрав при этом много плохой кармы, но, похоже, не слишком обеспокоенный этим.

К этому времени Хасан опять присоединился к нашей маленькой группе, парируя рукой удар меча, отбив клинок вбок старым самурайским приемом, секрет которого, как я считал, навеки был утерян для мира. После еще одного быстрого движения Хасан тоже заполучил меч, а обращался он с ним очень искусно.

Мы убили или искалечили всех наших охранников, прежде чем толпа пробежала половину разделявшего нас расстояния, и Диана, взяв пример с Эллен, метнула через все поле в толпу три своих магниевых бомбочки.

Мы бросились бежать, Эллен и Рыжий Парик поддерживали с двух сторон несколько пошатывающегося Дос Сантоса. Но куреты отрезали нам путь, и поэтому пришлось бежать на север, резко отклоняясь от цели.

— Нам не уйти, Караги, — окликнул меня Хасан.

— Знаю.

— …Если мы с тобой не задержим их, пока остальные отрываются вперед.

— Идет. Где?

— На противоположной стороне ямы для зажаривания туш. Там, где вокруг тропы густой лес. Там узкое место. Они не смогут навалиться на нас все разом или обойти.

— Верно! — Я повернулся к остальным. — Слышали нас? Гоните к лошадям! Фил вас проводит! Мы с Хасаном постараемся задержать их как можно дольше!

Рыжий Парик повернула голову и начала было что-то возражать.

— Не спорь! Бегите! Вы ведь хотите жить, не так ли?

Они хотели. И побежали.

Мы с Хасаном повернулись там, рядом с ямой для зажаривания туш, и стали ждать. Остальные, сделав крюк, тронулись через лес обратно, направляясь к деревне и вожделенному загону. А толпа продолжала переть напролом, к нам с Хасаном.

Первая волна накатилась на нас, и мы принялись убивать. Мы стояли на пятачке, где тропа выходила из леса на равнину. Слева от нас находилась чадившая яма, а справа — густые заросли. Мы убили троих, и еще несколько истекали кровью, когда куреты отпрянули, остановились, а затем попытались обойти нас с флангов.

Тогда мы встали спина к спине и рубили их, словно капусту, когда они оказывались в пределах досягаемости наших мечей.

— Если хоть у одного из них есть пушка, мы покойники, Караги.

— Знаю.

Еще один получеловек пал от моего меча. Хасан отправил другого, вопящего, в яму. Затем они оказались повсюду вокруг нас. Чей-то меч проник сквозь мою защиту и рубанул меня по плечу. Другой чиркнул по бедру.

— Назад, дурачье! Сказано вам, отступите, уроды!

Эти слова заставили их подчиниться, и они отодвинулись назад. Произнесший их человек был примерно пяти с половиной футов ростом. Его нижняя челюсть двигалась вверх-вниз, как у марионетки, словно на ниточках; а его зубы походили на ряд костяшек домино — такие же черные и клацающие, когда он открывал и закрывал рот.

— Да, Прокруст, — услышал я чей-то ответ.

— Несите сети! Поймайте их живьем! Не приближайтесь к ним! Они и так уже стоили нам слишком многого!

Морби стоял рядом с ним и жалостливо ныл:

— …я не знал, мой повелитель…

— Молчать! Эту дурнопахнущую кашу заварил ты! Из-за тебя мы потеряли бога и многих людей!

— Бросимся вперед? — спросил Хасан.

— Нет, но будь готов рубить сети, когда они принесут их.

— Плохо, что мы нужны им живыми, — решил он.

— Мы многих отправили в ад, проторить нам путь, — отмахнулся я. — И мы еще стоим на ногах и держим в руках оружие. Чего же боле?

— Если мы бросимся на них, то сможем прихватить с собой еще двух, а может и четырех. А если будем ждать, они набросят на нас сети, и нам придется умереть без толку.

— Какое это имеет значение, коль скоро ты станешь покойником? Давай подождем. Пока мы живы, есть огромный павлиний хвост вероятностей, вырастающий из следующего мгновения.

— Как скажешь.

Они притащили сети и сумели-таки набросить их. Мы трижды разрезали тенета, прежде чем куреты запутали нас четвертой. Только плотно затянув ее, они осмелились приблизиться к нам. Я почувствовал, как из моей левой руки выкрутили меч, а потом кто-то злобно пнул меня. Это был, конечно, Морби.

— Теперь вы умрете так, как умирают очень немногие, — пообещал он.

— А нас и так осталось двое.

— Только на мгновение, — зашипел он от злости. — Мы их выследим, схватим и приведем обратно.

Я рассмеялся.

— Вы проиграли, — уведомил я «знахаря». — Они сумеют уйти.

Он снова пнул меня.

— Так-то действует ваше правило? — спросил я. — Хасан победил Мертвеца.

— Он сжульничал. Ваша баба бросила вспышку.

Когда нас обмотали веревками, не снимая сетей, подошел Прокруст.

— Давайте отнесем их в Долину Сна, — предложил Морби. — Разделаем их там как душа пожелает и оставим храниться для будущего пиршества.

— Хорошо, — одобрил Прокруст. — Да, так и сделаем.

Хасан, должно быть, все это время протискивал левую руку сквозь сеть, потому что рывком высвободил ее и почти схватил Прокруста за ногу, но лишь оцарапал ее.

Прокруст несколько раз сильно ударил его ногой, а заодно еще разок и меня, для порядка. Потом потер царапины у себя на лодыжке.

— Зачем ты это сделал, Хасан? — поинтересовался я, после того как Прокруст отвернулся и отдал приказ привязать нас для переноски к лежавшим рядом кольям.

— Возможно, у меня на ногтях еще осталось немного метацианида, — объяснил он.

— Как он туда попал?

— Из пуль у меня на поясе, Караги, который они не потрудились снять. Я смазал ногти днем, после того как заточил их.

— А! Ты поцарапал Мертвеца в самом начале схватки…

— Да, Караги. А потом дело просто заключалось в том, чтобы суметь остаться в живых, пока он не упадет.

— Ты образцовый убийца, Хасан.

— Спасибо, Караги.

Нас привязали к кольям, по-прежнему не снимая сетей. По приказу Прокруста четверо рослых куретов подняли нас.

С Морби и Прокрустом во главе нас понесли сквозь ночь.

* * *

Когда мы пробирались по извилистой тропе, мир вокруг нас постепенно менялся. Так бывает всегда, когда приближаешься к Горячему Месту. Это, по сути дела, является ретроспективным путешествием но геологическим эпохам.

Деревья вдоль тропы начали все больше и больше отличаться от обычных. Наконец мы с трудом передвигались под влажными сводами темных башен с листьями, как у папоротника, а сквозь них на нас взирали существа с узкими, светящимися, желтыми глазами. Высоко над нами небо походило на брезент, натянутый, словно полог палатки, по вершинам деревьев, проткнутый слабыми точками звезд и разорванный щербатым желтым полумесяцем луны. Из этого великого леса доносились крики, походившие на птичьи, но кончавшиеся чем-то вроде фырканья. Далеко впереди тропу пересекали какие-то темные силуэты.

По мере того, как мы углублялись все дальше, деревья становились все меньше, а промежутки между ними — все шире. Но это уже не походило на деревья, оставшиеся позади нас в деревне. Эти были закрученными и изуродованными, с разметавшимися, как морские водоросли, ветвями, шишковатыми стволами в наростах и обнаженными корнями, медленно перемещавшимися по поверхности земли. Крошечные невидимые существа шуршали, разбегаясь во все стороны от света электрического фонаря Морби.

Поворачивая голову, я сумел различить уголком глаза слабое пульсирующее свечение, как раз на границе видимого спектра. Оно исходило из места откуда-то впереди.

Под ногами наших носильщиков в изобилии появились ползучие растения. Всякий раз, когда один из куретов наступал на такое, оно извивалось и корчилось.

Деревья сменились простыми папоротниками. Потом исчезли и те, уступив территорию неимоверному количеству лохматых лишайников кроваво-красного цвета, покрывавших абсолютно все вокруг и слабо светившихся.

Больше не было слышно никаких звуков, издаваемых животными или насекомыми. Не было слышно вообще никаких звуков, за исключением тяжелого дыхания наших четырех носильщиков, шагов, да иной раз автоматическая винтовка Прокруста приглушенно лязгала о покрытые мягким лишайником камни.

Наши носильщики несли на поясах четыре меча. Морби был вооружен несколькими кинжалами и вдобавок имел маленький пистолет.

Тропа резко поднималась вверх. Один из куретов споткнулся и выругался. Покрывало ночи скользнуло тогда по углам вниз, и там, где оно встречалось с горизонтом, его потеснило какое-то фиолетовое марево — нечто, отдаленно походившее на прозрачный сигаретный дым. Медленно и очень высоко, бесшумно шлепая по воздуху крыльями, словно катящаяся по воде каракатица, лик луны пересек темный силуэт пауконетопыря.

Прокруст внезапно рухнул.

Морби помог ему подняться на ноги, но тот шатался, наваливаясь на него всем телом.

— Что вас беспокоит, повелитель?

— Внезапно закружилась голова… ноги отнимаются… Возьми мою винтовку… Она стала… такой… тяжелой…

Хасан тихо засмеялся.

Прокруст повернулся к арабу, его нижняя челюсть отваливалась, как у щелкунчика, а затем свалился и он сам.

Морби как раз взял винтовку, поэтому руки у него были заняты, и он ничем не мог помочь.

Охранники довольно торопливо и не слишком вежливо сбросили нас и кинулись к Прокрусту.

— Воды… Кто-нибудь, дайте… воды… — прошептал он и закатил глаза. Больше он их не открывал.

Морби припал ухом к его груди, подержал перед ноздрями оперенную часть своего жезла.

— Он умер, — объявил он наконец.

— Умер?!

Покрытый чешуей носильщик заплакал:

— Он был хороший. Он был великий военный вошть. Што мы теперь бутем телать?

— Он умер, — повторил Морби. — И я — ваш предводитель до тех пор, пока не будет провозглашен новый военный вождь. Заверните его в свои плащи. Оставим тело на том плоском камне впереди. Никакие животные сюда не сунутся, так что он будет в сохранности. Мы заберем его на обратном пути. Однако сейчас нам надо отомстить этим двоим.

Он показал на нас жезлом.

— Долина Сна недалеко. Вы приняли пилюли, которые я вам дал?

— Отлично. А теперь возьмите плащи и накройте его.

Они так и сделали, и вскоре нас снова несли. Мы поднялись на вершину гребня, откуда тропа спускалась во флюоресцирующий, оставленный невообразимым взрывом кратер. Окружившие его огромные скалы, казалось, чуть ли не пылали.

— Это место, — сказал я Хасану, — мой сын описывал как то, где нить моей жизни лежит на горящем камне. Ему виделось и то, что мне угрожает Мертвец. Но Богини Судьбы передумали и отдали эту напасть тебе. Видимо, когда я был всего лишь сном в голове Смерти, этому кратеру было предназначено стать одним из мест, где я могу умереть.

— Упасть с шинвата[23] означает изжариться, — напомнил Хасан арабскую поговорку.

Нас донесли в самый центр кратера и бросили на камни.

Морби снял винтовку с предохранителя и отступил назад.

— Освободите грека и привяжите его к той колонне, — он указал дулом, к какой именно.

Они так и сделали, надежно прикрутив мне руки и ноги. Гладкий влажный камень убивал, не оставляя следов, но, тем не менее, верно. Не представляю себе, насколько он был «горяч». С Хасаном было проделано то же самое, примерно в восьми футах справа от меня.

Морби установил фонарь так, чтобы он отбрасывал на нас желтый полукруг. Четверо куретов, как статуи демонов, стояли по бокам от него.

Приставив винтовку к скале позади себя, он подошел ко мне. На лице его играла улыбка.

— Это Долина Сна, — сообщил он нам. — Те, кто здесь засыпают, не пробуждаются больше никогда. Однако она превосходно сохраняет мясо, существенно облегчая нам жизнь в голодные годы. Но прежде чем мы покинем вас… — его взгляд обратился ко мне. — Вы видите, где я поставил винтовку?

Я ничего не ответил.

— Я считаю, что ваши кишки как раз дотянут до нее, Уполномоченный. Во всяком случае, я намерен это выяснить, — вытащив из-за пояса кинжал, он двинулся ко мне. Четверо полулюдей, как завороженные, следовали за ним.

— Как по-вашему, у кого длиннее кишки? — осведомился он. — У вас или у араба?

Ни он, ни я ничего не ответили.

— Вы, впрочем, оба сами сейчас увидите, — процедил он сквозь зубы. — Начну-ка я, пожалуй, с вас!

Он сорвал с меня рубашку, разрезав ее сверху донизу. Морби вертел клинком примерно в двух дюймах от моего живота, примериваясь с чего бы начать и не сводя глаз с моего лица. Он немного кольнул спереди.

— Вы боитесь, — сказал он. — Ваше лицо еще этого не показывает, но это так. Смотрите на меня! Я намерен всаживать клинок очень медленно. А в один прекрасный день я намерен пообедать вами. Что вы об этом думаете?

Я засмеялся. Происходящее вдруг стало достойным смеха.

Лицо его перекосилось в злобной гримасе, а затем, на миг, выправилось, приняв озадаченное выражение.

— Страх свел вас с ума, Уполномоченный?

— Дуб или мочало? — спросил я в ответ.

Морби знал, что это означает. Он начал было что-то говорить, а затем услышал, как щелкнул за самой его спиной отлетевший камешек, и резко повернулся в том направлении.

Последнюю секунду его жизни заполнил дикий визг, когда сила прыжка Бортана размозжила его о камни, прежде чем ему оторвали голову.

Прибыл мой адский пес, наконец-то мой цербер нашел меня.

* * *

Куреты в ужасе завопили, ибо глаза его горели как две головни, а зубы сверкали, как лезвия циркульной пилы. Голова огромного пса приходилась вровень с головой рослого человека. Хоть они и схватились за мечи и даже успели нанести ему пару ударов, вреда от этого не было никакого — бока у него защищены не хуже, чем у броненосца. Пес в четверть тонны весом, мой Бортан… Он не совсем того же вида, о котором писал Альберт Пейсон Р. Терхьюн.

Ему понадобилось не больше минуты, и когда он закончил, все четверо превратились в разрозненные куски и ни один из них не был мало-мальски приличного размера.

— Что это? — удивленно спросил Хасан.

— Щенок, найденный мной в мешке, выброшенном волной на берег. Уже тогда слишком сильный, чтобы утонуть, — мой верный пес, — ответил я. — Бортан.

На незащищенной броней части его плеча виднелся небольшой порез. Получил он его явно не только что.

— Похоже, он сперва побывал в деревне, — догадался я. — И они попытались остановить его. Да, сегодняшний день был неудачным для куретов.

Пес протрусил ко мне и облизал лицо. Он вилял хвостом, скулил, вертелся, как щенок, и бегал кругами, не решаясь далеко отойти от меня. Прыгнув ко мне, он снова лизнул меня в лицо. А затем опять начал прыгать, топча и подбрасывая останки врагов.

— Это хорошо, когда у человека есть собака, — сказал Хасан. — Я всегда любил собак.

Когда он говорил это, Бортан как раз его внимательно обнюхивал.

— Ты вернулся, грязная старая псина, — обратился я к нему. — Разве ты не знаешь, что собаки на Земле давно уже вымерли?

Он вильнул хвостом, снова подошел ко мне, облизав мне руки.

— К сожалению, я не могу почесать тебя за ушами. Но ты ведь знаешь, что мне этого хотелось бы, не так ли?

Он согласно махнул хвостом.

Я напрягся, проверяя путы, и, пытаясь их разглядеть, вертел головой. Бортан наблюдал, трепеща влажными ноздрями, за моими стараниями освободиться.

— Руки, Бортан. Мне нужны руки, чтобы развязать мои путы. Ты должен их разыскать, Бортан, и привести сюда.

Он поднял лежавшую на земле чью-то кисть и перенес ее к моим ногам. А затем поднял голову, радостно вильнув хвостом.

— Нет, Бортан. Живые руки. Дружеские руки. Руки, способные освободить меня. Ты понимаешь, правда?

Он лизнул мне руку.

— Ступай, отыщи руки, способные это сделать. Не отдельно от тела, а живые. Руки друзей. А теперь, быстро! Пошел!

Он повернулся и побежал прочь, на мгновение остановился, оглянулся разок, а затем устремился по тропе во всю прыть.

— Он понял? — поинтересовался Хасан.

— Думаю, да, — ответил я. — Мозг у него не такой, как у обыкновенной собаки, да и прожил он намного больше лет, чем живет даже человек, чтобы научиться понимать. Очень намного.

— Тогда давай надеяться, что он найдет кого-нибудь. И сделает это быстро, до того, как мы уснем.

— Угу.

* * *

Мы висели, распятые на колоннах, а ночь была холодная. Ждали мы долго, настолько долго, что потеряли счет времени. Наши мышцы затекли и здорово болели. Мы были с ног до головы покрыты засохшей кровью от бесчисленных мелких ран, и тела наши представляли собой один сплошной синяк. От усталости и отсутствия сна мы сделались как пьяные. А веревки глубоко врезались в нашу плоть.

— Как ты думаешь, они сумеют добраться до твоей деревни?

— Мы обеспечили им хорошую фору. Думаю, у них есть достаточно приличный шанс.

— С тобой всегда было трудно работать, Караги.

— Знаю. Я сам это заметил.

— …Например, тем летом, когда мы гнили в подземельях Корсики.

— Точно.

— Или когда мы прорывались к Чикагскому Вокзалу, после того как потеряли в Огайо все свое снаряжение.

— Да, то был неудачный год.

— Но ты всегда найдешь неприятности, Караги. «Рожденный завязывать узлы на хвосте тигра» — вот как говорит поговорка о таких людях, как ты, — сказал он. — Трудно находиться рядом с тобой. Я же всегда любил покой и тишину. Книга стихов и трубка — что может быть лучше?…

— Ш-ш! Я что-то слышу!

Донесся цокот копыт. Сатир появился в косом конусе света от упавшего фонаря. Двигался он нервозно, поглядывая то на меня, то на Хасана, в волнении крутя головой во все стороны.

— Помоги нам, рогатик, — ласково обратился я к нему по-гречески.

Он осторожно приблизился. Увидев кровь и растерзанные тела куретов, он повернулся и отпрянул, готовый бежать.

— Вернись! Ты мне нужен! Это же я, игравший на свирели.

Он остановился и неуверенно повернулся, ноздри его дрожали, раздуваясь и опадая, а заостренные уши подергивались.

Он вернулся, и его почти человеческое лицо выражало боль, когда он был вынужден пройти через залитые кровью камни.

— Кинжал. У моих ног, — показал глазами я. — Возьми его.

Сатиру явно была ненавистна мысль прикасаться к чему-либо сделанному человеком, особенно к оружию. Я просвистел последние такты своей мелодии: уже поздно, уже поздно, уже поздно, уже слишком поздно… Глаза его увлажнились, и он вытер их тыльной стороной мохнатого запястья.

— Возьми кинжал и разрежь веревку. Возьми его… Нет, не так, порежешься. Осторожно… За другой конец… Верно.

Он взял его как надо и посмотрел на меня. Я выразительно пошевелил правой кистью.

— Веревки. Перережь их.

На это у него ушло двадцать минут, и у меня вся кисть оказалась в порезах, так как мне постоянно приходилось ею двигать, чтобы помешать ему перерезать заодно с веревкой и вены. Но сатир освободил мне руку и выжидающе посмотрел на меня.

— А теперь дай мне нож, об остальном позабочусь я сам.

Он вложил кинжал в мою вытянутую руку.

Я взял оружие и через несколько секунд был свободен. А затем освободил и Хасана.

Когда я снова обернулся, сатир пропал, и лишь где-то вдали замирал бешеный цокот копыт.

— Дьявол простил меня, — сказал Хасан.

* * *

Мы поспешили как можно быстрей убраться подальше от Горячего Места, обойдя стороной деревню куретов, и продолжали идти на север, пока не вышли на тропу, в которой я узнал дорогу на Волос.

Я не мог сказать наверняка, Бортан ли нашел сатира и каким-то образом направил его к нам или это создание само заметило нас и вспомнило меня. Поскольку, однако, Бортан не вернулся, я чувствовал, что верно, скорей, последнее.

Ближайшим дружественным городком, где можно было получить помощь, был Волос — километрах в двадцати пяти на восток. Если Бортан отправится туда, где его знают многие мои родственники, то, прежде чем он вернется, пройдет еще немало времени. Отправка его за помощью была с моей стороны последним средством, я бы сказал, жестом отчаяния. А если он попробует искать помощи не в Волосе, а в каком-то совсем ином месте, то я понятия не имею, когда он может возвратиться. Все равно он найдет меня по следу и снова догонит.

Мы шли дальше, стараясь оставить позади как можно больший отрезок пути.

Одолев километров десять, мы уже падали с ног. Понимая, что нам не удастся уйти намного дальше без отдыха, мы постоянно высматривали подходящее безопасное место для сна.

Наконец я узнал крутую каменистую гору, где пас в детстве овец. Небольшая пастушья пещера вверх по склону оказалась сухой и не занятой. Прикрывавший ее деревянный щит обвалился и сгнил, но пещерой все еще пользовались.

Мы натаскали чистой травы для постелей, завалили ветками дверь и вытянулись без сил. Миг спустя Хасан уже храпел. Мои мысли повращались секунду, прежде чем убаюкаться, и в ту секунду я понял, что из всех удовольствий — глотка холодной воды, когда жаждешь; спиртного, когда алчешь; секса; сигареты после многих дней без крошки табака — ни одно не может сравниться со сном.

Сон — это самое лучшее…

* * *

Я мог бы сказать, что если бы наша группа выбрала длинный путь от Ламии до Волоса — дорогу вдоль побережья, то все могло бы пойти совершенно по-другому и Фил мог бы жить и сегодня… Но я не могу реально судить о том, что произошло бы в этом случае. Даже сейчас, оглядываясь назад, я не могу с уверенностью сказать, как и что я изменил бы, если бы удалось проделать все вновь. Силы окончательного распада уже шагали гусиным шагом среди руин, подняв оружие…

Мы добрались до Волоса на следующий день и последовали дальше, перевалив гору Пелион, до Портарии. По другую сторону глубокого ущелья лежала Макриница.

Мы перебрались через ущелье и нашли остальных.

Фил довел их до Макриницы, попросил бутылку вина и экземпляр «Освобожденного Прометея» и просидел с ними до глубокого вечера.

Утром Диана нашла его уже остывшим, но с улыбкой на устах.

Я воздвиг погребальный костер среди кедров неподалеку от руин Епископи, потому что он не хотел быть преданным земле. Я умастил его ладаном, ароматическими травами, и костер получился вдвое выше человеческого роста. Ночью он возгорится, и я скажу последнее «прощай» еще одному другу. Оглядываясь назад, я вижу, что вся моя жизнь состояла, главным образом, из приходов и уходов близких людей. Я говорю: «Здравствуй». Я говорю: «Прощай». И лишь Земля пребывает вовеки…

Черт.

Поэтому я отправился днем со всей группой в Пагасы, порт древнего Иолка, расположенный на мысу напротив Волоса. Мы стояли в тени олив на холме, откуда открывался великолепный вид на море и скалистые склоны побережья.

— Именно отсюда аргонавты отплыли на поиски золотого руна, — сказал я, не обращаясь ни к кому конкретно.

— А кто был среди них? — спросила Эллен. — Я читала про это в школе, но забыла.

— Участвовали в этом предприятии и Геракл, и Тесей, и певец Орфей, и Асклепий, и сыновья северного ветра Борея.

Капитаном их был Ясон, ученик кентавра Хирона, пещера которого, между прочим, находится неподалеку от вершины; горы Пелион, вон там.

— В самом деле?

— Как-нибудь я вам покажу ее.

— Спасибо.

— Неподалеку отсюда также произошла битва богов с титанами, — добавила Диана, подходя ко мне с другой стороны. — Разве титаны не сорвали с места гору Пелион и не взгромоздили ее на Оссу, пытаясь добраться до Олимпа?

— Так гласит предание. Но боги, в своей, доброте, восстановили пейзаж в первозданном виде после кровавой битвы.

— Смотрите, парус, — указал полуочищенным апельсином Хасан.

Я посмотрел и действительно на горизонте увидел крошечное пятнышко.

— Да, это место по-прежнему служит портом.

— Быть может, это корабль с героями на борту, — предположила Эллен. — Возвращается с новым руном. А что, собственно, они будут делать с этим руном?

— Важно не само руно, — пояснила Рыжий Парик, — а процесс его добывания. Это прекрасно знал каждый хороший сказитель. А из руна женщины всегда могут сшить потрясающие наряды. Они, бывало, с удовольствием подбирали остатки после разных экспедиций.

— К вашим волосам оно бы не пошло, дорогая.

— К вашим тоже, детка.

— Их можно изменить. Конечно, не так легко, как ваши…

— А напротив, — вмешался я громким голосом, — находятся руины византийского собора — Епископи, которую я наметил к реставрации. Правда, ее очередь подойдет только через два года. Предания гласят, что на этом месте проходил свадебный пир Пелея, тоже одного из аргонавтов, и морской нимфы Фетиды. Наверное, вы слышали рассказ об этом пире? На него пригласили всех, кроме богини раздора, а та все равно явилась да еще и подкинула золотое яблоко с надписью «Прекраснейшей». Царевич Парис, как полагается, присудил его Афродите, и участь Трои была решена. Когда Париса видели в последний раз, он был не слишком счастлив. Ах, эти решения! Как я часто говорил, эта страна кишмя кишит мифами.

— Сколько мы здесь еще пробудем? — поинтересовалась Эллен.

— Я бы хотел провести в Макринице еще пару дней, — ответил я. — А потом мы отправимся дальше на север. Скажем, еще примерно с неделю в Греции, а потом переправимся в Рим.

— Нет, — вмешался Миштиго, сидевший возле нас на камне и разговаривавший со своей машинкой, отрешенно глядя на воды Эгейского моря. — Нет, экскурсия закончена. Это последняя остановка.

— То есть как?

— Я полностью удовлетворен и отправляюсь теперь домой.

— А как же ваша книга?

— Я добыл свой материал.

— И какой именно этот материал?

— Когда я закончу работу, то пришлю вам экземпляр с автографом. Для меня время очень дорого, а теперь у меня имеются все сведения, какие мне необходимы. Во всяком случае, все, какие мне понадобятся. Я позвонил сегодня утром в Порт и вечером за мной пришлют скиммер. Вы езжайте себе дальше и делайте все, что хотите, но я уже все завершил.

— Что-нибудь случилось?

— Нет, ничего не случилось, но мне пришло время уезжать. Я должен еще многое сделать.

Он поднялся на ноги и потянулся.

— Мне надо позаботиться об упаковке моих вещей, поэтому я должен сейчас откланяться. У вас здесь прекрасная-таки страна, Конрад, не смотря ни на что… Я увижусь со всеми вами за обедом.

Он повернулся и стал спускаться с холма.

Я сделал несколько шагов за ним, следя, как он уходит все дальше и дальше.

— Хотел бы я знать, что подтолкнуло его к этому? — подумал я вслух.

Позади меня раздались шаги.

— Он умирает, — тихо сказал Джордж.

* * *

Мой сын Ясон, опередивший нас на несколько дней, куда-то исчез. Соседи рассказали о его отбытии прошлой ночью в Царство Аида. Патриарх унесся верхом на красноглазом адском псе, который вышиб дверь его жилища и умчался с ним в ночь. Все мои родственники захотели, чтобы мы остались на обед.

Дос Сантос все еще поправлялся — Джордж обработал его раны и не счел их достаточно серьезными, чтобы отправить в афинский госпиталь, поэтому я согласился со своими родственниками и потомками. Не расскажу ли я им о Тейлере, о Гаити, об Афинах? Конечно. Почему бы и нет? Не расскажут ли они мне о последних двух десятилетиях в Макринице? Равным образом.

Затем я отнес цветы на кладбище и просидел там некоторое время. Зайдя в дом Ясона, отремонтировал дверь немногими найденными в сарае инструментами. А потом наткнулся на бутылку вина и осушил ее до дна. И закурил сигарету. А также сварил себе кофе и выпил в одиночестве весь кофейник.

Я по-прежнему ощущал подавленность. И до сих пор не знал, что, собственно, происходит. Джордж, однако, разбирался в болезнях голубокожих, и, по его словам, в веганце проявлялись несомненные симптомы невралгического расстройства И.П.-разновидности. Неизлечимого, и с неизбежным летальным исходом.

И даже Хасан не мог поставить этого себе в заслугу. «Этиология неизвестна» — таков был диагноз Джорджа. Значит, все приходилось пересматривать с самого начала.

Джордж знал о болезни Миштиго еще с того приема. Интересно, что навело его на след?

Фил попросил его понаблюдать, не видно ли у веганца признаков смертельной болезни.

— Почему?

Ну, он не сказал почему, и теперь уже я не мог пойти спросить его самого. Эту проблему предстояло решать мне самому.

Завершил ли Миштиго свою работу или же у него просто не оставалось времени, чтобы ее выполнить? Он сказал, что закончил. Если это неправда, то выходит так, что я все время защищал мертвеца, без всякого смысла. А если правда, то мне требовалось знать результаты его труда, чтобы принять решение относительно отмеренного ему остатка жизни. И очень быстрое.

Обед не принес ничего нового. Миштиго сказал все, что хотел сказать, и игнорировал или отклонял наши вопросы. Поэтому, как только мы выпили кофе, Рыжий Парик и я вышли выкурить по сигарете.

— Что случилось? — спросила она.

— Не знаю. Я хотел спросить у вас.

— Нет. Что теперь?

— Лучше скажите мне сами.

— Убить его?

— Наверное, да. Однако все-таки объясните, почему?

— Он закончил.

— Что? Ну что именно он закончил?

— А я откуда знаю?

— Проклятие! Я должен знать! Я люблю знать, почему я убиваю кого-то. Такой уж я странный.

— Странный? Очень даже. Да тут же все очевидно. Веганцы хотят снова скупить Землю. Он возвращается с отчетом об интересующих их местах.

— Почему же тогда он не посетил все первоначально намеченные места? Почему оборвал свою инспекцию после посещения Египта и Греции? Песок, скалы, джунгли да разные чудовища — вот и все, что он видел. Едва ли это годится, чтобы заинтересовать инопланетян.

— Значит, он испугался, вот почему. И счастлив, что остался в живых. Его ведь запросто мог съесть боадил или курет. Он просто убегает.

— Ну и хорошо, пусть себе убегает. Пусть себе передает остальным голубокожим плохой отчет.

— Этого они не могут допустить. Если они-таки захотят въехать, то не ограничатся столь неполными и отрывочными данными. Они просто пришлют кого-нибудь другого. Если мы убьем Миштиго, то веганцы поймут, что мы по-прежнему не шутим, по-прежнему против, по-прежнему несгибаемы, то есть по-прежнему представляем реальную силу.

— …Нет, он не боится за свою жизнь, — задумчиво произнес я.

— Да? Чего же тогда?

— Не знаю. Однако собираюсь выяснить в ближайшее время.

— Как?

— Думается, спрошу у него.

— Вы сумасшедший, — она отвернулась.

— Либо мы сделаем по-моему, либо вообще никак, — заявил я.

— Тогда как угодно. Все это больше не имеет никакого значения. Мы уже проиграли.

Я взял ее за плечи и поцеловал в шею.

— Пока нет. Вот увидите.

Она стояла неподвижно, как статуя.

— Ступайте прочь, — сказала она. — Уже поздно. Уже слишком поздно.

Так я и поступил. Я вернулся в большой старый дом Якова Коронеса, где квартировались мы с Миштиго и где остановился, прибыв в Макриницу, Фил.

Я зашел в комнату его последнего пристанища, туда, где он уснул в последний раз. На письменном столе все еще лежал его «Освобожденный Прометей», рядом с пустой бутылкой. Он сказал мне о собственной кончине еще тогда, когда звонил в Египет. Он перенес тяжелый приступ и многое испытал. Поэтому казалось разумным, что он не преминет оставить сообщение для старого друга.

Я пролистал неудачный эпос Перси Б.

Оно было написано на чистых страницах в конце книги, по-гречески. Не на современном греческом — на классическом.

Сообщало оно вот что:

«Дорогой друг, хотя я терпеть не могу писать то, к чему не смогу впоследствии вернуться, я чувствую, что мне лучше позаботиться об этом побыстрее. Я нездоров, и Джордж хочет отправить меня в Афины. Утром я собираюсь уехать. Сперва, однако, займемся делом…

Веганец должен покинуть Землю живым — любой ценой. Это важно. Это самое важное в мире, поверь мне.

Я боялся сказать хоть что-нибудь тебе раньше, так как опасался, что Миштиго, возможно, телепат. Вот потому-то я и не участвовал во всей поездке, хотя очень хотел бы. Вот потому-то я и притворялся, что люто ненавижу веганца, — чтобы иметь законную причину держаться от него как можно дальше. Лишь после того, как мне удалось получить подтверждение, что он не телепат, я решил присоединиться к вам.

Я подозревал, что раз здесь присутствуют Дос Сантос, Диана и Хасан, то Радпол, возможно, жаждет его крови. Если бы он был телепатом, то, как я считал, он быстро узнает об этом и сделает все что нужно для гарантированного обеспечения своей безопасности. А если он не является им, то я все равно твердо верил в твою способность защитить его почти от всего чего угодно, включая и Хасана. Мне вовсе не хотелось бы, чтобы он проведал о моем знании. Однако я попытался-таки предупредить тебя, если ты помнишь.

Татрам Иштиго, его дед, — одно из самых прекраснейших и наиблагороднейших живых существ. Он философ, великий писатель, бескорыстно отдавший жизнь служению обществу. Я познакомился с ним во время своего пребывания на Тейлере, тридцать с чем-то лет тому назад, и позже мы стали близкими друзьями. С того времени мы постоянно поддерживали связь, и еще тогда он посвятил меня в планы Веганского Конгломерата по части продажи Земли. Мне также пришлось поклясться хранить тайну — даже Корту нельзя знать, что я в курсе дел. Если это выйдет наружу раньше времени, старик безвозвратно поплатится своим авторитетом.

Дело в том, что веганцы пребывают в весьма щекотливом положении. Наши экспатриированные соотечественники сами навязали себе экономическую и культурную зависимость от Веги. Во время восстания Радпола веганцы поневоле осознали — очень ясно! — что на нашей планете есть местное население, обладающее собственной сильной организацией и желающее восстановить свою планету. Веганцы тоже хотели бы этого добиться. Земля им не нужна. На что она им? Если бы они хотели эксплуатировать землян, то на Тейлере их намного больше, чем здесь, а они их не эксплуатируют, во всяком случае жестоко и в массовом порядке.

Наши бывшие соотечественники предпочли возвращению сюда ту форму эксплуатации труда, какая там практикуется. На что это указывает? Да на то, что Движение за Возвращение зашло в тупик. Никто не приезжает обратно на Землю. Вот потому-то я и порвал с ним. По этой же причине, как я считаю, порвал и ты. Веганцы хотели бы снять груз проблемы родной планеты человечества со своей шеи. Разумеется, они хотят навещать ее и дальше. Для них очень поучительно приезжать сюда посмотреть, что можно сделать с планетой. Это оказывает на них отрезвляющее, смиряющее гордыню и, наконец, попросту пугающее действие.

Им требовалось сделать не что иное, как найти способ обойти правительство наших милых сограждан на Тейлере. Те, как ты понимаешь, отнюдь не стремятся расстаться со своей единственной претензией на налоги и существование: с Управлением.

Однако после долгих переговоров и значительных экономических посулов — дело дошло даже до предложения предоставить всем землянам Веганского Конгломерата полное веганское гражданство, похоже, способ был найден. Осуществление плана решили поручить клану Штигогенов, можно даже сказать, собственно Татраму.

Он, как ему думалось, нашел, наконец, средство возвратить землю в автономное пользование землян и сохранить ее культурную неприкосновенность. Поэтому он отправил своего внука, Корта, произвести «разведку местности».

Корт — странное существо: настоящий его талант — перевоплощение (все Штиго очень одаренные), и он любит кем-нибудь прикидываться. По-моему, Корту до смерти хотелось сыграть роль инопланетянина, и, уверен, он исполнил ее умело и эффективно. (Татрам также уведомил меня, что это будет последняя роль Корта. Он умирает от дринфана, болезни неизлечимой; я также думаю, что именно это и определило выбор Татрама).

Поверьте мне, Константин Карагиозис, Коронес Номикос (и все другие, которых я не знаю), Конрад, наконец, когда я говорю, что он отнюдь не изучал недвижимость. Нет.

Но позвольте мне на прощание один последний байроновский жест. Поверь мне на слово, что он должен жить, и позволь мне сдержать свое обещание и сохранить тайну. Ты не пожалеешь об этом, когда все узнаешь полностью.

Мне очень жаль, что я так и не закончил элегию в твою честь, и проклятье тебе за то, что ты отнял мою Лару, тогда, в Керчи!..

Фил»

Ну что ж, решил я тогда. Даруем веганцу жизнь, а не смерть. Фил высказался вполне определенно, и я ни на секунду не усомнился в его словах.

Я вернулся за обеденный стол Микара Коронеса и оставался с Миштиго, пока тот не собрался. Проводив его обратно до дома Якова Коронеса, я проследил, как он упаковал последний чемодан. За все это время мы обменялись не более чем шестью словами.

Его вещи мы перенесли на площадку перед домом, где приземлится скиммер. Прежде чем остальные (включая Хасана) подошли попрощаться с веганцем, он повернулся ко мне и спросил:

— Скажите, Конрад, почему вы сносите пирамиду?

— В пику Веге, — откровенно признался я. — Чтобы дать вам понять, что если вам нужна эта планета и вы сумеете отобрать ее у нас, то получите ее в худшем состоянии, чем она была после Трех Дней. На ней не останется ничего, на что можно было бы поглазеть. Мы сожжем и остальную свою историю. Даже клочка вам не оставим.

Воздух с присвистом вышел из глубин его легких, что было веганским эквивалентом вздоха.

— Полагаю, это похвально, — сказал он. — Но мне так хотелось ее увидеть. Как по вашему, вы сможете когда-нибудь снова собрать ее? Может быть, в ближайшее время?

— А вы как думаете?

— Я заметил, что ваши люди тщательно метили каждый камень.

Я пожал плечами.

— Тогда у меня остается только один серьезный вопрос — о вашей любви к разрушению… — констатировал он.

— Какой именно?

— Это действительно искусство?

— Идите к черту.

Тут подошла вся наша компания. Я медленно покачал головой Диане и схватил Хасана за запястье — на достаточно долгий срок, чтобы оторвать прилепленную к ладони скотчем крошечную иглу, а потом позволил и ему также пожать руку веганца.

Скиммер, жужжа, опустился с темнеющего неба, на котором уже начинали проступать звезды, и я проводил Миштиго на борт, лично погрузив весь его багаж и закрыв дверцу. Скиммер взлетел без происшествий и несколько мгновений спустя затерялся среди звезд.

Конец никчемной увеселительной поездки.

Я вернулся в дом и переоделся.

Пришло время сжечь друга.

* * *

Возвышавшийся в ночи мой зиккурат из бревен нес на себе то, что оставалось от поэта, моего друга. Я зажег факел и поставил электрический фонарь на землю. Рядом стоял Хасан. Он помог перенести тело на телегу и перевезти ее через руины. Я разложил костер среди кедров на горе, под которой стоял Волос, неподалеку от руин упомянутой мной ранее церкви. Воды залива были спокойны, небо ясно, а звезды ярки.

Не одобрявший кремации Дос Сантос решил не присутствовать, сославшись на все еще беспокоившие его раны. Диана осталась вместе с ним в Макринице. После нашей последней беседы она больше ни разу не заговорила со мной.

Эллен и Джордж сидели на импровизированном ложе, устроенном из прислоненной под большим кипарисом телеги, и держались за руки. Кроме нас с Хасаном присутствовали только они. Я уверен, Филу бы вовсе не понравилось, если бы мои родственники выли вокруг него свои скорбные песни. Он однажды сказал, что хочет что-нибудь большое, яркое, быстрое и без музыки.

Я поднес факел к краю погребального костра. Пламя занялось и начало медленно поглощать дерево. Хасан зажег еще один факел, воткнул его в землю, отступил и молча смотрел, на костер. Когда пламя постепенно охватило весь зиккурат, я прочитал старые молитвы и вылил на землю вино. И подбросил в костер ароматических трав. А затем тоже отступил.

— «…Кем бы ни был ты, смерть взяла и тебя тоже», — сказал я ему. — «Ты ушел посмотреть, как распускается влажный цветок на берегу Ахерона, среди судорожно мечущихся теней Аида». Если бы ты умер молодым, о тебе скорбели бы как о великом таланте, не успевшем достичь своего расцвета. Но ты остался в живых, и теперь этого не могут сказать. Некоторые выбирают короткую и возвышенную жизнь под стенами своей Трои, а другие — долгую и менее тревожную. И кто может сказать, какая лучше? Боги сдержали свое обещание даровать Ахиллу бессмертную славу, вдохновив поэта воспеть его в бессмертном пеане, но счастливее ли он от этого, будучи теперь таким же мертвым, как и ты? Я не могу судить, старый друг. Менее одаренный бард, я помню некоторые из слов, которые ты написал о самом могучем из аргонавтов и о разлетающейся во все стороны смерти: «Уныние и разочарование царят в этом месте… Тяжелые вздохи безвременья… Но пепел не сгорает вспять, дабы вновь обратиться в древо. Невидимая музыка пламени рисует образы в нагретом воздухе, но дня того уже нет». Прощай же, Филип Гравер. Да вверят тебя владыки Феб и Дионис, которые любят и губят своих поэтов, своему темному брату Аиду. И да посмотрит на тебя милостиво его Персефона, Царица Ночи, и предоставит тебе достойное место на Елисейских полях. Прощай.

Пламя разбрасывало искры в ночь с вершины костра.

Тут я увидел Ясона, стоявшего рядом с телегой, а около него сидел Бортан. Я отступил еще дальше от огня. Бортан подошел ко мне и уселся справа от меня, лизнув мне разок руку.

— Могучий охотник, вот мы потеряли еще одного из нас, — сказал я ему.

Он скорбно кивнул своей большой головой.

Пламя достигло самой верхушки костра, и воздух наполнился сладким ароматом и треском поленьев. Ясон подошел ко мне.

— Отец, — сказал он. — Он отвез меня к горящим камням, но ты уже сбежал оттуда.

Я кивнул, соглашаясь.

— Нас освободил один ничей не друг. А до того вот этот человек — Хасан — уничтожил Мертвеца. Так что твои сны пока оказались верны наполовину.

— Он и есть тот желтоглазый воин из моего видения, — указал он.

— Знаю, но эта часть видения тоже дело прошлое.

— А как насчет Черного Зверя?

— Ни звука, ни шороха.

— Хорошо.

Мы долго-предолго смотрели, как свет постепенно отступал и пламя уходило в себя. У Бортана несколько раз за это время вставали торчком уши и раздувались ноздри. Джордж и Эллен не двигались. Хасан глядел на огонь странным взглядом, без всякого выражения на лице.

— Что ты теперь будешь делать, Хасан? — нарушил я молчание.

— Отправлюсь опять на гору Санджар, — отвечал он. — На какое-то время.

— А потом?

Он пожал плечами.

— А там что на роду написано…

И тут до нас донесся страшный визг, подобный воплю обезумевшего великана, сопровождающийся звуком расщепляемых деревьев.

Бортан вскочил на ноги и завыл. Впряженные в телегу ослы беспокойно задергались. Один из них пронзительно заревел, издав режущее уши короткое «иа». Ясон стиснул выхваченный им из кучи поленьев заостренный кол и напрягся.

Вот тут на поляну и вынесло нечто неописуемое — большое, безобразное и оправдывающее все свои прозвища:

Пожиратель Людей…

Колебатель Земли…

Могучий, Отвратительный…

Черный Зверь Фессалии.

Наконец кто-то мог точно сказать, чем он является на самом деле. То есть, если нам удастся уйти живыми, чтобы рассказать о нем. Должно быть, его привлек к нам запах горящей плоти. И он был-таки здоровенным. Размером, по крайней мере, со слона.

Какой там был четвертый подвиг Геракла? Аркадский вепрь — вот какой. Мне вдруг остро захотелось, чтобы старина Гер был по-прежнему с нами и пришел на помощь.

Огромный кабан… С острым хребтом и клыками длиной с человеческую руку… Маленькие поросячьи глазки, черные и вытаращенные, дико вращались в свете костра… Пробегая, он сшибал деревья…

Однако он завизжал, когда Хасан выхватил из костра горящую головню и вогнал ее раскаленным концом прямо в рыло. Вепрь резко повернулся в сторону, что дало мне возможность вырвать кол у Ясона.

Я бросился вперед и засадил им точно в левый глаз монстра.

Он снова развернулся и завизжал, как перегретый бойлер. …А Бортан наскочил на него, терзая ему плечо.

Ни один из двух моих тычков колом в глотку не причинил зверюге большого вреда. Он плечом отбивался от клыков Бортана и наконец, встряхнувшись, освободился от его хватки. Хасан к тому времени очутился рядом со мной, размахивая новой головней.

Зверь бросился на нас.

Откуда-то сбоку Джордж разрядил в него свою обойму пистолета. Хасан метнул факел прямо в морду чудовищу, а Бортан снова вцепился в него, на этот раз со стороны выбитого глаза. Все это заставило кабана опять свернуть с пути и врезаться в пустую телегу, калеча и убивая ослов.

Тогда я подбежал и вонзил кол вепрю под левую переднюю ногу. Кол сломался пополам…

Бортан не переставал рвать плоть зверя, и его рычание казалось непрерывным громом. Всякий раз, когда вепрь пытался попасть по нему клыками, он разжимал челюсти, отскакивая прочь, чтобы снова вцепиться в него.

Уверен, мое острое, как игла, стальное копье смерти не сломалось бы. Однако оно находилось на борту «Канители»…

Мы с Хасаном кружили вокруг зверя, сжимая самые острые и похожие на колья дрова, какие смогли найти в суматохе. И продолжали колоть, чтобы он вертелся по кругу. Бортан же не оставлял попытки добраться до его горла, но вепрь пригнул голову с огромным рылом прямо к земле и сек клыками во все стороны, словно мечами. Раздвоенные копыта размером с добрую буханку хлеба выпахивали в земле большие ямы, когда он кружил против часовой стрелки, пытаясь убить нас всех. И все это подсвечивалось оранжевым и неровным светом угасающего пламени.

Наконец он остановился, повернулся — слишком внезапно для столь гигантского зверя — и поддел плечом Бортана в бок, отшвыривая пса на десять — двенадцать футов за мою спину. Хасан ударил его дубинкой по хребту, а я сделал выпад по другому глазу, но промахнулся.

И тогда он двинулся к Бортану, все еще подымавшемуся на ноги, — низко пригнув голову, сверкая покрытыми пеной клыками.

Я отбросил бесполезный кол и прыгнул, когда он надвинулся на моего пса. Кабан уже было изловчился для смертельного удара, но я схватился за оба клыка, когда они уже почти коснулись собаки. Ничто не могло удержать этого смертоносного движения, понял я, когда изо всех сил налегал на них. Но я попытался и, возможно, каким-то чудом преуспел — на секунду…

По крайней мере, когда меня подбросило в воздух, с порезанными и кровоточащими руками, я успел заметить, что Бортан все-таки сумел убраться вовремя.

Падение оглушило меня, так как я летел высоко и далеко, и я не сразу услыхал громкий визг взбешенного порося. Хасан пронзительно что-то кричал, а Бортан опять издал свой дикий гортанный вызов на бой.

…И небеса дважды расколола докрасна раскаленная молния Зевса. И воцарилась тишина.

Я медленно и с трудом поднялся на ноги. Хасан стоял у остатков догорающего костра в позе копьеметателя, все еще сжимая в руках пламенеющее полено. Бортан обнюхивал подрагивающую гору мяса.

Под кипарисом, рядом с мертвыми ослами, стояла, прислонясь спиной к дереву, Кассандра, одетая в кожаные брюки, синюю шерстяную рубашку, со слабой улыбкой на устах. Она держала мое любимое, все еще дымящееся слонобойное ружье в руках.

— Кассандра!

Она выронила ружье и сильно побледнела, но я успел сгрести ее в объятия чуть ли не раньше, чем оно ударилось оземь.

— Позже я спрошу тебя о многом, — пообещал я. — Но не сейчас. Сейчас помолчим. Давай просто сядем здесь под этим деревом и будем смотреть, как догорает костер.

Так мы и сделали.

* * *

Месяц спустя Дос Сантос был изгнан из Радпола. С тех пор ни о нем, ни о Диане ничего не было слышно. Поговаривали, будто они порвали с Движением за Возвращение, переселились на Тейлер и живут теперь там. Надеюсь, что это неправда, судя по событиям тех последних пяти дней.

Я никогда не знал всей истории Рыжего Парика и, полагаю, никогда не узнаю впредь. Если доверяешь человеку, я имею в виду действительно доверяешь, и неравнодушен к нему, как, возможно, она была неравнодушна ко мне, то всегда можно остаться и посмотреть, прав он был или неправ, несмотря на последнее крупное расхождение во взглядах. Она, однако, выбрала не оставаться, и я гадаю, сожалеет ли она теперь об этом.

Я по-настоящему не верю, что когда-нибудь увижу ее вновь.

Вскоре после перетряски в Радполе Хасан вернулся с горы Санджар, прожил какое-то время в Порт-о-Пренсе, а потом купил небольшое судно, на котором однажды и вышел рано утром в море, ни с кем не попрощавшись и никому не сказав, куда плывет. Предполагают, будто он нашел где-то новую работу по специальности. Однако несколько дней спустя над морем прошел ураган, и в Тринидаде до меня дошли слухи, что его выбросило волнами на побережье Бразилии, где он и встретился со смертью от рук обитающих там свирепых дикарей. Я попытался установить достоверность этих слухов, но не сумел.

Однако два месяца спустя Рикардо Бонавентура, Председатель Союза Против Прогресса — экстремистского крыла Радпола, впавшего в немилость у Афин, скоропостижно скончался во время торжественного партийного собрания от апоплексического удара. Кое-кто шептался о дивбанском яде в анчоусах (чрезвычайно смертельная комбинация, как заверил меня Джордж), а на следующий день таинственно исчез новый капитан дворцовой гвардии вместе со скиммером и протоколами трех последних тайных заседаний СПП (не говоря уже о содержимом небольшого потайного сейфа). Говорят, он был рослым желтоглазым мужчиной со слегка восточными чертами лица.

Ясон по-прежнему пасет свое многоногое стадо на вершинах, которые каждое утро первыми окрашиваются пурпурными перстами Эос, и, несомненно, разлагает молодежь своими песнями.

Эллен снова беременна, вся такая хрупкая и с широкой талией, и не разговаривает ни с кем, кроме Джорджа. Джордж теперь хочет попробовать провести какую-то фантастическую эмбриохирургическую операцию, пока еще не слишком поздно, и сделать своего ребенка двоякодышащим, — равно приспособленным для жизни как в воде, так и на суше. Предвидя перспективность великих девственных глубин океана, он решил, что его потомки должны стать первопроходцами их, а он сам, таким образом, станет отцом-основателем новой расы и напишет на эту тему интересную книгу. И все такое прочее. Однако Эллен не слишком загорелась этой идеей, и у меня такое предчувствие, что глубины океана еще немного побудут девственными.

Ах, да, я-таки отвез Джорджа в Капистрано некоторое время назад, посмотреть на миграцию пауконетопырей. Зрелище было действительно впечатляющее — небо потемнело от их стай, гнездившихся в развалинах. Мы успели посмотреть и то, как они охотятся на диких свиней, и то, как они украсили все улицы зеленым пометом. Лорел записал все это на многочасовой цветной стереопленке и показывает эту ленту на всех вечеринках Управления. Она — своего рода исторический документ, так как пауконетопыри теперь на пути к полному исчезновению.

Верный своему слову, Джордж возбудил среди них эпидемию слишей, и они нынче мрут, как мухи. Всего на позапрошлой неделе один такой рухнул прямо посреди улицы — ШЛЕП! — когда я шел в хумфос Мамы Жюли с бутылкой рома и коробкой конфет. К тому времени, как он долетел до земли, пауконетопырь был уже вполне мертвым. Слиши очень коварны. Бедный монстр и знать не знает, что происходит: он счастливо летит себе, ища, кем бы подзакусить, и вдруг — ЩЕЛК! — напасть поражает его, и он падает прямо в гущу вечеринки в саду или в чей-нибудь плавательный бассейн.

Я решил сохранить на время Управление. Потом, конечно, я организую какой-нибудь парламент, когда сколочу оппозиционную Радполу партию — Незвос: Независимые Восстановители или что-то вроде этого.

Старые добрые силы окончательного распада… Мы нуждаемся в них здесь, среди руин.

А Кассандра — моя принцесса, мой ангел, моя прекрасная леди — она любит меня даже без моего грибка. Та ночь в Долине Сна оказалась для него смертельной. Аминь!

Это именно она, конечно же, плыла на корабле с героями, увиденном Хасаном в Пагасах. Он не вез никакого золотого руна, а только мой арсенал и тому подобное. Кораблем этим была «Золотая Канитель», которую я построил своими руками, и достаточно прочно (как я не без удовольствия узнал), чтобы выдержать даже цунами, последовавшее за всеми этими десятью баллами по шкале Рихтера. Кассандра отплыла на ней в то время, когда большая часть острова Кос ушла на дно.

Позже она взяла курс на Волос, так как знала, что в Макринице полно моих родственников. Ах, да, удачно получилось, что у нее возникло такое ощущение, будто здесь поджидает опасность, и она захватила с собой на берег тяжелую артиллерию. (Удачно, впрочем, и то, что она знала, как ею пользоваться.) Придется мне научиться относиться к ее предчувствиям посерьезней.

Я приобрел тихую виллу на противоположной от Порт-о-Пренса стороне Гаити. До нее оттуда всего около пятнадцати минут лета, зато вокруг большой пляж и дикие джунгли. Мне требуется иметь между собой и цивилизацией некоторую дистанцию — ну, скажем жить на отдельном острове, из-за имеющейся у меня этакой небольшой и неотвязной проблемы. Однажды, когда прилетели поверенные, гости не поняли смысла табличек «ОСТОРОЖНО — ЗЛАЯ СОБАКА». Теперь понимают. Тот, который лежит в больнице со сломанной ногой, решил не подавать в суд по поводу причинения тяжких телесных повреждений, и стараниями Джорджа он в самом скором времени будет, как новенький. С другими вышло не столь круто, но им здорово повезло, что я оказался поблизости.

И поэтому я нахожусь теперь, как обычно, в необычном положении.

Вся планета Земля была выкуплена у тейлерского правительства, выкуплена могущественным и богатым кланом Штигогенов. Подавляющее большинство экспатриантов больше желало веганского гражданства, чем оставаться под властью Тейлерского правительства, и работать в Конгломерате в качестве зарегистрированных инопланетян. Готовилось это давно и тщательно, поэтому покупка Земли сводилась главным образом к подысканию подходящего покупателя, потому что эмигрантское правительство утратило свой единственный источник существования в ту же минуту, как поступило официальное предложение о веганском гражданстве. Оно могло оправдывать себя, пока на планете были еще земляне. Теперь они все стали веганцами и не могли голосовать за него, а мы, здесь, внизу, разумеется, не собирались его поддерживать. И, значит, осуществлялась продажа большого куска недвижимости, и единственным покупателем на этом аукционе были Штигогены.

Мудрый старый Татрам позаботился и о том, чтобы Земля не принадлежала Штигогенам. Всю покупку оформили от имени его внука, покойного Корта Миштиго.

А Корт Миштиго оставил этакое своеобразное пожелание о разделе его имущества — последнюю волю и завещание по-вегански, в котором в качестве преемника был назван я.

Таким образом, я всего-навсего унаследовал планету — Землю, если точнее. Ну… Черт побери, да я вовсе этого не хочу.

Я имею в виду, разумеется, что на какое-то время мне от этого не отвязаться, но я обязательно что-нибудь придумаю.

Во всем виновата та адская машина — компьютер Демографической Статистики, да и другие используемые старым Татрамом жестяные мозги. Он подыскивал толкового местного администратора, дабы тот держал Землю в ленном владении и организовал неэмигрантское представительное правительство, а потом, коль скоро дела наладятся, уступил тому право владения планетой, которое ему предоставил клан Штиго.

Татраму Иштиго требовался кто-нибудь повидавший свет, обладающий качествами администратора да еще не пожелавший бы оставить планету лично себе.

Среди прочих машина назвала ему одну из моих фамилий, а потом еще одну, с пометкой «возможно, жив до сих пор». После этого проверили мое личное дело и затребовали более полные материалы по другому парню, и весьма скоро машина выдала еще несколько фамилий, сплошь принадлежащих мне. Она начала подбирать несоответствия и странные случаи сходства, продолжая поиск случайных связей, и надавала новых ответов, все более озадачивающих.

В скором времени Татрам, по вполне понятным причинам, решил, что меня лучше «разведать». И Корт прилетел «написать книгу».

На самом деле он хотел убедиться, являюсь ли я именно тем Хорошим, Честным, Благородным, Чистым, Преданным, Верным, Надежным, Бескорыстным, Добрым, Бодрым, Заслуживающим Доверия и Лишенным Личных Амбиций Парнем, который им был нужен.

И, значит, он был действительно неизлечимо болен, потому что сделал вывод: «Да, он обладает всеми этими качествами». Я, безусловно, одурачил его.

Хотя, возможно, он был прав в одном — насчет отсутствия личных амбиций. Я страшно ленив и вовсе не стремлюсь иметь неприятности, которые, в чем я убедился, так и выскакивают из измученной Земли и ежедневно шантажируют меня.

Тем не менее я готов пойти на определенные уступки с точки зрения личных удобств — я снова сокращу свой отпуск до шести месяцев.

Один из поверенных — не тот, что со сломанной ногой, — тот, что со сломанной рукой, доставил мне записку от моего баклажанчика. В частности, она гласила:

«Уважаемый Как-Вас-Там-Черт-Возьми-Ни-Зовут. Такое начало письма крайне расстраивает, и, уважая ваши пожелания, я буду называть вас Конрадом.

Конрад, к настоящему времени вам уже известен подлинный характер моего визита. Думается, я сделал хороший выбор, назвав вас наследником собственности, обычно именуемой «Земля».

Вашу привязанность к ней невозможно отрицать — как Карагиозис вы вдохновляли людей проливать кровь в ее защиту, а как Конрад вы восстанавливаете ее памятники, сохраняете ее произведения искусства (и, кстати, одним из условий моего завещания является пункт о возвращении на место Великой Пирамиды Хеопса!), а ваша изобретательность и в равной мере сила, как физическая, так и умственная, в высшей степени изумительны.

Похоже, вы, вдобавок, ближе всего оказались к бессмертному опекуну из всех имеющихся в наличии (многое я бы отдал за то, чтобы узнать ваш настоящий возраст), и это, вместе с вашим высоким потенциалом выживаемости, делает вас на самом деле просто единственным кандидатом. Если же ваша мутация все-таки начнет сдавать, то для сохранения целостности звеньев великой цепи череды ваших дней всегда остается курс Спранга — Сэмсера (я мог бы сказать «сплетения», но это было бы невежливо, поскольку я знаю, что плут вы выдающийся — чего стоят, к примеру, все те ваши архивные данные! Вы чуть не довели до безумия бедный компьютер Дем-Стата разными несоответствиями. Теперь его перепрограммировали никогда не принимать свидетельство о рождении любого грека за показатель его возраста!).

Я вверяю Землю в руки калликанзара. Если верить легенде, это будет тяжелой ошибкой. Однако я готов рискнуть, посчитав, что даже калликанзаром вы лишь прикидываетесь. Уничтожаете вы только то, что намерены восстановить. Вероятно, вы и есть Великий Пан, который только притворился умершим.

Как бы там ни было, у вас будет теперь достаточно средств и оборудования, которые пришлют в этом году вместе с уймой чистых бланков для обращения к Фонду Штиго.

Поэтому ступайте, плодитесь и размножайтесь, и вновь становитесь хозяевами Земли. Штигогены будут наблюдать неподалеку. Если понадобится помощь — крикните, и она немедленно придет.

Увы, у меня не осталось времени написать о вас книгу. Извините. Но все равно, вот, как я и обещал вам, автограф:

Корт Миштиго

P. S. Я все еще не знаю — искусство ли это. Сами идите к черту».

* * *

Такова суть сказанного. Пан? Машины ведь такого не скажут, не так ли? Во всяком случае, я надеюсь на это…

Земля — опасное место для жизни. Суровое и жесткое. Потребуется убрать весь мусор, участок за участком, прежде чем можно будет приняться за строительство.

И, значит, впереди ждет работа. Большая и долгая работа. Поэтому сначала мне потребуется весь аппарат Управления, так же как организация Радпола.

В данное время я решаю, не стоит ли прекратить экскурсии по руинам. Думаю, я разрешу продолжить их, потому что на сей раз мы в состоянии показать пришельцам кое-что другое, не менее интересное. В человеческом мозгу есть какой-то центр любопытства, требующий, чтобы человек остановился на пути куда угодно и глянул в дырку любого забора, за которым идут строительные работы.

У нас теперь есть деньги, и мы снова владеем собственной планетой. И ввиду этого возникает любопытная ситуация. Возможно, даже Движение за Возвращение еще не полностью умерло. Поскольку появилась жизнеспособная программа воскрешения Земли, то, может, мы и привлечем, обратно некоторых из бывших соотечественников, а может быть, и поймаем на крючок некоторых из нынешних туристов, которые непрочь будут снова стать землянами.

Однако, если они все захотят остаться веганцами, мы особенно переживать не будем. Да, мы бы хотели приобрести их, но вовсе не нуждаемся в них на самом деле. Эмиграция из Солнечной Системы будет, думаю, неуклонно снижаться, коль скоро люди поймут, что могут пробиться к успеху и здесь; а население, наоборот, будет увеличиваться более чем просто в геометрической прогрессии ввиду продления периода «плодовитости», вызываемого теперь совсем уже фантастически дорогим курсом Спранга — Сэмсера. Я намерен полностью обобществить этот курс. Сделаю я это, поставив Джорджа во главе программы Общественного Здравоохранения для организации клиник на материке и повсеместного предоставления курса всем желающим бесплатно.

Мы выкарабкаемся. Я устал быть сторожем на кладбище и действительно не хочу рубить с этого дня и до Пасхи Древо Мира, даже если я порождение тьмы и притягиваю неприятности. Когда же прозвонят колокола, я хочу быть готовым сказать «Алетос анесте» — «Воистину воскрес», а не выронить пилу и броситься наутек (динь-дон колокола, цок-цок копыта и т. п.). Нынче пришло время калликанзарам всех стран… Ну, сами знаете.

У нас с Кассандрой есть вилла в этом волшебном месте. Ей здесь нравится. И мне здесь нравится. Кассандра больше ничего не имеет против моего неопределенного возраста. Вот и прекрасно.

Как раз сегодня ранним утром, когда мы лежали на пляже, наблюдая, как солнце прогоняет звезды, я повернулся к ней и упомянул о том, что работа ждет большая-пребольшая, сулящая язву желудка, уйму всяких хлопот и прочих неприятностей.

— Нет, этого не будет, — спокойно ответила она.

— Не преуменьшай то, что неизбежно, — посоветовал я. — Это вызывает несовместимость.

— И этого тоже не будет.

— Кассандра, ты слишком оптимистично настроена.

— He-а. Я ведь раньше говорила, что тебя поджидает опасность, а ты умчался ей навстречу, не поверив мне. На этот раз я чувствую, что все пойдет хорошо. Вот и все.

— Согласен, в прошлом твои предчувствия оказались точны, но я все же думаю, что ты недооцениваешь трудностей, грядущих впереди.

Она вскочила и топнула ногой.

— Ты никогда мне не веришь!

— Конечно же верю. Просто вышло так, что на этот раз ты неправа, дорогая.

И тогда она уплыла, моя взбешенная нимфа, в темные воды. Через некоторое время она приплыла обратно.

— Ладно, — уступила она, улыбаясь и вытряхивая из волос ласковый дождь. — Разумеется.

Я поймал ее за ногу, притянул к себе и принялся ее щекотать.

— Прекрати сейчас же!

— Эй, я верю тебе, Кассандра! Действительно! Слышишь? А, как насчет этого? Я действительно верю тебе. Черт возьми! Ты безусловно права!

— Ах ты самоуверенный калликан… Уй!

И она была прекрасна на берегу морском, и я любовался ею, пока вокруг нас совсем не занялся день, и чувствовал себя отлично.

А вот тут, мне кажется, самое подходящее место, чтобы закончить мой рассказ. SIC…

Перевод на русский язык, В. Федоров, И. Рошаль, 1991.

Примечания

1

Элгин, лорд (1766–1841) — посланник Великобритании в Турции. В 1799–1803 гг., получив от турецких властей разрешение вывезти из Афин несколько незначительных скульптурных фрагментов, похитил большую часть статуй Парфенона, причем во время снятия их со стен и без тбго уже поврежденного здания часть стены обвалилась. Это событие послужило причиной написания Байроном гневного стихотворения «Проклятье Минервы» (1811). Его отражает также латинская эпиграмма «Quod non fecerunt goti, fecerunt scoti», т. e. «Чего не сделали готы, сделали скоты» (читай: шотландцы, а Элгин как раз был шотландцем). — Здесь и далее прим. пер.

2

Сибрук, Уильям (1884–1945) — американский журналист и путешественник. Известен книгами о путешествиях к бедуинам и курдам-йезидам, к вудуистам на о. Гаити, к неграм-каннибалам и т. п. — Прим. оцифровщика.

3

С обстрела южанами форта Самтер началась Гражданская война в США.

4

Золотой берег (фр.).

5

DC от англ. District of Columbia: Федеральный округ Колумбия — Вашингтон.

6

Мамбо — жрица, хунган — жрец культа вуду.

7

Дангбе (Бог-змей) — высшее божество, олицетворяющее Солнце в одном из важнейших обрядов вудуизма — радасе.

8

Эрзулия — Святая богородица вуду.

9

Вакидзаси — малый самурайский меч.

10

Детская игра в вопросы и ответы. Вопрос: «Дуб, орех или мочало?». Ответ: «Дуб — получишь в зуб; орех — на кого пошлешь свой грех; мочало — начинаем все сначала», т. е. отвечающий никогда не бывает в выигрыше.

11

«Рим напоминает мне человека, который зарабатывает на жизнь, показывая туристам труп своей бабушки». Джеймс Джойс. — Прим. оцифровщика.

12

Монофизитство — раннее христианское учение, согласно которому Христос обладал лишь одной, божественной природой. Осуждено в V веке, сохранилось в древневосточных православных церквях. — Прим. оцифровщика.

13

Матерь Божья! (исп.).

14

«Озимандия» — стихотворение П. Б. Шелли.

15

Клефты (новогреческий, букв. «воры») — греки, бежавшие в горы во время турецкого господства в Греции и ведшие вооруженную борьбу против завоевателей, которые дали им прозвище «воры»; клефты принимали деятельное участие в борьбе за освобождение Греции в 20-е годы XIX в.

16

Корибанты (куреты) — мифические служители и спутники Реи, охранявшие ее при рождении Зевса; звоном оружия они отгоняли зло. На религиозных церемониях корибантов изображали обнаженные танцоры с оружием, со щитом и в шлеме; их пляски имели экстатический характер. — Прим. оцифровщика.

17

Пиррихий (здесь) — военная атлетическая пляска под звуки флейты, с прыжками и поворотами; воспроизводила воинские действия и единоличные поединки. В Спарте и Афинах пиррихий был одним из элементов боевого воспитания юношества. По преданиям, изобретателями пляски считались куреты. — Прим. оцифровщика.

18

Диспепсия (гр.) — нарушение пищеварения, сопровождающееся обычно рвотой, поносом, вспучиванием живота и т. д.

19

Малаки-тауз — от арабского «Ангел-павлин». В мифологии езидов (исповедующая особую религию часть курдов) — верховный ангел. Изображается в виде павлина (или петуха). Слово «Малаки-тауз» употребляется вместо имени Зазаил, которое обычно не произносится. Металлические изображения павлина (Малаки-тауза) — санджак — употребляется езидами как оберег.

20

Куреты — в греческой мифологии демонические существа, составляющие вместе с корибантами окружение Великой Матери богов Реи-Кибелы и младенца Зевса на Крите.

(Также куретами называлось упоминающееся в «Илиаде» племя в Акарнании и Этолии. — Прим. оцифровщика)

21

Стеатопигия (гр.) — аномально сильное развитие подкожного жирового слоя на бедрах и ягодицах человека.

22

Цитируется по изданию: Дж. Фрэзер. Золотая ветвь. — М.: Политиздат, 1980.

23

Шинват — в мусульманстве мост, через который идет душа после смерти. Если же она принадлежит грешнику, то падает с моста и попадает прямо в ад.

Content

Роджер Желязны
Этот бессмертный

Примечания