Дельфина де Виган «Отрицание ночи»

Посвящается Марго

Однажды я рисовал, и черный цвет царствовал на моем полотне – ни контрастов, ни пробелов, ни форм – только чернота.

Когда черному ничто не противостоит, он кажется ненастоящим, несуществующим. Абсолютно черный – это отрицание черного.

Черный отражал свет, и едва уловимое во мраке сиянье подстегивало меня, я хотел творить и теперь следовал уже не за тьмой, а за светом в ночи.

Пьер Сулаж

Часть первая

Моя мама была голубой, бледно-голубой и еще – пепельной, когда я нашла ее тем январским утром. Руки казались более темными, чем лицо, а пальцы – словно измазанными в чернилах.

Мама лежала мертвой не первый день.

Не знаю, сколько секунд или минут мне понадобилось, чтобы осознать очевидность (мама как будто спала и не отвечала мне), но спустя довольно долгое время, смутное хрупкое время, из моих легких вырвался крик – так случается после апноэ. И хотя с того момента прошло целых два года, я до сих пор ломаю голову над загадкой: почему мозг так долго отказывался принимать смерть? Почему, несмотря на гнилостный запах мертвого тела и неестественную позу, я так долго не понимала, что передо мной труп? Мамина кончина дала мне повод поразмыслить о многом.

Через месяц с хвостиком после похорон, в состоянии редкого отупения, я получала премию «Книжных магазинов» за свой роман, в котором одним из персонажей являлась мать – женщина, добровольно запертая в четырех стенах, далекая от реальности, спустя годы молчания наконец-то оценившая пользу слова. Я подарила маме книгу еще до публикации, гордая и довольная тем, что завершила новый роман. Впрочем, даже сквозь плотную завесу художественного текста проступало острое лезвие правды.

Я совершенно не помню ни церемонию, ни место, где меня чествовали. Ужас не покидал меня ни на минуту, но я улыбалась. Как-то раз, когда отец моих детей упрекал меня в нежелании «принимать действительность» (его бесила моя способность контролировать выражение лица в любых ситуациях), я ответила ему, что я контролирую не выражение своего лица – свою жизнь.

На ужине, последовавшем за церемонией, я тоже улыбалась и думала лишь о том, как бы еще часок удержаться в положении «стоя», потом в положении «сидя», как бы не упасть лицом в салат, подобно тому, как я в двенадцать лет нырнула в пустой бассейн. Моя внутренняя борьба требовала серьезных физических усилий, хотя, конечно, все знали о моем горе. Но я думала: лучше связать свою боль по рукам и ногам, задушить ее, заставить ее молчать, по крайней мере до тех пор, пока я не вернусь домой, иначе я просто не смогу остановиться, и тогда мой вопль, мой стон опрокинет меня наземь, пригвоздит к месту.

В последние месяцы события проносились стремительно, моя жизнь, как всегда, ставила мне слишком высокую планку. Поэтому во время свободного падения я улыбалась или сопротивлялась (или делала вид, что активно сопротивляюсь). А в такие моменты лучше стоять, чем лежать, и лучше смотреть вперед, чем вниз.

В последующие месяцы я написала новую книгу, которую уже давно наметила. Не знаю, как я ее осилила. Наверное, когда дети уходили в школу, мне было некуда деваться, поэтому я проводила часы за сияющим экраном компьютера. Одиннадцать лет я проработала в компании, где из меня высосали все соки, затем уволили, и тогда я ощутила головокружительную легкость, которая позже – когда я нашла Люсиль голубой и неподвижной – трансформировалась в страх, а страх – в туман. Я принялась писать, писала каждый день, и лишь мне одной известно, до какой степени моя книга, не имеющая никакого отношения к матери, проникнута ее смертью и настроением, в которое она меня погрузила. Мама умерла, не успев увидеть напечатанный экземпляр и оставить мне на автоответчике уморительное сообщение по поводу презентации на телевидении.

Однажды вечером, зимой, в год смерти мамы, когда мы с моим сыном возвращались от дантиста и шли по улице Фоли-Мерикур, он безо всякого повода совершенно неожиданно спросил меня:

– А бабушка… она ведь в каком-то смысле покончила с собой?

До сих пор этот вопрос не дает мне покоя, и даже не сам вопрос, а та форма, в которой он был задан – в каком-то смысле покончила с собой,  – девятилетний ребенок пробовал почву, боялся меня ранить, передвигался на цыпочках. Он действительно не понимал, что произошло: учитывая обстоятельства, смерть Люсиль вполне напоминала самоубийство.

В день, когда я нашла маму мертвой, я не смогла забрать детей. Они остались у отца. На следующий день я сказала им что-то вроде «бабушка умерла» и, отвечая на вопросы, «она хотела уснуть» (боже мой, ведь я читала Франсуазу Дольто[1] ). Спустя несколько недель сын назвал вещи своими именами. Бабушка покончила с собой, да, послала мир подальше, опустила занавес, оплатила счет, отошла от дел, сказала «stop», «basta»[2] , «terminado»[3] , у нее имелись на то причины.

Не знаю, как я решилась писать о матери, с матери, по ее образу и подобию; я всегда отвергала эту идею, держалась от нее подальше столько, столько могла, мысленно составляя список современных авторов и классиков, создавших шедевры и посредственные романчики всевозможных жаров о своих матерях; я пыталась доказать себе, насколько тема «матери» избита и сложна, сколько препятствий на пути, какой риск.

Моя мать представлялась мне слишком сложной, странной, отчаянной и, в конце концов, невыносимой личностью.

Я попросила сестру собрать мамину переписку, ее тексты и бумаги и отнести в подвал. В доме я не нашла бы места.

Спустя какое-то время я научилась думать о Люсиль спокойно, не задерживая дыхание: я вспоминала ее походку, спину, слегка наклоненную вперед; сумку через плечо, на бедре; сигарету, крепко зажатую между пальцами; опущенную голову в вагоне метро; дрожащие руки; точные метафоры; короткий резкий смех, который словно удивлял ее саму, интонации. Мама умела «держать лицо», но голос выдавал чувства.

Я подумала, что никогда не забуду ее холодный странный юмор и невероятное воображение.

Я подумала, что Люсиль по очереди влюблялась в Марчелло Мастроянни (она постоянно его цитировала); в Йошку Шидлоу (театрального критика из журнала «Телерама», которого мама никогда не видела, однако восторгалась его стилем и умом); в бизнесмена по имени Эдуар, чья личность так и осталась для меня загадкой; в Грэхэма, натурального клошара 14-го округа – в хорошие времена он играл на скрипке, а потом его убили. О мужчинах, которые реально разделили с мамой жизнь, я и говорить не хочу. Мне кажется, однажды она провела вечер где-то на окраине города в компании Иммануила Канта и Клода Моне, за ужином, на котором подавали вареную курицу с овощами, а потом вернулась домой на RER[4] и по дороге умудрилась раздать все свои деньги нищим – после этого эпизода банк лишил ее чековой книжки. Мне всегда представлялось, что мама с одинаковым успехом могла бы полностью контролировать вычислительные системы своей компании и сеть железных дорог во Франции, а между делом – танцевать на барной стойке.

Я точно не знаю, в какой именно момент решила капитулировать, наверное, это произошло вместе с осознанием того, насколько мое писательство связано с мамой, с ее выдумками, фантазиями, с ее безумием, когда тяжесть бытия и боль вынуждали ее искать прибежища в собственном воображении.

Я попросила ее братьев и сестер поговорить со мной, рассказать мне о Люсиль. Я записала их истории, записала истории самых разных людей, знавших Люсиль и поведавших мне правду о нашей разоренной развеселой семейке. Я загрузила многочасовые интервью в компьютер и наслаждалась воспоминаниями, откровениями, молчанием, слезами, вздохами и смехом.

Я забрала у сестры мамины письма, дневники, рисунки, чтобы тщательно изучить их, проанализировать, обсосать, докопаться до сути. Я часами читала и перечитывала, пересматривала фотографии и видео, задавала одни и те же вопросы, разные вопросы.

Затем, подобно десяткам авторов, я попыталась создать книгу своей матери .

Уже больше часа Люсиль наблюдала за братьями, за их стремительными перемещениями – от земли к камням, от камней к деревьям, от деревьев снова к земле; они столпились вокруг какого-то насекомого, а вскоре к ним подоспели сестры, возбужденные и трепещущие, в надежде поближе увидеть мелкую, но удивительную божью тварь. « Вопят пронзительно, как будто их режут» , – подумала тогда Люсиль, а Лизбет еще вдобавок скакала, точно козленок, в то время как Жюстин во все горло звала Люсиль поглазеть на диковинку. Люсиль в шелковом струящемся светлом платье и в чулочках, натянутых идеально, без единой складки, сидела нога на ногу и не двигалась с места. Люсиль ни на минуту не теряла из виду братьев, сестер и других детей, сбежавшихся на крики, но ни за что на свете не сократила бы расстояние, отделявшее ее скамейку от общего переполоха. Каждый четверг, без исключений, Лиана, многодетная мать, отправляла своих отпрысков играть в сквер – старшим она строго наказывала следить за младшими и ни в коем случае не возвращаться до двух часов. С визгом дети покидали квартирку на улице Мобеж, спускались вниз с шестого этажа, пересекали улицу Ламартин, затем улицу Рошешуар, прежде чем триумфально и выразительно ворваться в сквер – этих детей, примерно одного возраста, с разницей, может быть, в несколько месяцев, этих ангелочков со светлыми, почти платиновыми волосами, чистыми глазами, шумных и радостных, нельзя было не заметить. Тем временем Лиана ложилась на первую попавшуюся кровать и два часа в тишине спала крепким сном, восстанавливаясь после беременностей, родов, кормления грудью, беспокойных ночей, прерываемых слезами и кошмарами, стирки, уборки и бесконечной готовки.

Люсиль всегда устраивалась на одной и той же скамье – чуть в стороне, но достаточно близко от стратегической точки, где располагались качели и трапеции. Иногда она соглашалась поиграть вместе с другими детьми, иногда оставалась на своем наблюдательном посту, мысленно раскладывая по полочкам  – она никогда не говорила, что именно, а только задумчиво тыкала пальцем в воздух. Люсиль раскладывала по полочкам звуки смеха, рыданий, поступки людей, шумы пейзажа, непрерывные движения мира…

Лиана снова забеременела – она ждала седьмого ребенка, а потом, наверное, завела бы восьмого и так далее, кто знает? Порой Люсиль задумывалась над тем, есть ли предел такой плодовитости, на которую сподобилась ее мать, до каких пор живот может наполняться и опустошаться, до каких пор Лиана будет производить своих обожаемых розовых гладеньких малышей?.. А временами девочке казалось, что каждой матери небеса посылают определенное число детей, и тело, исчерпав ресурс, теряет способность творить новые жизни. Сидя ровно посередине скамейки и болтая ногами, Люсиль размышляла о ребенке, рождение которого планировалось на ноябрь. О черном ребенке. Да-да, по вечерам, перед сном, в девичьей спальне – там разместили целых три кровати – Люсиль мечтала о черной сестричке, абсолютно черной, окончательно и бесповоротно черной, пухленькой и аппетитной, как кровяная колбаса, о сестричке, которую ни родители, ни братья и сестры не поймут, которая будет плакать и кричать без причины и которую, в конце концов, отдадут в полное распоряжение Люсиль. И тогда Люсиль, ненавидящая кукол, возьмет девочку под крыло, уложит с собой в кровать и, единственная на всем свете, успокоит. Про себя Люсиль решила, что ребенка надо назвать Макс, как мужа ее учительницы мадам Эстоке, водителя-дальнобойщика. Черный ребенок станет ее слушаться и защищать – вне зависимости от обстоятельств…

Крики Жюстин вернули девочку к реальности. Мило поджег насекомое, и оно сгорело меньше чем за секунду. Жюстин с ревом бросилась к Люсиль и уткнулась носом в ее колени. Старшая сестра погладила младшую по голове, но, заприметив на подоле своего платья длинную зеленую соплю, резко встала и отправила плаксу хорошенько высморкаться и вымыть лицо. Неудачный день. Малышка хотела показать Люсиль трупик насекомого – кусочек обгорелого панциря и частицы пепла. Люсиль подошла, шаркнула ногой и засыпала останки песком. Затем плюнула себе в ладонь, чтобы протереть пыльную сандалию. И, наконец, извлекла из кармана бумажный платок, вытерла сестре глаза и нос, взяла голову Жюстин в свои ладони и звонко чмокнула в кругленькую щечку, точь-в-точь как Лиана.

Вволю наплакавшись, Жюстин снова побежала к друзьям. Те уже придумали новую забаву и столпились вокруг Варфоломея, который громким голосом объявлял правила игры. Люсиль вернулась на свою излюбленную скамейку. Она наблюдала, как братья и сестры разбредались, а потом соединялись в одну большую гроздь. Время от времени дети напоминали осьминога, или медузу, или какого-то несуществующего зверя с несколькими головами. В этой постоянно изменяющейся субстанции, для которой Люсиль не могла придумать названия, но чьей частью она, несомненно, являлась – словно кольца червяка: даже если их разделить, все равно останутся фрагментами одного целого, – было что-то полностью захватывающее Люсиль, возвышающееся над ней.

В семье Люсиль считалась тихоней.

Но когда Лизбет или Варфоломей барабанили в дверь туалета, где старшая сестра частенько пряталась, чтобы спокойно почитать или насладиться одиночеством, она твердым голосом, исключающим возможность продолжения осады, приказывала: «Молчать!»И все повиновались.

На песчаной дорожке при входе в сквер возникла мать Люсиль, свежая и прекрасная, с поднятой рукой. Каким-то необъяснимым образом Лиана притягивала к себе свет и отражала его. Может быть, благодаря светлым волосам или широкой улыбке. А может – благодаря жизнелюбию, вере в успех, умению делать ставки и ни за что не держаться слишком крепко. Дети гурьбою бросились к маме. Мило обнял ее, уцепился за юбку. Лиана засмеялась, певучим голосом несколько раз повторила: «Мои ангелочки».

Она пришла, чтобы отвести Люсиль на фотосессию.

Услышав об этом, дети загалдели, одни восторженно, другие – возмущенно. Мероприятие назначили несколько дней назад и теперь, перекрикивая собственных отпрысков, Лиана хвалила Люсиль за безукоризненный наряд и давала указания Лизбет: девочке надлежало искупать малышей, поставить кастрюлю с картошкой на огонь и дожидаться отца.

Люсиль схватила маму за руку, и они направились к метро.

Вот уже несколько месяцев Люсиль работала моделью. Она участвовала в дефиле по поводу выхода новой коллекции детской одежды дорогих марок «Император» и «Виржини», позировала для рекламы и модных рубрик разных газет. В прошлом году Лиана сказала Лизбет, что рождественский ужин и все подарки были оплачены благодаря деньгам за фотографии звезды-Люсиль на страницах «Marie Claire» и «Mon Tricot». Иногда братьев и сестер Люсиль тоже снимали, но она пользовалась самым большим спросом.

Она любила фотографироваться.

Несколькими месяцами ранее на стенах в метро появились огромные рекламные плакаты лейбла «Интекса», а на них крупным планом Люсиль – с убранными волосами, в красном свитере, большой палец поднят вверх и надпись: «Интекса – твоя краса». В тот же месяц все парижские школьники, включая одноклассников Люсиль, получили листовки с ее лицом.

Люсиль любила фотографироваться, но больше всего ей нравилось проводить время с мамой. Девочка обожала дорогу туда-обратно на метро, перерывы на съемках, покупать после фотосессии в первой попавшейся булочной круассан с шоколадом – короткие мгновения, когда Лиана принадлежала только одному ребенку. Люсиль знала, что на следующий год мама начнет отпускать ее на съемки уже одну или вместе с Лизбет, которая станет достаточно взрослой, чтобы сопровождать сестру.

Люсиль облачилась в первый наряд – приталенное платье в синюю и белую полоску, с белым воланом по низу. Когда девочка кружилась, волан взлетал вверх, распускаясь, как цветок, и открывая колени. Парикмахерша старательно причесала Люсиль, уложив волосы на одну сторону и собрав их в хвост при помощи заколки в форме сердечка. Люсиль любовалась черными лакированными туфлями, которые только что надела. Они сверкали, отправляя девочке прекрасное отражение ее собственного лица. Сестры позеленели бы от зависти при виде такой красоты! Если постараться, можно получить туфли в подарок. Люсиль попросили позировать сидя, держа в руках небольшую птичью клетку. Ассистентка фотографа поправила девочке волан на юбке. Тем временем Люсиль не могла оторвать глаз от птицы.

– Когда она умерла? – спросила девочка.

Фотограф, занятый приготовлениями, не услышал вопроса. Люсиль огляделась в поисках того, кто мог бы ей ответить. Наконец стажерка лет двадцати произнесла:

– Скорее всего, давно.

– Как давно?

– Не знаю – год назад… Может, два.

– Умерла и застыла в такой позе?

– Необязательно. Скорее всего, эту позу художник придумал для съемок.

– Это чучело?

– Именно так.

– А что у него внутри?

– Думаю, солома и еще много чего.

Фотограф попросил всех сосредоточиться и приступить к съемкам. Однако Люсиль продолжала разглядывать предмет своего любопытства.

– А где отверстие, через которое птицу набивали соломой?

Лиана приказала дочери замолчать.

Вторым нарядом по желанию стилиста оказался шерстяной вязаный костюм. С лыжными палками в руках Люсиль позировала на светлом фоне. Затем последовала форма для тенниса – все подруги с ума бы сошли при виде восхитительной белой юбочки в складку! – и раздельный купальник с высокими трусиками и плотной резиновой шапочкой, которая показалась Люсиль нелепой. Впрочем, настоящую красоту никакая шапочка для бассейна не испортит!

Люсиль всегда ловила на себе восторженные взгляды. Окружающие восхищались ее правильными чертами лица, длинными ресницами, глазами то голубого, то зеленоватого, то серого оттенка – в зависимости от наряда и освещения, ее светлыми блестящими волосами, ее скромной или, наоборот, дерзкой улыбкой. Долгое время Люсиль смущало пристальное внимание, ей хотелось стряхнуть с плеч чужие взгляды, как стряхивают рыбью чешую в мусорное ведро, но к семи годам девочка научилась выстраивать вокруг себя толстую стену, за которой, в маленьком закрытом мире, шум, гам, «охи» и «ахи» других людей попросту не существовали.

Позы сменялись в тишине вместе с декорациями и освещением. Люсиль проходила по площадке к подиуму и обратно, по многу раз повторяя одни и те же движения, принимая одни и те же позы, безустанно и терпеливо. Она отличалась удивительным самообладанием.

После фотосессии, пока Люсиль одевалась, стилист спросил у Лианы, сможет ли девочка в начале осени принять участие в съемках «Сады моды». Лиана сказала: «Да».

– А как насчет малыша, которого вы как-то раз приводили вместе с ней?

– Антонена? Ему только что исполнилось шесть.

– Они с Люсиль очень похожи, правда?

– Да, все так говорят.

– Приводите его в следующий раз. Сделаем фотосессию брата с сестрой.

В метро Люсиль взяла маму за руку и не отпускала всю дорогу.

Дома Лиану с дочкой ждал накрытый стол.

Жорж, папа Люсиль, уже вернулся с работы и читал газету. Дети выскочили навстречу маме все одновременно, как один человек – Лизбет, Варфоломей, Антонен, Мило и Жюстин, одетые в одинаковые махровые пижамы, купленные Лианой в начале весны на распродаже, и одинаковые роскошные тапочки на тройной подошве, подаренные доктором Барамьяном. Устав от шума из квартиры этажом выше, который действовал на нервы во время консультаций, и убежденный в том, что соседские дети ходят в деревянных башмаках, доктор Барамьян однажды отправил свою секретаршу выяснить, какой размер носят ребятишки Лианы и Жоржа. Вскоре братья и сестры получили от доктора по паре великолепных тапочек. Однако вскоре выяснилось, что страшно шуметь Мило способен безо всякой обуви, перемещаясь по квартире (и очень быстро!) на горшке: горшок, прыжок, горшок, прыжок. Тронутая любезностью доктора, Лиана решила обезвредить сына и поставила горшок на комод. В результате Мило сломал ключицу и шум все равно продолжался.

Пока дети усаживались за стол, мать велела Люсиль принять душ.

Уже давно Лиана не заставляла детей молиться перед едой. Хулиганство Варфоломея, который шепотом повторял молитву, начиная ее со слов «Пресвятая Дева Мария, мать… твою за ногу» и провоцируя всеобщий хохот, в конце концов сломило Лиану.

Люсиль с мокрыми волосами и голыми ногами присоединилась ко всем, когда дети уже доедали суп.

– Ну, красавица моя, нафотографировалась?

Жорж, как всегда, посмотрел на дочку с долей удивления.

Люсиль унаследовала от отца загадочность. Уже с раннего детства она изумляла Жоржа. Ее стремление к одиночеству, к абстрагированию, ее немногословность, привычка сидеть на половинке стула, словно сохраняя вторую половинку для кого-то другого, – иногда отцу казалось, что Люсиль ведет какую-то тайную игру. Она за всем наблюдала и ничего не упускала: ни звука, ни одной детали. Она все впитывала. Подобно остальным детям, Люсиль хотела нравиться папе, ждала его улыбок, его одобрения, его поздравлений. Вместе с братьями и сестрами она скучала по папе, когда он уходил на работу, и радовалась, когда он возвращался, а иногда, если мама подзадоривала, Люсиль даже рассказывала папе, как провела день. Она была привязана к отцу сильнее других.

И Жорж, как завороженный, глаз не мог оторвать от дочери.

Спустя годы мать Люсиль расскажет, какое впечатление девочка производила на людей своей красотой и равнодушием, сосредоточенностью на собственных мыслях, пронзительным взглядом.

Спустя годы, когда Люсиль умрет, так и не состарившись, среди ее бумаг обнаружатся рекламные фотографии улыбающейся и очень естественной девочки.Спустя годы, когда придет время освободить квартиру Люсиль, найдется отснятая ею пленка с фотографиями трупа Жоржа – во всех ракурсах, в костюме, то ли бежевом, то ли желтом, цвета блевотины.

Вероятность смерти (или скорее – осознание того, что смерть может наступить в любой момент) поразила Люсиль в 1954 году, накануне восьмого дня рождения. С тех пор мысль о смерти сделалась частью Люсиль, ее трещинкой, ее печатью.

В конце июля Лиана и дети уехали в Л., маленькую деревню в департаменте Ардеш, где жили родители Жоржа. Там собрались разные дальние родственники семьи. Варфоломея Лиана с собой не взяла – в последние недели он так недисциплинированно и вызывающе себя вел, что родители решили отправить сына в детский лагерь. Лиана была на седьмом месяце беременности. Люсиль скучала по своему неугомонному брату, который вечно всех развлекал шутками-прибаутками, выдумками и неожиданными дерзкими выходками.

«Варфоломей, – думала Люсиль, – хоть и безудержный, зато не скучный».

Жаркие августовские дни, напоенные летними ароматами, протекали неспешно. Дети играли в саду, купались в Озоне и лепили из глины разные диковинные вещицы. В большом деревенском доме, окруженная заботой свекра и свекрови, школьных учителей, Лиана чувствовала, что отдыхает душой и телом.

Жорж остался работать в Париже.

Однажды днем, когда Люсиль играла на пианино, в саду раздались крики. Не крики ссоры и не крики победы в какой-нибудь игре – на них девочка давно не обращала внимания, – на этот раз кто-то кричал от страха. Люсиль подняла руки над клавиатурой и застыла на месте, пытаясь разобрать слова; наконец из общего гама она выхватила пронзительный возглас Мило (а может, другого ребенка): «Они упали! Они упали!» Люсиль почувствовала, как сердце забилось у нее в животе и в ладонях, она выждала несколько секунд, затем поднялась со стула.

Случилась беда, случилось непоправимое – Люсиль знала.

Вопль Лианы заставил девочку стремглав сорваться с места. Мать и дети столпились вокруг колодца, Жюстин держала маму за юбку, а Лиана, склонившись над черной бездонной дырой, рвала горло, клича Антонена.

Антонен с кузеном Томми играли на заколоченном колодце, и внезапно доски не выдержали. Мальчики провалились на глазах у других детей. Вскоре Томми вынырнул, его голова маячила во мраке над ледяной водой, он отзывался на крики и пока держался на плаву. Антонен так и не появился. До приезда спасателей бабушка с дедушкой вдвоем оттаскивали Лиану от колодца, куда она в отчаянии собиралась прыгнуть. Спустя несколько минут Томми заплакал, его голос странно резонировал в стенах колодца, казался одновременно близким и далеким, и Люсиль подумала, что, наверное, чудовище из темных глубин грызет мальчика за пятки, пытаясь утащить в беспросветное небытие.Люсиль стояла чуть поодаль, примерно в метре от матери, которая столь яростно отбивалась от бабушки с дедушкой, что дочь ее не узнавала. Впервые в жизни Люсиль прочла про себя все известные ей молитвы – «Отче наш», «Богородице Дево, радуйся» – подряд, не упустив ни слова. Когда приехали спасатели со своим специальным оборудованием, детей отправили к соседям. Тело мальчика искали долго. Вода в колодец попадала из водоема. Антонен умер, потеряв сознание от холода.

Жорж со скоростью света примчался из Парижа.

Антонена одели во все белое, положили в комнате на последнем этаже, и Лиана сказала детям, что их брат стал ангелом. Отныне он поселился на небесах, высоко-высоко, и наблюдает за родными из-за облаков. Только старшим детям разрешили попрощаться с Антоненом. Во время молитвы Люсиль гладила мертвого брата по мягким холодным рукам, но через несколько часов пальцы мальчика словно одеревенели, и Люсиль засомневалась в том, что Антонен воскреснет на небесах. Она смотрела на его спокойное лицо, на руки, вытянутые вдоль туловища, на приоткрытый рот – словно Антонен уснул и все еще дышит.

Похороны состоялись спустя несколько дней. Лизбет и Люсиль, одетые в одинаковые платья (их сшили из первых попавшихся на глаза тканей), жались друг к дружке, но смотрели строго и величественно, как того требовал статус старших дочерей. Когда гроб опустили в землю, девочки, прямые, как буква «i», встали по обе стороны от родителей, чтобы вместе с ними принять соболезнования. Лизбет и Люсиль впервые наблюдали за ритуалом похорон: родственники и друзья пожимали друг другу руки, похлопывали друг друга по плечу, обнимались, с трудом сдерживали рыдания, шептались, сочувствовали, успокаивали – по десять раз, по двадцать раз повторяя одно и то же, сдерживая дыхание, подсвистывая в шепоте. Девочки переглядывались, пытаясь вслушаться в шипение мрачной похоронной толпы, и вдруг расхохотались как безумные. Жорж отослал их домой.

Антонен превратился в ангела и теперь смотрел на детей сверху. Люсиль представляла его маленькое тело, висящее в воздухе: руки сложены крест-накрест и прижаты к груди…

На протяжении нескольких дней Люсиль верила в то, что брат вернется, и вместе они пойдут пасти коз в верхней части деревни, пойдут играть с крольчатами госпожи Летак, пойдут вдоль высохшего русла реки искать залежи глины.

В конце месяца подруга родителей отправилась за Варфоломеем на юг. Вернувшись из лагеря, Варфоломей обнаружил, что его брат умер и похоронен. Три дня он плакал, и никто не мог его унять. Он рыдал, ревел, кричал – до изнеможения.С тех пор смерть Антонена стала подземной волной, сейсмической волной, которая бесшумно продолжала колебаться.

Люсиль и Лизбет ни на минуту не отходили от окна своей розовой комнаты. Наклонившись вперед, стоя на цыпочках, они ждали, пока раздастся звон колокольчика входной двери. Несмотря на холод, Люсиль буквально задыхалась от жары. Лиана, встретив дочь из школы, даже спросила, нет ли у нее температуры, но малышка заплакала как раз в тот момент, когда мама собралась искать градусник. Несколькими неделями ранее из живота Лианы вынырнула маленькая розовенькая пухленькая девочка по имени Виолетта. Она смеялась, когда ее щекотали. Люсиль сперва была расстроена: ребенок выглядел совершенно обыкновенным. Однако улыбки Виолетты, ее интерес к старшим (малышка размахивала руками, стоило только кому-нибудь из сестер появиться на пороге), ее тоненькие волосики, на которые Люсиль дула, чтобы они разлетались, в конце концов очаровали девочку. Конечно, Виолетта оказалась белокожей, и ее не отдали на полное попечение Люсиль, но зато Лиана, занятая новым ребенком, больше не сидела на кухне, глядя в пустоту. Виолетта постоянно требовала внимания, просилась на ручки и хотела есть. Вместе с ней в доме снова появился сладковатый запах талька и чуть более резкий запах детского крема от раздражений на попке. Однако напряжение и горечь утраты никуда не исчезли, и воздух, напоенный болью, словно давил на грудь. Жорж по вечерам после работы частенько выглядел подавленным. Он молча опускался на стул и сидел неподвижно.

Ни Люсиль, ни братья, ни сестры ни разу не видели родительских слез.

Люсиль открыла рот, сделала выдох, и в воздухе повисло белое облачко. Во дворе ничто не нарушало тишину. Лизбет от нетерпения переминалась с ноги на ногу. Жюстин уже в десятый раз меняла пеленки старой кукле. Варфоломей закрылся в своей комнате, и Мило, страшно недовольный и хмурый, был вынужден к нему присоединиться.

Он вот-вот приедет. С минуты на минуту. На лестнице послышатся шаги, скрипнет дверь, и в гостиную войдет человек, человек войдет в жизнь семьи навсегда. На кого он похож? Какая у него одежда? Какая обувь? Может, он явится в монашеском платье на голое тело, как нищий? Мылся ли он когда-нибудь? Умеет ли он играть в прятки, в кошки-мышки, в слова?

Снедаемая любопытством, Лизбет покинула комнату, чтобы разведать ситуацию.

Вернулась не солоно хлебавши.

Лиана знала небольше, чем дети. Все ждали. Отец отправился за мальчиком уже давно и, наверное, попал в пробку.

Он вот-вот приедет. С минуты на минуту. Какого он роста? Выше Антонена? Или, наоборот, он маленький и тощий? Любит ли он шпинат и колбасу из белого мяса? Есть ли у него на лице или на теле шрамы? Принесет ли он с собой сумку, чемодан или узелок, привязанный к длинной палке, как в сказках Андерсена?Дети знали только его имя – Жан-Марк, его возраст – семь лет и что мать его била, поэтому его забрали из дома. Да-да, его звали Жан-Марк, и с ним подобало вести себя приветливо.

Он был ребенком- мучеником .

Накануне ночью дети выучили это слово – мученик , подобно Иисусу Христу, Оливеру Твисту, святому Стефану, святому Лаврентию, святому Павлу. Отныне Жан-Марк поселится под их крышей, ему отдадут кровать Антонена и одежду Антонена, он станет ходить в школу и на мессу, вместе с ними сядет в машину, чтобы отправиться на каникулах в деревню. Теперь он их брат . Наткнувшись в своих мыслях на слово «брат», Люсиль почувствовала, как ее захлестывает волна гнева, а сердце начинает биться быстрее.

В этот момент раздался звонок в дверь.

Девочки поспешили навстречу отцу. Жорж с напряженным и усталым лицом шагнул через порог. Он проделал длинный путь. На секунду, а может, и меньше, Люсиль показалось, будто отец сомневается. А вдруг Жорж сожалеет о том, что взял мальчика? А вдруг отец, не первую неделю ждавший появления нового ребенка и настаивавший на том, чтобы Жан-Марка приняли в семье как своего, передумал?

Жан-Марк прятался за широкой спиной приемного отца, не решаясь высунуться. Наконец Жорж повернул голову и пригласил мальчика в дом. Люсиль сначала просто окинула Жан-Марка быстрым взглядом – с головы до ног и обратно, – затем попыталась заглянуть в его глаза. Бледный, почти мертвенно-бледный ребенок с черными волосами, одетый в потертый, слишком короткий свитер, весь дрожал. Он стоял ссутулившись, опустив глаза, словно в ожидании внезапного удара или пощечины. Люсиль, Лизбет и Жюстин по очереди обняли его. Варфоломей и Мило вышли из комнаты и смерили гостя крайне скептическим взглядом. Впрочем, Мило не сдержал улыбки. Жан-Марк был с ним одного роста, его сумка казалась почти пустой, и Мило подумал, что мог бы подарить ему некоторые из своих вещей, например второй набор оловянных солдатиков или ненужную карточную колоду. Мило хотел взять Жан-Марка за руку и отвести в комнату, но, заметив грозный враждебный взгляд Варфоломея, отказался от этого плана.

Люсиль, подобно братьям и сестрам, не могла не глазеть на мальчика. Она искала на его лице следы побоев, гноящихся ран, свежих шрамов. Однако Жан-Марк вовсе не напоминал мученика . Ни бинтовых повязок, ни гипса, ни костылей. Он не хромал, и у него не шла кровь из носа. Может, он всего лишь притворяется? Может, он мошенник, из тех, что встречаются в книгах и на больших деревенских дорогах, мошенник с перемазанным землистым лицом, который ищет приюта в семье, чтобы разорить ее?

Наконец ребенок поднял голову и удивленно посмотрел на Люсиль огромными черными глазами, затем снова опустил голову. Люсиль обратила внимание на его грязные ногти, проплешины, темные круги, почти ямы под глазами – наверное, следы слез и бессонных ночей. Девочка ощутила глубокую печаль, желание прогнать ребенка сменилось желанием обнять его.

Лиана спросила у Жан-Марка, хорошо ли он доехал, устал ли он, голоден ли. Ни единого слова не проронил мальчик, а только с огромным усилием помотал головой. Жорж попросил Лизбет показать брату квартиру. Лизбет начала с голубой комнаты мальчиков. Жан-Марк следовал за ней. Остальные дети брели позади, хихикали и шептались. Наверное, высмеивали разноцветные носки Жан-Марка. Варфоломей глядел на мученика и думал о том, что Жан-Марк не выдерживает никакой критики – маленький, черноволосый, грязный, не удосужившийся произнести ни слова мальчуган… С чего вдруг отец решил, что этой деревенщине удастся заменить Антонена, да, деревенщине, которую Жорж всегда терпеть не мог, а теперь привел в свой дом?! Варфоломей внезапно почувствовал острую боль, словно проглотил кость, булыжник или кусок стекла. Никогда он не полюбит Жан-Марка, не станет ему другом, не выйдет с ним на улицу и уж тем более – на пляж или в парк, никогда он не откроет ему своих секретов и никогда ни о чем с ним не договорится. И пусть Жан-Марк сколько угодно смотрит на него затравленным взглядом и протягивает ему свою тощую руку, он не сдастся.

Настоящий брат погиб, и его никто не заменит.

На этом я поставила точку. Прошла неделя, потом другая, но я не могла написать ни слова, будто текст застыл, превратился в камень и теперь навсегда останется черновиком, неудачной попыткой. Каждый день я садилась за компьютер, открывала файл под названием «Ничто», перечитывала первый фрагмент, стирала кое-какие фразы, расставляла запятые, а дальше – пустота, бессилие, ничто . Вот именно – ничто . У меня не получалось то, чего я хотела добиться, то, о чем я мечтала, я словно утратила свой талант.

Однако наваждение никуда не делось, я продолжала просыпаться по ночам точно так же, как всегда, когда я начинаю книгу – мысли вертятся вокруг текста, и в течение нескольких месяцев я только и делаю, что пишу – в ванной, в метро, на улице, повсюду. Но тогда, впервые в жизни, нажимая на клавиши компьютера или хватая ручку, я не чувствовала ничего, кроме страшной усталости и невероятного уныния.

Я переделала рабочее место, купила новый стул, достала из закромов ароматические свечи (в результате ими пропахла вся комната), я заставила себя гулять, бродить по улицам, перечитывать свои заметки за последние несколько месяцев. У меня на столе валялись старые фотографии, вырезанные страницы из журналов, рекламные буклеты и знаменитые листовки с лицом Люсиль.

Чтобы создать для себя иллюзию творчества, я решила слово в слово записать свои беседы с теми, кто знал Люсиль. В моей предыдущей работе это называлось анализом содержания, который осуществлялся с помощью специальной, заранее подготовленной схемы – плюс учитывались темы, спонтанно возникнувшие в ходе разговора. Несколько дней с утра до вечера я провела в наушниках, глядя в экран горящими глазами и надеясь ничего не упустить.

Я слышала, как менялись интонации, я слышала щелчки зажигалок, выхлопы сигаретного дыма, шуршание фантиками и бумажками в тщетных поисках одноразовых платочков на дне сумки, раскаты грома, когда кто-то сморкался, паузы, слова, вылетевшие из головы, и слова, непроизвольно слетевшие с языка. Лизбет, Варфоломей, Жюстин, Виолетта, мамины братья и сестры, моя сестра Манон и все те, кого я видела в последние недели, согласились доверить мне свои воспоминания, свои биографии, свои соображения по поводу своих биографий – настолько, насколько могли. И теперь они ждали, гадали, что я со всем этим сотворю, какую форму обретут в моих руках чужие истории, какой окажется в итоге цена исповеди.

А я внезапно поняла, что не способна ни на что.

В потоке слов и среди черных дыр молчания одна фраза Варфоломея по поводу смерти Антонена меня особенно потрясла.

– Если бы я был там, он бы не погиб, – сказал шестидесятипятилетний мужчина.

Помимо этих слов, я отметила в чужих ответах еще много чего – страхи, сожаления, непонимание, боль, чувство вины, гнев, иногда – успокоение.

Жюстин, когда я вечером провожала ее до метро после долгой беседы о маме, внезапно произнесла:

– Ты должна завершить свой роман на оптимистичной ноте. Надеюсь, ты понимаешь. Ведь все мы вышли из него.

А как-то раз за обедом с подружкой – я тогда уже заканчивала с интервью, но по-прежнему не писала – мой рот сам по себе открылся и выдал такую фразу: «Мама мертва, но я работаю с живым материалом».

Первая драма (есть и другие) в семейной мифологии – смерть Антонена. Чтобы ее описать, я должна была выбрать одну из предложенных мне версий, наиболее близкую к тому, что рассказывала бабушка Лиана, сидя на табуретке в кухне с невероятными стенами цвета горчицы, которые олицетворяли в моем сознании детство и давно уже не существовали. По одной версии, Лиана и Жорж, оба на каникулах в Л., отправившись на обед к соседям, оставляют детей одних примерно в трехстах метрах от дома. Антонен и Томми падают в колодец, дети зовут взрослых, те прибегают – но слишком поздно. По другой версии, беременная Лиана с огромным животом сама прыгает в колодец и ныряет в поисках сына – лишь изредка ее голова всплывает на поверхность, бабушка глотает воздух и снова погружается…

Одни говорят, что мальчики прыгали на досках до тех пор, пока дерево не надломилось. Другие говорят, что Антонен и Томми спокойно мастерили из глины разные безделушки, а гнилые, погрызенные крысами доски внезапно не выдержали. И наконец, третьи говорят, что упал только Антонен.

Что я себе вообразила?

Что я смогу рассказать о детстве Люсиль, основываясь на чужих воспоминаниях, на фактах, на объективных свидетельствах? Что достаточно погрузиться в незнакомый материал и сделать выбор? Что это легко, как дважды два?

С какой стати? На каких правах?

Конечно, я надеялась докопаться до правды. Но правда не существовала. Передо мной мелькали разрозненные фрагменты жизни, сама идея собрать их и структурировать казалась фикцией. Почему я решила, что мне удастся привести жизнь Люсиль к единому знаменателю? Чего я хотела? Проанализировать кривую чувств? Пролить свет на неведомую тайну? Объяснить боль?

Боль нашей матери была частью детства и частью взрослой жизни, она во многом сформировала меня и сестру. Однако попытка разложить чувства по полочкам обречена на провал. Поэтому я могу создавать лишь обрывочное, фрагментарное, гипотетическое повествование.

Литература бессильна. Она лишь позволяет задавать вопросы, копаться в собственной памяти.

Семья Люсиль и впоследствии наша семья всегда вызывали интерес и являлись предметом разговоров. Люди, которых я опрашивала, проводя свое исследование, часто использовали слово «завораживающая» применительно к нашей семье. Это слово я много раз слышала и в детстве. Моя семья – фейерверк, зрелище, достойное аплодисментов, целый мир, чьи мертвецы продолжают неутомимо напоминать о себе, так что эхо их голосов, словно колокол отчаяния, постоянно звучит в ушах. Сейчас я понимаю, что воспоминания о моей семье способны заглушить любые слова.

Братья и сестры Люсиль (те, кто остался) живут в разных частях Франции. Лиана умерла за полтора месяца до моей мамы, и я уверена – смерть Лианы, потерявшей к тому времени уже троих детей, дала Люсиль зеленый свет, чтобы положить конец собственной жизни. Каждый из членов семьи хранит в памяти свою версию важных для нас событий, и порой они настолько расходятся, что составить объективное мнение просто невозможно.Однажды утром я проснулась и решила – буду писать, сяду на стул и буду продолжать поиски, даже если они окажутся бессмысленными. И, может, моя книга станет путеводителем по моей собственной жизни, учебником по написанию романов, текстом о тексте, незаконченным исследованием. Но также моя книга станет неуверенным и бесконечным движением от меня – к маме.

Лиана, моя бабушка, была прекрасной рассказчицей. Но когда я думаю о ней, то, помимо огромной книги сказок и многочисленных спортивных состязаний, мне вспоминается, как бабушка сидела на кухне в невообразимой вязаной пижаме красного цвета (вплоть до восьмидесятилетнего возраста Лиана носила разнообразные ночнушки и пижамы собственного изготовления, ярких оттенков, с капюшоном или без него), словно шаловливый гном или домовой, сверкая глазами и в сотый раз рассказывая одну и ту же историю своим певучим радостным голосом. Лиана любила рассказывать. Например, о том, как в двадцать два года она расторгла свою помолвку, потому что за несколько дней до роковой даты мать объяснила ей, в чем состоит роль жены. Подобно большинству девушек своего возраста, Лиана практически ничего не знала об отношениях полов. Она согласилась выйти замуж только потому, что молодой человек соответствовал ее представлениям о хорошем супруге. Лиане хотелось стать взрослой дамой. Однако между этим желанием и перспективой оказаться голой в кровати с мужчиной, который, по запоздалым словам матери, будет разными способами получать удовольствие, – целая бездна. О том, чтобы смириться, и речи не могло идти. Лиана любила рассказывать о своем строгом буржуазном воспитании, о запретах разговаривать за столом, о требованиях отца и о том, как он, почетный житель города Жьен, в конце концов, согласился расторгнуть помолвку, хотя ужин давно заказал и оплатил. Спустя несколько месяцев, приехав навестить в Париже одну из старших сестер, на танцевальной вечеринке Лиана встретила моего дедушку. В ту пору Лиана работала учительницей физкультуры в женской школе, которую сама окончила. Жорж заявил Лиане, что она восхитительная голубая фея (несмотря на то, что платье она надела зеленое). Жорж не отличался дальтонизмом, зато знал, как удивить женщину. Лиана влюбилась в моего дедушку с первого взгляда, и теперь мысль о том, чтобы лечь голой в его постель, показалась ей не просто здравой, но очень даже приятной.

Отец Жоржа, промышленник, разорился, пристрастившись к азартным играм. Какое-то время он работал журналистом в «Круа дю Нор». Когда во время немецкой оккупации газету перестали печатать, семье Жоржа пришлось нелегко. Невзирая на скромное происхождение молодого человека, родители моей бабушки приняли его как родного, и влюбленные поженились в 1943 году. Вскоре родилась Лизбет.

Я не сомневаюсь в том, что мои бабушка с дедушкой очень друг друга любили. Лиана восхищалась умом Жоржа, его чувством юмора, его врожденной уверенностью в себе. Жорж ценил бесконечную искренность Лианы, ее невероятную энергичность, ее музыкальный смех. Они были очень странной парой: он – рассудочный с виду, но руководимый эмоциями, и она – кажущаяся порывистой, но на самом деле – твердая, как скала, а в глубине души – уверенная в собственной глупости.

На кухне в доме, где бабушка с дедушкой жили с семидесятых годов и до конца своих дней, на внутренней стороне дверцы большого стенного шкафа, который долго служил окошком для передачи блюд, значились даты рождения и смерти всех родственников. Когда я была маленькой, эти даты писали мелом на черной доске, а потом, когда кухню перекрасили в желтый (не помню, в каком году), черная доска исчезла, ее заменили плакатом – и на плакате все то же самое отмечали синим маркером.В семье, состоявшей из десяти детей, Люсиль, моя мама, родилась третьей. Сейчас ей уже исполнилось бы шестьдесят три года. Когда я начала свое исследование, Лизбет отправила мне по мейлу отсканированную фотографию дверец шкафа, сделанную пару лет назад – мы тогда вывозили из дома вещи. Вот что я прочла на левой дверце о двух первых поколениях:

...

ЖОРЖ 06.09.1917 – 2000

ЛИАНА 07.12.1919

ЛИЗБЕТ 19.07.1944

ВАРФОЛОМЕЙ 15.11.1945

ЛЮСИЛЬ 17.11.1946

АНТОНЕН 10.05.1948 – 1954

ЖАН-МАРК 07.07.1948 – 1963

МИЛО 07.07.1950 – 1978

ЖЮСТИН 18.03.1952

ВИОЛЕТТА 06.11.1954

ТОМ 10.07.1962

Теперь некому пополнять списки. В них нет ни даты смерти Лианы (ноябрь 2007), ни Люсиль (несколькими месяцами позже, 25 января 2008). Следующего поколения вообще нет. Со смертью моей бабушки закончился период дома в Пьермонте, в маленьком городке на Йонне, там, где проходит Бургундский канал. Бабушкин дом, который затем стал нашим, мэрия выкупила и снесла, чтобы продлить Национальное шоссе. Жорж, мой дедушка, потратил много сил на борьбу против этого проекта и несколько раз спасал дом от разрушения.

Я смотрю на фотографию, вглядываюсь в странную геометрическую фигуру, сформированную цифрами. Точно в центре – смерть маминых братьев, три линии, длинные за счет второй даты, длинные, как воспоминание живых о мертвых.

В последний раз, когда я навещала Виолетту, самую младшую из сестер Люсиль, мы перерыли весь подвал в поисках разных вещиц, на которые мне хотелось взглянуть. Виолетта забрала из дома в Пьермонте большую часть бумаг. В конвертах с фотографиями, разложенными не по годам, а «по детям», мы наткнулись на сделанный вскоре после усыновления снимок Жан-Марка, который обе никогда не видели. Жан-Марк смотрит в объектив, руки худые, живот немного вздут от недоедания, голова бритая. Во взгляде читается тревога. Ребенку страшно. Мы молчали, но долго не могли оторваться от фотографии, потрясенные глубокой скорбью, которой от нее веяло, затем я положила снимок обратно в конверт. Мы так и не проронили ни слова.

В тот же день Виолетта дала мне увеличенную копию другого снимка, сделанного летом 55-го года, спустя год после смерти Антонена и спустя несколько месяцев после усыновления Жан-Марка. Вся семья сидит в «Пежо-202» с откидным верхом, который в ту пору водил мой дедушка, посреди какой-то деревенской дороги в тени деревьев. На первом плане Лиана держит на руках восьми– или девятимесячную Виолетту, обе смотрят в объектив. Жорж повернулся к детям, и на фотографии он получился в профиль. Между двумя сиденьями, рядышком – Варфоломей и Жан-Марк, а на заднем сиденье – Мило, Жюстин, Лизбет и Люсиль смотрят на фотографа. Светит летнее солнце, и все улыбаются, но не застывшими улыбками постановочных фото, а по-настоящему, радостно. У Жан-Марка отросли волосы и округлились щечки. Люсиль оперлась на дверцу машины, волосы у нее собраны в хвост, она смеется, она прекрасна. Почему-то дети сгрудились в правой части фотографии, а пространство рядом с Мило пустует.

Иногда безо всякой причины Жан-Марк резким движением обхватывал голову, закрывая лицо, словно готовясь к неожиданному удару. Тогда Лиана подходила к мальчику, мягко разжимала его руки, открывала лицо, гладила по щеке. Новый ребенок требовал особого внимания, Лиана помогала ему делать домашнее задание, завязывать шнурки, учила молитве для мессы. Братья и сестры давали ему поиграть в свои игрушки, почитать свои книжки, говорили с ним ласково. Люсиль не нравился Жан-Марк. Она относилась к нему не так, как к Лизбет или Варфоломею, а раньше – к Антонену, хоть и не специально. Она пыталась что-то почувствовать, а порой у нее даже неплохо получалось, когда Жан-Марк смотрел своим скорбным взглядом, от которого , по словам Лианы, сердце болит , но в результате все равно возвращалось равнодушие. Люсиль ругала себя за то, что держит дистанцию и не хочет даже прикоснуться к чужеродному телу своего нового брата. Она ненавидела сидеть рядом с ним за столом, в машине или в метро. Жан-Марк казался странным, он говорил на другом языке, вел себя по-другому. Люсиль не нравился Жан-Марк, но мало-помалу она к нему привыкла. Жан-Марку нашлось место в доме, и он стал частью обстановки. Люсиль никогда бы не выгнала мальчика из дома. Наконец-то он был в безопасности и пытался изо всех сил приспособиться к новой семье, ее традициям, порядкам, манерам. Кроме того, Люсиль знала, что у нее с новым братом есть кое-что общее. Она тоже боялась. Боялась шума, тишины, машин, похитителей детей, упасть, порвать платье, утратить что-то важное. Она не помнила, когда именно возник страх. Словно страх преследовал ее вечно. Люсиль звала Лизбет, чтобы включить свет в коридоре или пройти по двору в темноте, она звала Лизбет, чтобы та рассказывала ей сказки на ночь, если заснуть не удавалось, чтобы Лизбет караулила ее, если приходилось лезть куда-нибудь по приставной лестнице. Варфоломей смеялся над сестрой. Он не понимал. Варфоломей не слушался маму, геройствовал, мог перемахнуть через стену, сбежать и вообще исчезнуть. Ничто не пугало его, не уменьшало его дерзость. Однажды родители поставили его в угол, так он у них на глазах, пока его не отпустили, методично отдирал от стены обои. А когда Лиана, доведенная до ручки, на пределе своих сил, закрывала Варфоломея в туалете, он вылезал в окно и огибал дом, ступая по карнизу и прижимая спину к стене, чтобы наконец добраться до своей комнаты или до лестничной площадки. Соседи, наблюдавшие за маленьким циркачом на головокружительной высоте, кричали от ужаса. Но Варфоломей не боялся высоты, он умело прокладывал себе путь от одной водосточной трубы до другой, способный таким образом дойти от дома 15-бис до дома 25.

Когда надо было загадывать желание – в честь первого снега, или первой клубники, или первых бабочек, – Люсиль всегда загадывала одно: стать невидимкой. Она мечтала все слышать, все видеть, все знать, но чтобы люди не чувствовали ее присутствия. Она мечтала стать дуновением ветра, запахом духов, звуковой волной – чем-то, что нельзя потрогать или поймать. Люсиль всегда привлекала внимание. Едва войдя в комнату или остановившись посреди тротуара, взрослые склонялись над ней, восторгались ею, брали ее за руку, гладили по волосам, задавали вопросы – какая прелестная девочка, какая красавица, просто принцесса, и выглядит такой умной, ты хорошо учишься в школе? После рекламной кампании «Интекса» Люсиль превратилась в девочку-звезду. Она участвовала в телешоу Пьера Черния «Дорога к звездам», а затем в грандиозном спектакле Жоржа Кравена у подножия Эйфелевой башни, во время которого девочку сфотографировали сидящей на коленях у Брижит Бардо. Все самые модные марки приглашали Люсиль рекламировать одежду. Жорж и Лиана, разумеется, принимали лишь некоторые предложения. В течение многих месяцев деньги, зарабатываемые Люсиль, помогали платить за квартиру, но девочка не могла бросить школу.

Громкая слава не оставила Люсиль ни малейшего шанса сделаться невидимкой. В классе одни и те же люди ею восторгались, ей завидовали, ее ревновали – и Люсиль чувствовала постоянную тревогу и неловкость. Она видела, что многие девочки хотят с ней общаться, сидеть с ней рядом, но беспрестанно ищут в ней какой-нибудь недостаток, слабину, способную развенчать безупречный образ. И тем не менее Люсиль собой гордилась. Гордилась своим заработком, своей уникальностью, тем, что Жорж ею гордится и радуется ее успехам.

Если Люсиль удавалось уединиться, она слушала на проигрывателе Шарля Трене. Стоя перед зеркалом, улыбающаяся, с красивой прической, она пела «Бум», «Танец дьявола» или «Я держу твою руку», которые знала наизусть.

Долгое время воскресные утра в семье посвящались ритуалу нежности: дети по очереди, парами (Лизбет и Варфоломей, Люсиль и Антонен, Мило и Жюстин), забирались к родителям в постель и в течение двадцати минут ласкались и млели, как маленькие щенята. После смерти Антонена и каникул в Л. все прекратилось.

Двумя годами ранее Жорж создал собственное рекламное агентство, он постоянно искал клиентов и работал не покладая рук. В будние дни дети его почти не видели. Он поздно возвращался – уже после ужина, с отсутствующим видом целовал детей одного за другим и, когда они в одинаковых пижамах разбредались по своим комнатам, неизменно отмечал про себя, что одного не хватает. Так воспоминание о смерти Антонена жестоко преследовало отца изо дня в день. Жорж изменился. Не внезапно, не радикально, а потихонечку, мало-помалу, словно его постепенно захлестнула волна горечи и злобы, чью победу он отказывался признавать. Жорж не перестал быть остроумным, красноречивым и наблюдательным. Он продолжал ерничать и шутить. Однако нежность уступила место язвительности. На званых ужинах, в гостях он всех смешил и завоевывал всеобщее внимание. Сила слова отражала силу его личности, его властность. Образные выражения, высокий стиль, поставленный голос. Жорж не выносил лексических неловкостей, синтаксических ошибок, семантических неточностей. Жорж владел французской грамматикой в совершенстве и прекрасно знал особенности арготического языка. Иногда после какого-нибудь вечера, разговора или плохого фильма на Жоржа накатывала черная тоска и от гнева у него перехватывало дыхание.

Однажды, пока отец смотрел в пустоту, не замечая ничего вокруг, Лизбет прибежала на кухню к маме.

– Это не папа.

– В каком смысле?

– Этот человек надел маску нашего папы, но я уверена – он не папа.

Как-то вечером Жорж наблюдал за своими детьми и за новым мальчиком, которого сам привел в дом, за мальчиком с каштановыми волосами на фоне блондинок и блондинов, робкого милого мальчика, в течение многих недель избегавшего его взгляда. Жорж наблюдал за семьей и думал о своем выборе. Он женился на женщине, чей главный интерес в жизни состоял в рождении и воспитании детей. Оравы детей. Жорж никогда не жаловался, не мелочился, не придирался. Ведь он бесстрашен, щедр, предприимчив. Нет денег? Заработает. Нет места? Снесет стены и сам смастерит кроватки. Жизнь подчинялась его желаниям, многочисленным желаниям. Его пространство было наполнено шумом, гамом, ревом. Ему всегда хотелось изобилия и процветания. Ему нравилось соблазнять женщин, но любил он лишь одну, хотя, конечно, думал – еще не вечер. Однако в глубине души – и именно это мучило Жоржа, когда его потерянный взгляд гулял по идеальному паркету, – где бы он ни находился, в объятиях женщин, на праздниках, в компании друзей, за рулем автомобиля, пока его дети спали на заднем сиденье, где бы он ни находился – на самом деле он был один.

Лиана продолжала смеяться и петь. Еще в юности она освоила целый репертуар считалочек и песенок, которые теперь намурлыкивала детям: «Солдат, откуда взялся ты совсем один, дин-дин, нагой, совсем без бороды, с какой войны вернулся ты, дин-дин». Иногда Лиана чувствовала, как от тоски у нее сводит живот, тот самый, что ни одна беременность не насытила. Впрочем, Лиана верила в милосердного Бога, в вечный покой и в то, что однажды в раю или в ином незнакомом, мягком и теплом пространстве встретит сына. Когда спустя несколько недель после похорон Антонена родилась Виолетта, Лиана, крепкая и пышущая здоровьем, подумала, что Бог послал ей знак. Или подарок. С рождением Виолетты страдания на время уступили место усталости и ощущению полноты жизни. Виолетта отнимала у матери все силы, но одновременно и поддерживала в ней энергию. Лиана любила младенцев, их запах – особенно за ушком, их крохотные пальчики, молоко, которое сочилось из ее груди по ночам. Лиану полностью захватила забота о ребенке – его потребностях, его сне, его голоде. Виолетта разговаривала с мамой на своем птичьем языке, улыбалась ей, смотрела на нее. Но когда Жюстин, младшая дочь, которой еще не исполнилось трех лет, подходила и тянула маму за юбку, Лиана отталкивала ее. Жюстин тоже хотела к маме и пыталась отвоевать свое право на материнскую заботу. Но Лиана устала. Она больше не могла ни над кем трястись.

Остальные дети уже выросли и стали более или менее самостоятельными. Лизбет исполняла роль старшей, помогала маме готовить еду, мыть посуду, воспитывать сестер и братьев. Варфоломей постоянно где-то пропадал, плевать хотел на мессу и предпочитал ее прогуливать. Мило проводил время с Жан-Марком, коллекционировал игральные кости и машинки. Люсиль вслушивалась в разговоры взрослых и все мотала на ус.

Люсиль была папиной дочкой. Она унаследовала его чувство юмора, его мимику, его интонации. Лиана с удовольствием разрушила бы стену молчания, сблизилась бы с дочерью, узнала бы ее получше. Но Люсиль оставалась для нее загадкой, рано повзрослевшей девочкой, которую больше не надо брать на руки.Люсиль вскоре обещала стать более интересной, более умной, более проницательной, чем ее мама. Лиана не знала, когда у нее возникла эта странная мысль. А Люсиль продолжала за ней наблюдать с видом всезнайки, которая ничему не училась, инопланетянки, способной присутствовать сразу в нескольких местах, вести вторую жизнь в параллельном мире и даже иногда – осуждать родительницу.

…Монеты не тонули в песке. Их можно было подцепить ногтем или детской лопаткой. Люсиль издала пронзительный вопль, выловив из песка целых пятнадцать франков мелочью, и вопросительно взглянула на брата. Варфоломей восхищенно присвистнул. Каждый вечер, когда пляж пустел, дети приходили к морю, чтобы найти клад. Курортники целыми днями купались, выделывали в воде и на суше разные трюки, висели вниз головой, бросали вызов небу, раскачиваясь на качелях, и беззаботно рассеивали по пляжу содержимое своих карманов. Каждый вечер дети находили в песке заколки, брелоки и деньги, которых хватало на одну или две порции картошки фри, а если повезет – еще и на кино. В этот раз Люсиль повезло. Она положила монеты в карман. Варфоломей тоже произвел ревизию своих сокровищ и, прибавив к собственным монетам те, что утром конфисковал у Лианы, точнее – стянул из ее кошелька, обнаружил, что богат, как царь Крез.

– Идем! Я сегодня угощаю! – сказал он Люсиль.

Девочка последовала за братом, не зная, куда он ее ведет. Дети долго шли по набережной, пока наконец Варфоломей не остановился перед террасой кафе-мороженого. Место показалось Люсиль совершенно роскошным.

– Ты уверен, что у нас хватит денег?

– Не волнуйся…

Волосы Варфоломей зачесал назад – такая прическа особенно подчеркивала его правильные черты лица. Он сидел, слегка откинувшись на спинку кресла и опершись рукой о подлокотник – в расслабленной вальяжной позе. Настоящий молодой джентльмен, думал Варфоломей о самом себе. Когда мальчик заказал две порции «банана-сплит», официантка с удивлением спросила, достаточно ли у него денег. Варфоломей вынул монеты. Тогда официантка спросила, знают ли родители, что он с сестрой в кафе. В ответ Люсиль улыбнулась своей фирменной рекламной улыбкой и положила руки на колени с видом самой примерной девочки на свете – этот образ ей особенно хорошо удавался. Официантка приняла заказ, не дожидаясь разъяснений. Теперь Люсиль от нетерпения дергала ногой. Они с братом вдвоем в кафе, как взрослые! Вдали от шума и суеты, которые царят в доме в вечерний час после возвращения с пляжа, вдали от мокрых вывалянных в песке купальников, забытых на кафельном полу в ванной, вдали от криков и споров о том, кто первый пойдет в душ и чья очередь стирать и развешивать полотенца…В этом году Жорж заработал достаточно, чтобы позволить себе весь август снимать для семьи дом на море. В любом случае никто больше не хотел ехать в Л. А в Нозане семья побывала за два года до трагедии, и дети пришли в восторг от широкого пляжа, местного мороженого и прогулок по лесу. Помимо своей оравы, Лиана и Жорж взяли в путешествие сына консьержки. Жорж принял решение за несколько дней до отъезда, встретив ребенка на лестнице и отметив его чрезвычайную бледность. « Заморыш , – сказал Жорж. – Мальчику необходим свежий воздух». Вот такой хороший добрый человек. Он поднимал падших, приглашал за свой стол нищих и обездоленных, давал приют беженцам и скитальцам, ну и возил на каникулы чужих детей, будто своих мало. Тем временем Лиана готовила еду, расстилала и застилала постели, стирала белье и поддерживала благородные порывы супруга.

Перед Люсиль внезапно возникла огромная вазочка с мороженым, увенчанным целой шапкой воздушных сладких сливок. Девочка начала с левого края, соблюдая пропорции – мороженое, крем и фрукты, – в ложку помещалось всего понемногу. Люсиль закрыла глаза, чтобы насладиться вкусом. После десяти дней под солнцем ее волосы совсем выгорели. Люсиль забавлялась, гладя себя по руке «против шерстки», и, пропуская белый пушок между пальцами, иногда пыталась его выщипать, как брови. Она бы предпочла превратиться в снежного человека или в ежика с колючками. Люсиль не стряхнула с ног песок, и теперь сандалии ей натирали. Но ей нравилось ощущение частичек песка на лодыжках и соли – по всему телу, словно она обросла второй защитной кожей. Люсиль боялась воды, хотя обожала пляжи. На пляже, под открытым небом, навязчивый шум, связанный с присутствием семьи, отодвигался на задний план, и в свободном пространстве Люсиль чувствовала себя превосходно. На широком пляже, между дюнами и берегом, Пуарье казались гроздью крошечных силуэтов, движущихся и разноцветных, которые становясь частью пейзажа, в конце концов в нем тонули. Лиана устанавливала солнечный зонт, убирала холодильник в тень и ложилась на полотенце, подставляя тело солнцу. Лиана родилась, чтобы загорать. К полудню она разрезала багеты, и каждый сам делал себе сандвич. Дети с утра до вечера резвились в воде, играли, вместе мучили надувную лодку, обменивались масками и трубками. К ужину они возвращались со спутанными волосами, изнуренные и с каждым разом все более загорелые.

Люсиль готовилась слопать вторую часть мороженого, когда увидела Жан-Марка. Он шел к ребятам. Варфоломей вздохнул:

– Черт, Жан-Марк идет. Сейчас опять встанет перед нами как столб.

За год Жан-Марку успели придумать кличку «столб», которая одновременно напоминала детям о любви Жоржа к регби и отражала натуру мальчика. Приемный сын вечно стоял на границе двух лагерей, не принадлежа в реальности ни к одному. Взрослые относились к нему снисходительно, а дети – подозрительно.

– Мама беспокоится и всюду вас ищет, – сказал Жан-Марк, подойдя к столику.

Варфоломей молча посмотрел на брата.

Он не хотел его видеть. Да и деньги на мороженое закончились. К тому же дети сидели в окружении приличных людей, и Жан-Марк только опозорил бы их своим странным акцентом, от которого никак не мог избавиться. Жан-Марк покосился на вазочки с мороженым, и у него заблестели глаза.

Люсиль наблюдала за новым братом. На фоне загара шрамы на ногах казались совсем белыми, почти фосфоресцирующими. Родная мать Жан-Марка долгое время принуждала его стоять на коленках в раскаленных углях. Врач сказал Лиане, что рубцы останутся на всю жизнь и ничем их не сотрешь. Жан-Марк глядел на сестру исподлобья, с тревогой. И внезапно Люсиль накрыла волна нежности, наверное, она бы даже обняла мальчика…

– Ты тоже такое мороженое хочешь?

Жан-Марк несколько раз кивнул. Люсиль вынула из кармана собранные монеты, а Варфоломей, как старший, крикнул официантке:

– Мадемуазель, пожалуйста! То же самое – для молодого человека!

Варфоломей чувствовал себя уверенно, повторяя слова и жесты отца, а Жан-Марк просто светился – и не в предвкушении великолепного «банана-сплит», которое он, скорее всего, даже до конца не осилит, а потому, что его допустили на прекрасную террасу и позволили сидеть вместе с Варфоломеем и Люсиль.

– Я тебя сегодня видела в воде. Быстро плаваешь, – Люсиль улыбнулась.

Жан-Марк не ответил, и Варфоломей с ноткой зависти добавил:

– Ты мог бы участвовать в соревнованиях.

Люсиль обрадовалась:

– Ты бы стал чемпионом мира, твоя мама увидела бы тебя, красавца, в газетах, не поверила бы своим глазам, а потом сошла бы с ума от ярости!

– А еще ты бы стал богатым, богатым, как царь Крез, – воскликнул Варфоломей, повторяя выражение отца, казавшееся мальчику весьма образным.

– Только представь свою фотографию! Ты – с огромными мышцами, а твоя мать в ужасе, ведь ты можешь прийти и отомстить!

Услышав слова Люсиль, Варфоломей вскочил, расставил ноги и выпрямился, демонстрируя мощные грудные мышцы и плечи. Дети расхохотались.Официантка принесла Жан-Марку вазочку с мороженым. Оно выглядело еще более огромным, чем у Люсиль и Варфоломея. Мальчик посмотрел на сестру и, дождавшись одобрительного кивка, набросился на десерт.

Наступила осень, и Люсиль показалось, что если в семье и не восстановился прежний покой, то, по крайней мере, буря миновала. Тоска и печаль постепенно слились с бытом и утекли туда же, куда утекает мутная вода из-под вымытой посуды и выстиранного белья. Живот Лианы уже несколько месяцев пустовал. Жан-Марк поселился в комнате братьев, перестал кричать по ночам и опускать глаза, когда с ним заговаривают. Жан-Марк до такой степени вписался в обстановку, что все практически забыли о его происхождении и не могли себе вообразить семейное фото без него. Люсиль думала, что теперь семья, наверное, наконец-то состоялась – три мальчика, четыре девочки, – замечательная конфигурация и более чем достаточно народу в одном жилом пространстве, где, несмотря на тесноту, Люсиль занимала достойное место среди старших сестер. Что бы ни происходило, Люсиль оставалась папиной любимицей, папиным загляденьем, той, кому Жорж чаще всего улыбался, той, кого он во всем поддерживал и к кому относился с неизменным терпением, несмотря на нелюбовь девочки к школе и плохие оценки. Жорж лучше кого-либо другого мог оценить особый склад ума своей дочери, ее красноречие и проницательность. Люсиль надеялась на стабильность и равновесие, мечтала о том, чтобы невидимые связи между всеми членами семьи никогда не нарушились. Поэтому ее страшили расставания, отъезды, дистанция.

Когда родители сообщили, что отправляются на выходные в Лондон по приглашению одного из клиентов Жоржа, Люсиль восприняла это как новость о неминуемом землетрясении.

Целые выходные без мамы с папой!

Внезапно два дня показались Люсиль вечностью, и предчувствие беды встало комом в горле. Несколько минут Люсиль смотрела в пустоту, воображая всевозможные ужасы – удары, падения, ожоги – и каждого из братьев и каждую из сестер по очереди в качестве жертвы. Саму себя Люсиль представила под колесами поезда в метро. Девочка осознала, насколько уязвима и хрупка жизнь, жизнь в глазах Люсиль висела на волоске, зависела от неосторожного шага, от одной минуты. Все могло случиться, особенно худшее. Квартиры, улицы, города таили сплошные опасности, катастрофы, драмы.

Лиана и Жорж не имели права рисковать!

По щекам у Люсиль покатились слезы, и она спряталась за спиной Лизбет, которая внимательно слушала отца.

Жорж продолжал рассказывать о том, как спланирован уик-энд, и объяснял, что в отсутствие родителей ответственность за детей несет старшая сестра, но всем младшим предоставлен отличный шанс проявить самостоятельность. Старшим детям поручили готовить еду, водить маленьких на прогулки в сквер, следить за порядком и следовать указаниям Лианы, подробно расписанным на бумажке в клеточку рядом с меню на каждый день и рекомендациями по поводу того, что надо обязательно доесть, пока не испортилось. Мари-Ноэль, коллега Жоржа, обязательно проведает детей разок-другой, и ей в любой момент можно позвонить по телефону. Все ясно?

Разрешенной зоной пребывания по-прежнему оставались улица Клозель, улица Мильтон, улица Бюффо, сквер Монтолон. Запретная зона: сквер д’Анвер.Лизбет кивнула, а Варфоломей сделал очень серьезное лицо. Люсиль посмотрела на брата и поняла, как восторгает его перспектива провести выходные без родителей. Дрожа всем телом, она вытерла слезы внешней стороной ладони. Ее охватил страх. Но только ее. Ее одну. Ведь она одна знала, что жизнь вечно подсовывает людям ломающиеся доски, машины без тормозов, головокружительные падения. Где-то вдалеке до сих пор эхом раздавался крик: «Они упали! Они упали!», но никто его не слышал.

На следующий день Лиана и Жорж поцеловали детей и каждому дали ценные указания. Варфоломею велели слушаться сестру и не вылезать в окна. Люсиль попросили отвлечься от книг и поучаствовать в домашних делах, малышей призвали к порядку и тишине. Инструкции по поводу бутылочек и сосок Виолетты мама расписала черным по белому и вверила Лизбет.

Люсиль не плакала, когда за родителями захлопнулась дверь. Она помахала рукой стоя у окна и проводила родителей взглядом – до машины, в которую они сели, чтобы отправиться на вокзал. Машина вскоре исчезла из виду, и Люсиль подумала, что, может быть, она говорила с родителями в последний раз. Поезд мог сойти с рельсов, паром – затонуть в Ла-Манше, дом в Лондоне – сгореть. Люсиль закрыла глаза, пытаясь освободиться от страшных картин, которые рисовало ее воображение и коллекционировало ее сознание. А если семеро детей лишатся родителей и, подобно Мальчику-с-пальчику, окажутся в полном одиночестве посреди темного леса? А если им придется жить в нищете? Люсиль тут же представила себе изможденные худые тела, лохмотья вместо одежды и сразу открыла глаза. Она стояла в пустой комнате. Варфоломея и Лизбет она обнаружила на кухне без дела, в состоянии некоторого замешательства. Вглядевшись в лица сестры и брата, более бледные, чем обычно, понаблюдав за их неуверенными жестами, Люсиль поняла – они вовсе не празднуют долгожданную свободу. Они тоже боятся.В квартире стало совсем тихо.

Суббота прошла благополучно, дети строго следовали наказам родителей. Жан-Марк усердно развлекал Жюстин и Мило, внезапно сделавшихся покладистыми и невероятно дисциплинированными. Варфоломей никогда не был таким домоседом и не вел себя так спокойно. В конце дня Мари-Ноэль навестила детей, чтобы проверить, все ли у них в порядке, и вернулась домой чрезвычайно довольная.

Ночью Виолетта заплакала.

В маленькой девичьей спальне Лизбет включила торшер и взяла малышку на руки. Виолетта заплакала пуще прежнего. Она рыдала, испуганно озираясь. Люсиль, в свою очередь, попробовала успокоить сестру, поцеловала ее в щечки, погладила по головке. Виолетта кричала все громче, ее покрасневшее лицо пылало. К девочкам вскоре присоединились разбуженные воплями мальчики. Вместе дети приготовили для малышки бутылочку с молоком, спели несколько песенок, включили радиоприемник. Виолетта не замолкала. Люсиль почувствовала, как в животе у нее растет страх, а в голове крики Виолетты с каждой секундой раздаются все пронзительнее. Люсиль знала, что Виолетта хочет что-то сказать, но не могла расшифровать ее плач, а только страдала вместе с ней, про себя сокрушаясь о том , что никогда не обретет вербальную форму – о скорбях людей, о шумной планете, летящей с каждым днем быстрее, полной опасностей и черных дыр, где можно почить навсегда. Нет сомнений, Виолетта тяжело больна, она умрет здесь, на глазах у братьев и сестер и по их вине, если они не найдут градусник, не вызовут спасателей, не отвезут малышку в больницу!

Слезы текли по щекам Люсиль, но в суматохе никто их не заметил.В три часа ночи обессилевшая Лизбет в отчаянии позвонила к соседям. Они взяли малышку к себе, успокоили и, когда она уснула, вернули в кроватку.

После рождественских каникул Люсиль и Лизбет обосновались в комнате для прислуги на седьмом этаже. Жорж в конце концов убедил хозяйку освободить это помещение и сдать его за скромную плату, даже если со временем, когда агентство себя зарекомендует, аренда подорожает. С тех пор как Виолетта переехала в комнату к сестрам, работать там стало невозможно. Лизбет училась, и ей была необходима тишина. Люсиль в принципе не страдала и в прежней обстановке, с завидным постоянством отлынивая от домашних заданий, но Лиана сочла, что уединение поспособствует улучшению ее концентрации.

Итак, девочки поселились в крохотной комнатке без раковины и без санузла. На одной с ними площадке жила Жильберта Паскье, молодая женщина, чемпионка Франции по стенографии. Люсиль ею восторгалась. Жильберта Паскье носила серые костюмы, каблуки головокружительной высоты и красила губы каждый день в новый оттенок розового.

Однажды после полдника, состоявшего из горячего шоколада и багета с маслом, Люсиль и Лизбет взбегали по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступеней, довольные тем, что возвращаются в собственную келью, расположенную в четырех этажах от родительской квартиры, тихую и закрывающуюся на ключ. Девочки очень ценили свой угол, куда не врывался Варфоломей с целью порыться в чужих вещах, куда шум, если и доносился, то лишь изредка, взрывами (например, когда Жюстин выходила из себя и вопила так, что барабанные перепонки лопались), и где никто, кроме самих сестер, не устраивал беспорядок. Лизбет рассказывала о своем дне, о друзьях, об учителях, Люсиль ничего не рассказывала, но время от времени соглашалась показать сестре любовные письма от девочки из своего класса, чьи литературные ассоциации и поэтический стиль привлекли ее внимание. Жорж установил в комнате двухъярусную кровать и раскладной стол собственного изготовления, чтобы Лизбет могла делать уроки, сидя на кровати. Тем временем Люсиль ждала, когда на площадке послышатся решительные шаги Жильберты Паскье, которые ни с кем не спутаешь, и выходила поздороваться. За несколько секунд Люсиль успевала разглядеть все – цвета, покрой, чулки, макияж. В недалеком будущем она намеревалась стать такой, как Жильберта, – женщиной, на которую мужчины едва осмеливаются поднять глаза и которой про себя издалека восхищаются, потрясенные ее совершенством.

Сестры возвращались к родителям, чтобы принять душ и помочь Лиане приготовить ужин. Вечером, когда пора было идти спать, Люсиль боялась подняться по лестнице одна. Лизбет включала на площадке свет, сопровождала сестру в их комнатку и рассказывала ей истории, пока та не засыпала. Сперва Люсиль потребовала себе верхнюю кровать, но, когда выяснилось, что ей каждые пять минут надо на горшок, девочки поменялись. Фаянсовый горшок они выносили по утрам, сливая содержимое в туалет на этаже. Лизбет чаще выпадала эта чудесная возможность…

С начала учебного года Варфоломея обязали водить Люсиль к дантисту. Она родилась сразу после войны, и с зубами ей не очень повезло. Однако вместо дантиста брат с сестрой отправлялись на прогулку, сидели в кино, глазели на витрины или воровали конфеты в местной лавке. Люсиль восхищалась смелостью и независимостью брата и радовалась тому, что именно ей он доверяет свои планы и секреты, ее считает своей компанией, а не Лизбет, которую возмущают его проказы и которая с удовольствием при случае выдала бы его родителям. В отсутствие Лианы Варфоломей обожал гоняться за Лизбет, понарошку опрокидывать ее на пол и под угрозой страшных пыток заставлять десять раз повторить его имя: «Кто самый красивый? Кто самый храбрый? Кто самый рассудительный? Кто самый забавный? Кто самый остроумный? Кто самый красноречивый?»

С Люсиль такого не случалось никогда.

Перед Люсиль Варфоломей трепетал. Одним взглядом Люсиль отбивала у него желание подступаться к ней. Люсиль казалась стеной молчания посреди шумного мира. Иногда за чересчур скорбное выражение лица Варфоломей называл ее Blue[5] или в моменты уж совсем черной тоски – Blue-Blue . Тогда Варфоломею хотелось защитить сестру, увезти ее далеко-далеко, туда, где они смогут целыми днями гулять и никогда не ходить в школу…

Порой Лиана отправляла Люсиль за покупками на улицу Мартир. За каждую покупку Люсиль взимала с матери крошечный, малюсенький процент – вроде как платная доставка. Таким образом она тренировала устный счет куда эффективнее, чем на уроках математики, а в конце месяца скапливала около двадцати франков, которые тут же конвертировались в конфеты.

По легенде, в сквере Сен-Пьер обитали ведьмы. Они подстерегали детей и заворачивали в белые простыни, чтобы навсегда унести в свой мир. Люсиль много раз взбиралась по лестнице к базилике, а потом спускалась, перепрыгивая через ступеньку и затаив дыхание. Внизу торговцы разными безделушками продавали маленькие мешочки с песком, привязанные к самому кончику шнурка и украшенные крепированной бумагой, которая распускалась, словно крылья бабочки, на ветру, а потом опадала, как листья осенью.

Люсиль обожала за этим наблюдать.

В библиотеке на улице Мобеж Люсиль проводила долгие часы перед полкой с книгами для девочек. В конце концов она снимала с полки книгу, прятала ее под мышкой, застегивала пальто, прощалась с библиотекаршей и, улыбаясь, говорила, мол – увы, ничто не привлекает внимания. Лишь спустя годы Люсиль поймет – эта милая женщина на самом деле участвовала в заговоре по приобщению девочки к литературе.

Как-то после обеда доктор Барамьян, которого шум тогда еще не довел до ручки, пригласил Лизбет и Люсиль в свой кабинет и показал им магнитофон. Сестры и не подозревали о существовании подобного механизма. Доктор Барамьян попросил девочек встать перед микрофоном и прочитать стихотворение. На второй строфе Люсиль и Лизбет, конечно, сбились, потом долго не могли вспомнить продолжение, но наконец вновь зазвучали дуэтом. Доктор Барамьян перемотал запись и дал сестрам послушать. Люсиль решила, что доктор мухлюет. Она не могла поверить в такое чудо, но, услышав из черного ящика смех Лизбет в том месте, где они ошиблись, запутались, с трудом отыскали правильные слова, поняла – доктор Барамьян волшебник!

После каникул дважды в неделю домой стала приходить женщина, которая помогала Лиане штопать носки, зашивать дырки и ставить заплатки. Мадам Кутюр – так ее прозвали – каждый четверг обедала вместе с семейством Пуарье. Люсиль внимательно наблюдала за Мадам Кутюр, рассматривала ее редкие волосы, мягкую морщинистую кожу, кое-где усеянную угрями. Люсиль гадала, превратится ли она сама к старости из прекрасной Жильберты Паскье в страшную сутулую тетку, не напрасно избегающую взглядов. Впрочем, если бы на нее и правда никто не смотрел, она бы, согласно своему стремлению, наконец и впрямь стала бы легкой, прозрачной и невидимой. Тогда ее бы уже ничто не пугало.

У Мадам Кутюр росли усы, а подбородок окаймлял едва заметный пушок. Когда она жевала, крошки хлеба и частички другой пищи нередко застревали у нее над верхней губой. Однажды в четверг, на протяжении нескольких минут любуясь рисовым зернышком, подрагивающим на усах Мадам Кутюр, Варфоломей не выдержал и, сделав гостье вполне недвусмысленный знак, произнес:

– Шмутц[6] , Мадам Кутюр!

Люсиль улыбнулась. Она любила новые слова.

Вскоре загадочный термин «шмутц» вошел в семейный словарь Пуарье и закрепился в нем на долгие годы. (Даже сегодня для всех потомков Лианы и Жоржа, а также для их друзей «шмутц» обозначает более или менее пережеванную частичку еды, прилипшую к подбородку или застрявшую в уголках губ.)

Жорж, постоянно занятый работой, редко видел детей. Он возвращался поздно вечером, когда дети отправлялись спать, а в доме воцарялась тишина. Пока Лиана рассказывала о том, как прошел день, отец нежно целовал детей на ночь. По воскресеньям он всех будил пораньше, по очереди запускал в машину, чтобы никто никого не придавил, и вез куда-нибудь на прогулку. Люсиль смотрела, как мелькают за окном деревья, и читала названия городов на табличках Национального шоссе.

Ей нравилось мчаться вперед.В Рамбуйе или в Фонтенбло Пуарье нередко встречали друзей и вместе во что-нибудь играли. Жорж изобретал разные командные соревнования. Он вместе с детьми искал сокровища, разгадывал загадки, бегал наперегонки. После пикника, пока братья и сестры с радостными воплями гонялись друг за дружкой, Люсиль медленно и осторожно бродила по тропинкам – вслушиваясь в каждый шорох, аккуратно ступая по ковру из желто-красных листьев и каждую секунду оглядываясь…

Мужчина, которого я люблю и который уже давно терпит мои причуды, обеспокоился, когда я начала эту работу. По крайней мере, так я восприняла его вопрос, заданный якобы невзначай: обязательно ли это писать? Я, разумеется, ответила, что – нет. Но писательство мне жизненно необходимо, и сейчас я не способна написать ничего, кроме этого . Весомый аргумент.

Со всеми моими книгами происходило нечто подобное, они сами мне себя навязывали – по загадочным причинам, которые я осознавала, только закончив текст. Тем же, кто волновался: как на меня подействует такая специальная работа спустя всего ничего после смерти матери, я отвечала – мол, полный порядок, ничего особенного, никаких проблем. Сейчас – хотя я еще даже не на середине приключения, в которое ввязалась (чуть не сказала: дерьма, в которое вляпалась), – я понимаю, что переоценила свои силы. Лишь сейчас мне стало ясно, с каким напряжением, с какими сложными вопросами, с какими муками, с какой усталостью связана эта работа, и чего она мне стоит физически. Мне хотелось отдать дань Люсиль, смастерить для нее бумажный памятник – думаю, они самые ценные, – запечатлеть ее образ. В то же время литература помогает мне докопаться до истины, заново проанализировать страдания Люсиль, характер Люсиль, разрешение ее личности. Увы, теперь я уверена в том, что мое исследование не только непосильно, но и бессмысленно. Я опрашивала братьев и сестер, которые страдали не меньше меня и не меньше матери, выпытывая детали и подробности, отчаянно надеясь разгадать загадку. Я бесконечно задавала один вопрос: когда мама в первый раз ощутила боль?

Мой вордовский файл переполнен разговорами, рассуждениями, надеждами. Но улица Мобеж – это для меня отдельная тема. Лиана и Жорж переехали туда в 1950 году (до того момента они жили в крохотной квартирке на улице Пресль, о которой ни у маминых братьев, ни у сестер не сохранилось воспоминаний), а покинули дом в 1960 году. То есть Люсиль там фактически провела детство – до четырнадцати лет. История семей чаще всего представляет собой историю мест. На эпоху «улицы Мобеж» пришлось создание Жоржем первого рекламного агентства, его крах, рождение Жюстин, создание второго агентства, смерть Антонена, рождение Виолетты и усыновление Жан-Марка.

До сих пор улица Мобеж ассоциируется у нашей семьи с преданностью и усердием Лизбет; безумными проказами Варфоломея, его прогулками по карнизу третьего этажа; с фотосессиями Люсиль; с криками и гневом Жюстин; с завидным аппетитом Виолетты; с Мадам Кутюр и словом «шмутц», с воскресными пикниками и неизменной улыбкой Лианы.

Единственные два фрагмента мозаики семейной истории, которые до сих пор не желают складываться в единую картину – это смерть одного ребенка и появление другого. Так мне однажды сказала Виолетта. В коробке с вещами Люсиль я нашла дневник, где по поводу появления Жан-Марка написано: «Внезапно я осознала, несмотря на мудрые объяснения и отрицание очевидного, что любого человека можно заменить. И жизнь не убедила меня в обратном – ни любовь, ни дружба».

Я стараюсь вписать в нашу семейную историю, помимо последовательного изложения событий, страшную усталость Лианы, ее неспособность заниматься Жюстин после смерти Антонена, ее невнимательность к детям – черта, свойственная почти всем многодетным матерям, ее вечное стремление все пустить на самотек: а еще – соперничество между братьями и сестрами, сложность их отношений, их словечки, их фантазии, их страхи, тайная неуловимая связь между ними, секретное детское общество, не вполне понятное взрослым.

Я стараюсь не упустить из виду Мило, о котором на первый взгляд и рассказать-то нечего, он напоминает дремлющие воды, тихую гладь без малейшей волны. Я стараюсь правильно представить Варфоломея – Варфоломея, которого Лиана спустя два года после смерти Антонена поместила под надзор психиатра в лечебницу Некер. Варфоломей вел себя чересчур дерзко и писал в кровать. После того как Варфоломея поместили в маленькую белую комнатку-палату, Лиана вышла – якобы журнал купить – и больше не вернулась. Несколько дней подряд Варфоломей провел в отчаянии, уверенный, что родители его бросили, а потом его навестила подруга Лианы и, в полном ужасе от обстановки и персонала, порекомендовала Жоржу забрать ребенка.

Мари-Ноэль многие годы работала с Жоржем и дружила с мамой. Она знала обо всех горестях и проблемах нашей семьи. Когда умер Антонен, именно Мари-Ноэль отправилась за Варфоломеем, чтобы привезти его в Ардеш, именно Мари-Ноэль взяла к себе Жюстин, когда Лиана не могла ею заниматься, именно Мари-Ноэль позвала Лиану, обнаружив Жан-Марка мертвым в своей комнате. О моей матери Мари-Ноэль сказала: «Эта женщина – тайна, загадка».

По совету братьев и сестер Люсиль, я провела у Мари-Ноэль в гостях несколько часов и все у нее выспросила. Сейчас она уже немолода, ей больше восьмидесяти лет. Впрочем, я не уверена, что эту женщину можно назвать «старой», она слишком иронична и остроумна. Понимаю, чем она зацепила Жоржа: она умеет правильно держаться и смотрит в корень вещей. Позже Мари-Ноэль отправила мне по мейлу некоторые уточнения, а также интересовавшие меня даты. Я несколько раз переслушивала запись своего разговора с Ноэль. Она прекрасно помнит улицу Мобеж и первую встречу с моей бабушкой: Лиана тогда носила под сердцем Жюстин, а потому облачилась в просторный халат из пиренейской шерсти, она открыла дверь взлохмаченная и с огромным животом, в квартире пахло мочой, но все домочадцы уже принюхались (почти все братья и сестры Люсиль писались в постели вплоть до вполне серьезного возраста). Мари-Ноэль пришла тогда к Жоржу, моему дедушке, он работал в журнале «Радио-Кино», переименованном со временем в «Телерама». От знакомых Мари-Ноэль узнала о том, что Жорж намеревается открыть рекламное агентство.

В крохотной клетушке, служившей офисом, Мари-Ноэль и Жорж набросали первый план работы. Вскоре они нашли помещение получше, а через несколько месяцев сорвали первый куш – агентство придумало и выпустило визитные карточки для магазина «Туфельки Нинон», пользовавшегося большим успехом у шлюх с площади Пигаль. На вырученные деньги Жорж купил в итальянской лавочке разных вкусностей для семьи и пригласил Мари-Ноэль в гости на ужин.

Мари-Ноэль отлично помнит уик-энд, когда Лиана с Жоржем отправились в Лондон. Многие запомнили те выходные, но никто никогда не упрекал моих бабушку и дедушку за то, что они оставили детей одних, когда прошло всего ничего после смерти Антонена. Лично я не в силах вообразить, какими безответственными и просто беспечными надо быть, чтобы так поступить?! Хотя, разумеется, я не могу войти в положение бабушки с дедушкой. Я смутно представляю себе Париж пятидесятых годов и степень зрелости и сознательности семерых детей – старшей из них тогда стукнуло одиннадцать. Я смотрю на ситуацию с точки зрения сегодняшнего дня, чувствуя постоянную тревогу за собственных детей (я уверена, что мой страх связан с историей моей семьи).Может быть, тот отъезд в Лондон подтверждал слепую и нерушимую веру в счастливый финал, в жизнь и в крепкую семью, которую Лиана и Жорж все-таки построили.

Виолетта и Жюстин стояли в прихожей в шапках и в пальто, застегнутых до последней пуговицы. Лиана еще раз громким голосом позвала Люсиль, которая уже час не выходила из ванной. Мадам Ришар велела прийти ровно в десять, а Люсиль провозилась так долго, что теперь девочки опаздывали. Люсиль разглядывала себя в зеркале – округлившиеся щеки, стрижку каре, огромный прыщ на подбородке. Она сделала шаг назад. Ее тело изменилось – грудь выросла, хотя у старшей сестры до сих пор половое созревание не началось. Люсиль с огромным усилием улыбнулась – способна ли она еще позировать перед камерой, смеяться и строить гримасы? Вроде бы да, хотя желания никакого…

Девочкам не терпелось померить новые платья, колготки, шляпки. Особенно Виолетта жаждала оказаться перед камерой, чтобы изящно выставить ножку в какой-нибудь шикарной туфельке. Может быть, мадам Ришар опять позволит оставить себе пару нарядов. Наконец Люсиль покинула ванную комнату и медленно надела пальто.

– Моя принцесса, если вы не желаете больше фотографироваться, так и скажите. Но на сей раз я уже договорилась. Мадам Ришар рассчитывает на вас и ваших сестер. Вы ведь уже работали для каталога «Пингвин»! Снимки получились фантастические.

Лиана протянула дочери несколько билетов на метро, которые Люсиль молча запихала в карман.

– Если дождя не будет, возвращайтесь пешком, сэкономите деньги.

Люсиль кивнула и открыла дверь. Лиана поцеловала малышек и попросила вести себя вежливо и послушно, не жаловаться, не портить прическу и выполнять все пожелания мадам Ришар.

У входа в здание Люсиль посмотрела на свое отражение в витрине. Она растолстела, вот и все. Растолстела и подурнела. Ей не хотелось подниматься в студию, встречаться с мадам Ришар и натягивать на себя какую-то одежду. Она сделала глубокий вдох и нажала на кнопку входной двери. Дверь открылась, малышки ринулись вперед и побежали к лифту.

Мадам Ришар тепло приняла Люсиль. С какой скоростью дети растут! Как Люсиль похорошела! Стала настоящей девушкой! Затем мадам Ришар наклонилась и поцеловала малышек, попросила их снять пальто. Поздравила Виолетту с удачной рекламой «Жермалин», зерновой пищевой добавки – плакаты с лицом Виолетты красовались во всех аптеках Парижа.

– Мама должна тобой гордиться…

Виолетта задорно улыбнулась и кивнула. Мадам Ришар просто растаяла:

– Начнем с Люсиль. А потом сфотографируем вас вдвоем. Надин будет подавать одежду. Но сначала помойте руки!

Люсиль проскользнула в комнату. Ей было зябко, и раздеваться она не спешила. В студии установили прожекторы и подготовили декорации. Мадам Ришар попросила поторопиться: при таком количестве работы тянуть кота за хвост – не лучшая идея. Она протянула Люсиль черно-белый свитер с отворачивающимся воротничком и плиссированную юбку с поясом. Мадам Ришар поняла, что Люсиль не хочет раздеваться в ее присутствии, улыбнулась и оставила девочку одну:

– Надо было сразу сказать, дорогая! Ты и правда уже совсем взрослая!

Люсиль облачилась в новый наряд.

В отсутствие зеркала она посмотрела на себя сверху-вниз и возненавидела свой затянутый в тряпки силуэт. Отвратительная несовременная юбка делала из девочки монашку. Тем не менее в студии Люсиль послушно устроилась на сером фоне и предоставила фотографу возможность подготовиться к съемкам. За первой фотосессией последовала другая, третья – Люсиль улыбалась, меняла позы, переодевалась, играла обручем. Никогда в жизни она еще не чувствовала себя такой неуклюжей и некрасивой перед камерой, обнажающей все ее недостатки. Вскоре к Люсиль присоединились сестры в сандалиях и жилетах, а затем – в потрясающих вязаных платьях.

После «семейной» фотосессии девочки позировали самостоятельно, по очереди.

Люсиль тихонько вернулась в примерочную, чтобы надеть свою собственную одежду. Она почувствовала на щеке слезу – внезапную, которую ничто не предвещало и за которой не последовали другие. Люсиль больше не хотела фотографироваться – она все объяснит матери. Она теперь не маленькая девочка, играющая в мячик, она не наивная глупышка в плиссированной юбке, она не нежный цветочек, который из нее пытаются сделать. Она другая, и больше она не может притворяться. Отныне часть жизни уходила в прошлое, часть жизни затухала.

Наверное, Люсиль сохранит воспоминания о том, как попрощалась с детством.

Жюстин и Виолетта с радостным визгом получили от мадам Ришар в подарок по два платья. Мадам Ришар велела Люсиль передать Лиане привет и дружеские пожелания. Девочки снова надели пальто, сказали «до свидания» и спустились по лестнице, удовлетворенные и молчаливые.

Дождь на улице так и не собрался. Люсиль решила пройтись пешком до самой улицы Мобеж. Она держала сестричек за руки, те шли с двух сторон от заслуженной модели и топали с каждым шагом все громче.

Люсиль ощущала под пальцами тепло детских ладошек и улыбалась.

Толкнув входную дверь, девочки наткнулись на Варфоломея. Он сидел в кресле и небрежно пролистывал журнал. Лизбет стирала полотенца в ванной, Мило и Жан-Марк, судя по шуму, тузили друг друга за закрытыми дверями комнаты. На полу валялось грязное белье, старые тряпки и школьные тетради.

Словом, дом вверх дном.

А Лиана, бросив хозяйство, отправилась в кино.Лиана могла исчезнуть просто так. Когда беспорядок или шум становились невыносимыми, она сбегала. Лиана всегда любила средь бела дня уединиться в каком-нибудь темном углу, рухнуть на кровать и подремать часок-другой. Время ли обеда, накопилась ли в раковине гора грязной посуды, землетрясение ли или другое стихийное бедствие – Лиану ничто не волновало. Лиана преспокойно оставляла детей одних и отправлялась ужинать с Жоржем, игнорируя возмущенные замечания соседки, которая представить себе не могла, как мать может бросить на произвол судьбы таких крох.

Вот уже несколько недель сценарий повторялся. Стыд не ослабевал. Люсиль захватывала скакалку двумя руками, отрывалась от земли, но каждый раз веревка опутывала ноги. Люсиль начинала сначала, выпрямляла спину, замирала на секунду, чтобы сосредоточиться и – еще прыжок.

Но нет – выше головы не прыгнешь.

Та же история происходила и с гладкой веревкой, по которой учительница физкультуры заставляла детей взбираться вверх – к вершине Монблана. Люсиль удерживалась в нескольких сантиметрах от земли, раскачиваясь, как на качелях, затем прыгала вниз. Сперва мадам Марей думала – девочка ленится, но потом нос к носу столкнулась с очевидностью: Люсиль очень, очень неспортивная. В то время как большинство ребят в два счета справлялись с заданием, Люсиль отчаянно пыхтела, делая вид, что старается и всей душой тянется к вершине, отрываясь, однако, от пола не более чем на десять сантиметров. Мадам Марей не скупилась на сарказм и с каждой неделей свирепела. Как прекрасна наша милая Люсиль, болтающаяся на веревке, подобно свиному окороку! Ни ручки, ни ножки ее не держат – точно уязвимое насекомое на ветру. Постойте, ведь секунду назад речь шла про окорок! Мадам Марей с наслаждением ждала смешков и перешептываний в классе. Однако дети не реагировали на ее шуточки. Никто не улыбался. А ведь обычно дети друг к другу жестоки. Почему Люсиль Пуарье уважали? Ни мадам Марей, ни одна из подружек Люсиль не ответили бы на вопрос. Люсиль раскачивалась на своей веревке, подобно обезьяне в джунглях, в мертвой тишине…

Люсиль ненавидела спорт. Она боялась мячей, ракеток, гимнастического «коня». Она медленно бегала, не умела целиться, не умела играть в команде и всегда закрывала глаза на соревнованиях. Стоя Люсиль не могла достать кончиками пальцев до пола; сидя – не могла лечь грудью на колени, чтобы обхватить ступни. Колесо, шпагат, мостик, стойка на голове – от всего этого Люсиль бросало в дрожь. Люсиль не гнулась, ее непокорное тело не желало раскрыться. Лучшее, что Люсиль могла предложить, – кувырки через голову.

Мадам Марей казалось, что Люсиль не только не может, но и не хочет прилагать усилия ради спортивных занятий, и это учительницу оскорбляло. От девочки словно исходила тихая угроза – и невидимый конфликт с каждой пятницей назревал все больше. Марей ненавидела ученицу и не сдерживала своих эмоций, составляя школьные отчеты об успеваемости детей.

Лиана немного переживала по поводу неповоротливости дочери: Люсиль всегда бежала в конце строя, всегда последней прыгала в воду, с трудом соглашалась на партию в настольный теннис. По утрам Люсиль подолгу не вставала с постели – будто предпочитала наблюдать жизнь из своего маленького убежища, со стороны или узнавать о ней со страниц книг. Несмотря на многочисленные беременности, Лиана оставалась стройной, подтянутой, спину держала прямо, а нос – по ветру. Несколько лет назад она при свидетелях заявила, что в семьдесят лет с легкостью сядет на шпагат. Надо признать, Лиана имела все шансы выиграть пари…

Братья и сестры привыкли к исключительности Люсиль. Лизбет выделывала разнообразные пируэты и потрясающие акробатические трюки, Варфоломей прекрасно играл в теннис, Жан-Марк каждые выходные участвовал в соревнованиях по спортивному плаванию, Мило бегал. Малыши тоже проявляли завидную живость – стоило только взглянуть на то, как они скачут, танцуют и жестикулируют.

Урок физкультуры в лицее Ламартин превратился для Люсиль в пытку, ожидание которой не давало ей спокойно спать. В самом начале года она объясняла свое отсутствие на занятиях мигренями, болезненными месячными и несварением. Но Лиану не обманешь. И Люсиль снова стала посещать занятия. С камнем на сердце, с потными ладонями, приняв аспирин или что-нибудь от желудка.

Впрочем, ее терпение вскоре лопнуло. Со второго триместра безо всякой уважительной причины Люсиль снова принялась отчаянно косить от уроков физкультуры. Она бродила по улицам или сидела на скамейке в сквере, не замечая ни минут, ни часов. Пристрастившись к медитативному времяпрепровождению, Люсиль поняла, что и другие скучные уроки можно пропускать. Она подписывала дневник за Лиану и чувствовала себя свободной.Ей был просто необходим воздух.

На каникулах, когда стояла теплая погода, Лиана с детьми регулярно ездили в Пьермонт – в семейный дом Лианы. Жорж присоединялся к ним по выходным. Люсиль, ее братья и сестры обожали эти места – запах мела, пыли и сырости в доме, карканье ворон, близость канала и реки. Дети подружились с соседскими ребятами своего возраста. Мало-помалу Люсиль, Лизбет и Варфоломей, к тому времени уже подростки, нашли себе целую компанию единомышленников. По вечерам они по очереди спрыгивали с балкона второго этажа и отправлялись навстречу приключениям. Перелезть через балкон, в общем-то, не составляло труда, хотя Люсиль несколько раз оступилась и всех переполошила, прежде чем усвоить нехитрую сноровку. Убедившись в том, что путь свободен, подростки мчались к маленькой сумеречной площади – своему излюбленному месту. Дружеской компанией ребята двигались в сторону реки, где, устроившись на берегу, болтали, пили лимонад или пиво и курили.

Однажды во время такой посиделки разговор зашел об отвратительном Пише, местном табачнике и пьянице, который бесстыжим образом эксплуатировал девочку, по неизвестным причинам доверенную ему государственными органами призрения на каникулы. Люсиль считала, что он ее домогался. Вот уже несколько месяцев, якобы опасаясь воровства, Пише запрещал подросткам всей компанией заходить в свою лавочку. Люсиль предложила совершить вторжение и покарать похотливого старика. Варфоломей разработал план. Товарищи решили «сорвать морковку», иначе говоря, сорвать и похитить красную ромбовидную вывеску с надписью «табак». Операцию назначили на следующий вечер. Снять вывеску оказалось не так-то просто, процесс занял порядочно времени – «морковка» висела выше, чем предполагалось, и весила около двадцати килограммов. Люсиль руководила разбоем. После нескольких неудачных попыток и подавленных смешков Варфоломей с приятелем добились желаемого результата. Вывеску отнесли на другой конец деревни и спрятали в заброшенном сарае. Люсиль ликовала!

На следующий день в газете «Yonne républicaine» появилась заметка о таинственном исчезновении вывески. Маленькая преступная шайка решила продолжить подвиги и в тот же вечер атаковать другую табачную лавку Пьермонта, чей владелец, не столь омерзительный, сколь зловещий, в любом случае ни у кого не вызывал симпатии. Вскоре в газете напечатали заметку побольше – журналист предполагал, что хозяева лавочек друг у друга «на мушке». Опьяненные успехом, подростки захотели развернуться по-настоящему. Спустя несколько дней, приложив немало усилий, они на тележке вывезли из соседней деревни еще одну вывеску табачной лавки. Газета посвятила событию целую вторую страницу: «Новая пропажа: кто они, загадочные похитители?»

Люсиль была счастлива.

Ей нравилось делать что-то абсурдное и совершенно бесполезное. Анонимная слава – никакой гордыни.

В результате все каникулы подростки занимались исключительно коллекционированием вывесок и нагромождением их в старом сарае. Местная пресса сходила с ума по «морковным» ворам и всякий раз выдвигала новые гипотезы. Однажды, проходя мимо газетного киоска, Люсиль всплеснула руками, увидев на первой полосе газеты: «Похитители табачных вывесок наносят новый удар!» Люсиль немедленно купила газету и принесла домой. Статья пестрила предположениями одно глупее другого: вывески крадет безумный маниакальный коллекционер; материалы идут в переработку; первые проделки региональной мафии; организованная борьба антитабачной лиги…Команда из семерых «морковников» отказалась от продолжения приключений, только когда полиция Осера начала официальное расследование.

Я дописала до этого места – то есть испещрила буквами сто пять страниц вордовского документа – и вдруг поняла, что у меня нет абсолютно никаких планов на прекрасные осенние выходные. Тогда я решила наконец прослушать кассеты, которые мой дед записал за пятнадцать лет до смерти.

Где-то между 1984 и 1986 годом, сидя за столом в сигарном дыму, Жорж доверил свою жизнь тридцати семи магнитным лентам. Пятидесятичасовой монолог в основном был обращен к Виолетте, которой тогда исполнилось тридцать. Виолетта попросила отца рассказать о детстве. Жорж согласился, и его понесло. Завершив запись, он сделал копию для семейного архива.

Позже я подробнее остановлюсь на обстоятельствах, при которых заполучила кассеты. Скажу только, что несколько недель не могла прийти в себя. Я невольно стала свидетельницей страшной жестокости, поэтому так долго не включала запись, хотя давно и специально для этого приобрела доисторический магнитофон.

В своем повествовании я продвигалась ощупью, пытаясь передать дух эпохи и общества, в котором росла моя мать. Пока я исследовала чужие воспоминания об улице Мобеж, кассеты покорно пылились в пакете на тумбочке…

Когда я собралась написать о переезде своих бабушки и дедушки из Парижа в Версаль, я поняла, что что-то упускаю и надо послушать запись прежде, чем продолжать. Дедушка умер больше десяти лет назад, и вытаскивать его из могилы ради какого-то романа – не очень благородное занятие, но ведь зачем-то он сделал копии своих записей!

Оставить такой факт без внимания – это не в моем стиле.

Вынув кассеты из мешка и попытавшись их рассортировать, я поняла, что трех (18, 19, 20) не хватает. Первым порывом было – позвонить Виолетте и предупредить ее, однако я передумала. Незадолго до смерти и, я полагаю, уже приняв решение покончить с собой, Люсиль одолжила записи у Виолетты. Если бы я сказала Виолетте о пропаже трех кассет, она бы точно обвинила в этом маму. Люсиль действительно отличалась радикализмом и не раз весьма своевольно обращалась с семейными реликвиями. С другой стороны, кассеты вполне могли остаться у Виолетты – может, я не заметила их на дне коробки: в подвале было довольно темно.

В субботу утром я поставила кассету № 17, чтобы понять, на чем все прерывается. Как выяснилось – на 1942 году, в тот самый момент, когда Жорж теряет работу в газете «Вся Франция» (газете, предназначенной для семей тюремных заключенных). Жорж ищет новую работу, так как директора газеты арестовывают.

Двадцать первая кассета начиналась с момента, когда Жорж на вечеринке знакомится с Лианой. Жоржу двадцать пять лет, он изо всех сил строит из себя пожирателя женских сердец и плейбоя – его разнообразные тактики обольщения с момента переезда в Париж лишь совершенствуются, и, конечно, он завоевывает Лиану. Жорж обожает танцевать, давать волю шаловливым ручкам и развлекать дам элегантными шуточками. Он называет Лиану маленькой голубой феей (цитата из Шарля Трене), и та соглашается на один танец с ним, хотя, оценив его внешность, манеры и громкую славу, убеждается в том, что Жорж всего лишь самодовольный ходок. Лиана быстро и твердо обозначает границы: цвет ее платья зеленый, а не голубой, так что вольности и флирт следует оставить для разгульных девиц. Жорж покладист и умен. Он танцует с Лианой один танец, затем порхает от девушки к девушке и возвращается домой с семью номерами телефонов – «рекордное число», – уточняет он в интервью самому себе. Спустя несколько недель Жорж все еще не может забыть юную провинциалку с белокурыми кудрями и обворожительным румянцем, и вот, спустя несколько месяцев, вновь встречает ее на вечеринке одной из сестер Лианы, Барбары, которая уже вышла замуж и поселилась в Париже. До зари Жорж и «голубая фея» разговаривают о жизни, а утром сердцеед сопровождает благочестивую девушку на воскресную мессу. Они влюблены. Так Жорж, видавший виды, выбирает Лиану – единственную из всех, неопытную и наивную. Думаю, мой дедушка сразу распознал в Лиане женщину, которая будет предана ему всю жизнь всей своей светлой широкой и благородной душой и которая всегда будет видеть в нем блестящего невероятного мужчину.

Вернувшись в Жьен, Лиана просит у родителей позволения переписываться с Жоржем. Она несколько раз встречалась с ним в Париже, куда регулярно ездила брать уроки игры на скрипке. В сентябре 1943 года в Пьермонте они женятся, торжество устраивают в доме родителей Лианы, оставленном немцами. Поскольку Жорж беден как церковная мышь, сосед одалживает ему свой жакет – на размер больше, чем надо, – для венчания, а теща дарит ему костюм для церемонии заключения гражданского брака. Так Жорж – с тревогой – берет в жены женщину, с которой никогда не занимался любовью и «чьи груди не видел даже одним глазком» – уточняет он. Их короткое свадебное путешествие (несколько дней в провинции) – момент облегчения: Лиана оказывается темпераментной. Затем Жорж рассказывает о том, как они устраиваются в крохотной двухкомнатной квартирке в Париже и начинают совместную жизнь…

Кассету под номером 21 я прослушала целиком. Меня восхитила история Жоржа, его одержимость деталями, шутками, его тонкий анализ, его талант рассказчика. Жорж говорил как по писаному: ясно, точно, структурированно. Я могла пропустить шесть или пять кассет, чтобы попасть на детство Люсиль. Но вместо этого я, как маньяк, пару недель сидела в кресле с блокнотом и ручкой и слушала все подряд, все – до самого конца.

Однажды мы с Виолеттой договорились поужинать, и я упомянула о том, что трех кассет не хватает. Она сказала, что это не страшно, поскольку у нее есть копии. Впрочем, я продолжала теряться в догадках: зачем Люсиль спрятала/уничтожила записи?

Итак, кассета под номером 18 начиналась с того самого момента, когда Жорж теряет работу. Он ищет новую газету, способную оценить его талант, заканчивает статью о парижской молодежи, которую считает гениальной, и относит ее в еженедельное коллаборационистское издание «Révolution nationale», печатавшее Дрие Ла Рошеля и Бразильяка. Статья приходится по вкусу Люсьену Комбелю, главному редактору. Люсьен поручает Жоржу вести хронику парижской жизни. Жорж, конечно, соглашается, дает своей рубрике название «Пить, петь и любить» и с головой уходит в ночную жизнь: его ждут мюзик-холлы, кабаре и бесчисленные кафе. Спустя несколько недель, по протекции Комбеля, Жоржа назначают секретарем редакции.

Вскоре он знакомится с Лианой.

На трех недостающих кассетах – в основном рассказы о карьере Жоржа во время оккупации: его работа в газете, преданность (если не сказать – поклонение) Комбелю, чьей смелостью и порядочностью он восхищается, многочисленные встречи (в частности – с Робером Бразильяком). Жорж повествует о том, как после освобождения от гитлеровской оккупации Комбель отказался покинуть Францию, его арестовали и приговорили к пятнадцати годам принудительного труда, а затем, в 1951 году, наконец отпустили.

Семья Жоржа знала о его работе в «Révolution nationale». Все знали. Многие недоумевали, не понимали убеждений Жоржа. Однако никто из братьев и сестер Люсиль не задавал Жоржу вопросов. Никто не хотел ранить его чувства, и никто его не судил.

Насколько я знаю, большинство детей Жоржа (их политические взгляды не совпадали со взглядами отца) считали его реакционером. Достигнув сознательного возраста, я тоже не задавала деду вопросов, но помню, что к старости он стал очень язвительным, с горечью отзывался о прессе, о телевидении, о левых революционерах, о фиктивных левых, о лицемерных правых, о демагогах и умных ораторах, о плохих дорогах, о плохих певцах, о телевизионных ведущих с крохотным запасом слов, о бестолковых подростках и о причудах нового времени. На семейных обедах строго-настрого запрещалось говорить о французском кино, о политике и о пастеризованном камамбере. Несмотря на обстоятельства жизни, до последнего вздоха Жорж боролся за нелепые нереализуемые идеи…

Записи на последних двух кассетах свидетельствуют о том, что Жорж сомневался и сам себя казнил за свое поведение в эпоху войны.

Однако он ни слова не проронил о своем отце, который, потеряв работу в «La Croix du Nord», отказался сотрудничать с «Journal de Roubaix», терпевшем немецкую цензуру, и вместе с клошарами ходил обедать в бесплатную харчевню.

После освобождения от немецкой оккупации Жорж целый год не мог получить удостоверение о профессиональном стаже – ведь он работал, пока все остальные протестовали и страдали, отстаивая интересы Франции. Жорж утверждал, что ему повезло благодаря протекции Франсуа Шале.

«Стоило ли писать для газеты «Révolution nationale», которая не являлась оппозиционным изданием? Не знаю…» – размышлял Жорж, возвращаясь к своей деятельности во времена оккупации.

В течение нескольких недель я раздумывала над тем, стоит ли мне заострять внимание на исповеди Жоржа или же оставить ее в стороне. Имеет ли она какое-то отношение к страданиям Люсиль? Люсиль умела передавать зашифрованные сообщения, и если она что-то скрывала, то неспроста.

Недавно я прочла книгу Жерара Гаруста «Беспокойная» [7] . И Люсиль, и Гаруст страдали маниакально-депрессивным психозом, который теперь называется биполярностью. В книге художник рассказывает о своем отце, патологическом антисемите, который сделал состояние на расхищении еврейских благ. Ужас и стыд за отца преследовали Гаруста всю жизнь.

Жорж не отличался ни антисемитизмом, ни фашизмом. Ни разу не слышала от него ничего, что могло бы быть интерпретировано в подобном ключе, а ведь Жорж всегда выражался прямолинейно и трубил о своих взглядах во все горло. Думаю, во время войны, как всегда, дедом руководила жажда знаний – любых.

Разумеется, Люсиль много думала о прошлом отца и о парадоксах его выживания, но вряд ли она однозначно судила о его действиях.Она ненавидела его по иным причинам.

В целом Жорж записал более пятидесяти часов воспоминаний. Все начинается на Севере, во времена его раннего детства, и заканчивается в 1954 году со смертью Антонена, словно Жорж так и не смог переступить через эту трагедию. Спустя тридцать лет после несчастного случая я слышу голос своего деда: он вспоминает субботний день, страшный день, изменивший жизнь его семьи. Жорж с трудом подбирает слова, хрипит, теряется в догадках, проклинает поезд и дорогу в Л., маскирует свою боль, как может. Честно говоря, его версия событий отличается от всех остальных.

Жорж обладал невероятной памятью на имена, лица, словечки, самые разные детали. Иногда, вспомнив смешную историю, рассказанную Лианой за обедом, или какую-то важную подробность, дедушка делает в своем устном романе отступления – поясняет, уточняет, развивает мысль. Представляю себе Жоржа и Лиану одинокой зимой на кухне в Пьермонте: Жорж выходит из кабинета, где провел все утро в компании магнитофона, и садится напротив Люсиль перед тарелкой обжигающего супа, спрашивает, как звали жену такого-то, мороженщика Сен-Пале, сколько лет было Люсиль, когда пришлось ее побрить, чтобы она не рвала на голове волосы. Вместе муж и жена восстанавливают из руин свой маленький мир пятидесятых, эпоху славы и беззаботного счастья…

Как я и думала, по записям Жоржа легко возродить атмосферу, в которой жили бабушка с дедушкой. Выскакивая замуж за Жоржа, Лиана предупредила его, что хочет двенадцать детей. Даже не предупредила, а поставила ультиматум. Жорж покорно согласился. До рождения Мило он наслаждался жизнью, играл в отца, радовался регулярным беременностям жены и ее крепкому здоровью. Затем на дедушку накатила тоска: вшивое агентство, пятеро детей за шесть лет, ноль сбережений, постатейные гонорары в «Radio-Cinéma», но никогда никакой уверенности в завтрашнем дне. Однажды Жорж решил взять тайм-аут. Тайм-аут распространялся и на Лиану, но перечить она не смела. Она стала жить по методу Огино-Кнауса, однако через несколько месяцев умудрилась забеременеть девочкой – Жюстин.

Жорж сначала счел ее беременность мелким жульничеством, но постепенно смирился. А чтобы ответить злым языкам, поговаривавшим, будто Пуарье наплодили малышей ради пособия для многодетных семей, дедушка всем разослал уведомительные письма, сделанные по образцу дисконтной карты Национальной компании железных дорог:

«Пуарье с радостью оповещают вас о том, что теперь их скидка на билеты 75 % на зависть всем!»

Поскольку фотографии Жюстин под рукой не оказалось, Жорж использовал фото Мило во младенчестве – чужой глаз все равно не отличит.

Еще через несколько месяцев Лиана забеременела Виолеттой. Жорж вяло протестовал, разумно заключив, что жена над ним смеется, и перестал контролировать ситуацию.

«Улица Мобеж» – период вечной нехватки денег, хотя отношения Жоржа с финансами всегда основывались на неприятии действительности. Дедушка жил не по средствам, а Лиана старательно вела учет (я видела дома у Виолетты тетради, найденные в домике Пьермонта, куда Лиана записывала даже самые незначительные траты), следила за выплатами пособия, а вместо няни звала Мари-Ноэль, когда выбегала что-нибудь купить.

На «улице Мобеж» царила беспечность: двери, открытые всем ветрам, не защищали семью от неприятностей внешнего мира, зато открывались навстречу друзьям днем и ночью. Это было время сытных обедов, приготовленных из ничего (где бы Жорж ни появлялся, в ресторане или на вокзале, он зазывал первых встречных на обед), стирки пеленок, болтовни допоздна и головокружительных планов. В гости к Пуарье наведывались соседи снизу и соседи сверху, друзья оттуда, друзья отсюда, молодые иностранки-волонтеры, журналисты, начинающие и матерые, артисты кабаре, младший брат Жоржа, сестры и прочие родственники Лианы, Жильберта Паскье, которая вышла замуж за авиадиспетчера, Пьер Дак и Франсис Бланш (несколько месяцев Жорж работал с ними после войны).

Что бы ни происходило в течение дня, Лиана обязательно проваливалась в глубокий сон на часик-другой. Вопрос выживания  – заявят впоследствии свидетели.

Представляя себе бабушку с дедушкой вместе, я вижу странную, но гармоничную пару, очень жизнеспособную и энергичную. Они, безусловно, достойны уважения. Недаром Лиана направо и налево объявляла, что брак принес ей счастье и свободу. И действительно – ее жизнерадостности, смеху, ее легкости не было равных!

Жорж отдавал дань своей супруге и многим жертвовал ради семьи.

Сколотив небольшой ящик, отделав его цинком и пробковым материалом, Жорж сотворил для Лианы холодильник. Со льдом и водой дела обстояли неважно, и функционировало устройство тоже неважно, но Лиана была счастлива. Спустя несколько месяцев дедушка, не в силах устоять перед искушением, берет кредит и дарит бабушке настоящий холодильник, а затем и маленькую стиральную машину «Hoover» с ручным отжимом.

Лиана никогда не спорила с решениями Жоржа и закрывала глаза на все, что было способно запятнать их идеальный союз.Они любили друг друга и оба – по разным для каждого из них причинам – стремились к свободе и к вечному сиянию роскошной жизни.

Лиана и Жорж покинули улицу Мобеж внезапно в середине апреля 1960 года. Друзья познакомили их с семейной парой, которая снимала большой дом в Версале в одном из буржуазных кварталов в самом центре, чьи дети – в количестве девяти человек  – давно покинули родительское гнездо. Лиана и Жорж мечтали о просторном доме, семейство А. хотело вернуться в Париж. Съездив друг к другу в гости, А. и Пуарье решили произвести выгодный обмен. Новое агентство Жоржа развивалось в хорошем темпе, и дедушка надеялся, что сможет платить за аренду больше, чем раньше. Четырехэтажный дом с аккуратным садиком и глухой изгородью очаровал Пуарье, и вскоре семья разместилась в четырнадцати комнатах, не считая кабинета, куда А. свалили разнообразные вещи, не поместившиеся в парижскую квартиру. Люсиль, конечно, быстренько нашла ключ от кабинета, стала регулярно туда наведываться и забирать полезные или просто полюбившиеся вещицы себе.

Когда младший сын А., молодой человек лет двадцати, увидел Люсиль – влюбился в нее без памяти с первого взгляда. Люсиль исполнилось четырнадцать лет. Юноша приложил невероятные усилия, чтобы наладить отношения с Пуарье, вечно под каким-нибудь предлогом навещал Жоржа, предлагал помочь в разнообразных делах и в конце концов торжественно и на полном серьезе попросил руки своей возлюбленной.

Жорж хохотал…

Каждый из детей выбрал себе комнату по душе. Люсиль, Жюстин и Виолетта поселились на втором этаже, Мило, Жан-Марк и Лизбет – на третьем, а Варфоломей, как Зевс Громовержец, пожелал властвовать и смотреть на мир с последнего этажа. Впервые Люсиль получила собственное пространство, куда никто не имел свободного доступа. Там она устроила свой личный беспорядок, удобный лишь для нее одной, разложила книжки и захлопнула дверь. Люсиль часами валялась на кровати, мечтая о безоблачном будущем – о будущем без ограничений и правил. Представляя себе свою жизнь, Люсиль совершенно не думала ни о мужчинах, ни о работе. Ни принцы, ни успех не фигурировали в ее мечтах – лишь время, бесконечность, созерцательная надежная бесконечность в полном распоряжении свободного человека.

Как и старшие дети, Люсиль продолжала ходить в парижский лицей, но к лету ее отчислили за постоянные прогулы. На следующий год маму отдали в католическую школу, где она так же плохо училась, как в Париже, и в результате получила плохие оценки по всем предметам, за исключением французского языка. Несокрушимая Люсиль выстроила вокруг себя стену молчания и, царствуя в своем пространстве, словно королева тишины, не скрывала своей скуки. Учителя терпеть не могли дерзкого взгляда моей матери. О записочках и разговорчиках с подругами о том, что такая-то сестра одевается как пугало, а такая-то – наверняка состоит в сексуальной связи с другой, и упоминать нечего.

Лиана и Жорж получили первое уведомление. На этот раз Жорж повел себя с дочерью строго. Лиане надоело ходить к учителям и защищать Люсиль, к тому же остальные дети требовали не меньшего внимания. Если Люсиль отчислят из Бланш-де-Кастиль, ее отправят в техническое училище «Пижье», и она станет секретарем, секретарем-машинисткой – навсегда! Послушать Жоржа – так это была самая жалкая профессия на свете…Однако Люсиль прекрасно помнила гордую и статную Жильберту Паскье.

Люсиль лежала на кровати, подперев голову рукой, и читала при свете ночника, который на каждой странице рисовал желтый нимб. Мама совершенно забыла о времени и практически не слышала криков, доносящихся с лестницы.

Наконец голос Лианы вернул девочку к реальности:

– Люсиль, гости пришли!

Люсиль подскочила и бросила книгу на одеяло, надела туфли, не глядя в зеркало, пригладила волосы руками, одернула мятую блузку и спустилась в гостиную. Улыбающиеся и любезные брат с сестрой были уже там. Лизбет слегка подкрасила губы и облачилась в узкое платье с поясом, которое сама недавно сшила. Варфоломей положил руки в карманы и старался выглядеть солидно. Люсиль выступила вперед, и Жорж представил гостям свою вторую дочь. Она села рядом с отцом и выпрямила спину – по крайней мере, на то время, пока за ней наблюдают. У Люсиль спросили, в каком классе она учится, кем хочет стать и чем увлекается. Без тени высокомерия она ответила, что понятия не имеет. Гости настаивали: должна же девочка интересоваться чем-то вне школы! Люсиль молчала, и тогда один из приглашенных якобы невзначай воскликнул: «По крайней мере, она легко найдет мужа!» Люсиль не отреагировала, а Жорж принялся дразнить дочку, детально описывая хаос в ее комнате: кучи грязного белья на полу, груды ненужных бумажек и тетрадей, секретные ящики, до которых никого не допускали и где, наверное, прятались тонны конфет, фантиков и женских романов. «Чтобы найти мужа, надо учиться порядку». Тут Жорж разразился своей любимой тирадой насчет глубокой инфантильности и лени современных подростков. Не слишком удовлетворенный вниманием публики, Жорж продолжал, разглагольствуя об учителях, которые не в силах не только заинтересовать школьников, но даже заставить себя уважать. И ведь не способны два слова сказать на правильном французском языке! Далее Жорж критиковал систему образования во Франции, повторяя слова, которые уже сто раз произносил, внося мелкие поправки и расставляя акценты в зависимости от специфики аудитории. Один из приглашенных, клиент агентства, приехавший из Швеции в надежде разрекламировать шведские холодильники, воспользовался случаем, чтобы пожаловаться на сложность языка Декарта. Имперфектное сослагательное наклонение вечно предает того, кто знает его лучше всех. Жорж пообещал клиенту несколько бесплатных уроков и продолжил речь. В качестве примера дедушка привел ситуацию Люсиль – умнейшей девочки, которую отчислили из школы. Гости удивленно ахнули. Французская школа отвергает критическое сознание! Современное образование не позволяет одаренным, нестандартно мыслящим детям реализовать свои таланты! По крайней мере семерым детям Лианы и Жоржа это не удается…

– Мило очень хорошо учится, – возразила мужу Лиана. – А Виолетте просто не терпится пойти в школу. Мой дорогой супруг всегда преувеличивает.

– У вас семеро детей? – удивилась жена коммерческого директора известной торговой марки апельсинового сока.

Гостья спросила, нельзя ли увидеть остальных. Они такие же красивые? Лиана привела Мило, за которым следовали все младшие. Один за другим дети робко поздоровались. Гости впали в экстаз. Какая чудесная семья! Жюстин воспользовалась охами и вздохами, чтобы слинять на кухню. Виолетта побежала за сестрой. Мило и Жан-Марк немного задержались в гостиной. Братья сидели на подлокотнике кресла, прижимаясь друг к дружке. Когда Лиана уводила детей, Мило спросил, когда он уже сможет оставаться и беседовать со взрослыми.

– Скоро, мой ангел, скоро, – шепнула Лиана.После переезда Лиана и Жорж стали часто устраивать званые ужины. Лиана иногда нанимала кухарку, чтобы готовить, обсуживать и убирать не одной. В самом начале вечера старшие дети спускались вниз, здоровались с гостями, любезничали, отвечали на вопросы про школу или делились впечатлениями от какой-нибудь пьесы, недавно увиденной во Французском театре, куда им купили абонемент. Иногда Жорж просил детей остаться на аперитив. Он считал, что детям полезно приобщаться к светской беседе. Мало-помалу в результате такого эксперимента Люсиль обнаружила границы сознания своего отца. Он знал и понимал далеко не все. В окружении сильных, эрудированных, блестящих личностей Жорж не всегда отличался остротой ума. Он часто сталкивался с противоположным мнением и убедительными аргументами, перед которыми пасовал, что, впрочем, не мешало ему безапелляционно заявлять о своей правоте. Люсиль наблюдала за отцом, замечала его нетерпимость и внутренние противоречия. Например, Жорж давно заявил, что Пруст – мелкий писатель и графоман. Стиль? Безвкусная вышивка для старых дев, страдающих дальнозоркостью! Вместо того чтобы читать Пруста, лучше просто сразу принять снотворное. Все смеялись, никто не осмеливался возразить, но однажды на одном из вечеров Жорж, как всегда солируя, напоролся на специалиста по Прусту, способного поставить на место любого и защитить великую прозу, многие страницы которой прустовед знал наизусть. Люсиль вслушивалась в словесный поединок и не упустила ни слова. Жорж выглядел нелепо. Варфоломей, тоже присутствующий при диспуте, принял сторону гостя. Жорж приказал сыну молчать. На следующий день Люсиль украла из кошелька Лианы немного денег, купила себе первый том «В поисках утраченного времени» и спрятала в свой знаменитый тайник…

На вечерах в Версале Люсиль всегда оставалась самой собой – наблюдательной и тихой. Она редко говорила, но ее нельзя было не заметить. Старшие дети присоединялись к младшим и ужинали на кухне, а Лиана с Жоржем провожали друзей в гостиную. Жорж имел забавную привычку созывать вместе людей самых разных пород: директоров предприятий, коммерческих директоров, директоров по продажам и просто лучших друзей. Друзья эпохи «улицы Мобеж» и новые знакомые, которыми Жорж обзаводился буквально на каждом шагу, с радостью приходили в его дом. Профессиональные беседы быстро сменялись анекдотами, шутками, светской болтовней и смехом. Как только взрослые садились за стол, Варфоломей возвращался в гостиную, чтобы допить оставшийся в стаканах аперитив, а затем добраться до прихожей и, пошарив по сумкам и карманам, добыть мелочи. К счастью, хулиганство старшего брата продолжалось недолго: Лизбет вскоре выдала его с потрохами.

Несмотря на то что Лиана давно отказалась от контрацепции по методу Огино-Кнауса, после семилетнего перерыва она вновь забеременела. Сначала новость восприняли с тревогой, но Лиана оставалась спокойной, ее живот с каждым днем делался круглее и тяжелее. С чердака принесли детскую кроватку, музыкальную шкатулку и давным-давно убранную одежду. К Лиане вернулась привычка спать средь бела дня, пока дети в школе. Она складывала руки на животе и нежилась на теплых перинах, счастливая и удовлетворенная. Старшие дети жили своей жизнью, ходили на вечеринки, дискотеки, флиртовали. Малыши тоже выросли, и даже Виолетта уже умела читать и писать. Лиане скоро должно было исполниться сорок три года. Она родила семерых детей, не считая Жан-Марка, и не знала большего блаженства, кроме как чувствовать внутри себя новую жизнь, а потом держать в объятиях малыша и кормить грудью.

Эта беременность казалась Лиане особенной.

Она получала удовольствие, глядя, как увеличивается грудь и растет живот, она медленно передвигалась, она созерцала, она не болела, не уставала, все в мире представлялось ей простым и очевидным. Ничто не омрачало месяцы беременности, дети поддерживали маму во всем, Жорж возвращался домой в прекрасном настроении. Конечно, он возвращался поздно, иногда уезжал в командировки и не оставлял без внимания некоторых женщин, но стоило ли на это жаловаться? С некоторыми женщинами Жорж встречался тет-а-тет, помогал им советами, показывал Париж, знакомил их с нужными людьми. Порой он даже приводил девушек на ужин. Все они отличались молодостью, красотой и смотрели на Жоржа с восхищением.

С самого начала Лиана поняла: если она хоть на секунду, на крохотную секундочку, позволит себе вообразить, как Жорж ласкает другую женщину, увидит эту картинку хоть на долю секунды – она умрет. Ей повезло, ей очень повезло в жизни. Она радовалась, и ничто не могло помешать ее счастью. Даже если Жорж и хотел других женщин, всех женщин, он все равно оставался ее мужем, ее любимым – так она его называла.

Жизнь в Версале протекала гораздо спокойнее, чем в Париже, и хозяйство поддерживать стало проще. Стиральная машина с автоматическим отжимом, миксер, привезенный из США, никаких неоплаченных счетов и долгов, страшной экономии и финансовой бездны за душой. Новый ребенок Лиану не пугал. Несмотря на многочисленные беременности, бабушка сохранила чудесную фигуру и тонкую талию. Когда они с Жоржем выходили в свет, Лиана делала себе легкий макияж, выкуривала парочку ментоловых сигарет, изысканно причесывалась и очаровывала общество своим заразительным звонким смехом.

Лиана думала, что уже никогда не сможет иметь детей, но внезапно забеременела и превратилась в самую счастливую женщину на земле. Жюстин, Мило и Жан-Марк сгорали от нетерпения. Виолетта заранее ревновала и крепко держалась за мамину юбку.Нового ребенка ожидали как чудо – невообразимое, непредвиденное – Божий дар.

Летом Лиана и Жорж отправили своих отпрысков в Пьермонт. Старшие дети, как всегда, отвечали за младших. Лизбет уже исполнилось восемнадцать, Варфоломею – семнадцать, Люсиль – шестнадцать. Лиана осталась в Версале в предвкушении родов. В августе семья планировала поехать в Испанию – в Аликанте, где Жорж на время отпуска снял большую квартиру.

В самом начале июля после обеда у Лианы отошли воды, она позвонила Жоржу в агентство и в сопровождении соседки отправилась в парижскую больницу, куда была записана. Там меньше чем за два часа она родила восхитительного мальчика с платиновыми волосами. Вскоре подоспел Жорж.

До Пьермонта новость долетела в тот же вечер.

Том родился! Здоровенький и крепкий мальчик!

Лизбет и Люсиль купили сидра, чтобы отпраздновать событие, и пригласили в дом друзей. Подняли бокалы за появление на свет Тома. Потом молодые люди играли на гитаре, курили, вечеринка продолжалась допоздна.Рано утром Мило, Жюстин и Виолетта (тем летом – двенадцать, десять и восемь лет) воспользовались тем, что старшие братья и сестры спят после бурного праздника, цапнули в холодильнике немного съестного для пикника и отправились с друзьями в экспедицию . Они пошли вдоль реки и решили добраться до дамбы. Поднявшись на самый верх, дети осмотрелись вокруг. Никто не видел, как Виолетта умудрилась поскользнуться и упасть. Однако она упала – с высоты двух с половиной метров – головой о бетонную плиту. Несколько секунд ребята не отдавали себе отчета в случившемся. Виолетта не двигалась. Неней, старший из детей, бросился к девочке, чтобы повернуть ее лицом вверх.

Люсиль разбудили вопли. Она, так любившая поваляться утром в постели, вскочила одним прыжком и почувствовала, как слезы страха предательски подступают к горлу. Она надела штаны и побежала вместе с детьми к дамбе, увидела бледную неподвижную Виолетту. Люсиль тошнило от ужаса, она думала, что вот-вот потеряет сознание. На дрожащих ногах она подошла к сестре, хотела поднять ее, но вспомнила, что изменять положение травмированного тела дозволено, в целях безопасности, лишь врачу. Лизбет вызвала спасателей. Люсиль взяла Виолетту за руку, пытаясь подобрать правильные слова – напрасно. Ей хотелось кричать, но крик никак не мог вырваться из груди. В машине «Скорой помощи» Люсиль сидела рядом с сестрой, скорчившись от боли, словно загипнотизированная видом крови, которая вытекала из ушей Виолетты и пачкала пижаму. Виолетта бредила.

Лизбет позвонила Жоржу в агентство. Он говорил холодно и тихо. Лизбет ответила на все вопросы: Виолеттой занимаются врачи, она была в сознании, ей было больно, да, очень больно, они ничего не сказали, нет. Ничего.

Пока Жорж мчался из Парижа в сторону Жуани, к Лиане в палату зашел врач. Он ограничился всего несколькими вступительными фразами и велел Лиане сохранять спокойствие. Ребенок, которого она родила, страдал синдромом Дауна – болезнью, которую медицина активно изучает и которая также называется трисомией по хромосоме 21. Поскольку Лиана не реагировала, врач добавил, очень четко выговаривая каждый слог:

– Ваш сын идиот, госпожа Пуарье.

Врач посоветовал Лиане доверить ребенка Дирекции государственных больничных учреждений. Появление такого ребенка в многодетной семье – просто катастрофа. Его интеллектуальное и физическое развитие ограничено природой. Том – обуза, горе. Такого ребенка придется всю жизнь волочь на себе, тянуть, тащить. Лиана в состоянии шока ответила, что посоветуется с мужем. Она взглянула на Тома в колыбельке рядом с собой, на его крохотные кулачки, светлый пушок на голове, изящный, словно нарисованный ротик. Малыш сосал большой палец и умилительно причмокивал. Он казался совершенно нормальным, таким же, как другие младенцы: не способным выжить самостоятельно.

Следующие дни семейство Пуарье провело в аду. Виолетта с переломом черепа застряла в больнице недели на три, Лиану тоже не выпускали из клиники, поэтому мать увидела дочь только спустя десять дней после несчастного случая.

Жорж мотался между Парижем, больницей в Жуани и домом в Пьермонте.

В самом начале августа все поехали в Аликанте, за исключением Виолетты, которой врачи велели лежать в постели по нескольку часов в день и чье состояние от жары могло сильно ухудшиться. Уход за Виолеттой поручили сестре Жоржа, и остаток лета девочка провела со своими двоюродными братьями.

В сентябре, по возвращении в Париж, Жорж взял Тома и протащил по всем больницам. Жорж не допускал мысли, что его сын останется инвалидом. Тома несколько раз обследовали, ему делали разнообразные анализы, его тестировали. Доктора выносили свои заключения, давали советы, разводили руками. Жорж скупил всю литературу, написанную о болезни за последние двадцать лет, послушал конференции, проконсультировался с гуру. Он намеревался найти решение, чего бы это ему ни стоило. Напрасно. Дополнительную хромосому в двадцать первой хромосомной паре обнаружил во Франции за два года до рождения Тома профессор Лежен, впервые в мире установивший связь между слабоумием и хромосомной аномалией. Профессор назвал болезнь «трисомией по хромосоме 21». После нескольких недель отчаяния, поисков и возмущенных писем Жорж наконец встретился с профессором Леженом. Ведь существует, наверное, способ изъять лишнюю хромосому! Профессор принял Жоржа у себя в кабинете и проговорил с ним больше часа. Изъятие лишней хромосомы Лежен считал немыслимым, однако допускал, что со временем наука найдет способ ее нейтрализовать. Трисомию по хромосоме 21 врач называл болезнью и в данном случае в принципе отказывался употреблять слово «инвалидность». В далеком будущем профессор видел перспективу лечения синдрома, но пока Жоржу следовало смириться.

Дедушка покинул профессора в состоянии глубокой скорби и принял решение коренным образом изменить свою жизнь – потратить все время и все силы на занятия с сыном, чтобы максимально развить его интеллект.Ни Жорж, ни Лиана ни на минуту не допустили возможности поместить Тома в специализированное заведение.

Том лежал в колыбельке, широко открыв глаза. Вот уже несколько минут он пронзительно кричал – звал сестер. Виолетта делала домашнее задание, Жюстин играла с Соланж, школьной подружкой, которую пригласила на полдник. Жюстин подошла к колыбельке и взяла малыша на руки. Том радостно замахал ручонками. Жюстин почувствовала едкий запах мочи и со знанием дела заявила, что должна сменить брату подгузник. Жюстин предложила Соланж следовать за ней. Она положила Тома на родительскую постель, сняла с него грязный подгузник, подтерла ему попку, вытерла пипку и ляжки, не пожалела детской присыпки. Том громко смеялся. Жюстин поцеловала его в обе щечки, в животик, точь-в-точь как Лиана, и с гордостью посмотрела на Соланж – мол, вот как надо обращаться с детьми. Жюстин действительно часто кормила Тома и спала вместе с ним, если родители отсутствовали. Том схватил девочку за волосы, но Жюстин сделала круглые глаза, ребенок на секунду засомневался и отпустил светлую прядь, задрыгал ногами в знак чрезвычайной радости. Соланж выглядела растерянной. Несколько раз Жюстин оборачивалась на подругу и замечала в ее лице умиление, нежность и тревогу. Соланж старалась не смотреть на ребенка, хотя тот изо всех сил пытался привлечь ее внимание.

Наконец Соланж вынесла свой вердикт:

– Твой брат слабоумный.

Жюстин, задрав нос, смерила подругу презрительным взглядом. Том резвился на славу, он схватил свои ножки и потянул в рот. Жюстин придержала его, чтобы застегнуть чистый подгузник. Затем надела на него штанишки, носочки и посадила. Том старался удержать равновесие, но через несколько секунд с радостным визгом повалился на спинку.

Жюстин пожала плечами.

– Ну, ты даешь!

Она взяла малыша на руки и вышла из комнаты, не проронив больше ни слова. Теперь Жюстин не хотела играть с Соланж, она хотела, чтобы Соланж вернулась к себе домой. На самом деле Соланж никакая не подруга и вообще носит ужасные безвкусные платья – так папа сказал в прошлое воскресенье.

Вечером после ухода Соланж Жюстин ворвалась в комнату к Мило, который лежал на кровати, увлеченный чтением иллюстрированного журнала. Жюстин села рядом. Мило посмотрел на сестру с улыбкой и снова уткнулся в журнал.

– Том действительно даун?

Мило поднял глаза на сестру, раздумывая, следует ли ему открыть правду или сохранить секрет.

– Ну, в общем, да.

– Откуда ты знаешь?

– Мама сказала Лизбет, которая сказала Люсиль, которая сказала мне.

Жюстин почувствовала боль в груди. Невозможно! Ведь Том – ангелочек, маленький любимый братик, а вовсе не даун. Она спустилась вниз по лестнице. Жорж читал газету в гостиной, Лиана готовила еду. Жюстин секунду поколебалась, затем выбрала кухню. Там Виолетта помогала маме чистить овощи.

Жюстин встала перед столом:

– Том действительно даун?

Лиана помолчала и ответила мягким спокойным голосом:

– Да, моя принцесса. Но не надо говорить слово «даун». Болезнь называется трисомией. Том не такой, как все, и никогда не будет таким, как все. Он болен. Но мы научим его множеству вещей и постараемся сделать его счастливым.

Голос Лианы дрогнул. Виолетта почувствовала, что маме тяжело, отложила картофелину и обняла Лиану за шею:– А нельзя вылечить Тома?

Как Лиана могла сохранять спокойствие?!

Жюстин хотелось бить посуду, ломать столы и стулья, швырять кастрюли, ложки, вилки, кричать. Она не хотела, чтобы Том болел, она хотела, чтобы он был нормальным, сильным и способным за себя постоять. Ведь Том не навсегда останется маленьким! Он вырастет, и везде – в метро, на улице – на него будут таращиться, ему в спину будут смеяться. Жюстин бросало в жар от одной мысли о том, что над Томом будут смеяться.

Девочка схватила корзину с фруктами и резко бросила ее на пол – бросила вызов матери. Апельсины остановились на уровне холодильника, яблоки покатились дальше, к двери. Жюстин не собиралась их поднимать – пускай Лиана сама этим занимается!

Жюстин вылетела из кухни, в слезах взбежала по лестнице и наткнулась на Люсиль. Люсиль взяла сестру за плечи и увлекла в свою комнату, посадила на кровать и спросила, в чем дело. Жюстин не отвечала. Ее всю трясло от гнева, она задыхалась, не могла найти точку опоры, чтобы успокоиться. Люсиль погладила сестру по голове, ничего не говоря, просто выжидая, пока ее дыхание восстановится, пока стихнут рыдания. Природа одарила Жюстин невероятно длинными ногами и очень правильными чертами лица. Она была красавицей. Приступы гнева случались у нее частенько, и уже давно. Она не терпела, чтобы ей перечили, боролась с матерью, пытаясь завоевать ее внимание, впадала в истерику без видимой причины. В общем, в семье она считалась трудным ребенком.

Люсиль принесла сестре стакан воды, и мало-помалу та успокоилась. Теперь она сидела на краю кровати, положив руки на колени, в обманчивой позе послушной девочки. Люсиль не сводила с нее глаз.

– Это из-за Тома, – выдавила наконец Жюстин. – Он даун.

Люсиль взяла сестру за руку:

– Это не так страшно, как тебе кажется.

– А вдруг над ним будут смеяться?

– Никто не будет над ним смеяться. Мама с папой защитят его. И мы тоже.

Жюстин более или менее утешилась и побежала к себе в комнату.

Вот уже несколько месяцев Жюстин и Виолетта ухаживали за Томом, как раньше Лизбет и Люсиль ухаживали за ними.

Люсиль обожала Виолетту, ее пухленькие щечки, ее светлые кудри, учила ее считалочкам, песням и даже таблице умножения, а вот Жюстин всегда казалась старшей сестре загадочной и отстраненной. Иногда Люсиль даже думала, что они с Жюстин связаны тайными необъяснимыми сестринскими узами, для которых нет названия, но которые способны как объединять, так и противопоставлять людей друг другу.

Теперь Жюстин и Виолетта занимались Томом, радовались его развитию. Поколение за поколением члены семьи Пуарье поддерживали друг друга. Том был ягодкой, принцем и любимкой . Он хорошо спал, хорошо ел, никогда не плакал. Когда к нему подходили, он протягивал ручки и радостно кричал. Иногда Люсиль брала его на руки, гладила по волосикам, целовала. Подобно своим братьям и сестрам, она привязалась к Тому и не променяла бы его ни на кого на свете. Тем не менее уже с первых месяцев у нее появилось ощущение, что в многодетной шумной семье появление Тома вызвало какую-то неправильную эйфорию. Странным образом родители превратили горе в счастье, и счастье это затуманило всем взор.Однажды Люсиль уйдет из семьи, покинет шумный, полный движения и жизни дом. Она останется одна, словно осколок прекрасной вазы. И тогда мир повернется к ней жестокой или милосердной стороной.

Жан-Марк не спустился к завтраку, не спустился к десятичасовой мессе. Лиана озадаченно посмотрела на часы и хотела пойти разбудить мальчика, но передумала. Накануне Жан-Марк много времени провел в бассейне, тренируясь перед региональными соревнованиями, и теперь, конечно, нуждался в отдыхе. Он заслужил крепкий восстанавливающий сон. Лиана решила подождать и отправиться на мессу в полдень. Жан-Марк единственный из детей верил в Бога, и Лиане доставляли удовольствие еженедельные визиты в церковь в сопровождении сына. Мило и старшие дети уже давно отказались от мессы, Жорж после смерти Антонена и слышать не хотел о причастии, Жюстин и Виолетта изучали закон Божий, но еще не повзрослели достаточно, чтобы разделять с матерью веру. Только Жан-Марк с радостью посещал церковь вместе с Лианой и даже без нее. Жан-Марк любил вставать на колени, складывать руки в мольбе и шепотом обращаться к Богу – он сам однажды так сказал Лиане. Мальчик молился не за себя, а за других – за тех, кому плохо, кто в беде, кто страдает. Жан-Марк всегда чувствовал, если у кого-то рядом с ним тяжело на сердце.

Для Лианы вера оказалась подарком небес, таким же, как Жан-Марк, которого она усыновила и полюбила девятью годами ранее, таким же, как ни на кого не похожий малыш, которого она родила и который принес ей столько счастья. Том уже самостоятельно держался на ногах и вот-вот мог сделать первый шаг.

Жан-Марк не спустился и к полуденной мессе, и Лиана почувствовала тревогу, которую немедленно изгнала из себя, выпив чашку обжигающего чая. Наверное, мальчик сильно устал на тренировке. Почему бы не пропустить мессу раз в жизни и не отоспаться? Скоро Жан-Марку исполнится пятнадцать, и он поступит в Академию изобразительных искусств, где Варфоломей уже проучился два года.

Как же младший брат обрадовался, узнав, что его приняли! Лиана вспомнила счастливую гордую улыбку Жан-Марка, когда ему объявили новость…

Люсиль нежилась в постели, то засыпая, то просыпаясь от чьего-нибудь крика, смеха, скрипа стула. Завернутая в мягкое теплое одеяло, она чувствовала себя погруженной в дремлющие воды глубокого чистого озера. Ей совершенно не хотелось ни вставать, ни даже раздвигать шторы. Семья недавно вернулась из отпуска, и Люсиль изобретала способы продлить состояние отдыха и блаженной лени, ни о чем не думать, ничего не делать, позволить событиям происходить самим по себе. Совсем скоро ей предстояло начать новый учебный год. Люсиль ненавидела начало учебного года – составление графика, планирование занятий, спешку. К тому же после отчисления из Бланш-де-Кастиль ее записали в Пижье.

Лиана надела пальто. Она решила разбудить Жан-Марка после мессы. Жорж уехал по делам в Пьермонт, так что ругать мальчика за лишние часы благотворного сна некому. Жорж считал, что долго спать позволено лишь слабым и больным людям, а здоровые и активные обязаны рано вставать даже по выходным. Как бы эта теория ни раздражала недисциплинированных подростков и ленивых девчонок…

Прежде чем покинуть дом, Лиана постучалась к Люсиль. Через несколько секунд Люсиль откликнулась сонным голосом.

– Я на мессу, дорогая, скоро вернусь.

Люсиль встала и открыла дверь.

– В четверть первого надо поставить курицу в духовку, я все приготовила.

Люсиль кивнула и закрыла дверь.

Лиана отправилась в церковь. Она чувствовала, как в животе постепенно разрастается шар недоверия и страха, но не обратила на него внимания и ускорила шаг. Внезапно она остановилась. Все-таки странно, что Жан-Марк спит так долго, обычно он так долго не спит. Он никогда не пропускал мессу! Лиана развернулась и побежала так быстро, словно за ней гнался сам дьявол. Задыхаясь, она преодолела лестницу. Чем ближе она подступала к спальне сына, тем сильнее билось ее сердце.

Люсиль услышала, как мама стучится к Жан-Марку, зовет его. Люсиль услышала, как мама открывает дверь.

Больше она не слышала ничего.Лиана нашла мальчика распростертым на кровати с полиэтиленовым пакетом на голове. Она бросилась к сыну, сорвала пакет. Жан-Марк лежал неподвижно с открытым ртом.

Три дня тело Жан-Марка, облаченное в темный костюм, оставалось в доме. Его кровать, словно стражи, окружали горящие свечи. Братья и сестры время от времени к нему заходили. Несколькими неделями ранее Варфоломей возмущался тем фактом, что Жан-Марка тоже приняли в академию. С каких пор его младший брат обнаружил в себе способности к изобразительным искусствам?! Варфоломей не хотел, чтобы у него на хвосте кто-то сидел. Однако теперь, когда Жан-Марк умер, Варфоломей, никогда не веривший в Бога, с утра до вечера молился о чудесном воскрешении. Он отдал бы что угодно, лишь бы вернуться назад, лишь бы Жан-Марк не исчез, лишь бы семья снова не переживала утрату.

Пресса подняла шумиху. Журналисты стучались во все двери, звонили по телефону и дежурили под окнами. Жорж в грубой форме прогонял одного за другим. Впрочем, собиратели информации не теряли надежды и продолжали караулить братьев и сестер мертвого подростка. Люсиль, подобно остальным членам семьи, появлялась на улице, закутавшись в шарф, глядя прямо перед собой и храня скорбное молчание.

Родители спокойно и по-деловому объяснили детям, что Жан-Марк, поскольку его били в детстве, привык защищаться и прежде всего закрывать голову. После тренировки он закрыл голову пакетом и уснул. Жан-Марк умер, задохнувшись во сне. Вот и все. И больше ни единого комментария.

Тяжелый дух смерти не давал свободно дышать ни одному из членов семьи Пуарье. Жорж подскакивал от каждого нового звонка. От детей прятали газеты со скандальными заголовками. Жорж был в ярости – его сын умер, и не о чем больше рассуждать!Но разве в пятнадцать лет человек может случайно уснуть с полиэтиленовым пакетом на лице? Этим вопросом задавалась Люсиль и, конечно, ее братья и сестры. А если Жан-Марк решил покончить с собой – что толкнуло его на такой шаг? Какая боль? Какое отчаяние? Жан-Марк выглядел счастливым. Но за что он наказал живых, тех, кто любил его?

Когда я решила написать эту книгу, после долгих мучительных переговоров с самой собой я пришла к выводу, что смогу додумать историю своей семьи и превратить правду в полуправду, в художественный текст. Я думала, что владею ситуацией. Я думала, что мне удастся выстроить сюжет, динамичный и захватывающий, что завязка, кульминация и развязка мне по плечу. Я думала, что сумею нафантазировать, наврать с три короба, ни разу не споткнувшись. Я думала, что факты биографий, словно разные ингредиенты, можно слепить вместе, как тесто, дрожжевое или слоеное, которое меня научила делать Лиана. Я думала, стоит только скрепить факты, а потом раскатать, уплотнить ладонями, а может, даже подбросить к потолку и посмотреть, прилипнет или нет…

Но нет.

В результате я не способна ни к чему притронуться. Я сижу часами за компьютером, закатав рукава, словно мясник в своей лавке, и боюсь предать историю, перепутать даты, места, возраст, я боюсь испортить повествование, которое столь тщательно разработала в своей голове.

Я не могу всецело охватить реальность, но и выдумать все не могу, я постоянно ищу правильный угол зрения, который позволит увидеть прошлое совсем близко и не исказить его бесконечными догадками.

Каждый раз я мучаюсь от того, как сложно мне описывать маму, подбирать слова. Я все время слышу ее голос. Люсиль очень мало рассказывала о своем детстве. На самом деле она вообще не рассказывала. Она утверждала, что таким образом отказывается от семейной мифологии, отказывается превращать биографию в фикшн.

Я не слышала от мамы ни об одном событии ее детства. Ни одного воспоминания от первого лица, ни малейшего намека на ее точку зрения. И мне очень не хватает именно этого – ее взгляда, слов, которые бы она использовала, ее подробностей, ее оценки, ее мнения. Разумеется, она упоминала о смерти Антонена, о своих фотосессиях, о Лиане, об отце – с чувством, со страстью, резко, но не повествовательно , а словно бросая камни, словно освобождаясь от груза.

Тем не менее я пытаюсь восстановить события с позиции Люсиль, собирая в длинную исповедь те обрывочных фрагменты жизни, которые мама все-таки доверила некоторым из нас – Виолетте, моей сестре Манон и даже мне самой. Конечно, порой мне приходится затыкать щели и дыры, забивать пустое пространство собственными представлениями. Я отдаляюсь от Люсиль, стараясь приблизиться к ней…

Не знаю, что Люсиль чувствовала, когда родился Том. Я только знаю, что она обожала этого позднего и очень уязвимого ребенка, которого надо было защищать от всего мира. Я знаю, сколько Том значил для мамы и во младенчестве, и когда вырос, я знаю, как она хотела для него счастья. В течение многих лет Том укреплял отношения внутри семьи. Милый, забавный, лишенный лукавства и какого-либо лицемерия, он сосредотачивал в себе всю положительную энергию Лианы и Жоржа, которые старались максимально развить его интеллект и физические способности. Любимец братьев и сестер, идол Пуарье, рос, окруженный любовью.

В детстве я играла с Томом в саду в Версале. Мы бегали за Энзимом, таксой Жюстин, нашептывали ему в ушки ласковые слова и забавлялись, когда он в ответ мотал головой. Том старше меня всего на несколько лет.

Я помню, что в Пьермонте фотографии Антонена и Жан-Марка стояли на полке книжного шкафа рядышком. Позже к ним присоединился черно-белый портрет Мило. Во время школьных каникул в Пьермонте мы целые недели проводили в тени мертвых. Подобно всем детям, мы интересовались потусторонним миром и постоянно разглядывали старые снимки, приобщались к тайне, просили Лиану раз за разом повторять семейные истории и байки. Сидя на табуретке в знаменитой желтой кухне, бабушка мелодичным мягким голосом рассказывала о своих детях, иногда смеялась, и только редкие вздохи передавали ее великую скорбь.

От Виолетты я узнала о том, что Жан-Марк умер от гипоксифилии, которая также называется сексуальной асфиксией. Это означает, что во время мастурбации Жан-Марк пытался усилить оргазм, ограничив доступ кислорода. Кажется, он увлекался мазохистскими и фетишистскими практиками. Лизбет рассказала мне, что за несколько недель до смерти брата без стука ворвалась в его комнату, чтобы забрать трусы, которые он у нее украл, и застала его в тот самый момент, когда он втыкал иголки в свой перевязанный платком член…

Я пытаюсь восстановить ход событий и оценить удар, который смерть Жан-Марка нанесла семье. Думаю, что официальная версия гибели мальчика (еще бы родители стали объяснять детям про сексуальную асфиксию!) и сам факт случившегося произвели на братьев и сестер огромное впечатление. Думаю, тогда же Люсиль впервые серьезно задумалась о суициде. Официальную версию смерти приняли только младшие дети, у старших она вызвала чувство вины – ведь они не всегда относились к Жан-Марку как к родному – и большие сомнения.

В свидетельствах о смерти Жан-Марка есть некоторые немаловажные расхождения, в частности, насчет того, кто в момент несчастного случая находился с Жоржем в Пьермонте (по идее – Варфоломей и Лизбет), а кто – с Лианой в Версале (по идее – Люсиль и малыши).

Кроме того, по одной из версий, Жорж обратился к своему родственнику, который возглавлял журнал «Ici Paris», чтобы тот использовал связи и прекратил вмешательство прессы в частную жизнь Пуарье. А по другой версии, Клод, некий родственник Лианы, использовал смерть Жан-Марка в хронике чрезвычайных происшествий в своей газете, после чего Жорж прервал с ним всякие отношения. Впрочем, последняя версия оспаривается чаще.

Все сходятся лишь на том, что тело обнаружила Лиана и позвонила Жоржу, чтобы он скорее возвращался. Лиана также позвонила Мари-Ноэль, старинному другу семьи, и та немедленно прилетела на помощь. Тринадцатилетний Мило несколько часов рыдал в голос, оплакивая своего самого близкого по возрасту брата. Мило был безутешен так же, как несколькими годами ранее Варфоломей после смерти Антонена. Сегодня для Пуарье эти две утраты стоят в одном ряду, и о них говорят с одинаковой болью.

Как реагировала Люсиль, я не знаю. Знаю только, что она была там, где-то там, в своей комнате – семнадцатилетняя Люсиль. Я понятия не имею, плакала ли она, кричала ли, как на нее повлияли смерти близких.

Лизбет сказала мне, что сохранила какую-то газету с заголовком «Ребенок-мученик не пережил своего прошлого», которая привела в ярость Жоржа. Я попросила посмотреть статью. Лизбет долго искала текст, а через несколько дней позвонила и сказала, что не нашла. Наверное, на самом деле она выбросила ту газету.

Несколько лет назад Лизбет решила избавиться от всех дурных воспоминаний . Именно тогда, уже освобожденная от груза пережитого зла, Лизбет много часов кряду рассказывала мне историю нашей семьи. Я несколько раз перезванивала ей, чтобы уточнить подробности. Лизбет поведала мне массу забавных историй и семейных легенд, очень красочно и детально, но по интонации и эмоциональному градусу – нейтрально, без взлетов и падений, паря над бездной, но не падая в нее.

Лизбет не одна такая. Каждый изобретает свой способ жить и примиряться с жизнью, Варфоломей ведет себя примерно так же. Может быть, потому что они старшие дети. Может быть, потому что они больше всех страдали и всегда служили семье опорой. Наверное, поэтому теперь они гонят из жизни мрак, оставляя лишь свет, фейерверки, самое лучшее. Возможно, они правы. Они с большим энтузиазмом восприняли мой проект, а теперь, видимо, гадают, что я буду делать с тоннами материала, бессмысленного для всех, ценного лишь для нашей семьи. Они как на иголках  – так в нашей семье принято говорить. Когда я пишу – Лизбет, Варфоломей, Жюстин, Виолетта, – я думаю о них с огромной нежностью и страхом их разочаровать.Единственный, кто не прочитает мою книгу, – обожаемый Том. Перед ним мне не придется краснеть. Тому сорок восемь лет, и он уже давно живет в специализированном заведении для умственно отсталых людей.

У Варфоломея, словно под воздействием колдовского зелья, за одну ночь отросли волосы – непослушные вихры ниспадали на лоб, закрывали глаза и вызывали у Жоржа чувство глубочайшего протеста. Волосы Варфоломея сами по себе являлись воплощением подростковой дурости. Впрочем, и помимо волос было к чему придраться – Варфоломей носил дурацкую одежду, по-дурацки шаркал ногами и рассуждал, как дурак. Жорж считал, что по отношению к детям ведет себя исключительно толерантно – уважает их мнения, дает им соответствующее образование, видит в них личностей, – но в случае с Варфоломеем Жорж не желал оставаться либералом. В своей подростковой эмансипации мальчик слишком далеко зашел. Всему есть предел. В конце концов, что бы ни говорили, в обществе человека встречают по одежке , и предстать перед приличными людьми с растрепанными торчащими в разные стороны патлами сомнительной чистоты – равносильно самоубийству, самоуничтожению, самоуничижению, увольнению по собственному желанию. Жорж не выносил прическу Варфоломея, его манеру на публике противоречить отцу, его вальяжность и высокомерие, его вечеринки, его успех у кокетливых беспрестанно смеющихся пустых девчонок, затуманенный взгляд его друзей, якобы влюбленных в литературу. Варфоломей больше не играл в теннис (а Жорж так мечтал, чтобы сын достиг национального уровня), общался с людьми старше своего возраста, воображал себя великим художником, этакой богемой. С тех пор как Варфоломей отрастил волосы, всякий раз, стоило мальчику войти в комнату или просто попасть в поле зрения Жоржа, суровый отец встречал его какой-нибудь колкостью или разочарованным вздохом. Варфоломей пускал пыль в глаза, то есть, по мнению Жоржа, который, как рекламщик, неплохо разбирался в создании успешного имиджа, напрасно пытался скрыть отсутствие какого-либо внутреннего содержания. Отец постоянно подстерегал сына, цеплялся к любой мелочи, даже к молчанию, искал повод, чтобы сесть на своего конька и произнести в адрес Варфоломея язвительный монолог, который неминуемо завершался фразой, обращенной к Лиане: «Что с него возьмешь! Подростковая дурость!»

Жоржа раздражало и поведение Лизбет – ее громкий голос, необоснованная шумная веселость и любовь к тряпкам. Впрочем, повадки Люсиль вызывали у отца не большую симпатию – ее вечное витание в облаках, скрытность, время, которое она растрачивала неизвестно где, неизвестно в какой компании, напялив на себя облегающие брючки, накрасив губы, жеманно хлопая глазами и храня многозначительное молчание. С тех пор как дети Жоржа выросли, стали пропадать на вечеринках, часами красоваться перед зеркалом, прежде чем отправиться восвояси в сопровождении неведомых молодых людей и девушек, чьи имена Жорж частенько слышал за ужином, но не мог запомнить, – с тех самых пор отец презирал своих отпрысков и считал их предателями.

Чем дальше, тем жестче и злее Жорж высмеивал детей. Самый смешной повод – какой-нибудь прыщ, покрасневшие глаза и ускользающий взгляд – тут же использовался против подростков. Жорж прекрасно жонглировал словами и все подмечал – одежду, аксессуары, ужимки. Отец все подвергал тщательному беспощадному анализу. Иногда его критика напоминала линчевание. Жорж всегда оставлял за собой последний удар и последнее слово.

Люсиль не являлась исключением, но отец никогда не унижал ее. Люсиль избегала его, предусмотрительно обходила острые углы. С тишиной бороться сложно, поэтому Люсиль молчала, вела – так думал Жорж – секретную двойную жизнь, скрытую от всех. Впрочем, отец отыгрывался на друзьях Варфоломея, которые явно ухаживали за Люсиль: уличал их в малообразованности, физической недоразвитости и мелких амбициях. Особенно Жорж ненавидел Фореста, юношу с ангельскими чертами лица, который глаз не спускал с Люсиль.

А Люсиль в ответ ненавидела всесильность отца, его жестокость и ослепляющую агрессию. Она видела искаженное болью лицо Жоржа, его брезгливо расширенные ноздри, кривую горькую улыбку. Она его не узнавала и не помнила, в какой именно момент он сломался. А может быть, наоборот – Жорж наконец стал самим собой, показал свое истинное лицо? Он, отец, вечно хваставшийся прямо-таки сверхъестественными способностями своих детей, теперь издевался над их вкусами, сомнениями и желаниями. Когда-нибудь Мило, Жюстин и Виолетта тоже облачатся в модные наряды, сделают себе современные прически и захотят устроить революцию. Когда-нибудь они тоже покинут отца.

Лиана выслушивала супруга растерянно и спокойно, стараясь его смягчить. Для нее подростковый период в жизни детей тоже оказался закрытой незнакомой территорией с высокой оградой, чьи законы и порядки Лиана со своим провинциальным прошлым, поздним половым созреванием и семьей, где авторитет отца никто никогда не оспаривал, отказывалась понимать. Она бы предпочла, чтобы дети не росли вообще, всегда оставались маленькими и послушными. Если вдуматься, Лиана на самом-то деле только младенцев и любила, вернее, любила их нежную лакомую плоть, которую буквально смаковала, одаривая бесчисленными поцелуями. Разумеется, Лиана сохранила близкие отношения с Лизбет, своей главной палочкой-выручалочкой. Разумеется, Лиана гордилась Варфоломеем, объективно говоря, прекрасным молодым человеком. Мило тоже ее не разочаровал – он хорошо учился, читал газеты, интересовался миром. Девочки еще не выросли, так что Виолетту мать до сих пор могла целовать сколько угодно. Что касается Люсиль, то после Пижье она стала запираться в комнате, курить и демонстрировать вежливое равнодушие, ни на секунду не выдавая ни своих мыслей, ни чувств.

Люсиль давно выскользнула из-под материнского крыла.

Дважды за неделю Люсиль и Лизбет умудрились вернуться со своих вечеринок гораздо позднее установленного отцом часа. Поэтому, когда кузены пригласили их на праздник в Шавиль, Жорж безапелляционно запретил девушкам выходить из дому. Тот факт, что сестры несколько недель подряд специально выбирали платья для такого события, ничего не менял. Вместо долгожданной пирушки Жорж потребовал присутствия девушек на ужине в компании коммерческого директора агентства, молодого юмориста и режиссера телевизионных фельетонов, в которых несколько раз участвовали Мило и младшие сестры. Во время ужина Люсиль и Лизбет старательно улыбались и отвечали на вопросы, а сразу после десерта вежливо распрощались с гостями и ушли спать.

После отбытия гостей Жорж, возмущенный столь ранним и нелепым побегом дочерей, поднялся наверх, чтобы рассказать своенравным девицам о правилах этикета, однако обнаружил совершенно пустые комнаты и открытое окно. Отец и мать немедленно сели в машину и добрались до Шавиля меньше чем за пятнадцать минут.

Жорж припарковал машину около дома. Несмотря на закрытые ставни, музыка раздавалась даже на улице. Лиана позвонила в дверь. Жорж ожидал в машине. Уже через две минуты мать забрала девушек с вечеринки и усадила в автомобиль. В зеркале заднего вида Люсиль поймала взгляд отца и вжалась в сиденье. По возвращении в Версаль Жорж в ярости и с криками на глазах у дочерей порвал платья, которые они так долго шили специально для праздника в Шавиле. Ночью Люсиль решила сбежать из дому и жить свободно. На следующее утро она поделилась планом с Лизбет, которая не заставила долго себя уговаривать. Сначала они хотели инкогнито поселиться в Пьермонте, найти работу и откладывать деньги. Затем Люсиль дерзко намеревалась уехать куда-нибудь далеко-далеко.

В привычный час сестры сделали вид, что идут в школу, но на самом деле сели в первый поезд до вокзала Сен-Лазар, потом зашли в банк, чтобы забрать скопленные Лизбет деньги – из двух сестер лишь одна работала (нянькой) и умела экономить. В Париже на Лионском вокзале девушки купили билеты на поезд до Пьермонта.Никогда раньше Люсиль не замечала, насколько дом в Пьермонте запущен и мрачен. Пронизывающий холод и влажность – будто в дом никогда не ступала нога человека – заставили Люсиль содрогнуться. В первый же вечер она стала слышать странные звуки, доносящиеся с чердака, и попросила Лизбет спать вместе с ней. Наутро девушки встретили у дверей дома улыбающегося и удовлетворенного Жоржа с пакетом круассанов. Он приготовил вкусный завтрак, затем усадил девушек в машину. Через два часа они были в Париже.

В компании Фореста Люсиль шлялась по широким бульварам и ходила в кино. Друг Варфоломея влюбился в девушку с первого взгляда – то ли в Версале, то ли в Пьермонте. Форест вел себя целомудренно и вызывал у Люсиль доверие. Спать с ним она не хотела. В ту пору Люсиль носила короткую стрижку «под мальчика», водолазки, узкие брюки, туфли на плоской подошве – в общем, играла в Джин Сиберг. Форест мечтал стать фотографом. В Пьермонте он сделал серию фотографий, на которых Люсиль, Лизбет и Варфоломей прыгают или пляшут у железной дороги. В тот день на вокзале на Люсиль свалился железный знак, поврежденный дождем и ветром, с надписью: «Переходите дорогу, глядя по сторонам. За одним поездом может следовать другой».

В Париже Люсиль и Форест как-то раз сфотографировали свое отражение в зеркале – чудесная пара. Однако Форест остался для Люсиль всего лишь опытом первого флирта, добрым воспоминанием.

Габриеля Люсиль встретила, когда ездила с родителями в Аликанте. Несколько лет подряд они вместе загорали на пляже и веселились по вечерам. Габриель, самый младший брат Мари-Ноэль, коллеги Жоржа, красиво говорил и отличался прекрасным атлетическим телосложением. Его темные волосы контрастировали со светлой копной Люсиль. Он чувствовал себя комфортно в любой ситуации и казался очень уверенным. Габриель часто заходил в гости, в дом, который Лиана и Жорж снимали в Испании. В последнее лето, проведенное с родителями в Аликанте под жарким июльским солнцем, Люсиль впервые занималась любовью с Габриелем.

Спустя несколько недель Лиана заметила, что у дочери увеличилась грудь. Люсиль забеременела. В Версале Лиана и Жорж устроили семейный совет и решили, что в сложившейся ситуации Люсиль лучше выйти замуж. Ей тогда только исполнилось восемнадцать, Габриелю – двадцать один. Впрочем, родители не настаивали. Люсиль сама сделала выбор. Не задумываясь. Она любила Габриеля и давно мечтала о собственной семье и собственной жизни. Вдали от суеты и чужих миров Люсиль собиралась создать собственное пространство. Она никогда не пыталась представить себе свое будущее – конкретное раскрашенное в разные цвета. Она просто не умела отрешиться от того, что есть, от своего настоящего. А иногда Люсиль казалось, что ее мечты просто слишком невероятны и необъятны – даже в голову не помещаются.

Готовясь к помолвке и свадьбе, занятая поиском квартиры, Люсиль время от времени останавливалась, смотрела в пустоту и чувствовала победную свободу. Она первая из сестер и братьев намеревалась покинуть отцовский дом. Она шла навстречу будущему. И впервые будущее выглядело светлым, ярким, определенным.Люсиль и Габриель поженились в октябре. Сразу после свадьбы Люсиль уехала из родительского дома и перебралась вместе с Габриелем в крохотную студию. Именно там мои будущие родители ожидали рождения ребенка. В самом начале марта Люсиль родила девочку, а вскоре они с мужем нашли квартиру в тринадцатом округе.

Думаю, что я не очень правильно описываю то, как Люсиль уходит из родительского дома. Мне недостает широты охвата, размаха, все как-то скомканно, перепутано, неточно. Все черно-белое. Впрочем, меня не удовлетворяет до конца ни один из фрагментов этого сочинения, которое я называю романом. Мне ни разу не удалось по-настоящему раскрыть личность Люсиль.

Я хотела рассказать о том, какой веселой, сильной и жизнерадостной была мама, несмотря ни на что.

Я хотела рассказать о многочисленных летних отпусках, которые Лиана и Жорж провели вместе с детьми на юге, во Франции, в Италии, в Испании; о том, как Жорж всякий раз ухитрялся отыскать лакомое местечко за умеренную плату; о том, как ему удавалось жить не по средствам, на широкую ногу при крохотной зарплате, обеспечивать семью, возить детей и жену на отдых, каждый раз приглашая с собой еще какого-нибудь бледного кузена или соседского ребенка с низким уровнем эритроцитов. От летних поездок осталось несколько видеокассет – на одних Люсиль с братьями и сестрами на пляже, волосы у всех выгорели от солнца, девочки в модных тогда купальниках; на других – ребята вокруг надувной лодки в море или на песке, строят замки. Люсиль очень красивая, улыбается, бегает вместе со всеми, играет…

Я забыла упомянуть о том, что Жорж научил детей кататься на водных лыжах на Йонне – он плыл на надувной лодке с крохотным моторчиком и ребят тянул за собой. В течение многих лет Жорж всерьез занимался водными лыжами и превратил свое увлечение в семейный спорт.Но – что поделать! – детство Люсиль кануло в Лету вместе с ней самой и навсегда останется для меня туманным.

Люсиль стала хрупкой, исключительно красивой женщиной, забавной, тихой, странной, часто опасной для себя и для других; женщиной, которая долго стояла на краю пропасти; женщиной, которая вызывала восхищение, восторг, страсть; подавленной, раненой, униженной женщиной, которая за один день потеряла все и несколько раз попадала в психиатрическую лечебницу; безутешной женщиной, вечно виноватой, запертой в собственном одиночестве.

На кассете под названием «Пуарье 1960–1970» я обнаружила одну незнакомую запись: Люсиль и Габриель незадолго до свадьбы – в гостях у моих бабушки с дедушкой в Пьермонте. В бледном свете осеннего уик-энда влюбленная пара выходит из маленькой машины (не знаю, какой марки) и робко смотрит в объектив. Лиана встречает молодых людей, кладет руку на живот Люсиль и с удовлетворенной улыбкой поворачивается к камере, которую держит Жорж. Я наблюдаю за Люсиль и Габриелем и диву даюсь их молодости и незрелости – они еще совсем дети, озорники, изображающие взрослых людей! Оба в светлых водолазках из тонкой шерсти, стоят рядышком, Габриель держит Люсиль за шею, а Люсиль выглядит как подросток – с пухленькими щечками и не до конца развитым телом. Честное слово, моя пятнадцатилетняя дочь выглядит старше, чем Люсиль на этом видео.

От Лизбет и от сестры отца я получила копии писем, которые Люсиль писала в течение нескольких месяцев, будучи беременной мною. Ничего особенного в них нет – размышления о браке, о зародыше, который шевелится в животе, и о проблемах социального страхования. Люсиль «так взволнована, счастлива, влюблена… что не знает, с чего начать». Она слушает мюзикл «Salut les Copains»[8] , ест яблоки и пытается навести уют в квартире. Внизу на странице Люсиль рисует себя в профиль с животом и круглыми бедрами. Рисунок подписан: «Это я. И нечего смеяться». В письме к Лизбет мама перечисляет, какие имена для ребенка ей по душе: Жеральдина для девочки, Люцифер или Вельзевул для мальчика. Совершенно ясно, что Люсиль понятия не имеет о жизни, которая ее ждет, и реальность кажется ей сказкой.

Видеозапись свадьбы моих родителей навевает страшную тоску, которой я не могу найти объяснения. Мама в белом платье с бретельками и поясом под грудью, с вуалью на лице. С животом. Габриель в темном костюме. Родители выглядят счастливыми и влюбленными, однако что-то в мамином взгляде выдает отрешенность, уязвимость.

Свадьба буржуазная, богатая, в лучших традициях. После венчания в церкви гости едут на банкет в одном из прекраснейших особняков Версаля. Все шикарно и со вкусом одеты, Лиана сияет, Жюстин и Виолетта (тринадцать и одиннадцать лет) в окружении кузин старательно играют роль подружек невесты. Люсиль становится матерью, едва закончив Пижье и освоив профессию секретаря. Ее муж работает в рекламном агентстве Жоржа. На первый взгляд у молодоженов есть все для счастья.

Я не упомянула о документальном видео, снятом о моей семье в начале 1968-го, то есть спустя два года после свадьбы Люсиль. Его показывали по каналу ORTF в 1969 году. Я знала о существовании загадочного репортажа, который никто не мог отыскать, даже в архивах Национального института аудиовизуальных коммуникаций. А ведь эта запись является частью семейной мифологии – камера показывает, как Лиана в возрасте семидесяти лет в блестящем облегающем костюме садится на шпагат, как в Пьермонте строят бассейн. Использовав всевозможные связи, я узнала, как раздобыть запись, и позже перенесла ее на DVD. Передача называется «Форум», она посвящена отношениям между родителями и подростками. Съемки удивительные, я бы сказала, в стиле ретро: черно-белые кадры, старомодная одежда, интонации, ритм, форма очков, сама обстановка. Первые репортажи – о разных семьях – сопровождаются дебатами, во время которых родители, подростки, психологи и психоаналитики комментируют увиденные кадры и выражают свое мнение относительно выбора образования или качества родственных отношений.

Репортаж, сделанный у моих бабушки с дедушкой, завершает передачу. Голос за кадром объясняет, что целью проекта не является демонстрация идеального способа воспитания, поскольку «чудесного рецепта правильного воспитания не существует». Впрочем, комментатор говорит, что последний репортаж, завершающий передачу и не сопровождающийся дебатами, дает почву для размышлений.

Видео начинается кадром на лестнице в версальском доме. Из комнаты выскакивает Мило и бежит к телефону, громко зовет Лизбет. Лизбет подходит к телефону, а тем временем комментатор мягким нежным голосом – только так и говорили в документальных фильмах того времени – представляет членов семьи одного за другим: «Лизбет, двадцать четыре года. Варфоломей, двадцать три года, женат на Колин, отец шестимесячного ребенка. Люсиль, двадцать два года, замужем за Габриелем, растит двухлетнюю дочь. Мило, восемнадцать лет, студент первого курса. Жюстин, шестнадцать лет, ученица лицея «Эстьен». Виолетта, четырнадцать лет, школьница. (После паузы) Жорж, отец семейства, основал собственное рекламное агентство. Лиана, его жена, воспитала девятерых детей, но сохранила спокойствие и потрясающую улыбку». Затем камера снимает всех Пуарье за обеденным столом в гостиной. Они оживленно беседуют и смеются. Голос за кадром продолжает: «Помимо детей, присутствующих за столом, необходимо упомянуть шестилетнего Тома, который лежит в постели, и двух мальчиков, погибших от несчастного случая. Несколько лет подряд Пуарье теснились в небольшой квартире, но теперь наконец-то смогли купить дом в Версале. В многодетной семье никогда не бывает скучно, а в семье Пуарье, которая дала детям прекрасное образование и привила им интерес к искусству и культуре, тем более».

Когда я получила пароль для просмотра видео, мне понадобился не один день, чтобы его осилить. Я сидела один на один с экраном своего компьютера, вглядывалась в лицо Люсиль и понимала, что с годами в ней что-то сломалось, разбилось вдребезги. Так случается в сказках, когда ведьмы околдовывают слишком красивых принцесс. Среди всех материалов, которые мне удалось добыть, этот репортаж занимает важное место. Он меня поразил.

У Люсиль берут интервью несколько раз. Камера снимает лицо совсем близко, крупным планом – глаза, взгляд, губы, улыбку. Люсиль делится какими-то своими подростковыми воспоминаниями, рассказывает об их с Лизбет неудавшемся побеге, о секретных вечеринках с друзьями, о том, как Жорж в наказание заставлял детей переписывать целые страницы из книг. А дети послушно выполняли указания отца. Люсиль признает – мол, в школе она валяла дурака и практически ничего не делала, но отнюдь не по вине родителей, которые всегда ей помогали и надеялись, что дочка возьмется за ум.

– Увы, я так и не взялась за ум.

Вот в такой манере, сдержанно и аккуратно подбирая точные емкие слова, Люсиль рассказывает свою жизнь. Она красива, она умна – нельзя этого не заметить, – она просто блистательна. Звезда экрана. На несколько секунд в поле зрения журналиста попадает дочка Люсиль. Это я. Я во что-то играю, сидя на полу возле матери.

После паузы Люсиль произносит:

– Я очень склонна к депрессии.

А затем:

– Если им что-то и удалось, так это воспитать в нас уверенность в завтрашнем дне.

Думаю, в момент интервью Люсиль чувствует именно то, что описывает, – страх и уверенность.

Со временем останется только страх.

Счастливая веселая семья в сборе. Журналист рассказывает о том, как много знаний, умений и представлений родители вложили в своих детей. Лизбет, Варфоломея, Мило, Жюстин и Виолетту интервьюируют по очереди, и все они рассказывают о том, какую свободу им подарила семья: свободу слова, свободу ходить в кино, оформлять комнату по своему вкусу, ездить в путешествия. Виолетта говорит, что с десяти лет сама ездит на поезде в Париж, Лизбет повествует о своих каникулах в США и в Мексике. Все правда. Только никто не упоминает о диагнозе Тома (а ведь он так и не выходит из комнаты!) и не уделяет внимания погибшим мальчикам . Лиана, широко улыбаясь, объясняет, что дети получили образование, соответствующее их интересам, совершенно отличное от ее собственного; Жорж с видом философа рассуждает о том, как важно позволить детям вовремя покинуть родительское гнездышко. Вставные кадры – семейный отдых в Испании – усиливают впечатление идеального счастья.

Жюстин ненавидела репортаж и не хотела его больше никогда смотреть. Она рассказала мне, как неловко и лицемерно чувствовала себя, когда во время съемки ей диктовали «правильные» слова, в частности следующую фразу:

«Да, отец для меня – одновременно папа и лучший друг, с которым можно повеселиться, поговорить, которому можно во всем признаться. Если мне надо поговорить с папой, я спрашиваю у него, не пообедает ли он со мной тет-а-тет. И когда мы обедаем вместе, я и доверяю ему свои секреты».

Жюстин рассказала мне о том, как болезненно отреагировал на репортаж Мило, и как безудержно, в гневе, он набросился на отца. На видео Мило присутствует лишь во фрагменте – он гасит сигарету и старается не смотреть в камеру.

Итак, мы в центре событий. Лиана и Жорж создают свой миф, легенду о своей жизни. Репортаж представляет их в качестве счастливой пары, в качестве родителей и, конечно, отражает их собственное представление о себе, представление, которое им необходимо, чтобы продолжать в том же духе. Лиана и Жорж действительно думают о себе именно так, как говорят о них журналисты. Дети один за другим покидают дом, и теперь родителей переполняет чувство выполненного долга и удовлетворения – они дали своим ненаглядным чадам хорошее образование, благополучную жизнь, они располагают приличным капиталом, путешествуют, принимают гостей. После нужды и долгов, после улицы Мобеж, и, пока агентство Жоржа приносит стабильный доход, мои бабушка с дедушкой играют в буржуазию. Впервые Жорж дарит своей супруге жизнь, которая соответствует уровню того общества, частью которого Лиана являлась до знакомства с мужем. Тем не менее что-то в поведении бабушки с дедушкой всегда свидетельствовало об их пренебрежении навязанными правилами и условностями. Думаю, это что-то – их внутренняя сила и свобода. По крайней мере, такими я их помню.

Например, Лиана и Жорж спокойно могли ходить перед детьми нагишом. Стыд как будто не имел для них значения. Они были от него свободны или просто лишены его. Я собственными глазами видела голыми обоих, поскольку до самой смерти никто из них не стеснялся своего тела. Жорж до глубокой старости снимал мокрый купальник и надевал сухие трусы на виду у всех. А Лиана позволяла мне смотреть на нее в ванной, после душа, пока она растирала себя сухой мочалкой, намазывалась кремом «Nivea» и облачалась в десятислойные одежды. Я ахала от восторга.

Я – продукт мифотворческого сознания своих предков, и потому мой долг – хранить, холить и лелеять легенды прошлого, наши абсурдные сладкие иллюзии. Однако, посмотрев репортаж, увидев красивых обеспеченных людей, очень разных и обаятельных, я почему-то подумала про себя: какая чушь .

Что произошло? Что за путаница? Что за яд отравил мою семью? Может ли смерть детей все объяснить? Ведь история нашей семьи невозможна без слов «драма», «безумие», «самоубийство» точно так же, как без слов «праздник», «шпагат», «водные лыжи». Во время интервью, которые я проводила, люди чаще всего произносили слово «катастрофа», пытаясь охарактеризовать нашу семью, и думаю, это слово полностью отражает то, что каждый из нас пережил.

Имею ли я право писать, что мама, ее братья и сестры в определенный момент жизни (или даже всю жизнь) чувствовали себя ранеными, сломленными, раздерганными, что они все в какой-то момент (или всегда) страдали и несли воспоминания о детстве, о родителях, о семье – словно клеймо, выжженное раскаленным железом?

Имею ли я право писать, что Жорж был разрушительным, жестоким, беспощадным отцом, который одновременно превозносил, пестовал, хвалил и уничтожал своих детей? Имею ли я право писать, что к сыновьям он предъявлял совершенно дикие требования, а с некоторыми из своих дочерей поддерживал более чем двусмысленные отношения?

Имею ли я право писать, что Лиана никогда не противоречила мужу, была преданна ему столь же истово, сколь самому Господу, и готова на любые жертвы?Не знаю.

Моя бабушка Лиана тихим голосом напевала невероятно тоскливые песни. Лиана называла своих детей и внуков на «вы», почтительно и набожно, мои друзья всегда этому умилялись. Еще Лиана придумывала детям ласковые прозвища – мой принц, моя дорогая королевна, моя птичка, мой зайчик, моя лапочка . Я называла Лиану на «ты» и обожала ее.

Несколько дней назад мне приснился сон, и до сих пор я не могу от него отделаться.

Мы все – в гостиной, в Пьермонте, за огромным деревянным столом, вокруг которого по праздникам собиралось человек по двадцать. Ничто не изменилось, на стене – по-прежнему коллекция фарфоровых тарелок, на столе по краям – большие ивовые корзины с тремя ручками, в воздухе – приятный запах баранины с фасолью. Напротив меня Лиана. У нас один из тех семейных традиционных ужинов, какие бабушка устраивала практически до конца девяностых годов, до смерти дедушки. Атмосфера немного напряженная, дедушка правит балом, разглагольствует о прелестях старого мира, в то время как Лиана всех просит угощаться, пока блюдо не остыло. Почему-то за столом я не вижу Люсиль. Люсиль просто-напросто нет в моем сне, хоть я и отмечаю ее отсутствие. В какой-то момент разговор вдруг прерывается, все умолкают. Улыбка с лица Лианы исчезает, она поворачивается ко мне и сокрушенно или разочарованно, но не враждебно произносит:

– То, что вы делаете, дорогая королевна, не очень-то приятно, совсем неприятно.

Я просыпаюсь в поту, подпрыгиваю на кровати.

Мужчина, которого я люблю и которому позже перескажу сон, но которому я не в силах, однако, передать свой страх, спит рядом. В доме тихо. Спустя несколько секунд мой пульс уже не так частит.

Но заснуть я не могу. Ни на минуту.Я знаю, к чему стремлюсь.

Часть вторая

Мама с папой почти семь лет жили вместе в квартире на улице Огюст-Лансон в тринадцатом округе Парижа. Я довольно плохо помню эти места. Никогда туда не возвращалась. Когда я начинала писать книгу, я хотела оставить десяток пустых пронумерованных страниц без текста. Мне казалось – пустота лучше слов сможет выразить мое отношение к вышеупомянутым семи годам брака.

Но я ошиблась.

Мой отец работал поначалу в агентстве Жоржа, затем, когда агентство перестало существовать, – административным директором в банке. Люсиль не работала, она занималась мною и моей сестрой Манон, родившейся через четыре года после меня. Со стороны Люсиль и Габриель выглядели красивой парой. Они ужинали у друзей, ездили по выходным на природу, к родителям, водили детей в парк Монсури. Они любили друг друга, они ошибались, они прощали – в общем, все банально на первый взгляд.

Я не могу писать о времени, которое Люсиль провела с моим отцом.

Это пустое пространство, глава без продолжения. Еще до того, как я начала книгу, я знала, что не смогу рассказать о Люсиль и Габриеле. Поэтому я долго не приступала к работе.

Семь лет с моим отцом – семь лет глубокого одиночества (так Люсиль часто говорила), семь лет саморазрушения (так я говорю). Встреча Габриеля и Люсиль представляется мне столкновением двух больших страданий, двух болей. И несмотря на то что в математике два минуса дают плюс, в жизни два минуса обернулись жестокостью и горем.

Я не говорила о Люсиль со своим отцом, я только попросила отдать мне ее документы, в частности полицейский отчет, составленный через несколько лет после развода, когда Люсиль впервые попала в психиатрическую лечебницу. Отец без проблем прислал мне бумаги почтой на следующий же день. Мой отец удивляется тому, что я, создавая книгу о женщине, которую он любил и ненавидел больше всех на свете, не прислушиваюсь к его мыслям. На самом деле, мой отец ничего не знает. Он переписывает свою историю, а заодно и историю Люсиль, по причинам, о которых здесь речь не пойдет.

Чтобы соблюсти равноправие, я решила не интервьюировать ни одного из мужчин Люсиль – ни Фореста, ее первую платоническую любовь, ни Небо, ее большую страсть – хотя они присутствовали на похоронах. Таким образом я доказывала отцу, что дискриминации он не подвергается. Думаю, он не поверил.

Я рада, что не разговаривала с мужчинами Люсиль. Я бы не хотела знать, какой женой или любовницей была моя мать. Это меня не касается.

Я пишу о Люсиль с точки зрения слишком рано повзрослевшего ребенка, я пишу о загадке Люсиль, такой близкой и одновременно далекой, о Люсиль, которая не обнимала меня с тех пор, как мне исполнилось десять лет.

Люсиль оставила Габриеля, когда ей стукнуло двадцать шесть. Сначала несколько недель мы жили у бабушки с дедушкой в Версале, я там даже в школу ходила. Этот период для меня окрашен в бледные, едва различимые тона. Отец в итоге приехал в Версаль, забрал меня и сестру, потом нас забрала Люсиль, потом – снова Габриель. Так продолжалось, пока родители не оформили развод официально.

Позже Люсиль поселилась с другим мужчиной на улице Матюрен-Ренье в четырнадцатом округе. С Тибером Люсиль познакомил Варфоломей, который к тому моменту стал художественным директором в рекламном агентстве. Тибер походил на великана с рыжими волосами, он работал фотографом. Мы смотрели на него снизу вверх, боялись его и думали, что он прилетел с другой планеты.

Единственное яркое воспоминание тех лет – помимо шоколада, который Люсиль растапливала и намазывала на булку, и телепередач по четвергам, где мальчик Самсон в плаще рассказывал разные истории – страшная мамина зубная боль. Она мучилась и рыдала от бессилия несколько дней. Таким образ матери отпечатался в моей памяти. Тогда, да и позже, я ничего не могла поделать с маминой болью.

Развод моих родителей, столь же банальный, сколь и тяжелый, сопровождался безжалостной битвой за детей, в которой каждая из сторон собирала свидетелей и более или менее успешно доказывала свое превосходство. В конце концов, суд признал Люсиль виновной в адюльтере, однако оставил право опеки за ней (по другой версии Габриель уступил нас маме). Мне тогда исполнилось шесть лет, Манон – два года.

Люсиль получила работу секретарши в маленьком рекламном агентстве. Ее выбрали из целой сотни кандидаток. Ведь только она могла похвастаться личным знакомством с Жильбертой Паскье.

Осенью следующего года Люсиль и Тибер активно искали жилье. Лизбет вышла замуж через несколько лет после Люсиль и обосновалась в департаменте Эссонн. Муж Лизбет сообщил Тиберу и Люсиль, что по соседству от них освободился дом. По семейной легенде, Тибер, у которого на тот момент отсутствовали документы, удостоверяющие личность, представил хозяину дома визитную карточку фотографа-натуриста. Вскоре мы переехали в Йерр, расположенный в тридцати километрах от Парижа. Город делился на две части. С одной стороны широкой улицы – красные кирпичные дома, с другой – десятки особнячков, разделенных узкими асфальтированными дорожками. Чуть дальше, по направлению к вокзалу, находились булочная, аптека и супермаркет «Coop».

Жюльен, сын Тибера, поселился с нами. Манон отдали в детский садик, а меня – в начальную школу. Спустя несколько дней после начала учебного года директриса вызвала в школу маму и сказала, что детям вредно слишком торопиться в освоении программы. Так Люсиль узнала о том, что я умею читать и писать. Родители и учителя решили принять меня сразу во второй класс.

Думаю, именно в тот день у Люсиль в голове возникла и закрепилась мысль о том, что я не пропаду и выпутаюсь из любой ситуации.

В разгаре шестидесятых Йерр оказался для нас символом новой жизни, я запомнила это время как праздничное и веселое. Люсиль и Тибер покрасили паркет в гостиной в белый цвет, а матрасы, приспособленные вместо дивана, – в зеленый. Постепенно наш дом превратился в пристанище смеха и развлечений, в хаотический мир, чьи законы и правила диктовали погода или настроение, но никак не жизненная мудрость. Нам с сестрой разрешалось класть локти на стол, облизывать тарелки, рисовать на стенах, прыгать, бегать, топать, гулять, сколько влезет. Большую часть времени мы играли на улице с другими детьми. Мы боялись господина З., соседа из домика напротив, о котором рассказывали, будто он ненавидит шум и готов пристрелить любого нарушителя покоя; мы боялись желтой собаки, которая появлялась непонятно откуда и с подозрительным видом бродила вдоль домов, опустив хвост; мы боялись эксгибициониста, который однажды зимним вечером выскочил за-за куста, когда мы выходили из культурного центра. Тем не менее наша территория продолжала расширяться.

По вечерам к нам приходили друзья и друзья друзей – поужинать, выпить, покурить. В гостиной всегда дым стоял коромыслом. Питались мы в основном разными ракушками и спагетти – с кетчупом или без него, а ездили на старой зеленой машине. Люсиль каждый день пропадала на работе в Париже, Тибер гулял по дому в чем мать родила, воровал из супермаркета готовое жаркое, фотографировал и с удовольствием играл в домохозяина.

Через какое время жители городка пустили слух о том, что наш дом – настоящий притон для наркоманов и хиппи, по крайней мере, в школе мне это повторяли не раз. Впрочем, я не особенно реагировала. Мы всегда отличались от других семей – я это знала, остальное не имело для меня никакого значения. По четвергам в полдень меня приглашали обедать домой к девочке из класса, а потом ее мать хвасталась, что единственный бифштекс, который перепадает мне за неделю, берется из ее холодильника. Когда Люсиль об этом услышала, обеды у подружки прекратились для меня раз и навсегда.

Мы вскоре познакомились с Рамо, семьей с семью детьми, которых их мать растила в одиночестве. Они въехали в дом по соседству, мы стали ходить друг к другу в гости и обмениваться всем подряд – полдниками, играми, ручками, куклами и так далее. Мы дружили много лет. Я мечтала носить лифчик, как Эстель, старшая из сестер, и нравиться мальчишкам.

Мы делились на группы по возрастной категории, а для больших игр собирались все вместе. Мы с подружками устраивали на лужайке перед домом бесплатные концерты и подражали Клоду Франсуа, повторяя его песни и движения.

Сандра чуть дальше, чем Рамо, но, невзирая на слухи, родители позволяли ей к нам приходить и даже оставаться на ночь. Сандра – моя первая лучшая подруга. По средам Сандра отправлялась в церковную школу – там давали пирог и много-много апельсинового сока. Я хотела туда записаться, но Люсиль не разрешила.

По-своему мы вели вполне упорядоченную жизнь. Люсиль работала в Париже, Тибер занимался домом и покупками.

Через выходные нас с сестрой забирал Габриель. Он приезжал на «BMW», останавливался перед домом и ждал, пока его королевы выйдут.

На каникулах или по праздникам мы часто навещали бабушку с дедушкой в Пьермонте. Лиана и Жорж покинули Париж, агентство Жоржа закрылось, все братья и сестры Люсиль, за исключением Тома, устроили собственную жизнь.

Когда мне исполнилось семь лет, Люсиль отвезла меня в Лондон. Не знаю почему. Может быть, в честь того, что я достигла сознательного возраста. На рынке Портобелло Люсиль купила мне две мини-юбки, одну розовую, одну зеленую – обе в форме трапеции. Я их носила до тех пор, пока они прикрывали попу, и на протяжении многих месяцев они составляли главное богатство моего гардероба. На смену им пришли бархатные узкие штанишки «Newman» персикового цвета, доставшиеся мне от дочери маминой подруги. Очередное единственное сокровище, которым я безмерно гордилась.

Ничто не имело значения: ни лобковые вши, которые Люсиль и Тибер принесли из кинотеатра (согласно официальной версии) и которые надолго поселились у нас в волосах (у Манон даже в бровях); ни опоздания в школу; ни то, что от моей головы за сто метров воняло уксусом (Люсиль не успела его смыть); ни то, что Тибера задержали при краже готового жаркого в супермаркете; ни настойчивость Жюльена, который умолял меня поласкать его член и дать ему кончить (я согласилась только при условии, что надену резиновую перчатку). Жизнь казалась полной сюрпризов.

Летом мы ездили в лагерь натуристов в Монталиве, где Люсиль и Тибер снимали бунгало среди сосен. Там мы встречались с друзьями, знакомились с новыми людьми, которые приходили, уходили, ставили палатки. Мы нагишом лежали на песке, нагишом ходили в магазин, нагишом купались в бассейне, нагишом ступали по колючкам в лесу. Сандру, которую мы брали в отпуск, родители вынуждали доказывать свою чувствительность к солнцу. Моя подруга получала право появляться на пляже в трусах от купальника лишь после того, как родителям удавалось рассмотреть ее интимное место.

Я очень люблю фотографии этих лет, сделанные Тибером. В них отразилась эпоха. Мне нравятся ее цвета, утопичность и поэтичность. Люсиль сохранила многочисленные фотографии и пленки, которые я проявила уже после ее смерти. На одном из снимков мама в толпе во время демонстрации в Ларзаке, на другом – Люсиль в расклешенных брюках в разноцветную клеточку держит на руках Манон. Меня очень вдохновляет и веселит серия фотографий, на которых Манон в бело-зеленом платьице в стиле семидесятых, пухленькая и загорелая, играет в саду со шлангом и невероятно гримасничает. Есть еще забавная фотография, где мы с друзьями (человек двенадцать) позируем голые, как червяки, перед бунгало в Монталиве. Дети впереди, взрослые позади, все улыбающиеся, стройные и гордые.

На некоторых фотографиях присутствуют Лизбет, Жюстин и Виолетта. Думаю, в тот период мама еще не так одинока.

Мама часто служила моделью для Тибера, на его снимках она особенно красива.

В свете гаснущего дня Тибер со спины сфотографировал Манон и Гетана, сына подруги Люсиль, на пляже. Голые загорелые ребятишки идут, держась за руки, при этом песок липнет к их ногам и к попе. Этот снимок Тибер потом превратил в плакат, который продавался тысячными тиражами по всей Франции.

В моей коллекции также есть фотография Манон и меня с портфелями по дороге в школу в Йерре. Мы стоим посреди улицы, обернувшись, я в какой-то невероятной шотландской юбке, и у нас обеих после каникул выгоревшие, практически пепельные волосы.

Эти фотографии и каждая деталь на них (одежда, прически, украшения) составляют часть моей личной мифологии. Если место может служить хранилищем эпохи, то для меня Йерр символизирует эпоху «до». До тревоги. До страха. До того, как Люсиль слетит с катушек.

Память очень избирательна, и со временем в нашем сознании может уцелеть далеко не все.

Несколько месяцев назад один добропорядочный журналист, с которым я давно знакома и чей такт меня восторгает, предложил мне поучаствовать в серии радиопередач о писательских местах. Есть ли у меня особенно важное знаковое место? Какой-нибудь курорт, дом семьи, хижина, затерянная в лесах, скалистый берег, о который разбиваются волны? Я сразу подумала о Йерре. Журналист согласился. Для меня Йерр – воспоминание о золотом веке, принадлежавшем лишь мне одной. Уверена, что Люсиль и Манон воспринимали это место иначе.

Мы прожили там четыре года, два года с Тибером и два без него. То ли Люсиль его бросила, то ли они просто расстались. Для Люсиль Тибер являлся всего лишь точкой отсчета, переходным периодом. Жюльен, его сын, продолжал жить с нами до самого переезда.

Я смутно помню два года без Тибера. Люсиль тогда общалась с новыми людьми, многие старые знакомые пропали.

Люсиль без памяти влюбилась в Небо, и тот до конца маминых дней считался ее великой несчастной любовью. Небо, итальянец по происхождению, с черными волосами и зелеными глазами, обладал неоспоримым магнетизмом. Его называли любимцем женщин, мужчиной, который ни к кому не привязывается, мужчиной со скандальной репутацией, недоступным мужчиной. В течение нескольких месяцев Небо проводил вечера у нас дома, на нашем белом паркете, иногда приводил друзей, но не пытался подружиться с нами. Я слушала разговоры взрослых, имена, которые они произносили – Фрейд, Фуко, Вильгельм Райх, – пыталась запомнить непонятные аббревиатуры.

Эстель Рамо торжественно приняла причастие и получила в подарок часы и кружевной лифчик. Я впала в истерику и потребовала, чтобы меня немедленно записали в церковную школу. На это мама ответила, что, во-первых, ни в какую церковь я не пойду, а во-вторых, у меня еще не выросла грудь.

Когда нас обокрали, взяли мамины украшения и проигрыватель, Люсиль решила навести в доме порядок и велела нам прибраться в комнатах.

Вскоре Люсиль поступила на работу к производителю кожаных сумок разных расцветок.

Небо оставался с Люсиль несколько месяцев, затем бросил ее. После его ухода мама никак не могла взять себя в руки, ее печаль разрывала мне сердце, казалась мне ненормальной и загадочной.

Мир вокруг нас вдруг стал уменьшаться, матрасы уже не выглядели ярко-зелеными, с паркета тоже постепенно сходила краска.

Люсиль уходила рано утром и возвращалась поздно вечером, мы играли в мяч на розовых дорожках, слушали Ринго и Дейва на портативном электрофоне, подстригали волосы куклам. Между выходом из школы и появлением в доме Люсиль царило блаженное время детства, время бродяжничества, время, когда для полноты жизни было достаточно хрустящего леденца, время, когда минуты просачивались сквозь наши липкие пальцы, и мы думали, что впереди – вечность.

Иногда по вечерам на мосту над железной дорогой в бледном свете фонарей, выстроенных один за другим, словно члены принимающей делегации, мы ждали поезд, который привозил маму из Парижа. Несмотря на всю нашу безмятежность, мы начинали понимать: Люсиль что-то гнетет – усталость ли, одиночество ли – что-то, против чего мы не могли бороться.

В последнее лето, которое Жюльен провел с нами, Люсиль отвезла нас в Изер, где сняла дом. На автотрассе зелененькую машинку остановили жандармы. Кажется, наша развалюха то ли слишком состарилась, то ли барахлила, в общем, возникли проблемы. Люсиль громко возражала, отстаивала свою точку зрения, говорила много сложных слов. А потом вдруг совершенно неожиданно мама закрыла лицо руками и расплакалась. Жандармы нас отпустили.

В коммуне Бланден, в огромном доме, затерянном среди полей, Люсиль начала рисовать. Она привезла с собой акварель, чьи цвета – сиена, ярко-алый, синий кобальтовый – меня зачаровывали. Мы познакомились с Марселем, местным фермером. Тридцатилетний парень жил с родителями и никогда не хотел жениться. Однажды он провозился с нами все лето, научил доить коров, катал на тракторе, показывал конюшни. Мы считали его своим героем.

В конце месяца мы вернулись в Йерр, чтобы собрать вещи. Люсиль решила покинуть старый дом, и Жюльен переезжал к матери. Мы оставили после себя изрисованные стены, облупившийся паркет, заросший сорняками дикий сад.

Мы попрощались с мадам Рамо (соседкой) и мадам Жильбо (матерью моей подружки Сандры), мы пообещали писать и звонить друг другу, ездить в гости и не теряться.

Люсиль произвела на детей нашего квартала неизгладимое впечатление, о котором они позже нам поведали. Люсиль выглядела моложе, чем другие родительницы. Она носила легкие платья, высокие каблуки, работала в Париже и радовала глаз изящной походкой.

Когда Люсиль говорила о других матерях или обращалась к ним (даже зная их имена), она всегда официозно произносила «мадам Рамо» или «мадам Жильбо». Слово «мадам» таило в себе особое почтение к возрасту и, мне кажется, обозначало женщину, которой Люсиль так никогда и не стала, а именно – добропорядочную, принятую обществом и утвердившуюся в своих правах.

Утром Варфоломей позвонил мне из Марселя, где отныне жил, и уточнил мне некоторые детали.

Он спросил, как идет работа, я сказала, что все путем. Хотела бы я ответить, что страшно рада избавиться, наконец, от детства Люсиль, от этого далекого смутного времени, которое ускользало от меня всякий раз, стоило мне только приблизиться. Но я не хотела волновать Варфоломея.

С тех пор как Люсиль стала матерью, то есть с тех пор, как в жизни Люсиль появилась я, я отказалась от объективного повествования от третьего лица. Мне казалось, что я могу войти в текст в качестве персонажа и управлять им как бы изнутри. Но это, разумеется, была ловушка. Что я могла рассказать от лица шестимесячной, четырехлетней, десятилетней малышки (а даже и от лица сорокалетней тетеньки)? Ничего. И тем не менее я продолжаю раскручивать историю жизни своей матери, глядя на Люсиль то взрослыми, то детскими глазами, я держусь за проект книги, или это он не отпускает меня – не знаю, что хуже. Я бы хотела подробнее рассказать о Манон, но боюсь ее подвести. Писательство не открывает никаких сверхъестественных путей.

Другие люди, подобно Варфоломею, спрашивают у меня, пишу ли я, как идет работа и на каком я месте. Те, кто хорошо меня знает, редко задают вопросы, обходят тему стороной, умело пользуются перифразами и паузами.

Я всеми силами оттягиваю работу, каждое утро находя массу причин, чтобы не садиться за компьютер, – я загружаю стиральную машину, разгружаю посудомоечную машину, загружаю посудомоечную машину, разгружаю стиральную машину, страдаю от загадочной боли в пояснице, у меня сводит мышцы, у меня случаются разнообразные спазмы и приступы ревматизма. Я рву волосы на голове в прямом и переносном смысле, мечтаю выкурить двадцать пять сигарет одну за другой, рассасываю мятные и клубничные карамельные пастилки (бросила курить), бью себя по рукам и сражаюсь сама с собой. В конце концов, я вспоминаю, сколько разных дырочек надо заштопать, сколько оторванных пуговиц и подкладок пришить. Я драматизирую. Я впадаю в панику. Я делаю глубокий вдох, заставляю себя посмеяться, снимаю напряжение. Однако проблема в том, что я не могу держать дистанцию, не могу спокойно идти к цели, мои ноги и мысли словно заплетаются, и то, что раньше ощущалось как необходимое, теперь кажется надуманным.

Впрочем, ничто меня не остановит.

Иногда я мечтаю о фикшне, погружаюсь в мир своих фантазий, придумываю, сочиняю, представляю, изобретаю, делаю выбор в пользу захватывающего сюжета, перипетий, отступлений, препятствий. Я атакую непостижимую истину прошлого.А иногда я просто мечтаю побыстрее закончить эту книгу.

В конце лета 1976 года мы перебрались в Банье, поближе к Парижу. Люсиль подыскала нам квартиру в небольшом доме с белым фасадом. Я не помню, почему мы переехали, наверное, из-за работы Люсиль и аренды в Йерре, которая стала ей не по карману. Кроме того, в прежнем доме нас действительно несколько раз грабили, и в итоге у нас ничего не осталось: ни пластинок, ни украшений, ни игрушек.

В сентябре я пошла в шестой класс коллежа на окраине города, а Манон – в первый, в районную школу. Несколько месяцев я забирала сестру после занятий, но вскоре она стала возвращаться сама. Манон подружилась с соседскими девочками и наслаждалась свободой и отсутствием маминого контроля по полной программе (позже она рассказала мне о том, как долгими часами на пустыре рылась в мусорных баках в поисках сокровищ). Я же, в свою очередь, часто общалась с Тадриной, девочкой из моего класса. Мы вместе поедали тосты с «Нутеллой». Тадрина элегантно одевалась, жила в Фонтене-о-Роз – престижном районе, в квартире, от пола до потолка забитой антиквариатом, картинами и прочими предметами искусства. Мне все это казалось воплощением буржуазной жизни, роскоши и довольства, я завидовала Тадрине и мягкому ковру в гостиной, который ее мама с папой постоянно чистили, подчеркивая его исключительную ценность. Дома у Тадрины мы переодевались в вечерние платья ее матери и дефилировали перед зеркалами, а иногда слушали Боби Лапуанта, чьи песни знали наизусть. Мы придумывали ролевые игры, коллекционировали пробники духов, мастерили свечи и продавали соседям, переходя от двери к двери, чтобы скопить мне денег на лыжные каникулы – Тадрина хотела взять меня с собой. В результате мы заработали тридцать девять франков и пятьдесят сантимов. Родители совершенно не избаловали Тад, и многие годы мы дружили как сестры.

По вечерам я вместе с Манон ждала возвращения Люсиль, рисовала на стенах своей комнаты пастельными красками, мастерила из бусинок крокодила, звонила по телефону незнакомцам и болтала глупости. Люсиль поставила на телефонный диск замочек, но я быстро отыскала ключ. Мы с Тад обожали хулиганить.

В те времена Люсиль еще не исполнилось и тридцати. Она постоянно пропадала на вечеринках в таинственных, видимо, знаковых местах и общалась со странной компанией, которую составляли ее братья, сестры, ее друзья, их друзья и знакомые. Виолетта и Мило тогда жили в квартире еще с несколькими приятелями, Лизбет осталась в Эссонне, Жюстин въехала в огромный дом, сплошь заселенный молодежью, в коммуне Кламар. Мне вспоминается невообразимое количество имен: Анри, Реми, Мишель, Изабель, Клементина, Ален, Жюльетта, Кристина, Нуриа, Пабло, Северина, Даниель, Мари, Робер… Еще я помню многочисленных чилийцев и аргентинцев… В общем, пестрая компания. Сейчас, когда я слышу их имена или кто-то рассказывает, где они живут, чем занимаются, мне сложно представить себе этих людей пятидесяти– или шестидесятилетними. В моей памяти они отпечатались как молодые незрелые весельчаки. И ничего с этим не поделаешь. Даже названия мест, где мамины друзья жили в моем детстве – Кламар, Эжен-Каррьер, Вик-д’Азир, Ла Мезон де Ша, – часть моей истории, нашей истории, к которой я питаю глубокую загадочную привязанность.

В те времена что-то еще связывало Люсиль с другими людьми и с такими местами, где можно было болтать в свое удовольствие, пить и где постепенно затухала мечта об иной жизни. Именно тогда наступила эпоха разочарований. Политический раскол, соперничество разных партий и организаций, революция – то вспыхивающая, то гаснущая, и все это – на фоне комфорта и достатка старой доброй Франции, которая умело маскировала экономический, идеологический и нефтяной кризис. Насколько я знаю, Люсиль никогда не интересовалась политикой, не вступала ни в какие женские общества по защите всевозможных прав. Однако для близких Люсиль время выдалось не лучшее. Никто не хотел прощаться со своими иллюзиями.

Вскоре после нашего переезда в Банье Люсиль встретила Ниеля, юношу моложе ее самой, который жил в Кламаре вместе с Жюстин и компанией. Ниель стал любовником Люсиль. Он приходил на ужин, оставался на ночь и проводил с нами выходные. В отличие от предыдущих мужчин, которых Люсиль водила к нам домой, Ниель нам понравился (может быть, своей молодостью). Он внимательно и доброжелательно к нам относился, и я была ему очень благодарна за то, что он держал дистанцию. Мы навещали его в Кламаре, гуляли по лесу, пили горячий шоколад на кухне. Приятные воспоминания…

В течение нескольких месяцев, пока Люсиль встречалась с Ниелем, они успели посмотреть фильм об Эдварде Мунке, выставку немецкого экспрессионизма, выпить много вина и обсудить все на свете в тиши длинных ночей. Ниель разделял глубокое отчаяние Люсиль, и она могла рассуждать с ним о суициде. Мы узнали об этом позже. Тем не менее рядом с юношей, одержимым идеей смерти, Люсиль обрела подобие внутреннего покоя и гармонии. Я бы назвала союз мамы и Ниеля итальянским словом morbido , чье значение совершенно не совпадает с французским «morbide» (патологический). Для меня, не владеющей итальянским языком, перевод слова «morbido – нежный» стал открытием. Мне кажется, Люсиль и Ниеля связывало неоднозначное чувство: мама испытывала облегчение, зная, что рядом с ней человек, которому так же плохо, как ей самой.

Однажды накануне очередных выходных Ниель маме не позвонил. Люсиль набрала номер Жюстин в Кламаре. Жюстин сказала, что все разъехались по случаю Пасхи, Ниель остался, но она его не видела. Через какое-то время взволнованная Люсиль позвонила снова и попросила сестру проверить комнату Ниеля. Жюстин на пятом месяце беременности поднялась по лестнице и открыла дверь в комнату Ниеля. Он лежал на кровати с простреленной головой. В возрасте двадцати одного года юноша сунул дуло пистолета в рот и нажал на курок.Люсиль присутствовала на похоронах. Ниель ушел из нашей жизни столь же внезапно, как в ней появился.

Каждый вечер после работы в полном одиночестве Люсиль курила травку, дурь (я рано узнала эти слова), которую прятала в железной розовой коробочке.

Манон, часто наблюдавшая, как мама делает самокрутки, однажды спросила, что это такое. Люсиль ответила, что это большой секрет, о котором никто не должен знать.

В классе учителя рассказывали нам об опасности наркомании. В нашей школе проблема стояла остро, примеров пагубной зависимости вокруг было хоть отбавляй, поэтому даже тексты для диктантов мадам Лефевр нам выбирала на тему наркотиков – например, о том, как пса-контрабандиста задержала полиция. Я чувствовала себя отвратительно, представляя долгие часы, которые мама проводит в забытьи. Ведь каждый вечер, каждый вечер, едва войдя в дом, она запиралась в своей комнате. Мы не имели права обращаться к ней до тех пор, пока она не покурит за закрытой дверью.

Вскоре ситуация стала невыносимой.

Я будила маму по утрам, я волновалась о том, не опоздает ли она на работу, я кричала, потому что мама с нами не разговаривала. До того момента Люсиль оставалась моей мамой, не похожей на других мам, самой красивой, самой загадочной. Однако теперь я почувствовала, какая пропасть нас разделяет, я начинала смотреть на маму со стороны, чужими глазами, глазами школы, глазами общества, которое требовало от нее исполнения материнского долга.

Я пыталась вообразить идеальную мать – обеспеченную благородную даму, которая беспокоится о морально-нравственном облике своих детей, о безупречном порядке в гостиной, о том, чтобы посудомоечная машина была загружена вовремя, о том, чтобы еда была вкусна и разнообразна, пыль вытерта и, разумеется – уличная обувь оставлена в прихожей (в доме – только тапочки!). Идеальная мать не одурманивала бы себя каждый вечер, готовила бы завтрак, прежде чем разбудить дочерей, собирала бы их в школу и улыбалась бы на прощанье мягкой нежной улыбкой.

Я бунтовала не так, как другие дети, я просто хотела нормальную семью. Я мечтала об упорядоченной, скучной, отрегулированной жизни, столь же понятной и нерушимой, как геометрическая фигура. Меня одолевал смутный, но с каждым днем растущий страх. Я отдалялась от Люсиль (или это она от меня отдалялась?), я злилась на нее за то, что у нее нет воли.

Однажды в воскресенье Люсиль отвела нас в театр – посмотреть, как Мило играет слугу в пьесе Мольера. После спектакля мы отправились поздравлять Мило; я, не отрываясь, глядела на его упругие крупные букли, точь-в-точь такие, как у коллекционных кукол – они взлетали вверх, когда Мило говорил.

В другое воскресенье я ходила с Люсиль на блошиный рынок Сент-Уэн, где мама купила кое-какую кухонную утварь.

Через выходные мы ездили в Нормандию, где поселился Габриель. Сначала Люсиль подбрасывала нас на машине до вокзала Монпарнас. Затем мы стали добираться самостоятельно. В поезде мы читали или играли. Габриель забирал нас на машине в Верней-сюр-Авр. С отцом мы попадали в совершенно иной мир – в мир чистого воздуха и безукоризненного порядка, которым правила папина новая жена.

Поскольку Люсиль и Габриель не желали даже поговорить по телефону, вся информация, касающаяся школьных каникул, расписания поездов и разработки маршрутов проходила через меня: «Мама говорит, что; папа предпочел бы; мама не согласна с тем-то». Когда родителям случалось все-таки напороться друг на друга по телефону, Люсиль вешала трубку на середине разговора и заливалась слезами.

Однажды весной Мило умер. Он ушел в лес и выстрелил себе в голову. Я не сразу оценила масштаб катастрофы. Когда я рассказала папе, он попросил к телефону маму. Впервые в жизни мои родители спокойно говорили и мама ничего не выкрикивала. Про себя я благодарила Мило за это чудо. Спустя несколько дней мы отправились в Пьермонт – на погребальную мессу. В тот день мне стало ясно, что моя семья существует в мире боли.В последующие недели я волновалась за Люсиль еще больше. Страх не покидал меня, порой у меня даже перехватывало дыхание. Я не знала, о чем свидетельствует мой страх, но мало-помалу расшифровала его: я боялась найти маму мертвой. Каждый вечер, поворачивая в замке ключ, я думала: а вдруг, вдруг она тоже это сделала? Страх превратился в навязчивую идею. Входя в квартиру, одна или в компании Тадрины, я сразу смотрела на ковер в гостиной (мертвецы ведь обычно на полу лежат), затем проверяла мамину комнату и наконец – могла вздохнуть с облегчением.

После похорон Мило Люсиль взяла ядовито-красную помаду и написала на зеркале в ванной комнате: «Я не выдержу». Каждое утро мы с Манон причесывались перед этим клеймом смерти.

Иногда по вечерам, когда моя сестра с друзьями возвращалась позднее нас, мы с Тадриной подкарауливали Манон у двери и пугали – любимое было занятие, наряду с шуточками по телефону, танцевальными конкурсами, переодеванием кукол Барби, игрой в пробники духов (всего мы собрали на двоих четыреста штук) и в продавщицу в парфюмерном магазине. Однажды мы спрятались в шкафу в прихожей. Манон со своей подружкой Сабиной вернулись домой и сели полдничать, тем временем мы стали угрожающе скрипеть дверцами шкафа и подсвистывать. Девочки на цыпочках, вне себя от ужаса подкрались к шкафу, а мы зловеще демонически расхохотались. Подружки завопили от страха и бросились вон из квартиры – звать на помощь папу Сабины. Папа не поленился зайти, достать нас с Тадриной из шкафа и пристыдить – мы что-то пролепетали, краснея за свой позор…

Позже Манон упрекала меня за террор. Наверное, мне просто хотелось, чтобы она тоже боялась, как я, чтобы она прекратила быть беспечной и легкомысленной, чтобы она разделила мое отчаяние. А может, я просто завидовала Манон – в отличие от меня, она сохранила близкие отношения с мамой.

Когда мама не готовила обед, мы устраивали себе «бельгийский ужин» (горячий шоколад и хлеб с маслом). Позже одна подружка сказала мне, что у нее это называется «швейцарский обед».

В нашей семье каждый занимался своими делами. Мы даже телевизор вместе не смотрели. Люсиль отказывалась его покупать.

Иногда по вечерам Люсиль ставила свои любимые пластинки: «Bella Ciao» (песни итальянских партизан), Чика Кориа, Арчи Шепп, Гленна Гульда. Песня Жанетт «Потому что ты уходишь» из фильма «Выкорми воронов», который мы видели вместе с мамой в кино, стала гимном нашего дома. Образ Джеральдины Чаплин так и стоит у меня перед глазами. В детстве я все время думала: а вдруг мама умрет от печали такой же кровавой тихой смертью?

Когда мне исполнилось двенадцать, у моего отца и его жены родился мальчик. Я надеялась, что жизнь Гаспара окажется более простой, чем наша. Мы любили возиться с малышом, менять ему подгузники, давать бутылочку с молоком, смешить его. Мы невероятно радовались его первым шагам.

Однажды на выходных я рассказала Габриелю о своем беспокойстве за Люсиль. Думаю, тогда я впервые произнесла: я боюсь, что она покончит с собой. Отец принялся выяснять причину. Я рассказала ему об одиночестве Люсиль, об усталости, о том, что она курит травку часами напролет.

В поезде по пути домой меня мучила совесть – я выдала маму с потрохами.

Мои отношения с Люсиль окончательно испортились, когда она обвинила меня в краже заветной коробочки с дурью, которую, по ее словам, я всучила отцу, чтобы тот использовал наркотики против Люсиль как вещественное доказательство материнской несостоятельности. Спустя несколько дней мама отыскала коробочку, которую сама же и спрятала, и принесла мне извинения.

Люсиль знала, что я смотрю на нее с высоты двенадцати лет с умным видом и оцениваю обстоятельства жизни.

Люсиль знала, что я ее осуждаю.

Однажды вечером после ужина у одной из тетушек мы возвращались домой на машине, и машина, которая ехала за нами, с грохотом в нас врезалась. Мы с Манон сидели сзади, и, когда произошло столкновение, Люсиль обернулась к нам с криком: «Доченька! Доченька!» Это использование единственного числа даже в ситуации паники означало для меня разрыв. К тому моменту я давно утратила с мамой тактильную связь. Манон забиралась к ней на колени, целовала ее, обнимала; Манон ни о чем не беспокоилась, Манон была ее дочерью. Я же, напротив, оказалась ее врагом, перешла на сторону отца, на сторону буржуазии, на сторону богатых реакционеров, и я больше не имела для мамы ценности.

Разумеется, сейчас, когда я пишу эти строки и не сомневаюсь в том, что Люсиль меня любила, я иначе смотрю на ситуацию. Я думаю: зря я так старалась демонстрировать свою силу, твердость и холодность.

Однажды вечером Люсиль повела меня в театр на спектакль «Тысяча и одна ночь», поставленный Жеромом Савари и его «Великим магическим цирком». Я надела красную блузку, подаренную мамой, и выглядела, как мне казалось, просто шикарно. Тогда я впервые попала в настоящий театр (не считая «Гиньоля» в Люксембургском саду). С восторгом я открыла для себя прекрасный мир, где женщины выглядели сильными и уверенными, а мужчины – галантными; мир, где правит страсть и свобода. Я навсегда запомнила, как сверкало золото нарядов и драгоценности в свете прожекторов.

Примерно в то же время в меня влюбился один мальчик из коллежа, технарь. Ему было пятнадцать или шестнадцать, замедленная речь и словарный запас выдавали в нем умственно отсталого. Он подкарауливал меня на выходе из школы, брел за мной по улице, ждал меня в переходах и в подъездах. Он отлично знал мое расписание и мои маршруты. Вскоре он меня окончательно достал. Мы с Тад ломали голову над тем, как ускользнуть от идиота. Каждый раз мы меняли маршрут, задерживались в коллеже по нескольку часов и так далее. Однажды вечером мы с Тад вышли из супермаркета и увидели мальчишку прямо под козырьком магазина, у фонаря. Он бросился на меня и попытался поцеловать в губы. Я оттолкнула его, Тадрина схватила банку консервов и размахнулась (мы долго вспоминали эту сцену и хохотали каждый раз).

Мальчик испугался и, не сводя с меня глаз, еле ворочая языком, произнес фразу, которая до сих пор, после многих лет вызывает у меня улыбку:

– Ты знаешь – да? – что я тебя люблю?

Мы с Тад рванули наутек. На руке, которой я успела прикрыть себе рот перед поцелуем, я чувствовала липкую слюну злосчастного влюбленного. Дома перед сном я почистила руку зубной щеткой. Люсиль я ничего не сказала. Люсиль была для меня совершенно бесполезной. «Ты-знаешь-да-что-я-тебя-люблю» (так мы с Тад прозвали мальчишку, чьего имени не знали) преследовал меня во снах несколько ночей подряд.

В школе меня интересовал только французский язык. На все остальное я махнула рукой. Никто за моей успеваемостью не следил. Я фактически не училась, не делала домашних заданий, а вместо этого лежала на ковре в своей комнате и читала. Мы с Тад придумали новое развлечение – воровать шоколадки, печенье, блеск для губ. Мы обнесли множество больших и маленьких магазинов и гордились своим успехом.

Я регулярно страдала мигренями и уходила из школы до конца занятий. Пошатываясь, я добиралась до дома, ложилась на кровать в темной комнате и клала на лоб мокрое полотенце. В голове словно орудовали отбойные молотки.

По средам мы с Манон на метро и на RER ездили в Школу стоматологии на улицу Гарансьер в шестом округе. Там ловкие и не очень интерны часами внимательно изучали наши рты, рот Манон – утром, мой – после полудня. Потом Беренис, одна из старших сестер Габриеля, забирала нас и отводила в кафе – пообедать, а затем к себе домой – на полдник. У сестры Габриеля я в кои-то веки чувствовала себя в полной безопасности.

Зато у нас дома с каждым днем реальность пугала меня все сильнее. После смерти Ниеля и Мило Люсиль быстро покатилась по наклонной, и мы с Манон были единственными свидетельницами ее гибели.

Люди, у которых я брала интервью, почему-то хуже всего запомнили маму в эпоху Банье. Многие затруднялись сказать, где она тогда работала, чем занималась, куда ходила, с кем общалась. Думаю, постепенно Люсиль отгородилась от друзей, от семьи, она просто ускользнула, чтобы скрыть свои метания или попробовать, подобно остальным, жить собственной жизнью. В подвале на дне одной из коробок я нашла дневник, который вела с двенадцати лет. Он мне очень пригодился – и для понимания эпохи Банье, и для осознания последующих лет десяти.

Почерк у меня неуверенный, но убористый. Я пишу о Люсиль, о пропасти между нами, о моем растущем страхе ее смерти. Я пишу о том, что мама еле держится, и мы с Манон, затаив дыхание, ждем какой-то мелочи, после которой она сорвется.

Одной из главных тем моего семейного исследования является самоубийство. Или даже – эпоха самоубийств. Вскоре после смерти Мило и Ниеля Батист, двоюродный брат Люсиль, отец ребенка Жюстин, тоже пустил себе пулю в лоб. Помимо собственного мнения, мне хотелось узнать реакцию друзей и родственников, тех, кто переживал и пережил смерти близких людей, тех, у кого наверняка были гипотезы относительно серии суицидов.

Понять историю Люсиль, увидеть маму по-настоящему – невозможно, если копаться только в сопутствующих факторах.

Легенда гласит, что все трое – Ниель, Мило и Батист – как-то раз ужинали в шикарном ресторане (в кои-то веки появились деньги) и в ходе беседы пообещали друг другу положить конец своим жизням самостоятельно. Легенда также гласит, что Люсиль знала о заключенном «пакте» и тайно разделяла стремление родных людей. Те, кого я опрашивала, с уверенностью или неуверенностью, но подтверждают существование уговора. Что касается ресторана, где роковые слова были произнесены, одни называют «Лассер», другие – «Ле Пре Кателан». Только Жюстин на все машет руками и не желает верить «в глупости».

Знакомые посоветовали мне посмотреть фильм «Умереть в тридцать лет» Ромена Гупиля. Речь там идет о молодых солдатах, о битвах и разочаровании. А смысл в том, чтобы увидеть, как время и обстоятельства губят людей. Думаю, в случае Ниеля, Мило и Батиста этот фильм можно считать точным попаданием. Эпоха в сочетании с личными глубоко скрытыми проблемами просто раздавила каждого из мушкетеров. Политическое и философское мировоззрение времени не совпало с внутренней точкой зрения Ниеля, Мило и Батиста, и, в конце концов, каждый уперся в стену.

Те, кто помнит Ниеля, говорят, что идея самоубийства постоянно проскальзывала в его словах. Ален, кузен Ниеля и один из лучших его друзей, поведал мне об отношении Ниеля к Люсиль и отдал ксерокопии дневника, который Ниель вел на протяжении двух недель, предшествовавших самоубийству. Я надеялась отыскать в записях хоть строчку о Люсиль – напрасно. Текст оказался обрывочным, бессвязным, захлебывающимся в эмоциях своего автора, рядом с которым никому не было места.

Всех братьев и сестер Люсиль я попросила рассказать мне о Мило, покинувшем нас так рано. В семье с девятью детьми он стал третьим мертвым братом.

Не знаю, легче ли многодетным родителям переносить смерть ребенка, но уверена: три утраты для одной семьи – это слишком.

Лизбет мне ответила со свойственным ей сарказмом:

– Знаешь, ко всему человек привыкает.

Лизбет описывает Мило как хрупкого человека, но при этом бунтаря; человека, который всю жизнь воевал с отцом и позволил ему себя разрушить; человека, который так по-настоящему и не нашел своего места в жизни; мальчика, который тяжелее всех воспринял смерть Жан-Марка; мужчину, который постоянно менял одну дрянную работу на другую, верил в революцию, много пил, страдал из-за любви, родился у Лианы через девять месяцев и две недели, отличался крайней неловкостью и первым среди братьев и сестер закончил школу. Когда Жорж торжественно поинтересовался дальнейшими планами Мило, сын хитро улыбнулся, загасил сигарету и произнес: «Буду отдыхать. Долго. У меня каникулы».А еще Мило однажды переписал для Люсиль слова песни Мулуджи, которую они потом вместе пели. Я до сих пор помню и слова, и мелодию.

Столько широких дорог,

Сколько их создал Бог,

Столько печалей и слез,

Сколько нам Бог принес,

Я умру, я умру просто так,

Я умру, я умру как дурак,

Больше нечего мне сказать,

Да и как?

Однажды субботним утром Мило вышел из дому, купил в какой-то лавке пистолет (права на ношение оружия у него, естественно, не было), сел на первую попавшуюся электричку, доехал до ближайшего леса , к востоку от Кламара  – так мне сказали. Никто не помнил, как точно называлось место (в записях Люсиль значится Фор де Шель), место, выбранное Мило, наверное, потому, что оно не имело ни малейшего отношения к его семье и не хранило никаких воспоминаний. Спустя несколько часов человек, проходивший неподалеку, увидел распростертое на земле тело, но решил, что Мило просто пьян. На следующий день тот же человек снова увидел то же тело в той же позе. На этот раз незнакомец не оставил его без внимания. К счастью, все документы Мило взял с собой, и вскоре Лиане и Жоржу позвонили из полиции. Вне себя от горя, родители поделились страшной новостью с детьми. Виолетте сказали не сразу – она только-только отправилась в каникулярное путешествие.

Когда я интервьюировала Виолетту – у нее дома, у меня и снова у нее, записывая разговор на компьютер в формате MP3, каждый раз, когда мы касались смерти Мило и вспоминали о том, что Виолетту не предупредили из нежелания портить ей каникулы в Дроме, она на несколько минут выбегала из комнаты. Пока Виолетта отсутствовала, я на каждой записи, обращаясь к самой себе, произносила одну и ту же фразу: «Это какое-то безумие». Когда Виолетта возвращалась в комнату, я выражала свое удивление, я говорила: ну как же, ведь ты имела право разделить с семьей боль утраты. Однако Виолетта до сих пор не считает поведение родителей чем-то сверхъестественным. А ведь Лиана и Жорж рассказали Виолетте все лишь спустя неделю после смерти Мило. За это время Варфоломей успел опознать тело в Институте судебной медицины, и Мило похоронили в Л. рядом с Антоненом и Жан-Марком. Виолетта вернулась домой только к мессе, которую служили в Пьермонте. После нее Жорж и Лиана устроили небольшое застолье для друзей, соседей и родственников. В тот день страдание и боль Жоржа вылились в ненависть ко всем окружающим.

Слушая запись разговора с Виолеттой, я вновь и вновь чувствую, как болезненно она отреагировала на смерть Мило. Ее голос буквально искажается, когда она упоминает об отъезде из Пьермонта, о том, как Лиана и сестры забирали с собой дорогие сердцу предметы, связанные с умершими братьями: небольшую картонную коробку Антонена, школьную тетрадь, меню, которое он составил на праздник матерей; блокнот Жан-Марка, медаль за соревнования по плаванию, деревянный скаутский крест; льготный транспортный билет Мило, зажигалку, записную книжку, в которой он за несколько часов до самоубийства написал…

– Что он написал?

Виолетта рыдает.

Сдавленным голосом я предлагаю ей взять платок. В течение нескольких секунд ни я, ни Виолетта не способны проронить ни слова, наконец я пытаюсь вновь обрести потерянное равновесие и старательно выговариваю: «Так что же он написал?» Я не плачу. Я хочу знать. Я садистка, вампир, жадный до подробностей, я присыпаю раны солью, я наслаждаюсь запахом смерти, я роюсь в чужом грязном белье, захожу все дальше и дальше – вот о чем я думаю в момент интервью, вот о чем я думаю до сих пор, включая запись.

Виолетта громко сморкается и завершает фразу:

– Он написал: «Я прошу у вас прощения, я никогда не хотел жить».

В комнате вновь воцаряется тишина. Минуты на две-три. Невыносимый груз ложится на мои плечи, и вдруг, внезапно мы с Виолеттой начинаем хохотать. Мы держимся за животы, умираем от смеха. Подавившись смехом, я шепчу: «Черт возьми»…

Виолетта смеется еще звонче, признается, что еле заставила себя прийти ко мне (это наша вторая встреча), что ей страшно не хотелось, она не понимала, зачем идет, наконец – убедила себя.

Виолетта спрашивает у меня, отдаю ли я себе отчет в том, какой переполох я спровоцировала в семье. Ведь братья и сестры Люсиль теперь места себе не находят, постоянно говорят о самоубийствах, делятся мыслями и воспоминаниями, подробностями о судьбах живых и мертвых. Виолетта произносит слова, которые вызывают у меня улыбку: «Знаешь, ты их здорово расшевелила».

Позже во время беседы, которую я слушаю снова и снова, дабы удержать в памяти каждую деталь, не упустить из виду ни одной мелочи, вверенных мне, как бесценный дар, Виолетта говорит, что ей не терпится прочесть книгу. Она хочет узнать мою Люсиль:

– Ведь это она сделала тебя такой, какая ты есть. Она дала вам с Манон эту жизнь. На некоторых фотографиях Люсиль рядом с вами просто светится.

Я пытаюсь объяснить Виолетте, что еще не начала писать и понятия не имею, как все сложится, как мне удастся представить Люсиль с двух точек зрения, передать ее свет и мрак одновременно. Мой голос искажается, напряжение слишком сильное.

Внезапно мой вечно бодрствующий компьютер торжественным женским голосом объявляет (кажется, в третий раз за день):

– ВИРУСНАЯ БАЗА ОБНОВЛЕНА.

Виолетта лукаво на меня смотрит:– Ну что? Теперь ты довольна?

В Банье Люсиль подарила мне книгу «В ожидании Годо» – потому что Манон называла меня Диди, а я ее – Гого. Диди и Гого – так зовут персонажей пьесы Самюэля Беккета, скитальцев, которые ждут, словно мессию, некоего третьего чудака, который не придет никогда. Я прочитала книгу в двенадцать лет и, конечно, поняла не все, но у меня возник вопрос: чего мы ждем, я и Манон, какого спасителя, какого волшебника, какого героя, способного вырвать нас из водоворота тьмы, в котором захлебывается Люсиль, и вернуть в те времена, когда боль еще не правила нашей семьей и ужас Люсиль еще не прорывался наружу? Видимо, мы ждали, что мама начнет цепляться за жизнь. Мужчина, с которым она тогда встречалась, по-моему, не приносил ей ни радости, ни счастья, напротив – увлекал в бездну. Его звали Робер, он глупо шутил, смеялся над своими глупыми шутками, ходил на носочках, принимал наркотики и не замечал накатывающей на маму дьявольской лавины.

Он вообще ничего не замечал.

Люсиль курила все больше, а когда сигареты заканчивались, добавляла травку в пирожные или жевала просто так, подобно варвару.

Однажды вечером Люсиль позвала меня из ванной – прокричала мое имя несколько раз. Через открытые двери я прекрасно слышала ее голос. Я сидела на полу в своей комнате и подстригала ногти. Я попросила ее подождать. Люсиль снова позвала меня, спросила, чем я занята. Внезапно я увидела ее перед собой – всю мокрую и в пене. Она метнула на меня гневный взгляд. В моем дневнике написано – Люсиль думает, что у меня связь с Робером, я задыхаюсь от возмущения. Как только Люсиль в голову пришло, что я могу сократить расстояние между собой и этим омерзительным типом? И ведь она не за меня переживала, она его ревновала, а меня ненавидела – на полном серьезе!

Люсиль покинула производителя кожаных сумок за несколько месяцев до этого случая и устроилась секретаршей в агентство по дистрибуции и продвижению товаров. Вскоре она связалась с одной из своих коллег, Мари-Лин, которая стала ее близкой подругой. Мари-Лин выглядела примерно на мамин возраст, носила прическу каре, блузки с круглым воротничком, жилеты из тонкой шерсти цвета морской волны и успешно играла роль супруги банковского служащего, который одевался в строгие костюмы с галстуком и потому казался мне очень важным человеком. Дочка Мари-Лин была младше Манон. Иногда Мари-Лин с мужем приглашали нас на обед к себе домой. Они жили в пятнадцатом округе, в современно обставленной квартире, где царил порядок и уют. Иногда они приходили в гости к нам. Сегодня Мари-Лин назвали бы «отчаянной домохозяйкой». Для меня она была воплощением женственности и добропорядочности.

Однажды вечером, вернувшись из школы, мы с Манон решили, что белые мыши, которых нам несколькими неделями ранее подарила Люсиль, чувствуют себя слишком одиноко в своих клетках. Тщательный осмотр вышеупомянутых млекопитающих завершился единогласным вердиктом: обе мыши самцы, поэтому, если их посадить в одну клетку, ничего страшного не произойдет. Спустя несколько недель в злополучной клетке дружным хором пищали маленькие розовенькие пупсики – всего штук десять. Оказалось, что Джек, мышка Манон, настоящий трансвестит. Люсиль приказала нам отравить мышат эфиром и выбросить в мусорный бак.

Мы были убиты.

Мы с Манон жили своей жизнью. Пока Люсиль пропадала на работе, мы готовили магические зелья, обменивались куклами, ручками, дневниками, рисовали, искали друг у друга вшей, дергали друг друга за волосы, танцевали под музыку из фильма «Бриолин». Иногда мы спускались к Сабине, соседке снизу, и смотрели у нее телевизор.

Раз в неделю Люсиль ездила в Париж к мадемуазель С. на урок фортепиано, а потом дома подолгу разбирала ноты и бесконечно играла один и тот же пассаж, который никак не удавался. Игра на пианино превратилась для Люсиль в единственную отдушину. Она с трудом заставляла себя говорить с нами, слушать нас, сердилась на наши игры, почти не готовила, почти не спала. Только за инструментом она брала себя в руки и концентрировалась. Гимнопедии Сати и вальсы Шопена неразрывно связаны в моем сознании с мамой, так же как Бах связан с папой. Габриель играл на флейте.

В какой-то момент Люсиль вдруг сильно сдала. Она возвращалась с работы бледной как мел и такой усталой, что валилась с ног, но уснуть не могла. Она писала текст – так Люсиль объясняла бодрствование, – очень важный текст.

Однажды вечером после ужина Люсиль легла на диван и будто бы задремала. Я в своей комнате в сотый раз перечитывала «Счастливчика Люка». Около десяти часов вечера ко мне прибежала Манон. Люсиль плохо себя чувствовала и просила позвонить Мари-Лин, чтобы та немедленно приехала. Я не подходила к Люсиль. Я боялась, что она умрет у нас на глазах. Я набрала номер Мари-Лин, которая попыталась меня успокоить и сказала, что сейчас же выезжает. Прошло несколько минут, прежде чем я осмелилась войти в комнату, где лежала мама и подле нее сидела Манон.

Через полчаса приехали Мари-Лин с мужем. Люсиль злоупотребила травкой, но не принимала снотворного, по крайней мере, в опасной дозе. Она обо всем рассказала подруге. Мари-Лин осталась допоздна и уложила нас спать. На следующий день, когда мы уходили в школу, Люсиль все еще спала, сложив руки на груди. Вечером, вернувшись из школы с плохим предчувствием, я обнаружила Люсиль в той же позе – она плюнула на работу и закончила свой неведомый текст. Она сказала, что никак не могла придумать финал, финал ускользал от нее, проваливался в пустоту или вставал стеной, о которую она разбивалась. Но вот, наконец, Люсиль поймала его за хвост и уложила одним ударом.

Люсиль едва не свихнулась и едва не совершила самоубийство. Это ее слова, слова, отпечатавшиеся в моем сознании и в моем дневнике. Мой почерк бережно сохранил воспоминание, которое Люсиль отправила в небытие, думая, что из небытия оно до нее уже не доберется. Люсиль рассказала мне о чувстве стыда, о захлестнувшей ее волне стыда. Теперь ей станет лучше. Она пообещала меньше курить.

Люсиль поднялась – в прямом и в переносном смысле. Встала с кровати и встала на ноги. Снова принялась за работу.

Спустя несколько дней она отксерила свой текст и дала почитать нам, родителям, братьям и сестрам.

Текст Люсиль назывался «Эстетические поиски». Мы нашли несколько его экземпляров среди других бумаг. На протяжении многих страниц Люсиль писала о желании смерти, о безумии, о пестрых рисунках, которые мы ей дарили, о наших подарках на День матери, которые трогают ее сердце. Люсиль также писала о растущем чувстве тревоги и скорби, которое постепенно овладевало ею и которому она, в конце концов, отдалась:

Мне нравится чувствовать себя несчастной, безжизненной, недовоплощенной, прислушиваться к малейшему движению своего тела, ощущать его слабость и немощь.

(…)

В 11 часов утра – первая сигарета и первый приступ тоски. Я не управляю своими мыслями, не контролирую себя, я не могу говорить со своими детьми и видеть что-либо, кроме пустоты. Мои пальцы – будут ли они дрожать на клавиатуре? Смогу ли я работать по-настоящему, вместо того чтобы бесконечно повторять одно и то же в надежде достичь совершенства?

(…)

Я не люблю засыпать. Комната меня расслабляет. Я лежу в ней, натянутая, как струна. Я думаю, что я права. Я хочу использовать свое тело, заставить его, по крайней мере, жить. Но я не стану холить его. А может, я просто сломана?

(…)

Искупаю ли я перед своей матерью вину за отца, который никогда не мог мне ни в чем отказать? Недавно я купила себе колье – тоже не смогла себе отказать.

(…)

Я покупаю много сигарет, я любила мужчин, у меня во рту привкус горечи. Я в восторге от «Парижского сплина», но вот беда – я никогда не читала эту книгу.

(…)

Я говорю Дельфине, что уже несколько дней пишу. Я чувствую себя виноватой, она считает меня странной.

(…) Мое писательство, если я продолжу писать, всегда будет огромным горем. Я отказываюсь от жизни, я ложусь спать, чтобы умереть. Мои девочки молчат.

Несколько страниц беспорядочно организованных фраз и фрагментов, и затем – финал текста Люсиль:

Мы уезжаем в загородный дом. Я со своим возлюбленным. Мой отец тоже с нами.

Я люблю своего друга, но я с ним не нежна.

Ночью я не сплю, мне страшно. Форест спит наверху. Я иду пописать, папа меня подкарауливает, дает мне снотворное и увлекает в свою постель. Пока я спала, он меня изнасиловал. Мне было шестнадцать лет.

Написать о своей семье – лучший способ поссориться с родными. Братья и сестры Люсиль совершенно не хотят читать ни то, о чем я сейчас рассказала, ни то, о чем еще намереваюсь, быть может, упомянуть. Я чувствую негативное отношение к своей работе и напряжение, с которым все ждут результата. Больше всего на свете я боюсь кого-то ранить. Мои близкие, конечно, гадают, зачем мне эта книга, что я с ней буду делать и как далеко я готова зайти. Чем ближе я подбираюсь к Люсиль, тем очевиднее для меня значимость ее отношений с отцом, или скорее – значимость отношений отца с Люсиль. Я должна, по крайней мере, поставить вопрос, хоть это и болезненно.

Я знаю, что стреляю в упор.

Как-то раз я обедала с сестрой и рассказала ей о панике, в которую меня ввергло прочтение одной из прекраснейших книг Лионеля Дюруа «Печаль». В этой книге Дюруа повествует о своем детстве и открыто заявляет о том, что братья и сестры отвернулись от него после публикации пятнадцатью годами ранее другого романа, где опять-таки фигурировала всамделишная семья. До сих пор писателю никто из родни и руки не подаст – ведь он предатель, изгой.

Интересно, заставит ли страх замолчать меня?

Моя сестра растерянно смотрит на свой крок-месье, затем на меня и заверяет в искренней поддержке вне зависимости от обстоятельств. «Надо идти до конца, ничего не оставлять в тени», – говорит Манон.

Я отправляюсь домой с уверенностью в том, что в настоящий момент я все делаю правильно.

Мужчина, которого я люблю (в конце концов, я поверила в то, что и он меня любит), беспокоится, что я мало сплю и много пишу. Я пытаюсь объяснить ему, что это нормальный творческий процесс – семейная история, живой материал, воспоминания, боль и прочая дребедень тут не играют никакой роли, я пишу так же, как и всегда. Заботу я отвергаю и делаю вид, что мне все по плечу.

Интересно, заставит ли страх замолчать меня?

Итак, в возрасте тридцати двух лет Люсиль пишет, что отец ее изнасиловал. Она отправляет текст братьям и сестрам, родителям, дает почитать нам. В течение нескольких недель я представляю себе, что разразится дикий скандал, произойдет невиданная катастрофа, страшные последствия которой надолго изменят нашу жизнь.

Я предчувствую драму.

Однако ничего не происходит. Мы продолжаем время от времени ездить в Пьермонт по выходным, никто не пытается задушить или прогнать дедушку, никто не бьет его мордой о каменные ступени лестницы, никто не плюет ему в лицо. Мне двенадцать лет, и логика событий от меня ускользает. Возможно ли, чтобы такое заявление со стороны Люсиль не повлекло за собой… ничего? В коллеже я интересуюсь только грамматикой. Но в Пьермонте, несмотря на обилие связующих коннекторов «потому», «впоследствии», «в итоге» – ничего не происходит: ни слез, ни криков, Люсиль по-прежнему ездит к родителям, и те волнуются, потому что Люсиль выглядит усталой, изможденной, у нее мешки под глазами, морщины – тяжело ей, бедняжке, воспитывать дочерей в одиночку.

Спустя несколько месяцев Люсиль стала прятать голову в песок и отрекаться от написанного – мол, она имела в виду отношения, которые напоминали инцест, но такового в прямом смысле не допускали. Иначе говоря, полового акта не было.

Подобно тысячам семей, моя семья некоторое время терялась в догадках, после чего вытеснила дурные мысли на периферию сознания. Разумеется, многие замечали странность в отношениях отца и дочери, многие чувствовали смущение и тревогу, но вообразить худшее никто не осмеливался. Люсиль приснилось изнасилование. Вот и все.

При таком раскладе легче дышать. Но воздуха мало.

Спустя несколько лет Люсиль раскололась во второй раз.

Когда мы с Манон уже выросли и Люсиль неплохо себя чувствовала, моя сестра снова задала ей опасный вопрос. Люсиль ответила, что – да, отец ее изнасиловал, а на текст, который она тогда всем разослала, никто так и не отреагировал.

Признание Люсиль встретило тяжелое гробовое молчание.

Несколько месяцев назад, когда я попросила братьев и сестер Люсиль рассказать мне о ней, все радостно согласились. Отдать дань, соприкоснуться с Люсиль, попрощаться с Люсиль – прекрасная мысль!

Для всех нас Люсиль – с ее жестокостью и нежностью – осталась тайной.

Вполне естественно, что тему гипотетического изнасилования Люсиль моим дедушкой я упустить из виду не могла. С другой стороны, я ничего не хочу навязывать читателю.

Когда я слушаю записи интервью, мне кажется – роковой вопрос давит на каждого моего собеседника, давит, не будучи заданным. Люсиль загадала нам хитрую загадку. Братья и сестры Люсиль знают, что я задам страшный вопрос. Одни пытаются его отсрочить, потянуть время, другие идут напролом, сразу вспоминая о том, как Жорж обожал дочь, как восторгался ею, как страстно ее любил . Любовь, обожание, фантазии, которые угнетали Люсиль – да, конечно. Но разве не каждая дочь влюблена в своего отца? Братья и сестры Люсиль осторожны, они выбирают слова. Чувство – да, инцест – нет.

Из всех – только Жюстин, заговорившая о Жорже в первую же секунду, допускает возможность инцеста.Жюстин – последняя, кого я интервьюировала. Она живет в деревне и не часто приезжает в Париж, мы никак не могли договориться по времени, но в результате она все-таки приехала ко мне. Я немного побаивалась беседы с Жюстин из-за ее конфликтов с мамой. Между ними как будто черная кошка пробежала, их одолевала невыносимая боль, которую они не могли ни разделить, ни преодолеть. После разговоров с Лизбет, Варфоломеем и Виолеттой, которые категорически отвергли возможность инцеста в семье, четкие соображения Жюстин по этому поводу меня крайне заинтересовали (особенно учитывая, что Жюстин несколько лет почти не контактировала с отцом).

Жюстин рассказала мне о том, как в возрасте восемнадцати или девятнадцати лет однажды летом провела вдвоем с Жоржем целый месяц. Тогда Жорж обустраивал дом в Пьермонте и возил детей с собой по очереди, по одному или по двое, чтобы они не отвлекались друг на друга, а помогали ему. Жюстин рассказала мне о том, как Жорж преследовал ее, заставлял раздеться, снять майку, лифчик – якобы ради ее же комфорта. Он хотел сфотографировать ее обнаженной, запечатлеть ее сексуальность, научить ее мастурбировать. Жюстин убегала от отца и бродила вдоль канала – Жорж закрывал входную дверь на ключ. Она жила в постоянном страхе. Жоржу удалось сделать серию откровенных фотографий Жюстин, которые она так и не отыскала. Жорж был не из тех, кому можно отказать.

Я попросила обрисовать ситуацию подробнее: как далеко он зашел? Он ее облапал , но не изнасиловал. Может быть, он боялся, что Жюстин его выдаст. В отличие от Люсиль, Жюстин умела за себя постоять. Жюстин пережила гнет Жоржа, его взгляд, угрозу, которая от него исходила.

Жюстин, конечно, частично испытывает ненависть к отцу, который испортил ей лучшие годы и надолго отбил желание общаться с мужчинами. А ведь он мог бы довольствоваться ролью хорошего родителя.

В другой день, готовясь начать книгу, я поговорила с Камиллой. Она самая младшая из сестер Габриеля и когда-то, в годы юности, очень дружила с мамой. Я хотела, чтобы Камилла рассказала мне о своих первых впечатлениях от мамы, о том, как молоденькая Люсиль смеялась, танцевала, одевалась, как планировала будущее. Я надеялась, что Камилла поможет мне представить ту беспечную, легкую, веселую, энергичную девушку, которую я видела в репортаже для телевидения.

Я ни на секунду не могла представить, что Камилла расскажет мне на самом деле – сразу, без вопросов, стоит только дернуть за веревочку и произнести имена: Люсиль, Жорж, Пуарье. Камилла нервничала, замирала на полуслове – мол, это не ее дело, мы уже и так много страдали, зачем причинять себе боль…

Я настояла.

Камилла рассказала не об отношениях Люсиль и отца, а о своих отношениях с отцом Люсиль. Впервые Камилла увидела Жоржа шестнадцатилетней девчонкой. Камиллу предупредили, что Жорж отвезет ее в Аликанте, где уже отдыхали Лиана с детьми и Габриель. Пуарье пригласили Камиллу на каникулы в Испанию. Ее отец незадолго до того лета умер, пожилая мать чувствовала себя нехорошо, а девочка нуждалась в свежем воздухе, веселой компании и развлечениях. Итак, Жорж, которого Камилла едва знала, заехал за ней, затем они забрали кузена Люсиль и отправились в путь. По дороге путешественники остановились у друзей Жоржа, чтобы поспать, и почему-то ночью легли втроем в одну постель. Жорж расположился между кузеном Люсиль и Камиллой, и ночью, прижавшись к девочке, стал ее ласкать. Камилла так растерялась, что ничего не сказала. В Испании она держалась от Жоржа подальше, а потом в какой-то момент у нее случился острый приступ аппендицита, и ей пришлось возвратиться во Францию.

В течение нескольких месяцев Жорж выслеживал Камиллу, требовал, чтобы она ему звонила и встречалась с ним. Жорж обезумел. Он назначал девушке свидания, от которых она вежливо отказывалась, присваивал Камилле кодовые имена, чтобы она звонила ему в агентство, давал адреса, по которым его следовало искать. Чем больше она убегала, тем неотступнее он ее преследовал. Он кричал, что, если она не уступит, он расскажет ее матери, с каким пылом она прижималась к нему в постели, пытаясь его соблазнить. Камилла ничего не знала о сексе и смертельно боялась предстать перед моими родителями в дурном свете. К тому же мать Камиллы постоянно напоминала о том, как благодарна Лиане и Жоржу за то, что они проявили щедрость и взяли Камиллу с собой на каникулы. Время шло, а Жорж не ослаблял хватку, из раза в раз намекая Камилле, что за ней должок.

В конце концов Жорж своего добился: однажды вечером после ужина и однажды на выходных в Пьермонте, где ухитрился остаться с Камиллой вдвоем. Испуганно и стыдливо Камилла повиновалась. Два дня она провела в полной власти Жоржа, запертая в четырех стенах (соседям не стоило ее видеть), вынужденная принимать правила эротических игр своего господина и покорно претерпевать его наказания. Чувство позора, боли и стыда преследовало Камиллу много лет. На следующий год после инцидента Камилла поступила в колледж и уехала в Англию, сбежав от Жоржа навсегда. Однако чувство вины ее так и не покинуло.

Вернувшись во Францию, Камилла, несмотря на замаранное прошлое, вышла замуж и родила детей.

После развода Люсиль и Габриеля, Люсиль с Камиллой потеряли друг друга из виду. Камилла тоже развелась и снова вступила в брак лишь спустя несколько лет.

Она присутствовала на похоронах Люсиль.

Я рассказала Камилле о тексте Люсиль и о том, как все на него отреагировали – сочли игрой больного воображения. Даже я сомневалась в истинности маминых слов, я сомневалась, не находя ответа. Камиллу потрясли мои слова. Она сказала, что всегда видела в том, как Люсиль держалась рядом с отцом – опаску, желание защитить себя от Жоржа.

Камилла никогда не обсуждала Жоржа с Люсиль. Однажды на выходных в Пьермонте, куда Камилла приехала вместе с Люсиль и Габриелем, ночью Жорж вошел в спальню Камиллы абсолютно голым, однако, услышав в коридоре голос Габриеля, испугался. По дороге из Пьермонта, когда Люсиль и Камилла остались в машине вдвоем, Люсиль сказала, что Габриель видел, как Жорж в чем мать родила входил в комнату Камиллы. Люсиль вела себя агрессивно и настойчиво, она хотела знать, что ее отец делал в спальне Камиллы. Камилла не ответила.

Что изменилось бы, если бы она ответила?

Камилла сказала, что после разговора со мной у нее словно камень упал с души. После стольких лет страданий она наконец-то почувствовала себя свободной…

Манон рассказала мне об одном эпизоде, на который я сначала не обратила внимания, но теперь воспринимаю его иначе. Однажды на каникулах в Гранд-Мотт Жорж решил подарить ей купальник. В те времена было модно загорать с обнаженной грудью. Манон выбрала спортивный белый сплошной купальник. Когда она благодарила Жоржа за подарок, тот погладил ее по плечу и сказал:

– Если будешь хорошей девочкой, получишь еще много подарков.

Шестнадцатилетняя Манон уловила в словах деда какую-то двусмысленность. Она рассказала о случившемся детям Лизбет, и один из наших кузенов сболтнул Лиане, которая ледяным тоном пристыдила мою сестру:

– Неприлично рассказывать такое о вашем дедушке.

Люсиль хранила всю свою корреспонденцию. После ее смерти мы нашли в коробках множество писем ее отца. Манон забрала их к себе вместе с большей частью бумаг и документов. Начав роман, я попросила показать мне письма. Манон тогда их уже прочла и сказала, что там нет ничего особенного. Жорж время от времени писал Люсиль о насущных делах. Когда я стала сортировать письма по годам, мое внимание привлек загадочный факт: летом 78-го года (за несколько месяцев до того, как Люсиль разослала всем свой текст) Жорж написал Люсиль восемь писем меньше чем за три недели. Обычно в июле Лиана часто принимала гостей – друзей и родственников, закатывала шикарные летние обеды, а Жорж тем временем отправлялся на юг, вскоре к нему присоединялась бабушка, и в августе они вместе где-нибудь отдыхали. Итак – восемь писем меньше чем за три недели, и некоторые письма датированы одним днем. Я вздрогнула при мысли, что Манон могла упустить важную деталь, и принялась перечитывать письма сама, однако напрасно! Судя по тому, что писал Жорж, Люсиль волновалась из-за проблем на работе и нехорошо себя чувствовала. Жорж советовал ей сходить к гематологу и отдохнуть, приехать к нему, может быть, на выходные 14-го июля, Жорж напоминал, что в случае необходимости может сам заплатить за билет. Затем – уже после 14-го июля – просит дочь приехать хотя бы в августе.

Спустя два месяца после смерти Мило, о которой Жорж не упоминает вовсе, дедушка волнуется за Люсиль.

Дедушка боится ее срыва, вот и все.

В день, когда мы разбирали бумаги в подвале у Виолетты, искали записи Жоржа на кассетах, я выразила желание взять материалы для книги с собой, и вдруг у Виолетты случился страшный приступ гнева. Она вопила, она тряслась, она метала громы и молнии, запрещая мне прикасаться к записям, которые могут скомпрометировать ее отца. Я растерянно объяснила, что ищу всего лишь воспоминания самого Жоржа, и кроме того, мне нужна парочка веселых историй о жизни на улице Мобеж – так, для атмосферы в романе. Я говорила правду, поскольку ни на секунду не могла вообразить, что Жорж и Люсиль были близки – и тому есть подтверждение.

Записывая свой голос на кассеты день за днем, Жорж как-то признался Виолетте, что одну пленку посвятил размышлениям о своей сексуальности. Виолетта ответила, что ее эта тема не интересует. Спустя две недели Жорж заявил, что уничтожил кассету. Так сказала мне Виолетта, протягивая кассеты.

И Люсиль, и Жорж мертвы, так что докапываться до правды уже поздно. Люсиль страдала биполярным расстройством. Кажется, по мнению психологов, инцест способствует возникновению и развитию биполярного расстройства. Статистика мне неизвестна.

Дома у Люсиль я нашла школьную тетрадь и карандашный черновик злосчастного текста об изнасиловании. По какой-то причине мама его не выбросила, а оставила, чтобы мы на него наткнулись: Последняя картина – мы уезжаем в загородный дом. Я со своим возлюбленным. Мой отец тоже с нами. Я люблю своего друга, но я с ним не нежна. Я боюсь, что отец заметит мою нежность к Форесту. Мой друг Форест спит наверху. Я иду пописать, папа меня подкарауливает, дает мне снотворное и увлекает в свою постель, чтобы я расслабилась, я слишком напряжена. Я не знаю, изнасиловал ли он меня. Пока я спала, он меня изнасиловал. Мне было шестнадцать лет.

Когда Манон подняла эту тему спустя несколько лет после прочтения текста, Люсиль рассказала ей, что Жорж заставил ее сесть на кровать и приласкал отнюдь не по-отечески. От ужаса она потеряла сознание. О снотворном она не упомянула. Примерно эту версию я обнаружила в дневнике Люсиль от 1984 года. Тогда она посещала психиатра. Сеансы, впрочем, не особенно помогли, после нескольких месяцев доктор уперся лбом в стену молчания. Итак, наиболее правдоподобная версия:

Суббота 29.12.1984. Сегодня папа подарил мне часы, чтобы спрятать татуировку на запястье, которая ему не нравится. А мне моя татуировка нравится, она – часть меня самой. Отец не знает, что я сделала татуировку из-за него. Десять часов десять минут – момент, когда я проснулась в постели с отцом, проведя с ним ночь. Может быть, он меня изнасиловал. Не знаю. Знаю только, что очень испугалась и потеряла сознание. Я никогда в жизни не испытывала такого страха.

Люсиль до конца жизни сохранила на запястье татуировку в виде кругленьких часиков. Время пробуждения, время, когда часы остановились – 10.10.

А если той ночью ничего не было?

Если был только страх, огромный необъятный страх и потеря сознания?

Иногда меня преследует другая мысль.

А вдруг Люсиль не смогла написать правду? Вдруг она столкнулась с еще большей бездной и упала в нее? Вдруг она была в сознании? Вдруг страх сковал ее, сломил ее волю, и она не смогла противостоять, не смогла перечить отцу, а он бессовестно воспользовался ею? Вдруг Люсиль, подобно Камилле, не смогла сказать Жоржу «нет»?

Мало-помалу стыд заставил Люсиль вытеснить воспоминание на периферию сознания. Но отчаяние и отвращение остались.Я перечитываю «Инцест» Кристины Анго, где она рассказывает о том, как отец взял над ней верх и изнасиловал: «Мне жаль, что вам приходится это читать, мне бы хотелось рассказать о другом. Но именно из-за этого я обезумела. Я уверена, что потеряла разум именно из-за этого».

Мы никогда не узнаем. У нас есть своя точка зрения или нет ее, но точно мы не знаем.

Ужас заключается в том, что мы не имеем права ни ненавидеть Жоржа, ни признать его невиновным. Люсиль оставила нам в наследство сомнение. И это сомнение для нас – яд.

Спустя несколько месяцев после того как Люсиль написала свой страшный текст, а родные откликнулись молчанием, маму впервые поместили в лечебницу.Для книги разные точки зрения то же, что для фильма – ракурсы. Я рассказываю свою правду, но эта правда принадлежит только мне.

Люсиль больше не хотела жить в Банье. Ее раздражал старый дом, грязный ковер, окна с трещинами и общественный транспорт, на котором до Парижа слишком долго добираться. В конце июля во второй половине дня Люсиль осмотрела квартиру в девятом округе, в двух шагах от квартала своего детства. Цена более низкая, чем за другие квартиры такого же размера, светлые комнаты, чистый пол, просторные обустроенные ванная и кухня – понравились Люсиль. Риелтор немного надавил, и Люсиль тут же подписала бумаги. Начался переезд. Люсиль сама покрасила стены в наших комнатах, перевезла кое-какие вещи и вскоре отправилась на юг, где мы уже отдыхали вместе с Лианой и Жоржем. Все происходило так, будто злосчастный текст вообще не существовал. Ни разборок, ни оскорблений, ни черной тоски. В город мы втроем вернулись в конце августа, и Люсиль тут же поняла, что с квартирой сильно промахнулась.

Наша квартира на улице Фобур-Монмартр находилась прямо напротив ночного клуба «Ле Палас» и редакции спортивной газеты «Экип». А между нашими домами ездили туда-обратно бесчисленные автобусы, двухэтажные туристические и обычные. Все, кто хотел днем или ночью попасть на площадь Пигаль или в кабаре «Фоли-Бержер», с грохотом проносились у нас под окнами. Улица оказалась одной из самых шумных в Париже, толпы людей постоянно тут шастали по своим делам. В холле нашего дома, чтобы попасть на лестницу, мы были вынуждены обходить очередь в кинотеатр «Studio 43», чья загадочная программа (фильмы серии B, Z или X, два по цене одного) для меня до сих пор покрыта мраком. Из кухонного окна мы наблюдали за огромными крысами, которые выискивали, чем бы полакомиться в мусорном баке соседней забегаловки. Вывески баров и клубов всю ночь мигали тысячью огней, и нередко в час, когда «Ле Палас», наконец, закрывался, нас будили крики и вой сирен. Спрятавшись за занавеской, я не раз видела пьяные разборки, усмирение бунтарей полицейскими и драки.

Люсиль по-прежнему работала секретаршей в том же обществе по продвижению товаров, смеялась над своим начальником, мечтала о долгих каникулах и дальних странствиях, рассказывала нам забавные истории, которые случались в офисе.

Комната Манон прилегала прямо к гостиной, где Люсиль соорудила себе кровать – просто положила матрас на деревянные доски. Почти каждый вечер Манон слышала, как Люсиль плачет.

В коллеже я обучалась уже третий год, ездила в школу на улице Мильтон на автобусе. Вдали от Тадрины и наших детских забав я ощущала свой подростковый возраст как тяжкое испытание: я носила скобки на зубах, за что кузены почему-то прозвали меня «атомной электростанцией», у меня вились и торчали во все стороны волосы, грудь и попа никак не хотели расти, я краснела, стоило кому-нибудь ко мне обратиться, и не спала ночью, если наутро мне предстояло прочесть стихотворение или сделать доклад перед классом. Париж меня угнетал, и, чтобы хоть как-то приспособиться к обстоятельствам, я представляла себя грустной одинокой девочкой, раздираемой тайными страданиями, которые никто и никак не мог развеять. Манон пошла в четвертый класс в районную школу и, поскольку большинство ее подружек принадлежали к еврейской нации, вообразила себя еврейкой. Она то и дело читала какие-то вымышленные молитвы и отмечала несуществующие праздники. Чтобы объяснить форму своего лица (круглого и плоского – у Фэй Данауэй такое), Манон всем рассказывала, что однажды скакала на лошади галопом и врезалась в дерево.

Манон всегда улыбалась, смеялась и с большой симпатией относилась к окружающему миру. Я – наоборот: хмурилась, молчала и слишком много думала. Вместе с Манон мы вечно что-нибудь воровали в магазинах. Мы отдавали предпочтение кондитерской лавке, магазинчику игрушек и разных безделушек в переулке Жуффруа, куда мы наведывались несколько раз в неделю и откуда выходили с набитыми карманами, и, конечно, супермаркету «Монопри», где в ту пору еще не установили системы сигнализации. Чтобы как-то объяснить Люсиль внезапное появление новых вещей, я придумывала одну ложь за другой: мы обмениваемся всякой всячиной с друзьями; мы чудесным образом нашли на улице деньги; моя подружка растолстела и отдала мне свою одежду; добрые мамы моих друзей дарят мне подарки. Если я не могла придумать объяснение, я просто прятала свои сокровища в шкафу в потайном ящике.

Однажды Манон засекла и отругала продавщица. Мы чуть не вляпались в большие неприятности.

Люсиль не выносила шума, не выносила писка мышей, которые начинали резвиться на кухне, как только мы уходили в гостиную, не выносила крыс размером с кроликов, которые всю ночь рылись в мусорных баках.

Люсиль все больше замыкалась в черном одиночестве, где сигареты уже не спасали, а потому чередовались с белым порошком…

В моем классе училась девочка Вирджиния, она жила прямо напротив нас на седьмом этаже здания, где располагалась редакция «Экип». Она не придавала проблемам никакого значения – ни своим, ни чужим. Ее мать работала уборщицей, снимала крохотную квартиру, десять квадратных метров или вроде того, и растила дочку одна. Вирджиния постоянно вытаскивала меня в кино или на какую-нибудь вечеринку и каждое утро распахивала окно, пробуждая меня свистом. Вирджинии удивительным образом удалось меня растормошить. Я стала общаться с самой крутой компанией коллежа и слушать The Specials, Madness, Police и The Selecter , я прогуливала уроки, которые считала скучными, а вместо занятий часами сидела в парижских кафе, слушала разговоры, участвовала в жарких диспутах и шлялась по Галерее Лафайет. Я большими шагами осваивала новый мир – мир, который жил, пульсировал, сражался.

В январе 1980 года, кажется, четвертого числа, сестра моей бабушки и ее супруг Клод Ельник, который в те времена работал директором информационного отдела Франс-Суар, были приглашены в телепередачу «Апостроф» для разговора о книге «Двое и безумие», которую они написали вместе. В книге повествование ведется от лица двоих: это описание болезни Барбары, характеризующейся всплесками жизнерадостности и периодами глубокой депрессии.

Нет сомнений в том, что телепередачу показывали в конце рождественских каникул, и все семейство собралось в Пьермонте перед крохотным экраном телевизора, который возвышался на деревянной тумбочке посреди гостиной, чтобы в священной тишине следить за увлекательным действом. Одни устроились в широких креслах на пушистых покрывалах, другие сели на пол, на синий мягкий ковер. Передача едва началась, а уже нетерпеливые зрители перешептывались, что-то обсуждали: почему одна женщина так оделась, кто возьмет слово первым, этот костюм превосходен… Тише! Тише!  – вдруг сказал кто-то. И вот – Барбара и Клод выступили вперед, чудесные, восхитительные, замечательные – да замолчите же все наконец, кто так громко кашляет?!

Когда мы вернулись в Париж, Люсиль стала рисовать на стенах гостиной, служившей ей спальней, некую странную фреску ядовито-зеленого цвета на белом фоне. По крайней мере, так я ее запомнила – вымученную и жутковатую.

Однажды вечером Пабло, приятель Жюстин, позвонил в дверь – он принес целую корзину устриц, которую украл в какой-то лавке на бульваре Монмартр. И вот прохвост – еще потом имел наглость вернуться и попросить у ловца устриц и хозяина лавки лимон! Бедняга пожаловался вору на то, что стоит отвернуться, все сопрут…

Пабло открыл устрицы, и мы попировали.

В последующие дни Люсиль казалась мне более чем взволнованной.

Однажды вечером вместо ужина она подала нам замороженную клубнику, которую я с трудом разгрызла.

Несколько дней подряд Люсиль покупала очень много дорогих (я уточняла в своем дневнике) сладостей.

В январе, 29-го числа, Люсиль созвала меня и Манон на семейное таинственное совещание. Люсиль официально заявила нам, что обнаружила у себя телепатические способности. То есть она предугадывала происходящее и контролировала предметы, даже находясь от них на большом расстоянии. Только Люсиль произнесла эти слова, как из кухни раздался мышиный писк. Мама заявила, что может силой разума заставить мышей уйти, но тут же опомнилась: «Ах нет, ведь они не предметы!» (Фраза воспроизведена целиком в моем дневнике.) Где бы мы ни находились, она нас видела и на расстоянии защищала. Мы тоже обладали способностями. Манон была ведьмой, все слышала и умела расшифровывать сигналы опасности, которые нам посылал мир. Люсиль сказала, что Манон надо отвести к отоларингологу – тогда суперсила возрастет. А я была провозглашена Дельфийским оракулом, я предсказывала будущее. Однако мне следовало опасаться озвучивать дурные предзнаменования. Люсиль поднесла к моей шее лезвие ножниц, которые едва коснулись моей кожи. Я не дышала, я следила за маминой рукой. Наконец Люсиль опустилась в кресло и рассказала нам, что написала письмо известному психиатру и переправит письмо в этот же вечер безо всякой почты и марок, телепатическим способом.

На следующий день, как всегда по средам, мы отправились в Школу стоматологии. За Манон с утра взялись студенты с классическими «примочками», а мною занимались уже после полудня ортодонты. Когда мы уходили, Люсиль вдруг заявила, что на метро мы ехать не можем: парижский метрополитен не вполне в ее власти. Люсиль дала мне денег, чтобы мы взяли такси, поскольку парижские такси подчинялись ее сверхъестественным способностям. Ни одна машина якобы не ускользала от внимания Люсиль. На полном серьезе мама спросила у меня, предпочитаю ли я такси с женщиной или с мужчиной за рулем. Спустя несколько секунд напряженного мыслительного процесса я предпочла такси с шофером-женщиной. Мы с Манон даже не взглянули друг на друга и спустились по лестнице молча.

Моя мама была взрослой, моя мама много читала и много всего знала, моя мама была умной – как я могла предположить, что она несет полный бред? Мне было тринадцать лет, неуверенными шагами я направлялась к веренице машин, раздираемая между чувством уважения и чувством реальности, желанием, чтобы шофер оказался женщиной, и желанием, чтобы шофер оказался мужчиной. Что-то происходило, но не обретало четких очертаний, что-то ускользало от моего сознания. Внезапно мне пришла в голову идея – тайком поехать на метро, а позже вернуть маме деньги (мы никогда не брали такси, и мне эта роскошь казалась напрасной тратой денег), но я испугалась, что мама благодаря своим сверхъестественным способностям узнает о моем предательстве. Манон молчала. Скрепя сердце, мы приближались к началу очереди такси.

В первой машине за рулем сидел мужчина. Мы забрались на заднее сиденье и произнесли адрес – улица Гарансьер. Деньги, которые мне дала Люсиль, жгли ладони. Меня тошнило.

В тот же вечер Люсиль вернулась домой с подбитым глазом. Она объяснила, что Жак Лакан, великий психиатр, побил ее.

Лизбет приехала из Брюнуа с нами поужинать. Братья и сестры Люсиль беспокоились за нее, по телефону она говорила странные вещи, поэтому Лизбет отправили на разведку. Мама, с синяком вокруг глаза и страшно взволнованная, отвела нас в ресторан. В «Шартье» мы, как всегда, разделили стол с другими клиентами. Во время ужина Люсиль много болтала, смеялась, рыдала, тайком ела картофель фри с тарелки соседа, жестикулировала и постоянно покрикивала на официанта. Мама искренне полагала, будто официант специально заставляет нас ждать, злится на нас, на нее в особенности – она это уже раньше замечала…

Я смотрела на Лизбет, ждала, что она заговорит, скажет, что все в порядке, что ничего страшного не происходит, что мама отоспится и придет в себя, будет прежней, но Лизбет молчала и выглядела такой же растерянной, как мы. После ужина мы вернулись к себе, Лизбет – к себе. Когда я собиралась выключить свет перед сном, Люсиль объявила, что завтра же подарит мне розовые бархатные штаны в тонкую полоску, которые я так хотела.

Люсиль стала тратить деньги направо и налево, пускать на ветер то, что имела, и то, чего не имела. Люсиль покупала все.И каждую ночь Манон слышала, как мама плачет.

На следующий день после похода в ресторан Люсиль решила, что на работу тащиться нет никакого смысла (накануне она решила то же самое). Нам с Манон она посоветовала забыть о школе и поспать подольше. Мы поздно легли спать, так что от школы были официально освобождены собственной родительницей. По словам Люсиль было ясно, что она собиралась освободить нас от школы пожизненно. На расстоянии Люсиль чувствовала, что директор моего коллежа месье Ригон сильно нервничает. Мне следовало избегать с ним какого-либо контакта. Однако я не хотела оставаться с мамой, которая вела себя странно, я настаивала на школьных занятиях и убеждала Манон брать пример с меня. Манон наотрез отказалась и предпочла стеречь мать – отчаяние Люсиль осознавала даже я.

В автобусе по дороге в школу я пыталась проанализировать ситуацию. Стоило ли беспокоиться? Несмотря на события последних дней, я не могла предположить, что Люсиль сходит с ума и тем более становится опасной для нас и для самой себя.

Люсиль переживала трудные времена, вот и все.

В коллеже я встретилась с Вирджинией и Жан-Мишелем, тоже мальчиком из моего класса, которые договорились прогулять урок физкультуры и пойти в Галерею Лафайет. Мы поболтали, и я решила к ним присоединиться. По дороге мы почему-то заглянули к Вирджинии домой. У нее дома я подошла к закрытому окну. С седьмого этажа я прекрасно видела нашу гостиную, посреди которой стояла обнаженная Люсиль – ее тело было выкрашено в белый цвет. У меня перехватило дыхание. Я не могла глаз оторвать от зрелища, хоть и не верила в него, но – думала я – где же Манон?! С тех пор как я покинула дом, минуло часа два, и теперь там что-то случилось, что-то случилось, я больше не хотела идти в Галерею Лафайет, я хотела остаться здесь и чтобы мир сделался нормальным.

Я смотрела на Люсиль, дышать становилось все труднее. Она стояла посреди комнаты, по лихорадочным жестам я поняла: она просит Манон подойти. Люсиль топнула ногой, Манон «в кадре» не появилась, видимо, отказалась слушаться. Внезапно Люсиль схватила деревянную доску, служившую спинкой старому парикмахерскому креслу, и подняла ее высоко над головой. Доска должна была обрушиться на голову Манон. Я бросилась на лестницу, перебежала улицу, не глядя по сторонам, ворвалась в холл нашего дома, пулей долетела до квартиры. У двери стояла Виолетта. Она позвонила два или три раза, никто не ответил, я кричала – она убьет ее, она убьет ее! – я вдавливала кнопку звонка в стену, чуть ли не выдирала ее с мясом, я кричала, кричала, кричала.

Виолетта обхватила меня, прижала к себе, обняла, на несколько секунд я замолчала – я перестала дышать. Внезапно, переборов панику, я вспомнила, что у меня есть ключ. Я открыла дверь, и мы вбежали в гостиную. Люсиль удерживала Манон за волосы. Виолетта приказала ей отпустить девочку. Манон бросилась мне на шею. Она приникла к моей груди и разрыдалась. Люсиль хотела воткнуть иголки для акупунктуры Манон в глаза, и одну ей даже удалось воткнуть в нижнее веко. Внезапно за нами возникли мужчины в форме – кто-то позвонил в полицию. В моем сознании все смешалось: Люсиль – голая, дрожащая, выкрашенная в белый цвет, с безумным взглядом, Манон – испуганная до смерти, Вирджиния и Жан-Мишель на пороге, кто-то предложил отвести мою сестру к врачу из седьмого дома на нашей улице. Я отпустила Манон, и Жан-Мишель взял ее за руку.

Мы покинули квартиру, оставив Люсиль, белую и нагую, лицом к лицу с шестью копами.

К врачу за нами последовал полицейский.

Доктор стер пятна краски с лица Манон, обработал маленькую дырочку от иголки под правым глазом. Позже, пока с Люсиль разбирались в квартире, нас усадили в большую полицейскую машину, припаркованную возле дома. Вокруг толпились люди, каждый пихал другого, наступал на пятки третьему, чтобы только поглазеть на нашу запекшуюся кровь, синяки, гематомы, разверстые раны, чтобы только насладиться чужим позором.

Я бы этим чертовым зевакам в глаза плюнула.

Когда Виолетта привела Люсиль в порядок, помыла, успокоила теплой ванной, одела, мы уступили маме место в машине. Полицейские не хотели, чтобы мы контактировали с Люсиль.

В одиннадцать часов утра улица продолжала жить прежней жизнью, машины гудели, из кафешек тянуло запахом жареной картошки и хлеба, разноцветные вывески мигали.Только наша жизнь в этот день изменилась.

Виолетта забрала нас к себе в четверг. Стояла зима. Виолетте было двадцать пять лет.

Во второй половине дня мы вернулись домой, чтобы забрать кое-какие вещи, а вечером Виолетта уложила нас спать у себя в студии. Кровать была узкой, так что я устроилась в спальном мешке, который Виолетта привезла из путешествия по Южной Америке.

На следующее утро я проснулась разбитой и смертельно усталой, но настояла на том, чтобы идти в школу. Я знала, что больше туда не вернусь. Каждый час теперь имел горький вкус последнего – часа, урока французского, урока истории, – последних записочек за спиной у нашего учителя, последних рассказанных шепотом на школьном дворе секретов. А ведь еще недавно на этом самом дворе я впилилась головой в стену, сбегая с контрольной работы по немецкому. (В итоге меня отвезли в больницу, после чего я не спала всю ночь – переживала, что Люсиль пришлось заплатить за ненужный рентген.)

Все теперь утратило смысл. Мама сошла с ума, с ней случился приступ бреда , она съехала с катушек. Слово «бред» казалось мне каким-то подозрительно фамильярным, не медицинским, и к тому же созвучным со словом «вред». Я не понимала, что пытаются сказать врачи, хотя они терпеливо объясняли: Люсиль очень устала, ей надо отдохнуть, она не хотела причинить вред Манон, она не контролировала себя, не понимала, что делает, она любит своих детей, но нервы слабые, и все будет хорошо в конце концов, все будет хорошо…

Вечером мы поехали на поезде в Нормандию, где по-прежнему жил наш отец с женой и нашим маленьким братиком. Я прислонилась лбом к стеклу и глядела, как проносятся мимо пейзажи, знакомые до боли, я закрывала глаза и думала о том, что где-то должно существовать параллельное измерение, в котором мама не сошла с ума.Добравшись до места, мы должны были рассказать то, чего сами не понимали, то, что не подчинялось никакой логике, не укладывалось в схемы, не анализировалось, и тем не менее произошло.

В следующий понедельник я отправилась в коллеж «Эгль» в Орне, а Манон в новую школу. Мы чувствовали себя сбитыми с толку и страшно одинокими. Модель моих джинсов «ковбой» (широкие сверху, узкие внизу) в провинции еще не продавалась, а потому дети смотрели на меня искоса и отпускали дурацкие шуточки.

Спустя несколько дней мачеха купила нам новую одежду. Прежде чем мы смогли вернуться в квартиру Люсиль, чтобы забрать вещи, прошло несколько недель, а прежде чем мы смогли снова увидеть маму – несколько месяцев.

В результате у папы мы прожили несколько лет.

Мы тогда даже не осознавали, насколько изменится наша жизнь.В прекрасном доме Габриеля, в окружении любимых пейзажей мы столкнулись с такой жестокостью, для которой годами не хотели и не могли найти подходящих слов.

В 1980 году 31 января я окончательно порвала с теми, воспоминания о которых навсегда останутся со мной, в моем сердце, в моих клетках, с теми, которые никогда не исчезнут, точь-в-точь, как сопровождавшая их боль.

Позже мое тело привыкнет к страху, страх растворится в крови, станет частью меня.

Я уверена, что жизнь Люсиль четко делится на «до» и «после».

На нескольких страницах я описала первый приступ Люсиль, но знаю, что описала неверно, неточно, частично, блекло и бездарно. Сегодня, из настоящего, я смотрю в прошлое не в силах его расшифровать, словно до сих пор стою у окна в доме напротив и вижу свою белую обнаженную мать.

Я могла бы просто переписать слово в слово полицейский отчет, который показал мне отец, но я не знаю, нужен ли читателям такой реализм. Полицейский Жан-Мишель Р. чертовски краток:

Пациентка с нервным срывом, подвергнувшая жестокому насилию свою несовершеннолетнюю дочь (меньше тринадцати лет), доставлена в больницу Ларибуазьер. Не знаю, какая мне польза от этих строчек.

Когда я брала интервью для книги, я попросила Манон и Виолетту рассказать мне о событиях того дня. Я хотела сравнить наши воспоминания и восстановить ход вещей. Мелкие детали не совпали. Например: был ли с нами мой кузен Франк, когда Люсиль «гипнотизировала» такси? Или: обе ли мы с Манон спали у Виолетты в ночь, когда маму поместили в лечебницу? Остальное, увы, тютелька в тютельку.

В январское утро Лизбет позвонила Люсиль, и ей показалось, что сестра не в себе. Лизбет стало страшно за Манон, она позвонила Виолетте, которая жила поблизости, и попросила сходить проверить, все ли в порядке.

Во время приступа безумия Люсиль, обнаженная и белая, выставляла свое тело в окне – напоказ – и требовала, чтобы Манон описывала ей реакцию прохожих. Постепенно на улице столпился народ, кто-то звал на помощь, кто-то кричал, кто-то свистел, и наконец кто-то вызвал полицию.

Я бы хотела знать, что случилось с Люсиль, что она чувствовала – буквально по минутам. Я бы хотела выхватить из общей картины тот момент, когда мир рухнул для моей матери, я бы хотела рассмотреть все под микроскопом, объять необъятное, постичь тайну, постичь молекулярное строение маминого организма.

Прежде чем я начала эту книгу, в тот загадочный период времени, когда текст сочиняется в голове, обдумывается, пишется, стирается и вновь возникает, когда пальцы еще не дотронулись до клавиатуры – я хотела написать от третьего лица, но так, словно чувствует и диктует сама Люсиль. Фрагменты из детства Люсиль удались мне именно благодаря этому приему. Глазами Люсиль я стремилась увидеть и вновь открыть ее прошлое. Мне бы так хотелось рассказать о мамином визите к Жаку Лакану! Она врывается в кабинет, несмотря на запреты секретарши, и просит позволения присесть… Но я не знаю, как это было. Я не знаю, как мама бродила по городу в одиночестве, не знаю, чего ей не хватало, не знаю, чего она сама не знала, и что привело ее к безумию – первая станция, к суициду – вторая станция.

Я не сумела осуществить свой замысел.

Мама много писала. В частности, она описала свой первый приступ безумия и чувство опустошения, за ним последовавшее. Мы нашли эти записи в квартире Люсиль после ее смерти, и они мне не слишком помогли «поставить диагноз». Все, что я прочла – стихи в прозе, отрывки из песен, признания в любви, клятвы, ругательства и проклятия, скачущие неясные мысли, какие-то важные, наверное, даты, – все накарябано карандашом на клочках бумаги или в блокнотах, но все сложено в большую белую папку, которую я подарила маме давным-давно.

Среди обрывочных записей есть и связный текст, напечатанный, а не рукописный. Я решила полностью переписать его и включить в свой роман. Думаю, ничто лучше не передаст то чувство вины и муки, с которым Люсиль жила, сколько я ее помню. Увы, вставив мамин текст в роман единым блоком, целиком, я поняла, что в моем повествовании он выглядит чужеродно, неорганично и странно. Тогда я решила разбить его на фрагменты, сделать, так сказать, подборку, достойную «Ридерс дайджест», которая отразит спонтанность мысли, терпкость словаря и главное – непостоянство маминого осознания реальности.

Позже я поняла, что обязана использовать все свои силы, свои лучшие слова, свое молчание, сомнение, дыхание, свою дрожь, свой язык, дабы помочь буковкам и строчкам Люсиль окрепнуть и, наконец, прозвучать.

Текст начинается так:

В этом году в ноябре мне тридцать три года. Испытательный возраст, я думаю, хоть я и не суеверна. Я красивая женщина, только зубы гнилые. Мои гнилые зубы мне нравятся – они заставляют меня хохотать. Я хочу, чтобы скрытая смерть стала явной.

Люсиль рассказывает о днях, предшествующих кризису бытия. Она плачет на бульваре, в китайской лавке, в Галерее Лафайет, покупает пианино на улице Вивьен, одежду и разные ненужные предметы. Затем она оказывается у Лакана, которому несколькими днями ранее отправила письмо, попросив о встрече. Когда секретарша объявляет, что Лакан не примет Люсиль, мама присаживается – якобы отдохнуть – в приемной. Вскоре психиатр выходит из кабинета, удивленно смотрит на маму, и та, бросившись на него, срывает с него очки. Кричит: «Я его сделала! Я его сделала!» Лакан бьет маму в лицо, секретарша толкает Люсиль, мама падает на пол, затем ее весьма неприветливо выпроваживают из здания. Эта сцена, по крайней мере так, как ее описывает Люсиль, объясняет подбитый глаз, с которым мама вернулась домой накануне своего припадка. Спустя несколько лет, в эпоху, когда я интересовалась семинарами Лакана, я спросила у мамы, правдива ли ее история. Так ли все происходило, как она написала? Люсиль заверила меня, что да. В последние годы своей жизни Лакан принимал пациентов каждые десять минут и получал за это астрономические суммы денег. Он болел раком, отказывался от лечения и вскоре сошел с пьедестала. Очередная женщина с приступом безумия его не интересовала. Вот, что рассказала мне Люсиль. Я не пыталась проверять ее на детекторе лжи. Я ей поверила.

Мама отлично запомнила 31 января: мое нежелание остаться дома; то, как я отправилась в коллеж; круассаны с миндалем, купленные Манон к завтраку; названия глав «Мастера и Маргариты», романа, который мама читала Манон вслух; внезапное чувство страха перед обложкой книги; фреска, которую мама несколько дней рисовала на стене в гостиной, почему-то кажется ей дьявольской (переплетенные линии напоминают свастику – этот крест подлежит немедленному разрушению). Мама просит Манон помочь ей закрасить фреску белым, сердится на дочь за медлительность. Люсиль трясет Манон за плечи, бьет ее, чтобы та закрашивала быстрее. А затем маме в голову приходит страшная мысль: воткнуть в глаза Манон иголки для акупунктуры, чтобы вылечить ее. На глазах у моей бедной сестры Люсиль сперва втыкает несколько иголок себе в голову.В полицейской машине Люсиль снова раздевается. Накрывшись коричневым одеялом, навязанным полицейскими, Люсиль галлюцинирует: ей представляется, что Жан-Марк, ее брат, встает из гроба одетый в синюю рабочую форму. В больнице Ларибуазьер Люсиль считают слишком агрессивной, поэтому маму передают в психиатрическую службу тринадцатого округа, которая в результате направляет ее в больницу Мезон Бланш, откуда мама выйдет спустя две недели больная на всю голову.

Я бы хотела, чтобы мама прожила дольше и успела прочитать столь тронувшую меня книгу Жерара Гаруста. Во-первых, потому что она любила живопись, а во-вторых, я уверена: с этой книгой мама чувствовала бы себя менее одинокой. Люсиль много рисовала, иногда занималась живописью, писала. От нее осталось множество автопортретов разных времен, пейзажей разных стран и репродукций, в частности Гаруста. Люсиль родилась с ним в один год и жила напротив Palace, чьи архитектурные изыски Гаруст часто срисовывал и где провел несколько ночей. В своей книге «Беспокойный» Гаруст подробно рассказывает о своем первом приступе безумия. Он, подобно моей маме, помнит все: бегство из дома, куда он приехал на каникулы с женой; путешествие на поезде и автостопом; обручальное кольцо, отданное первому встречному; паспорт, выброшенный в окно такси; деньги, украденные у родителей; купюры по пятьсот франков, раздаренные на улице мальчишкам; пощечину, отвешенную без причины незнакомой женщине; кюре из Бур-ла-Рен, которого он желал видеть немедленно, во что бы то ни стало; приступы жестокости.

«Некоторые безумства неизгладимы», – признается Гаруст.

Люсиль тоже ничего не забыла о том январском дне 1980 года:

В этот день моя жизнь изменилась навсегда. Мочевой пузырь кажется мне лампочкой в животе, дети Господни – дикими утками. Я больше не различаю реальность и фантазию. Прежде чем я попаду в психиатрическую клинику, я сорок восемь часов проведу в аду, где буду перемещаться, говорить, действовать, выходить за пределы себя, не двигаясь с места.

Время убежит вперед и будет стоить мне очень дорого. Это время невозвратно.

Память сохраняет все и после приступа выдает пациенту запись его души.

Я никогда не писала о событиях 31 января – ни в дневнике (у меня не хватило времени и смелости), ни в письмах к друзьям, ни позже – в своем первом романе. Теперь январь для меня – период кризиса бытия (я нашла Люсиль мертвой 30 января). Январь – время, когда мое тело и сознание болезненно реагируют на жизнь.

Рассказ моей сестры о том, что она претерпела в то утро, оставшись наедине с Люсиль, потряс меня. Я частично вытеснила его из своей памяти, поскольку он содержит нестерпимые для меня подробности. Манон было девять с половиной лет. С ней не работал психолог, и все пережитое просто впиталось ей в кожу, в сердце, в мозг, стало частью ее личности.

Несколько месяцев назад я взяла такси, чтобы поехать в аэропорт Руасси, и шофер принялся расспрашивать меня о целях моей поездки, о моей профессии и так далее. Я редко беру такси (моя издательница, которая в курсе насчет моей фобии, связывает ее с Люсиль), меня всегда тошнит на заднем сиденье. Однако в то утро я собралась с духом и, устроившись на сиденье, ответила водителю на его вопрос, сперва пространно, затем, поскольку он настаивал – прямо.

– Но с чем это связано? – спросил он так, словно речь шла о болезни, наказании и проклятии.

Он с сочувствием смотрел на меня в зеркало заднего вида и повторял:

– Но с чем это связано?

На встречах с читателями – в школах, в библиотеках, в книжных магазинах – меня часто спрашивают: почему я пишу?

Так вот – я пишу, потому что случилось 31 января 1980 года.

В этой дате – источник моего литературного вдохновения, таланта, маразма – как вам будет угодно. В тот день моя жизнь перевернулась, и за переворотом последовало страшное одиночество.

Я помню, люди говорили: у мамы та же болезнь, что у Барбары, сестры Лианы, которая в течение многих лет (для нашей семьи – лет отчаяния и горя) балансировала между приступами эйфории, радостной истерики и глубочайшей апатии. Болезнь передалась маме, вот и все. По неведомым биологическим причинам, по велению рока страшная болезнь настигла именно маму. Лиана сидела на кухне и вздыхала, с печалью глядя перед собой, обхватив ладонями теплую чашку с чаем. Нам следовало лишь смириться с тем, что безумие у нас в крови, и мы обязаны терпеть, терпеть и ждать. Ведь даже Барбара, в конце концов, преодолела кризис и вернулась к более или менее нормальной жизни. Лиана поднимала на меня глаза и всегда заканчивала разговор одной и той же фразой:

– Закройте дверь, моя маленькая королевна. На улице холодно.

Всего несколько недель разделяют выход телепередачи «Апостроф» и приступ Люсиль. Я никогда не думала о хронологии. В моей памяти эти события разнесены. Впрочем, какая разница? Благодаря архивам Национального института аудиовизуальных коммуникаций я нашла и пересмотрела передачу. Оказалось, что я ее совершенно позабыла. Видимо, торжественная атмосфера, в которой мои родственники наслаждались передачей у телевизора в Пьермонте, сбила меня с толку. Я не уверена, была ли с нами тогда Люсиль.

Я с волнением посмотрела выступление Барбары и Клода, которых знала весьма плохо (можно сказать, не знала вообще) – мы встречались только на похоронах да на семейных сборищах. Они оба уже умерли. В студии они сидят рядышком и внимательно смотрят друг на друга, прислушиваются друг к другу, словно все вокруг их мало интересует. Оба рассказывают о тяжелом времени, о том, как Барбара из психиатрической лечебницы отправляла Клоду письма, требовала развода. Барбара невероятно красива и более обаятельна, чем Клод. Клод постоянно берет ее за руку, она улыбается, он говорит о своих поверхностных репортажах и с убеждением добавляет: «Пусть первым бросит в меня камень тот, кто никогда не страдал». Она с чувством собственного достоинства смеется.

Я не читала их книгу.

Я заказала подержанный экземпляр через Интернет. Семья Барбары всегда близко общалась с семьей моей бабушки. Благодаря Барбаре Лиана и Жорж познакомились. Потом благодаря Жоржу Барбара познакомилась со своим вторым мужем Клодом. Разница в возрасте у Лианы и Барбары всего три года, и обе они, подобно своей матери, воспитали целую ораву детишек. Несмотря на разные характеры, и Лиана и Барбара отличались силой воли, какой-то непонятной жизненной энергией, умением радоваться жизни (за исключением периодов болезни Барбары). Обе сестры верили в любовь, в Бога и в преданность супругу. Обе вышли замуж за сильных мужчин, блиставших в обществе. Обе регулярно ходили в церковь, но ни одну из них нельзя упрекнуть в ханжестве. Обе сестры холили и лелеяли не только душу, но и тело. Обе гордились своим образованием.

В книге «Двое и безумие» Барбара пишет о смерти братьев. И одному, и другому едва исполнилось двадцать: один погиб от военной раны и заражения крови в Индокитае, другой – от пневмонии после купания в ледяной реке. Во время первых приступов безумия Барбара постоянно видела мертвых братьев, словно по-прежнему чувствовала себя ответственной за них.

Из многочисленных бесед я узнала, что почти все сестры моей бабушки, судя по всему, в юности были изнасилованы своими отцами. Об этом Барбара умалчивает.

Я никогда не увлекалась психогенеалогией и феноменами «повторения судьбы» – из поколения в поколение. Я не понимаю, как могут передаваться инцест, смерти детей, самоубийства и безумие.Тем не менее факт остается фактом. Страшные события для моей семьи, для моих предков – не случайность, а закономерность, будто проклятие или традиция. И этого нельзя отрицать.

Люсиль оставили в Мезон Бланш почти на две недели. К ней пускали посетителей: Фореста, родственников, друзей из Общества любителей кошек. Спустя несколько дней после ее поступления в больницу Люсиль сообщили о смерти Батиста, сына Барбары и Клода. Он пустил себе пулю в лоб. Если пакт о самоубийствах существовал, Батист явно следовал ранее выношенному плану. Он стал третьим и последним участником суицидальной волны . Люсиль покинула Мезон Бланш в состоянии глубокого внутреннего дисбаланса. Психиатр общался с ней всего дважды – при оформлении и при выписке, в остальное время Люсиль просто делали уколы и надеялись на лучшее. Лизбет отказалась помещать сестру в специальное учреждение и забрала домой. Однако очень быстро ситуация стала катастрофической – Люсиль выплевывала лекарства, творила черт знает что, на радость детям Лизбет – хитрила, выдумывала глупости, бегала по ковру на четвереньках и, стоило Лизбет отвернуться, пыталась смыться на воображаемую встречу. Когда Лизбет запирала сестру на ключ, Люсиль вслух громким голосом произносила все, что приходило ей на ум. Бесконечный поток слов, за которым последовали годы молчания.

Габриель решил отсудить нас у матери.

Только что вышедшая из больницы Люсиль предстала перед трибуналом и выглядела абсолютно сумасшедшей. Она едва держалась на ногах (ее привела подруга), рыдала, хохотала во все горло, играла словами и неистово требовала сигарету (хотя в суде курить запрещено). В итоге судья дал ей Camel.

Началось следствие.

В субботу и почти всю неделю Люсиль звонила нам в Нормандию. Она разговаривала с нами по очереди, задавала одни и те же вопросы, снова просила позвать Манон, снова просила позвать меня, спрашивала, какая в Нормандии погода. Люсиль, все еще убежденная в том, что я Дельфийский оракул, велела Манон описать ее глаза и заставила меня повторить слово в слово описание Манон. Беседа длилась больше часа, это был наш единственный контакт с матерью за много месяцев.

В конце концов Люсиль сбежала от Лизбет и уехала в Барселону, где поселился лучший друг Мило. Анри и его девушка Нурия встретили маму с распростертыми объятиями, несмотря на ее невменяемое состояние. Люсиль показали город, объяснили, что, где, когда. Люсиль хотела все видеть, все делать, все покупать. За несколько дней она накупила бесчисленное количество ненужных предметов (перьевых ручек, шариковых ручек, гипсовых разукрашенных Иисусов, коллекцию маленьких кактусов).

Тем временем Варфоломей, который выпускал приложение к газете «Либерасьон», напечатал там текст, написанный Батистом за несколько дней до смерти.

Люсиль вернулась в Париж, но странствия продолжались. Мама бродила по улицам и раздавала свои деньги. Лизбет и Мишель Б., друг Виолетты, провели с ней целый день в надежде спокойно доставить ее в больницу Сент-Антуан. По дороге Люсиль потребовала остановиться и зайти в кафе. Она танцевала на барной стойке, пела старые песни Шейлы, в общем, оттягивала возвращение в ад, как могла. В больнице Люсиль громко прокомментировала внешность врача и, обнаружив, что он левша (как и она сама), осведомилась о его психическом состоянии. В машине «Скорой помощи», которая снова везла Люсиль в Мезон Бланш, мама пела во все горло и кричала водителю, чтобы он прибавил газу (хотя обычно в машине она чувствовала себя нехорошо).

Вскоре Люсиль перевели в клинику Бель-Але рядом с Орлеаном, где она лечилась три или четыре месяца. Для мамы разработали специальную программу, несколько раз в день с ней беседовали врачи, но Люсиль продолжала бредить.

В текстах, написанных мамой позже, она вспоминает три лейтмотива, преследовавших ее на протяжении болезни: живопись, филокалия, мифология (Афродита и Аполлон), архитектура Виолле-ле-Дюка и «Великолепный часослов» герцога Беррийского.

(Вот фраза, прочитанная у Жерара Гаруста и произнесенная маминым врачом: «Мы страдаем безумием своей культуры».)

Из Бель-Але Люсиль прислала нам несколько писем. Она пыталась рассказывать о жизни в клинике, о своих процедурах, о врачах. Мы в ответ писали ей подбадривающие ответы, рассказывали о школе, об уроках, о новых друзьях. Люсиль сохранила все наши детские письма. Мы нашли их в ее квартире после ее смерти.

Спустя несколько недель безумие отступило. За ним последовал стыд, страшный стыд, и вина, которая так ни на минуту и не покинула маму.

Люсиль открыла глаза и увидела свою разрушенную жизнь.

Она почти потеряла детей, она потратила столько денег, сколько ей не заработать, она произнесла вслух позорные слова.

Да, это случилось, и с этим ничего нельзя было поделать.

Через несколько месяцев доктора сочли состояние Люсиль стабильным и выписали ее из клиники. Она снова поселилась в квартире на улице Фобур-Монмартр и снова вышла на работу – как раз в тот момент, когда ее собирались окончательно уволить.

За пару недель до наступления лета нам разрешили наконец увидеть Люсиль. Выходные спланировали заранее. Предполагалось, что Люсиль приедет нас встречать не одна. Габриель отвез нас на вокзал Верней-сюр-Авр, в машине мы все трое плакали.

В поезде, возвращавшем нас в Париж, мы старались подготовиться к встрече с мамой. Пока мы приближались к Парижу, страх возрастал. Мы не могли ни во что играть – ни в «потерянный предмет», ни в загадки, ни в «да и нет».

На вокзале Монпарнас мы двинулись к выходу, прижавшись друг к дружке. Страх перебивал радость.

Люсиль стояла на платформе посреди столпотворения, маленькая, со светлыми волосами, в синем пальто. Люсиль пришла вместе с Виолеттой и подругой. И вдруг – все исчезло, осталось только мамино бледное худое лицо. Люсиль целовала нас по очереди, обнимала, сгребала в охапку, мы едва стояли на ногах.

В метро Люсиль взяла Манон за руку. Они шли впереди, а я позади. Я шла позади и смотрела на мамин хрупкий прозрачный силуэт. Она обернулась – улыбнулась.

Люсиль превратилась в маленькую, хрупкую, рассыпающуюся, только что склеенную, кое-как налаженную, но не починенную фигурку на фоне огромного грохочущего мира.Из всех воспоминаний о маме это, несомненно, самое болезненное.

Как только Люсиль покинула клинику, начались судебные слушания. Мы с Манон должны были разговаривать с психологами и психиатрами, проходить тесты, отвечать на вопросы, рисовать свою семью и свой дом, раскрашивать их в разные цвета.

Люсиль, Габриель, Мари-Анн – папина жена – и некоторые члены семьи тоже «давали показания».

Итогом психологических тестов и задушевных бесед стало решение о полной передаче опеки над детьми Габриелю. При этом уточнялось, что Люсиль может встречаться с детьми и навещать их столько, сколько посчитает нужным.

Решение суда совпало по времени с решением начальника Люсиль – уволить Люсиль и с решением банка Люсиль – временно перекрыть ей доступ к каким-либо средствам.

Люсиль было тридцать три года, и она потеряла все.

Несколько месяцев она продолжала платить за квартиру на улице Фобур-Монмартр, слишком большую для нее одной, в надежде вернуть нас. Люсиль зарегистрировалась на бирже безработных, отправилась на интенсивные курсы английского языка и принялась со страшной скоростью впитывать новые, хоть и не очень интересные ей знания.

Многие годы Люсиль провела словно в смирительной рубашке.

Ее мутный взгляд, словно залитый грязной водой, не менялся. В этом взгляде отражались принятые вовремя лекарства, микстуры и тупое смирение. Этот взгляд невозможно было поймать, он устремлялся в пол, в землю или чуть выше горизонта, но избегал неба.

Иногда Люсиль, не отдавая себе в том отчета, ходила с открытым ртом, зевала, будто челюсть вот-вот оторвется. Ее руки дрожали от лекарств, нога тоже прерывисто подергивалась – ногу Люсиль не контролировала. Когда Люсиль шагала по улице, руки по швам висели, как два трупа. Все люди, принимающие нейролептики, так выглядят, у них одинаковый взгляд, они одинаково держатся, их движения механистичны. Они далеко, словно защищены от мира, ничто не в состоянии их пронять, их эмоции на коротком поводке.

Видеть Люсиль такой было невыносимо больно. Порой хотелось потрясти ее как следует, выбить из нее хотя бы смех, хотя бы рыдание, хотя бы крик.

Летаргический сон спустя несколько лет сменился новыми приступами безумия. Люсиль ждала улучшения, старалась чем-то заполнить пустоту.

Виолетта звонила ей, предлагала сходить на вечеринку или в кино, где Люсиль каждый раз засыпала.По воскресеньям Люсиль встречалась с подругами у бассейна. Задача подруг состояла в том, чтобы удерживать Люсиль подальше от воды.

Через выходные мы на поезде доезжали до вокзала Монпарнас, где нас ждала Люсиль. Вместе мы садились на метро, ехали до станции «Улица Монмартр», которая теперь не существует, и поднимались по бесконечно длинной лестнице, чтобы увидеть небо. Мало-помалу хрупкая связь между нашим и маминым миром восстанавливалась.

Люсиль расспрашивала нас о нашей жизни, мы рассказывали ей про братика, про коллеж, про лицей, про подружек, про соседок, про лошадь, про хлопушки, про собаку, про столовую. Но на самом деле мы ничего не говорили – ни в письмах, ни вслух. Мы не могли позволить себе высказаться.

На выходных Люсиль приглашала наших подруг детства, угощала нас, суетилась, старалась угодить.

Я вспоминала о давних временах, я бродила с подружками по широким бульварам, ходила в кино.

Думаю, именно в эту эпоху я придумала игру «Мэтр Капелло», пародию на одну телепередачу, которую мы записали и над которой долго смеялись.

Люсиль перестала читать, ходить на выставки живописи, которую так любила, и в наше отсутствие в основном лежала на диване, глядя в пустоту. Люсиль наблюдалась у психиатра, который прописывал ей лекарства, и у психотерапевта, с которым встречалась пару раз в неделю – не очень успешно, ведь мама все время молчала. Ей было нечего сказать в свое оправдание.

Она боролась за жизнь, старалась принарядиться и накраситься к нашему приезду. Ради нас Люсиль покупала по воскресеньям пирожные.

Но малейшее движение души стоило маме очень дорого, мы это знали.

В течение нескольких месяцев Люсиль искала работу секретарши и даже дрожащим почерком откликнулась на три или четыре анонса. Разумеется, приему на работу предшествовало собеседование – мама не могла подвергать себя такой пытке.

Когда деньги на квартиру на улице Фобур-Монмартр кончились, Люсиль благодаря помощи близких перебралась в двухкомнатное жилище на улице Предпринимателей в 15-м округе.

Следующей весной президентские выборы 1981 года вывели Люсиль из состояния ступора. Впервые за долгое время Люсиль интересовалась чем-то, не связанным с собой и с нами. Пару раз мы с мамой говорили о политике, она пыталась объяснить мне свою позицию. Люсиль считала, что Франсуа Миттеран – человек будущего, спаситель наш. Франсуа Миттеран казался маме воплощением новизны, точности, надежды, доказательности, спокойствия и силы. Все мы нуждались в спокойствии и в силе, в том, чтобы занавес молчания и одиночества кто-то уже в конце концов поднял…

Мне вот-вот должно было исполниться пятнадцать, и я воевала с Габриелем. Я рассуждала о смертной казни, об общественном детерминизме, о слаборазвитых странах, о мещанстве и убожестве провинции. Я включала музыку на полную мощность и радостно переслушивала песню Рено: «Общество, общество – ты не получишь мою душу». Долой мечты о комфорте и благополучии, долой конформизм, долой ценности мелкой буржуазии, толстые ковры, безукоризненные интерьеры!

Я стала бунтаркой!

10 мая 1981 года в поезде, который возвращал нас домой после бурных выходных у Люсиль (мы с ней ходили на выборы и ждали, пока она голосовала), в восемь часов и сколько-то минут контролер торжественно объявил о победе левых. Половина пассажиров радостно захлопала, другая половина встретила новость холодным молчанием. Мобильники тогда не существовали в природе, и мы узнали о победе Миттерана из уст контролера, который, в свою очередь, узнал о ней от водителя поезда, который узнал о ней по радио. Кажется, около 52 % голосов было отдано за Франсуа Миттерана. Между Версальским вокзалом и станцией Дре, в лесах и полях, я вдруг почувствовала себя спасенной. Франсуа Миттеран стал Президентом Республики.

Выйдя из поезда, мы ступили на новую землю. Уже стемнело, и мы шли навстречу Габриелю под светом фонарей. Тогда мы еще не знали, какие препятствия, неожиданности и невзгоды нам уготованы. Габриель выглядел напряженным – как всегда в момент нашего прибытия из Парижа, и еще потому, что ненавистный ему Миттеран победил.

Вечером я уснула с мыслью о маме: я представляла ее на площади Бастилии, куда – я прекрасно знала – она не смогла бы добраться; я представляла ее в толпе празднующих победу – Люсиль танцевала, кружилась, при этом пышная юбка в цветочек порхала, как бабочка, а мама улыбалась счастливой улыбкой…

Спустя несколько месяцев я слушала, как Барбара поет о великом событии 1981 года и о людской надежде:

Смотри, смотри, все изменилось, теперь все легче и пестрей!

Смотри, смотри, все преобразилось, и звезды светят ярче фонарей!

Мужчина с розой посреди дороги… Смотри – заглядывает очень далеко… Дай бог, чтоб не устали ноги – идти, глаза – смотреть, сердца любить – легко.

Я не знаю, какой в моем исследовании смысл и что останется от времени, потраченного на чтение обрывочных воспоминаний, прослушивание кассет, замедленных записей с помехами и паузами. Какая польза от коробок со старыми вещами, от старых писем, от официальных извещений, от медицинских или судебных отчетов, от фотографий, от разговоров? Какая польза от боли?

Я не знаю, зачем мне нужна эта книга.

Однако чем дальше я захожу, тем глубже осознаю, что провожу исследование не ради реабилитации, оправдания, толкования, исправления ошибок, доказательства – нет. Я пишу эту книгу ради сближения. Ради себя и детей, на которых, несмотря на мои усилия, давит их полное слез и страданий наследие прошлого.

Я хочу вернуться к началу начал. Я хочу придать значение тому, что его не имело.

Я обязана проанализировать ощущения и мысли, носителем которых являюсь и которые, так или иначе, передам своим детям. Семейное бессознательное – та еще загадка. Я хочу перестать бояться, что произойдет трагедия, словно мы прокляты. Я хочу использовать свою удачу, свою энергию, радость жизни, чтобы разрушить страх. Я устала вечно ждать подвоха, страшной беды, горя, которое настигнет нас, где бы мы ни были.

Мои дети растут, и я ими восторгаюсь, умиляюсь ими, боготворю их, даже если об этом и глупо писать; мои дети – цельные личности, они совершают правильный выбор, они завоевывают свое пространство в жизни. Я люблю мужчину, который встретился мне по счастливой случайности (или это я ему встретилась). Он одновременно похож и не похож на меня. Его невероятная любовь переполняет меня, делает меня счастливой; у меня щемит сердце от нежности; сейчас десять часов сорок четыре минуты, я сижу за своим старым PC, который проклинаю за медлительность, но обожаю за память; я понимаю, насколько хрупко счастье, и теперь, собравшись с силами, я пытаюсь защитить его.Всегда найдется время поплакать. Сближение с Люсиль и другими мертвыми грозит мне отдалением от живых. Но я сознательно иду на риск.

Свою сестру Манон я не сразу попросила поделиться воспоминаниями.

Манон рассказала мне о том январском утре и о том, что на протяжении многих месяцев боялась закрывать глаза и засыпать в присутствии Люсиль.

У меня сжалось сердце.

Со своей точки зрения Манон описала мне следующие годы нашей жизни – уже после госпитализации Люсиль. Мы были немыми свидетелями катастрофы и страдали от собственного бессилия перед маминой болезнью.

Надеюсь, что я правильно передаю слова Манон, ведь она очень помогла мне своими воспоминаниями.

Манон попросила меня уничтожить запись нашей с ней долгой беседы (так я и поступила), а через несколько дней прислала два текста, один из которых написала после нашей встречи, второй – сразу после маминой смерти.

Манон очень закрытый человек. Подаренные ею тексты особенно ценны для меня.

Наша жизнь после первой госпитализации Люсиль представляется мне огромным серым пятном. Полицейский отчет – гадкий и неточный. Габриель сохранил заключение социальных служб и бумаги, касающиеся передачи права опекунства. После нескольких судебных слушаний нас отдали папе, хотя мама отстаивала свои права. Она утверждала, что ее бывший муж жесток, что атмосфера в его доме нездоровая, что его жена не сможет заботиться о детях так, как они привыкли. Когда нас попросили высказать наши пожелания, мы смолчали. Психиатры решили, что мы хотим оставаться как можно дальше от родительских конфликтов. Психологический тест выявил у меня стремление к независимости.

Люсиль пишет о месяцах, проведенных в больнице, виновато и с глубокой печалью.

О выходных, на которые нас отпускали к маме, она пишет: Подготовка к двум дням отдыха для меня – настоящая пытка. Сперва я должна ехать на вокзал Монпарнас, а поезда частенько опаздывают, затем кормить девочек и, наконец, о чем-то разговаривать, что-то делать. Я как воды в рот набрала, не знаю, о чем говорить. Я разучилась говорить с дочерьми. Я упала со своего материнского пьедестала. В этом мире я больше не существую даже по отношению к своим детям, тем не менее встречи с ними – это горькое счастье, единственное, что у меня есть в жизни.

Моя жизнь – отчаяние, помноженное на дни и ночи.

(…)

Я испытываю к своим детям чувства, но не могу их выразить. Я больше ничего не могу выразить. Я стала уродливой, но мне плевать, меня ничто не волнует, я просто хочу поскорее принять снотворное и уснуть. Пробуждение для меня – пытка. Момент перехода от бессознательного к сознательному разрывает мне сердце. Я заставляю себя принять душ и одеться – неважно, в какие отрепья.

Об аналитике, докторе Д., которого Люсиль посещала раз в неделю в течение многих лет, она пишет: Это единственный человек в мире, которому я доверяю. Это замечательно. Я безмерно ему благодарна. Я выплескиваю на него свое отчаяние. Я не скрываю от него желания покончить с собой, я ничего от него не скрываю. И постепенно мы продвигаемся, мы анализируем мои отношения с папой, с мамой, с братьями и сестрами, мы гадаем, какая бомба во мне то и дело хочет взорваться. Мы стремимся к тому, чтобы я восстановила отношения с дочками и построила новые.

В бумагах Люсиль мы также нашли некоторые юридические документы и письма Люсиль. Второго декабря 1981 года она получила письмо от адвоката, занимающегося ее случаем. Я публикую лишь последний абзац, который, возможно, характеризует Люсиль лучше, чем вся моя книга:

Мадам,

После слушания об уклонении от налогов я бы посоветовал вам обратиться в суд повторно. Есть шанс, что вам не придется оплачивать экспертизу, к тому же вы выиграете время. P.S. Господин Ж. благодарит вас за проявление такта и за рисунок, чьи цвета показались ему восхитительными.

По фотографиям тех времен видно, что у нас общего со всеми (короткие волосы, узкие брюки, свитера Benetton, хлопковые шарфы) и что нас различает: пустой взгляд Люсиль, сутулая спина, вечно приоткрытый рот.

Меня очень беспокоит книга. Бессонница – тому доказательство.

Когда мне удается уснуть, я вижу маму. Недавно я проснулась с диким криком и в слезах (такого со мной не случалось уже много лет). Я долго убеждала своего любимого мужчину в том, что я в порядке. Мне снилось – меня пытаются где-то запереть.Тем не менее я продолжаю всем подряд рассылать срочные внезапные мейлы – я уточняю даты, имена, названия мест, – в общем, достаю людей по полной программе.

Люсиль ускользнула от нас, от всего мира, практически исчезла, стерлась. Она словно играла роль второго плана в фильме, чей сценарий никак не могла запомнить, а потом стояла посреди площадки, разинув рот, прикрывая рукой глаза, не в силах смотреть на свет, не зная, идти вперед или спрятаться за кулисами. Люсиль искала место, где ее не заметят, где она сможет спать с открытыми глазами и не считаться при этом дезертиром.

Франсуа Миттеран маму явно не спас.

В 1982 году, так и не найдя работы, Люсиль вместе с одной подругой Жюстин открыла лавку разнообразных безделушек на улице Франсис-де-Прессенсе в двух шагах от кинотеатра «Антрепо». В небольшом безликом помещении Жюстин и Люсиль собрали массу полезных и бесполезных, но совершенно не связанных друг с другом вещей: брелоков, ламп, шкатулок, кувшинов, косметических средств и так далее. Каждая перерыла свой чердак, подвал и все старые шкафы и принесла, что нашла. Полупустая лавка открывала свои двери каждый день, кроме воскресенья. Люсиль и Ноэми сменяли друг друга на посту и редко сталкивались с клиентами. Лишь изредка какой-нибудь любопытный прохожий, поддавшись духу авантюризма, толкал дверь в «лавку сюрпризов». За несколько месяцев до лавки Жюстин открыла неподалеку бар-ресторан под названием «Корабль удовольствий», чье блюдо дня, изготовляемое самой Жюстин, быстро произвело фурор и прославилось в окрестностях. Люсиль тем временем умирала от скуки в убогой лавке, терпела визиты печальных пьяниц ближайших кварталов и продолжала вести медленную неуверенную, ненадежную жизнь, два раза в месяц впуская в нее нас.

По выходным Люсиль набивала холодильник нашей любимой едой, давала нам немного денег на кино или на бельгийские вафли. Люсиль наблюдала за тем, как мы живем, разговариваем, смеемся вместе с друзьями; Люсиль рассеянно слушала наши малоинтересные истории; Люсиль следила за нашими телефонными звонками, встречами, сборами на вечеринки; Люсиль смотрела, как мы доделываем примеры по математике, задание по французскому языку, ничего у нас не спрашивала, ничего от нас не требовала, не судила нас, воздерживалась от комментариев относительно наших детских или подростковых прихотей, созерцала нас на расстоянии.

Мы были живыми, Люсиль это чувствовала, мы устояли, и жизнь из нас не улетучилась.

На выходных Люсиль собирала себя в кулак, чтобы держаться на высоте.

Порой свет ее глаз, какое-то движение в лице, улыбка напоминали нам о прежней Люсиль.

На Рождество, на Пасху, на праздник Вознесения, на Троицын день, на праздник Всех Святых мы ездили в Пьермонт, где собирались дяди, тети, братья, сестры, кузены, кузины и обязательно – какие-нибудь их друзья или подруги, бледнолицые, депрессивные или с низким уровнем эритроцитов.

Лиана и Жорж всегда любили грандиозные застолья. А где есть место для пятнадцати, есть место и для двадцати.

Мы с Люсиль на поезде добирались до Ларош-Мижен, где на одной из своих старых больших машин нас забирала Лиана – она не оставляла автомобиль в покое, пока тот не превратился в груду металлолома. Я садилась вперед – Люсиль боялась ездить в машине.

– Осторожнее! Не запачкайтесь!  – говорила Лиана.

Пол в машине и правда выглядел как распаханное поле.

В голубой ванной комнате в Пьермонте я наблюдала за ритуалом Лианы – выход из душа, массаж, намазывание кремом, облачение в десять слоев одежды – первый лифчик, второй лифчик, первые трусы, вторые трусы, эластичный пояс, утягивающие колготки, маечка и комбинезон – я не шучу: на улице стоял страшный холод, и в доме тоже. На этажерке в пластиковой кружке – семь бабушкиных зубных щеток: понедельник – голубая, вторник – красная, среда – желтая и так далее, все четко и без пропусков. Лиана считала, что даже зубные щетки имеют право на отдых. Отдых в течение шести дней в неделю позволяет щетке восстановить щетинки и прослужить дольше, чем можно себе представить. Кстати, на эту же тему: я вспомнила, что Лиана разработала специальное натяжное устройство со щипцами, которое устанавливала под матрасом ради идеально гладких ровных простыней. Лиана ненавидела складки.

В голубой ванной комнате Пьермонта, стоя между туалетным и огромным настенным зеркалами, я разглядывала себя со спины. В основном меня интересовали волосы и попа. В детстве по вечерам, после нескончаемой партии в какую-нибудь увлекательную настольную игру, мы по очереди группами отправлялись в ванную комнату. Люсиль давно спала, поэтому перед сном я болтала с Виолеттой, Жюстин и Лизбет. Мы перечисляли любимые марки и обменивались всем подряд: шампунями, мылом, разными маслами с ароматом лаванды, миндаля, цветов и трав, увлажняющими кремами, розовой водой, ах! – до сих пор помню запахи!

В голубой ванной комнате Пьермонта, точь-в-точь как в желтой кухне, обсуждались любови, воздыхатели, ухажеры, печали, радости, уходящее и ушедшее время, прогулки вдоль канала, планы на будущее; настроение Жоржа, который становился все более угрюмым и сложным человеком; новая шерстяная пижама, связанная Лианой; дни рождения, каникулы; свежие яйца, которые надо купить на ферме, и баранья ножка, которую надо вынуть из морозилки.

В голубой ванной комнате Пьермонта зимним вечером Виолетта на полном серьезе рассказала мне свою версию наилучшего хранения зубных щеток. В отличие от матери, Виолетта не запасалась вязанкой зубных щеток, а просто предпочитала иметь одну – но высочайшего качества. По мнению Виолетты, состояние щетинок зубной щетки зависит от просушки, которую необходимо осуществлять аккуратно и тщательно с помощью мягкой салфетки или полотенца.

В голубой ванной комнате Пьермонта, поскольку нас было много, а комната одна, мы ставили свои косметички с принадлежностями для умывания куда придется – на уголок этажерки или просто на пол. В любом случае наши вещи всегда пропадали, потому что голубая ванная комната Пьермонта была территорией Тома, младшего брата Люсиль, чьи «банные ритуалы» всеми в доме высоко почитались. Том несколько раз в день и точно по часам (расписание висело на двери со стороны лестничной площадки) принимал душ и ванну. Том питал страсть к разнообразным лосьонам, мылам, гелям, тоникам и одеколонам – видимо, в представлении Тома, «мужественные» ароматы могли сделать из идиота супермена. Том охранял свою территорию, и никто на нее не покушался.

Том научился читать, писать, считать, шутить и знал наизусть выпуски некоторых телепередач, например «Сегодня в театре». Том любил инспектора Коломбо, Мишеля Сарду, комикс «Рик Ошет» и обожал своих братьев и сестер. Он старательно прибирался в своей комнате, следил за футбольными матчами, поддерживал первую лигу и клуб «Осер», а после чемпионатов записывал на бумажке, как изменялся счет во время игры. Том вообще записывал много разной информации, а затем раскладывал листочки по карманам или по картонным коробочкам. Том, наш недоделанный Том, считался в семье интеллектуалом, чей юмор, острота ума и способность мыслить ассоциативно порой нас просто потрясали.

Жорж проводил с Томом часы напролет, сопровождал сына на каждом этапе развития, боролся за то, чтобы Том ходил в школу. Жорж сделал из Тома умного и веселого мальчика, ни один нейрон которого не остался необработанным. Думаю, Том – лучшее свершение Жоржа.

В Пьермонте прием пищи являлся главным занятием и главной темой для разговоров: что ели накануне, что будем есть завтра, что – в следующий раз и по какому рецепту. Целые дни проводились на кухне за предвкушением, приготовлением, мытьем посуды, размешиванием, смешиванием, изобретением тортов, пирогов, соусов, кремов, закусок. Лиана делала тринадцать или пятнадцать видов домашнего мороженого – это был настоящий экстаз. Иногда взрослые прерывали процесс приготовления и пили – чай, кофе, аперитив, какой-нибудь фруктовый напиток. В остальное время все без исключения члены семьи месили, раскатывали, жарили, парили и одновременно болтали: об учебе, о болезнях, о свадьбах, о родах, о разводах, об увольнениях, решительным тоном делали заявления, провозглашали истины, противоречили друг другу или себе, толкались, возмущались, не могли прийти к единому мнению по поводу слоеного теста для пирога с морепродуктами.

В Пьермонте голоса всегда звучали громко и даже пронзительно, двери хлопали, и в момент, когда все собирались со всеми окончательно разругаться, звонил таймер в форме яблока, напоминая о том, что пора вынимать запеканку из духовки.

Во время такого рода семейных игрищ Люсиль просто сидела на табуретке, молчала, ни в чем не участвовала, ни о чем не высказывалась, иногда могла согласиться почистить какую-нибудь картофелину.

Мне бы так хотелось описать в точности свой любимый дом, дом своего детства, десятки фотографий – всех в разном возрасте в разные времена, прилепленные тут и там, вставленные в рамки и просто засунутые под стекло книжных шкафов; постер Тома рядом с Патриком Мартином, у которого в руках кубок чемпиона по водным лыжам Handisport; постер Лианы в возрасте семидесяти пяти лет на моноски, она улыбается, а вокруг брызги воды в честь бабушкиного триумфального скольжения; коллекцию Барбары Картленд – на случай, если у Лианы бессонница; коллекцию колокольчиков Жоржа в прихожей; столь важную для бабушки армию миксеров, тостеров, кофеварок и прочих кухонных изобретений цивилизации за последние пятьдесят лет.

Я хотела бы описать все это.

Я бы хотела рассказать о любимом старом доме, открытом четырем ветрам и готовом к бесконечному ремонту, об этом старом усталом брюзге, которого, однако, ни очередная перестройка, ни надстройка, ни покраска не способны были удовлетворить. Этот дом вечно требовал, чтобы в него вкладывали не только средства, но и душу. По крайней мере, таким я его узнала – слегка облупившимся, кое-где по углам затянутым паутиной, разумеется, с ревматизмом – из-за сквозняков и боевыми травмами из-за грузовиков. Дело в том, что наш дом стоял на Национальном шоссе и как бы являлся его естественным продолжением. Выглядело это как буква «Т», где вертикальная палочка – шоссе, а горизонтальная – наш дом. Посему не раз усталым водителям случалось в темноте въезжать прямо в главную дверь нашего дома. Грохоту было! А как визжали тормоза!

Позже мэрия приказала построить перед домом бетонное заграждение.В детстве в Пьермонте мы вместе с кузенами спали в комнате четырех кроватей , где на самом деле почему-то их стояло шесть, а если наведывались гости, то иногда и восемь кроватей. Когда мимо дома проезжали грузовики, стекла в рамах вибрировали и позвякивали, а на потолке куролесили блики от фар. Перед сном мы частенько ими любовались.

Летом Лиана и Жорж отдыхали в маленькой деревушке в двадцати километрах от Ла Гранд-Мотт. Жорж со своим племянником Патриком несколькими годами ранее купили там амбар, который хотели переоборудовать в бар-ресторан, однако из-за отсутствия средств забросили проект, а в трудный период Жорж и вовсе продал племяннику свою часть, так что Патрик стал единственным владельцем. Патрик превратил амбар в более чем сносное жилище, и семейство Пуарье часто гостило там в августе. На юг Франции съезжались все дядюшки, тетушки, братья, сестры, кузены, кузины, племянники, племянницы и, как я уже писала, обязательно – чьи-нибудь бледные, ослабленные, уставшие друзья, которые не отдыхали год, два, три, четыре и нуждались в чистом воздухе и теплом солнце. Иногда число гостей достигало критической отметки тридцать пять, и тогда многим приходилось перебираться в палатки.

Простая и четкая организация отдыха предполагала следующее: каждый день назначалась некая пара взрослых – лучше разного пола, но необязательно состоящих в супружеских или сексуальных (или и тех и других) отношениях. Этим взрослым отдавались в подчинение дети и подростки (пара человек). В течение дня назначенные лица несли ответственность за порядок в доме, готовку обеда, завтрака, ужина и так далее по списку. Помимо таких дней обязательной занятости для каждого, в остальное время farniente [9] обеспечивалось абсолютное.

Два лета после первой госпитализации Люсиль мы провели с Лианой и Жоржем как раз в большом доме Патрика в департаменте Гар, близ Галларга. Мы остались на две или три недели. У Люсиль не хватало денег на поездки, кроме того, она не могла тогда проводить время с нами. Мама знала, как мы любим жить в большом доме в компании друзей и близких, как нам нравятся вечные застолья с бесчисленными гостями, которые никогда не обделяют нас вниманием.

По утрам мы брали с собой маленький холодильник, все для пикника, полотенца и собирались на берегу озера Понан (оно связано со Средиземным морем и принадлежит коммуне Ла Гранд-Мотт), а спустя несколько часов мигрировали на настоящий пляж Гран Травер. Дамы надевали бикини, мазали гладкую кожу душистым маслом для загара, болтали, курили, пока дети играли у кромки воды, спорили, как лучше пустить кораблик. Жорж катался на лодке среднего класса с подвесным мотором мощностью в шестьдесят лошадиных сил.

К одиннадцати часам Лиана подъезжала на машине, выходила, улыбалась, снимала свои невообразимые солнечные очки с оранжевыми пластиковыми дужками и оправой, надевала спасательный жилет и начинала искусно лавировать на моноски перед изумленным взглядом отдыхающих. Каждый день Лиана облачалась в купальники разного цвета, выбранные в каталоге «Trois Suisses» и подчеркивающие ее пышную грудь и тонкую талию. Бабушка скупила целую коллекцию.

Том после нескольких месяцев психологической подготовки и интенсивных тренировок, под истерическое подбадривание родителей, наконец научился рассекать волны и кататься на одной лыже. Теперь Жорж тренировал сына к чемпионату Франции для инвалидов.

Большую часть дня Жорж, слегка обгорелый и в бандане, за которую его прозвали пиратом, бороздил море на своей моторной лодке, окликал детей, подшучивал над друзьями, требовал, чтобы женщины выставляли на всеобщее обозрение голую грудь. За несколько лет Жорж сделался звездой озера Понан. Не имея диплома, но обожая водные лыжи, он решил работать инструктором. Это занятие способствовало росту популярности Жоржа и, кроме того, позволяло ему оплачивать семейный отдых. Жорж обладал хорошим чувством юмора, терпением, методикой – ученики носили его на руках, и список желающих постоянно пополнялся новыми именами. Жорж чувствовал себя как рыба в воде, а к исполнению главной роли Жорж привык в любом обществе.

Дедушка обожал розыгрыши. Любимым развлечением была «кассета смеха». В саду Галларга Жорж собирал человек десять волонтеров, которых выбирал из общей компании. Все вставали вокруг микрофона и начинали икать, фыркать, чмокать, хихикать, и, наконец, сад наполнялся настоящим диким хохотом, от которого у нас потом болели животы. Как только кассета заканчивалась, мы начинали заново. Когда мы с Жоржем ехали на машине с открытыми окнами, дедушка с невозмутимым видом обязательно врубал кассету с нашим смехом на полную мощность и ждал реакции водителей соседних автомобилей. При этом нам надлежало не улыбаться и хранить суровое молчание, что бы ни произошло. Из-за жары практически все ездили с опущенными стеклами или даже с опущенным верхом. На нас глазели со всех сторон, вытягивали шеи, выпучивали глаза и в итоге принимались смеяться во все горло. Иногда кто-нибудь сигналил как бы в такт смеху (тем временем красный свет сменялся зеленым) и спрашивал, на какой мы радиоволне.

Вечером, вернувшись в Галларг, Жорж готовил аперитив. Мы отмечали «водные подвиги» дня, обсуждали отъезды и приезды, распределяли комнаты.

Я любила этот дом, шум, дни, залитые солнцем, вечерние прогулки по узким улочкам Галларга, праздники и балы в близлежащих деревеньках.

И тем не менее несмотря на хохот, споры, вспышки света и отблески волн, забавные моменты – например, когда Жорж выставил за дверь неизвестно кем приглашенного работника кафе «Ле Пети», отстаивавшего право на существование пастеризованного камамбера – в шуме и гаме летних дней мы ни на минуту не забывали о Люсиль и о ее умении жить в разгроме и развале, не участвуя в общем веселье.

Люсиль всегда противопоставляла всеобщей бурной радости свое молчание и свое небытие.

Вспоминая один случай той эпохи, я до сих пор чувствую привкус горечи.

В Париже Люсиль купила в свою маленькую квартирку телевизор. Каждую среду она в одиночестве смотрела модный тогда сериал «Даллас», не пропускала ни одного эпизода, и не скрывала этого.

Когда мы собирались всей семьей, кто-нибудь вечно подшучивал над одержимостью Люсиль дурацким сериалом. Стоило только запеть песню финальных титров, как Люсиль улыбалась. Выглядело это странновато – словно обезьянку выдрессировали, чтобы она реагировала на определенный звук. Вся семья, мои тетушки, даже Жорж пели хором: Даллас, твои жалкие улицы, где власть сильнейшего в чести, Даллас, под солнцем твоим палящим ты боишься лишь смерти.

В ответ Люсиль, которая читала Мориса Бланшо и Жоржа Батая, Люсиль, смеявшаяся столь редко, улыбалась во весь рот, почти хохотала и тем самым разрывала мне сердце.В этот момент меня захлестывала волна слепой ярости, и мне хотелось растоптать их, пронзить кинжалом, поколотить, я ненавидела их всех, мне казалось, что они виновны в том, что стало с мамой, а теперь они еще и смеются над ней.

Туман, в котором плутала Люсиль, не рассеивался примерно десять лет.

Она бросила лавку на улице Франсис-де-Прессенсе (куда никто, кроме друзей и парочки любопытных зевак, не захаживал) и нашла работу секретарши в издательстве школьных книг. Думаю, но не уверена, что в издательство «Арман Колен» маму пристроила знакомая. Работа в основном состояла в наборе текстов и исполнении каких-то административных обязанностей. Люсиль показала себя неплохо, и после испытательного срока ее утвердили на должность. Работа в издательстве или где-либо, как и раньше, казалась маме непосильной, и после каждых выходных перспектива с понедельника выйти на службу нагоняла на Люсиль черную тоску.

В результате мама как-то справлялась, но, думаю, эти десять лет встали в ее сознании (и в нашем) единым блоком, без рельефа, без впадин, без зарубок. Думаю, мама не делила эти десять лет на периоды, а просто свалила их в корзину с хламом, с болью, с ощущением бессмысленности бытия. На протяжении десяти лет Люсиль дважды сбивали с ног маниакальные приступы.

Первый случился после того, как я сдала выпускные экзамены, приехала жить в Париж и устроилась с мамой в крохотной двухкомнатной квартирке на улице Предпринимателей. Люсиль положила свой матрас в гостиной, а я спала на небольшой кровати в комнате, где ко мне раз в две недели, через выходные, присоединялась Манон.

Я ходила на подготовительные курсы перед поступлением в Эколь Нормаль, чувствовала себя студенткой, подстраивалась под парижский ритм. Люсиль вела монотонную скучную жизнь, которая, однако, плохо скрывала внутренний раздрай совершенно потерянного человека. Порой Люсиль выплывала из забытья, говорила какую-нибудь глупость или резкость. Мало-помалу Люсиль вновь стала скатываться с катушек, и я быстро это заметила. Люсиль вдруг сделалась очень деловитой, принялась скупать ненужное оборудование для кухни (скороварка фирмы «SEB» тому пример), разглагольствовать о повышении и премии, которая позволит нам с Томом и Манон на рождественские каникулы отправиться на Джерба. Люсиль множила планы и проекты, ходила туда-сюда и однажды вечером не вернулась. Я ждала ее до поздней ночи, она вернулась с безумным взглядом и сказала, что повеселилась на потрясающей вечеринке у Иммануила Канта, где также присутствовал Клод Моне – очаровательный, обворожительный мужчина, с которым у Люсиль возник особый эмоциональный контакт. Я позвонила сестрам Люсиль. Жюстин позаботилась о том, чтобы предупредить маминого начальника – тот уже давно удивлялся внезапному приливу энергии Люсиль и тому, как лихо она в коридорах раздавала деньги людям, не беднее ее самой.

Маму упекли в больницу Святой Анны, где она провела несколько недель.

Во время своих визитов в больницу, которая представляла собой настоящий город в городе, я стала свидетельницей убожества и запустения, о которых не подозревала. Тогда я впервые задумалась о том, что значит настоящее одиночество. Я даже в словарь толковый заглянула. Впрочем, какой там словарь, когда у меня на глазах в раскаленных неисправными батареями коридорах мужчины и женщины медленно шагали, шаркая ногами, или просиживали штаны за плохо настроенным телевизором, раскачивались на стульях, накрывались с головой одеялом, серым, проеденным молью, тюремным – и так день за днем, день за днем. Некоторые жили в больнице по много лет и не собирались ее покидать, для них перспектива иной жизни в принципе не существовала, потому что они представляли опасность для себя и других, а больше им некуда было деваться – семьи давно от них отказались.

Вечером я возвращалась домой и, запершись в комнате, мучимая воспоминаниями, писала о позвякивании ключей, о глухих шагах в коридоре, о шуме транзисторов; о женщине, которая повторяла «Господи, почему меня бросили»; о мужчине, который у каждого встречного просил сигарету; о телах-роботах, разваленных, размягченных, раздавленных тоской и скукой; о неподвижных взглядах людей, которым лекарства всего лишь не давали кричать.

Спустя несколько дней Люсиль перезнакомилась со всеми и всех хотела мне представить. Госпожа Р., господин В., Надин, Элен, госпожа Ж. – настоящая ярмарка кукол, которая обычно заканчивалась знакомством с тощими длинными дамами, одетыми в черное, глядевшими на меня изумленно и повторявшими будто проклятие: «Ваша дочь прекрасна». Люсиль делила комнату с венгеркой, прозрачной, как привидение.В семнадцать лет я мало что знала о психических заболеваниях, но порой я целыми днями не могла отделаться от чужих взглядов, полных отчаяния. Они преследовали меня – мои воспоминания, мамины соседи, мамины страхи…

Спустя несколько недель Люсиль позволили ездить домой. По субботам после обеда я ее забирала. Она ждала меня, сидя на стуле, сложив руки на маленькой дамской сумочке. Мы ехали на автобусе, потом шли пешком, гуляли, добирались до своего квартала. В супермаркете «Монопри» голос рекламы объявлял сумасшедшую акцию – 50 % скидки на все товары для дома: простыни, полотенца, пододеяльники. Поторопитесь, дорогие покупатели, осталось всего несколько минут! Я страшно боялась, что Люсиль от меня сбежит и накупит товаров для дома, я боялась, что она откажется возвращаться в больницу, обманет меня, надует, облапошит. Однако по вечерам Люсиль послушно смотрела на часы – не хотела опоздать на ужин, пропустить прием лекарств.

Люсиль покидала дом с удовольствием. В больнице она чувствовала себя в безопасности от самой себя, в больнице она отдыхала.

Мы с мамой провели вместе много суббот. Много свободных дней вдали от спертого воздуха палат и коридоров, вдали от тюремного распорядка, от духоты, от пыток.В поезде, по дороге в Пьермонт, Люсиль, еще не совсем в сознательном состоянии, громко разговаривала с пассажирами на странноватом английском языке. Народ веселился. Я не знала, как заткнуть Люсиль, бледнела, бормотала жалкие слова извинений. Люсиль постоянно хотела сменить место, пересесть сюда, потом туда и туда, попросила одного из пассажиров подвинуться, другого – убрать свою сумку: « Would you mind please virer your bag somewhere else because you know it is difficult for me to stay here, I mean in a train. I’m sorry I’m desease you know, but let me introduce you my daughter she is very gentle but a bit susceptible» [10] .

К Рождеству и речи не шло об отдыхе на пляже на экзотических островах. Манон приехала в Париж, и мы вместе отвезли Люсиль в Пьермонт, где уже не первую неделю готовился грандиозный праздник. В этом году тремя главными цветами Рождества, а точнее рождественского ужина, провозгласили красный, белый и серебряный. Мы уважали законы своего дома, а потому оделись соответственно и обменялись символическими подарками, открытками и добрыми словами. Люсиль послушно заняла свое место среди живых людей и за весь вечер не произнесла ни слова.

Когда спустя несколько недель Люсиль выпустили из больницы окончательно, я покинула ее квартиру. Я не хотела жить с ней. Примерно в течение двух лет я постоянно меняла крышу над головой, а также веселых и не очень соседей, снимала комнаты ради призрачных возможностей и счастливого будущего в Париже.

Люсиль снова взялась за работу, которую для нее великодушно сохранили.

Манон снова стала навещать нас по выходным.

Я надеялась, что Манон устроит свою жизнь, что не будет страдать, как я, но единственное, чем я могла ее поддержать, было мое присутствие в доме Люсиль, когда Манон у нее жила. Мы гуляли, обедали, ужинали, а я только и мечтала – любым способом вырваться из маминого кошмара.В ту пору Люсиль встретила Эдгара, художника-акварелиста, который, несмотря на поговорку, пропил свой талант. Эдгар стал любовником Люсиль, вместе они выпили столько пива, что Люсиль раздулась, как воздушный шар, и улетела от нас еще дальше.

Я проснулась посреди ночи, села на кровати, осмотрелась в темноте, вспоминая сон: мне снилось видео, которое Габриель снял еще до того, как мы поселились в его доме. Мне снилось лето, солнце, каникулы, какие-то ходы и выходы, перипетии, интриги. На этом видео я кричала – пронзительным невыносимым голосом, и еще – там что-то крутилось вокруг писательства, безумия. А может, я все придумала? Я хотела посмотреть видео, чтобы прочистить сознание. В гостиной среди бардака я где-то припрятала копию фильма на DVD. Однако я решила, что в три часа ночи вскакивать и смотреть не стану, подожду утра. Всю ночь я промаялась, проворочалась в ожидании завтра.

Утром я отыскала DVD.Отец снял видео, когда мне исполнилось тринадцать, а Манон – девять, не знаю точно, в какой момент отец нас поймал в кадр, но думаю, задолго до болезни Люсиль и нашего переезда в Нормандию. Под руководством мачехи и под классическую музыку мы пародируем какую-то популярную телепередачу. Кстати, прежде чем скатиться в пропасть и все потерять, Мари-Анн, наша мачеха, была очень красивой женщиной, далеко не лишенной фантазии. Снятое видео – импровизация, мы даже не репетировали. Мари-Анн сперва интервьюирует Манон, которая изображает всемирно известную певицу накануне выступления. Манон в роли Эдит Пиаф с боа на шее и с накрашенными глазами выглядит невероятно смешно. У меня слезы наворачиваются – так трогательно выглядит моя маленькая наивная сестренка. Мари-Анн расспрашивает Манон о поклонниках (принц Чарльз, Ив Мурузи), а Манон отвечает, что разбила бы сердце еще по меньшей мере сотне парней. Вскоре Мари-Анн начинает следующее интервью – с известной писательницей, чьи книги переведены на все языки мира, а последняя, «Братья Монториан», стала бестселлером. Я появляюсь на экране – тоже размалеванная, с красными губами и темными глазами, и Мари-Анн анализирует мой последний роман – о несчастном детстве, о жестокости, о болезни матери, об алкоголизме отца, о печальных годах жизни, которые я сбросила с плеч благодаря писательству. «От некоторых пассажей просто сердце разрывается», – прибавляет Мари-Анн. Я отвечаю на несколько вопросов, говорю, что роман недавно перевел на английский Орсон Уэллс (первое имя, пришедшее мне в голову). Чуть позже Манон поет песню, импровизирует (слова уморительные), затем я читаю отрывок из романа, который придумываю с ходу, фразу за фразой, несмотря на то, что надрываюсь от хохота. Мне приснился именно этот мой смех и голос – надтреснутый, жесткий, голос, который рассказывает о сумасшедшем доме. Я наблюдаю за собой и вижу в своем облике что-то ущербное, что-то не поддающееся определению, что-то пробужденное в моем сознании Мари-Анн. Я словно балансирую между детством и подростковым возрастом, между слезами и смехом, между борьбой и отказом от нее, на зубах у меня уродливые скобки, и я все время ерзаю. Я ненавижу это видео, свои жесты, свои голые плечи, свои многочисленные украшения.

Я решила проверить в Интернете, существует ли писательница, которую я в детстве изображала и которую Мари-Анн назвала Жанной Шампьон. Оказалось – существует и даже написала шесть романов и в 1979 году опубликовала книгу «Братья Монториан».

Днем мне вспомнился другой эпизод. Уже давно мы с отцом моих детей, режиссером, придумали короткометражку, для которой я написала сценарий. Я написала о том, как женщина выписывается из больницы Святой Анны, за ней приезжает дочь, дочь страшно боится, что мать от нее сбежит, вместе они едут домой. Звуки, голоса, обрывки диалогов из телевизора, громкоговорители в магазинах, разговоры, услышанные в автобусе, – составляют основное впечатление от нашего видео. Мы подали фильм на программу финансирования, первый тур чудом прошли, на втором нашу запись отвергли, сказав, что описание «психиатрического пространства» нереалистично.

Манон мне недавно сказала, что папа и наш брат спрашивали у нее, не задевает ли ее тот факт, что я пишу о Люсиль. Манон ответила, что моя книга отразит мое видение вещей, мои переживания. И Виолетта сказала, что с радостью познакомится с моей Люсиль.

Я не написала о том, как после моего приезда в Париж и выхода Люсиль из больницы Святой Анны в разгар учебного года я перестала есть, и до такой степени себя истощила, что почувствовала угрозу смерти каждой клеточкой своего тела. Этого я и добивалась: ощутить смерть. Таким образом, в девятнадцать лет я весила тридцать шесть килограммов при росте метр семьдесят пять – меня положили в больницу в состоянии, близком к коме.

В 2001 году я написала роман о госпитализации молодой девушки с анорексией. Ее окутывал холод и мрак, ее кормили с помощью тонкокишечного зонда, она знакомилась с другими пациентами, у нее постепенно восстанавливалась чувствительность, она выздоравливала. «Неголодные дни» – частично автобиографический роман, в котором я не просто анализировала свое прошлое, но собирала его по кусочкам и гармонизировала. Ни один из героев второго плана не существовал на самом деле. Роман фантазийный и поэтичный, я надеюсь, хотя и реалистичный.

Думаю, сейчас мой путь более тернист, а цель – туманна. У меня постоянно что-то валится из рук, смысл от меня ускользает, потому что я ищу правду, которая лежит где-то вне моего поля зрения.

Анорексия объясняется не только желанием девушек походить на моделей, которые смотрят на нас с обложек глянцевых журналов. Голод – наркотик, и к тому же бесплатный. Истощение притупляет боль, эмоции, чувства и в первое время действует как своего рода защита от внешнего мира. Анорексия дает на первых порах ощущение контроля, хотя на самом деле ведет к разрушению организма. Мне повезло, мне попался умный врач, который наставил меня на путь истинный, в то время как большинство девушек просто запирали в четырех стенах без малейшего шанса на что-либо, кроме еды.

Я не буду больше останавливаться на этом периоде моей жизни, меня интересует лишь влияние описанных событий на Люсиль и то, как они отозвались в ней.

Люсиль чувствовала себя более беспомощной, чем когда-либо, и просто издали наблюдала за моим крушением. Ни жеста, ни слова, ни гнева, ни печали – Люсиль не выражала ничего, она смотрела на меня безмолвно, впрочем, не отворачиваясь ни на секунду. Когда, наконец, однажды Люсиль выдавила из себя: «Ну же, ведь ты умрешь», – я поняла, что зашла в тупик.

Спустя несколько лет, став матерью, я часто вспоминала о боли, которую тогда причинила Люсиль.

За несколько недель до моей госпитализации психиатр Люсиль, которому мама объяснила ситуацию, попросил ее прийти на сеанс вместе со мной. Люсиль позвонила мне и настояла на моем согласии. Доктор А. считал, что двойной визит мог помочь нам обеим.

Я вошла в кабинет следом за Люсиль, я не хотела входить, вся эта затея меня бесила, я ненавидела психиатров, не верила им, психоаналитиков и психотерапевтов тоже терпеть не могла – хоть раз бы они помогли маме! Психоанализ на время превращал Люсиль в робота, вот и все. Доктор А. задал мне несколько вопросов, я не скрывала своего напряжения и агрессии, я не хотела вступать с психиатром в контакт, напротив, я хотела показать ему, насколько жалкой представляется мне его практика и насколько я умна, чтобы это осознавать.

На что годился этот врач?! Выписать мне рецепт на успокоительное?

Внезапно доктор А. попросил меня сесть на колени к Люсиль. Я не двинулась с места, я выжидала, я думала – вот идиот, кем он себя возомнил?! Врач спокойно и медленно повторил просьбу. Тогда я поднялась, села на колени к маме и меньше чем через две секунды разрыдалась. Я не плакала много месяцев – меня защищали низкая температура, притупленные чувства, холод; из-за истощения я хуже слышала, все выглядело как в тумане, я плохо соображала.

Однако в кабинете у психиатра, у мамы на коленях меня словно захлестнула волна.

Я рыдала, а Люсиль утирала мне слезы бумажными салфетками. Затем Люсиль порылась в сумке и достала платок, протянула мне. Доктор А. сказал:

– Видите, госпожа Пуарье, ваша дочь нуждается в вас.

Потрясенные до глубины души, мы молча покинули кабинет врача и побрели по одному из длинных широких бульваров восемнадцатого округа, чье название я позабыла. Я не описала эту сцену в своем первом романе, наверное, потому, что тогда рана еще не затянулась. Зато в первом романе я рассказала о том, как мать навещала Лору, моего двойника, в больнице несколько раз в неделю, подыскивала правильные слова и постепенно обретала второе дыхание. В качестве матери больного ребенка женщина с неустойчивой психикой из моего первого романа обнаружила в себе невиданные силы и зажила новой жизнью.

Когда мы с Манон недавно обедали, разговор вновь зашел о Лионеле Дюруа и о том, как его братья и сестры отвергли его после публикации романа. Манон продолжала меня поддерживать, но чувствовала страх. Она боялась, что я представлю Люсиль в слишком невыгодном свете. Манон не отрицала действительность, просто не хотела выставлять ее напоказ. Например, сестра сказала, что сцена в «Неголодных днях», где мать, перебравшая пива, не в состоянии подняться со стула и писает под себя, вызывает протест, она слишком жестока, она шокирует.

Я напомнила Манон о том, что в реальности так и было (разве такое возможно забыть?).

Аргумент, конечно, абсурден и ничего не оправдывает. Ведь даже моя память порой отказывается служить мне источником вдохновения и укрывает страшные сцены, которые я в связи с Люсиль никогда не упомяну.

Прежде чем снова упиться безумием, Люсиль подарила нам с Манон короткий период спокойной жизни.

Спустя несколько месяцев после моей выписки из больницы Манон, которая не могла больше терпеть атмосферу в доме Габриеля, посреди учебного года приехала к Люсиль. Мама чувствовала себя лучше, работала, перестала пить и начала говорить, хоть и мало.

На следующий год, чтобы не колесить каждый день через весь Париж (Габриель перебрался в Нейи, где Манон числилась в школе), Манон записали в коллеж пятнадцатого округа.

Вместе с Манон Люсиль танцевала под группу «Rita Mitsouko», занималась английским, смотрела по телевизору глупые сериалы.

Вместе с Манон Люсиль снова научилась летать – хоть и не очень высоко.

Я тогда делила квартиру с подружкой, в двух шагах от Люсиль, и после нескольких месяцев мучительных сомнений вновь взялась за учебу. Мало-помалу я училась сдерживать себя, сбавлять скорость, снимать головокружение, примиряться со своей проницаемостью и подверженностью влияниям внешних факторов. Я старалась приручить жажду жизни, которая меня чуть не погубила.

Люсиль вела себя с нами хорошо, внимательно, предупредительно, она готовила еду, изобретала новые рецепты, каждую неделю баловала меня любимыми сладостями.

После занятий я проходила по улице Предпринимателей, чтобы встретиться с мамой и сестрой и отправиться на чай, на ужин, в кино. Постепенно связь между матерью и дочками восстанавливалась, делалась зримой. Мы рассказывали друг другу новости, Люсиль говорила меньше нас и очень сдержанно. По воскресеньям мы ходили в кино в «Богренель» или в «Кинопанораму», весной мы под первыми лучами солнца валялись на лужайках в сквере Сен-Ламбер или сидели на скамейках в парке Жорж Брассенс. И летом, и зимой мы гуляли часами.

Люсиль всегда любила гулять по Парижу, осматривать разные кварталы, останавливаться в кафешках, чтобы выпить стакан соку или чашку горячего шоколада, а потом снова пуститься в дорогу, идти вперед, все дальше и дальше, практически пьянея от усталости. Мы с Манон избороздили тысячи дорог благодаря Люсиль и с ней за компанию.

Я помню тихое время, но даже в лучшую пору глаза Люсиль могли засиять и внезапно потухнуть – из-за плохой погоды, из-за дождя, из-за неловко сказанного слова. И тогда Люсиль замыкалась в себе или злилась. Мы знали, насколько нестабильно ее состояние, насколько оно зависит от дозы лекарства, насколько хрупкий мир у нас перед глазами. Однако Люсиль по-своему боролась, по-своему присутствовала в нашей жизни, не вмешиваясь в нее, но ценя ее. Период затишья позволял нам собраться с силами.

Тем не менее два шага вперед – один назад, и новой вспышкой боли и чувства вины Люсиль вдребезги разбила мечту о нашей нормальной семейной жизни «после грозы».

Люсиль снова стала пить.

Манон это поняла, вернувшись после каникул. Когда Манон попыталась поставить вопрос ребром, Люсиль справедливо заявила, что ей сорок лет, у нее нет друзей, нет любовников, на работе она подыхает от скуки, а потому имеет право так или иначе сбегать от реальности. Люсиль от нас ничего не скрывала – напротив, провоцировала, как только могла: откупоривала бутылки пива у нас на глазах одну за другой и приклеивала в туалете вырезку из газеты о вреде снотворного рогипнола, если его смешивать с алкоголем. Рогипнол мама принимала много лет. Сперва мамино поведение казалось мне криком о помощи – она будто не хотела от нас отдаляться, смотреть, как мы взрослеем вдали от нее, пыталась привлечь к себе внимание. В течение нескольких недель Манон держала меня в курсе того, как меняется мамино поведение. Люсиль хитрила, «играла в загадки», вновь от нас ускользала. Люсиль воображала, что окружающие ее люди строят против нее страшные заговоры, смеются над ней, хотят ее обокрасть и убить. Мама даже несколько раз утверждала, будто на кухне кто-то постоянно включает газ. Затем обвинила Манон в употреблении наркотиков, выгнала из дому и отправила к Габриелю.

По экономическим причинам издательство сократило штат сотрудников, и Люсиль вылетела вместе с другими семнадцатью служащими. Тоска заливала маме глаза.

В состоянии крайней болезненной возбужденности, агрессивная и мрачная Люсиль множила легенды о своей личной жизни, выдумывала, будто ходит на свидания и участвует в неких загадочных проектах, о которых нельзя сболтнуть лишнего, но которые вскоре позволят ей выехать из квартиры и осыпать родственников дорогостоящими подарками. Спустя несколько дней Люсиль решила подарить все свое имущество (мебель, одежду, технику) благотворительной организации «Emmaüs». Да, Люсиль была по уши в дерьме. От ее подруги мы узнали, что Люсиль собиралась ограбить Музей романтической жизни и присвоить себе драгоценности Жорж Санд. Мама отказалась встретиться с Лианой, которая регулярно ее навещала, и послала подальше всех, кто хотел помочь.

Люсиль исчезла из поля зрения – я никак не могла с ней связаться. Наконец, она назначила мне встречу в «Кафе дю Коммерс», где объяснила, что отныне контролирует все электронные базы издательства «Арман Колен», то есть отныне ей достаточно нажать на кнопку, чтобы спровоцировать невероятные потрясающие события. Жизнь Люсиль превратилась в аппарат контроля над вселенной. Порой, конечно, система давала сбои, тогда Люсиль смотрела на мигающую панель и настраивала ее заново.

– И не о чем тут беспокоиться, ведь я прекратила пить таблетки, – призналась мама. – Так что это – не побочный эффект медикаментов.

Мама больше не могла существовать подобно овощу, она больше не хотела нейролептиков, она хотела проживать каждый день.

Спустя несколько дней Люсиль сообщила мне по телефону, что намеревается снять комнату, но адрес не дала. Жюстин и Виолетта планировали подкараулить маму и убедить в необходимости госпитализации, однако отыскать Люсиль оказалось не так-то просто.

По случайности (которая всегда имеет причину) я в этот момент подхватила опасную, быстро развивающуюся инфекцию, и однажды октябрьским утром «Скорая помощь» доставила меня в больницу Бусико. Болезнь затронула печень, я пожелтела и чувствовала дикую слабость. Буквально парализованная болью, я обратилась за помощью не к Люсиль – мама гонялась по четырнадцатому округу за каким-то бродягой, в которого влюбилась до потери памяти, – а к Беренис, сестре Габриеля, которая обычно встречала нас с Манон после зубного. Именно Беренис вызвала «Скорую» и спасла меня.

Вечером того же дня или на следующий день (не помню) ко мне в палату ворвалась Люсиль – разгневанная и взволнованная. Виолетту, которая зашла меня навестить, мама выставила из палаты с криками, оскорблениями и упреками. Тетя боялась оставлять меня наедине с безумной Люсиль – мама обвиняла меня, говорила:

– Давай, давай, устраивай мне цирк, вызывай «Скорую помощь», требуй капельниц и внимания!

А затем занесла руку, чтобы дать мне пощечину, но в последний момент одумалась. Рука застыла в воздухе.

Я отказывалась говорить. Я едва могла пошевелить пальцем. Я хотела, чтобы меня уважали, я хотела, чтобы меня оставили в покое, забыли меня, я хотела сбежать с поля битвы Люсиль. Больница в какой-то степени обеспечивала мне покой, нейтральное защищенное пространство, возможность укрытия.

Прикованная к постели, пристегнутая к капельнице со слоновьей дозой антибиотиков, я смотрела на раскрасневшуюся Люсиль, которая бегала по палате, словно бык по арене, пыхтела, кричала, разыгрывала драму. Все происходящее действительно напоминало мне то драму, то фарс.

Обозленная, ненавидящая, с выпученными глазами, с пачкой сигарет в руке, Люсиль вылетела из палаты точь-в-точь, как и появилась в ней, напоследок больно огрев меня презрительным «маленькая сучка».

Виолетта вернулась ко мне после ухода Люсиль, с которой она столкнулась на лестнице и которая совершенно безосновательно обозвала ее «несчастной жирдяйкой».

Люсиль навещала меня несколько раз и выглядела все более больной. Она подарила мне репродукцию (пластмассовую) «Танцовщицы» Дега, якобы проданную дирекцией Лувра ей лично в руки. Я обязалась поставить «картину» на телевизор. Для Манон мама купила статуэтку египетского кота якобы работы мастера 300 года до н. э. Люсиль бесконечно перечисляла подарки, которыми завалит нас благодаря выходному пособию и загадочному проекту. Мне Люсиль поведала о Грэхэме Харди, своем скрипаче-алкоголике, который жил в одном из последних скватов (незаконно заселенных бездомными пустых домов) четырнадцатого округа, между улицей Запада и улицей Герговии. Грэхэм происходил из древнего шотландского рода, обожал музыку, играл в метро; и, по одной из версий, сбежал из Шотландии после того, как убил человека.

За несколько посещений Люсиль успела принести мне массу ненужных предметов: она освобождала квартиру. Я позволила ей завалить мою постель бумагами, коробками и прочим хламом.

Однажды вечером в полном отчаянии я позвонила Жюстин, потом Виолетте, у которых хватало собственных проблем, печалей и забот и которые совершенно не горели желанием снова вязать Люсиль по рукам и ногам и тащить в лечебницу. В ответ на молчание на другом конце провода я кричала, что больше не вынесу, что я устала, что мне двадцать один год и я отказываюсь бороться в одиночестве. В результате мы договорились, что проще всего скрутить Люсиль у меня в палате. Не могу сказать, что перед операцией, которая мне предстояла, я жаждала маминых истерик и воплей, но выбора не было, этот факт отсутствовал.

На следующий день Люсиль возникла в моей комнате в десять утра, бледная как смерть. У нее начались судороги и бред. Я напомнила ей о том, что все визиты запрещены до часу дня и попросила вернуться после полудня. Люсиль согласилась, но сперва вывалила на мою кровать и на пол кучу барахла: пульверизатор для опрыскивания растений, бонсай Манон, множество старых плюшевых игрушек, игральные карты, гадальные карты и прочую ерунду. У Люсиль вещи аж вываливались из карманов. Мама объявила мне, что теперь у нее море денег, тридцать тысяч франков чистыми – заплатили за взрыв электростанции. Об исключительных способностях Люсиль узнала компания Макинтош и тут же предложила маме прибыльную серьезную работу. Люсиль пообещала рассказать о подробностях позже, а я немедля предупредила Жюстин.

После визита Люсиль я чувствовала себя ужасно. Вскоре приехала Жюстин. Вместе мы со страхом ждали момента, когда мама откроет дверь и попадется в нашу ловушку. Снова я поступила как предательница.

Напряжение росло, мы сильно волновались, и вдруг в палату без предупреждения влетели подружки из моего класса и Барнабе, мальчик, с которым я познакомилась несколькими неделями ранее и который мне нравился. Пока я пыталась объяснить товарищам, что лучше им прийти в другой день, в палату ворвалась, будто фурия, Люсиль с цветами и постерами в руках:

– Убирайтесь отсюда! Пусть все горит в огне!

Через несколько секунд моя кровать с капельницей уже стояла в коридоре, а в палате мои друзья пытались отцепить маму от Жюстин. Люсиль бросилась на сестру, стала кусаться и царапаться, оскорблять и винить во всем на свете. Жюстин крикнула мне, чтобы я звонила в психиатрию, Барнабе побежал за медсестрами. Я корчилась от боли на своей каталке, рыдала, почти выла. Вернувшись, Барнабе посмотрел на меня с удивлением – понял, наверное, что я не девочка из хорошей семьи , которую он надеялся встретить. Когда подоспели медсестры, Люсиль валялась на полу и, кажется, неплохо себя чувствовала.

Несколько секунд я молча смотрела маме в лицо. Истерия, припадок безумия – все словно отступило на мгновение. Люсиль лежала на полу, как младенец в колыбели, и улыбалась мне мягкой, нежной, странной, растерянной улыбкой. Время остановилось.

Жюстин попросила медсестру посидеть с Люсиль, пока не приедет «Скорая помощь». В коридоре я заметила бледность Жюстин, ее искаженное болью лицо и поняла, как тяжело ей играть роль старшей сестры, нести ответственность, терпеть унижения сегодняшнего дня, помноженные на прошлое. Вскоре приехала Виолетта.

Когда Люсиль вывели из палаты и она принялась орошать всех из пульверизатора для растений, один интерн взял меня за плечи и прикрыл мне глаза, чтобы я не видела маму.

Люсиль, в конце концов, спустилась по лестнице и села в «Скорую помощь», которая отвезла маму, как всегда, в больницу Святой Анны. Барнабе сбежал, потрясенный увиденным. Одна из моих подружек ненадолго задержалась. Жюстин и Виолетта поехали следом за мамой. Вскоре моя подружка ушла домой.

Этот момент, момент полного тотального одиночества – самый тяжелый из всего, что я помню. Я осталась наедине с собой и заплакала.

Вечером медсестра принесла мне таблетку снотворного – я не приняла лекарство. На следующий день в дверь моей палаты постучалась женщина со звонким приятным голосом:

– Тук-тук-тук, я психолог этой больницы. Кажется, вчера вечером произошел неприятный инцидент с вашей мамой? Хотите поговорить?

Я вздохнула и сказала:

– Нет, нет, спасибо, все в порядке.Я обдурила психолога, точь-в-точь, как всегда поступала Люсиль: дело привычки.

Для создания этого текста мне понадобилось перечитать множество своих тетрадей и дневников, куда я методично, регулярно и, видимо, с удовольствием, день за днем, год за годом, записывала мельчайшие подробности, детали, неважные, ненужные – анекдоты, шутки, смешные ситуации, впечатления от фильмов, ужинов, вечеринок, разговоров, вопросов. Словно я не хотела отпускать прошлое.

Забавно, что большинство фактов, бережно запечатленных в моих дневниках, я напрочь забыла. Остались только крупные события и самые яркие сцены. Остальное поросло мхом. Перечитывая свои каракули, я поразилась избирательности человеческой памяти. Все-таки организм устроен невероятно удобно – как навороченный компьютер: мысли, чувства, впечатления, воспоминания можно сортировать, раскладывать по файлам и папкам или стирать ради чистого пространства, новой информации и новой жизни. Перечитывая записи, я будто заново окунулась в свою студенческую жизнь с лекциями, книжками, любовными интрижками, друзьями, теми, что до сих пор рядом, и теми, кого я не смогла удержать. Я вспоминала, какими красноречивыми, умными, целеустремленными были многие мои друзья, как я ими гордилась и восхищалась.

Среди своих иероглифов я нашла вложенные в тетрадь письма Манон, которые она мне писала, когда мать вышвырнула ее из дома. Манон исполнилось тогда семнадцать. Я рыдала над старыми письмами сестры, заново переживая ее столетней давности отчаяние.

Думаю, Манон острее чувствовала страдание Люсиль, чем я, Манон ближе знала маму.

Погружаться в воспоминания больно, ворошить прошлое больно, заново вскрывать почти зажившие раны – больно. По мере написания книги я все сильнее ощущаю давление прошлого, я заново переживаю то, что уже стерлось, смылось, отодвинулось на задний план. Меня это мучает. Писательство меня обезоруживает, я остаюсь обнаженной перед сотнями страниц, заполненными буквами, я не защищена. Должно быть, она очень счастливый и спокойный, человек, раз ввязалась в подобную авантюру с риском для психики , подумаете вы. Однако я просто хочу докопаться до сути, выстрадать и осознать то, что многие годы покоилось на дне. Тогда я стану сильнее. Я уверена.

Я забываю класть вещи на место, не отношу коробки обратно в подвал, не убираю тетради и дневники, выстраиваю вокруг себя прежний мир.

Я взвешиваю каждое слово, возвращаюсь назад, исправляю, уточняю, вырезаю. У меня есть волшебная «литературная метла», которая служит мне верой и правдой, когда я работаю над своими книгами. Странно, что в этот раз метла не хочет меня слушаться. Она вертится и крутится на месте, взлетает вверх под потолок и падает ничком на пол, будит меня, когда я сплю, маячит перед носом, я вскакиваю в четыре утра и решаю вырезать какой-нибудь эпизод, стереть главу, притормозить, но метла не дает. Моя метла постепенно превращается в ковер-самолет, который мчит меня все дальше и дальше, заставляет пить вино и курить сигареты, спешить, отдаваться бессознательным фантазиям и собственной интуиции.

Несмотря на старания и глубокий анализ, я не могу понять странностей Люсиль. Она жаждала всеобъемлющей власти, сверхъестественных способностей, денег и подарков. Но почему? Что стоит у истоков этих желаний?

Барбара описывала приступы безумия как «внезапное извержение вулкана». Когда глубоко внутри сидит тихий робкий страх или неудовлетворенное желание, внезапно возникает чувство протеста, стремление высвободиться из пут, разрушить проклятие, дать себе то, что хочется. Это нормально. Но порой подавленное чувство оказывается слишком сильным, и тогда оно вырывается наружу, оглушая и самого человека, и окружающих.

Я надеялась, что писательство даст мне возможность расшифровать мамины потаенные чувства, увидеть ее темные зоны. Поэтому я часами рылась в старых коробках, обшаривала квартиру Люсиль, слушала записи и перечитывала дневники. Я всего лишь пыталась обострить свой слух, все свои чувства, чтобы настроиться на волну Люсиль. Теперь я начинаю опасаться, что моя попытка обречена на провал.

Когда Люсиль исчезала, мы с Манон, и в детстве, и в подростковом возрасте, чувствовали боль утраты. Сейчас, когда я пишу о Люсиль, я чувствую то же самое.Я жду, жду маму, я не знаю, где она, не знаю, как ее найти, как с ней связаться, что она еще натворила. Я жду, вместо того чтобы писать, и удивляюсь, вместо того чтобы думать.

Часть третья

Во время своего последнего заключения в больнице Святой Анны, фактически уничтожив свою жизнь и похоронив себя живьем, Люсиль призналась доктору Ж., насколько измученной она себя чувствует. Мама не хотела смотреть на себя в зеркало, не хотела видеть свое измученное худое лицо – без тени эмоций, без возраста. Настало время подвести черту.

И Люсиль выбирала смерть.

Доктор Ж. выслушала Люсиль и радикально изменила ей лечение. Люсиль восхищалась своим врачом, этой сильной, смелой женщиной, способной слушать, слышать, признавать масштабы катастрофы и принимать новые решения.

Доктор Ж. лечила Люсиль много лет, была ее лучшей собеседницей, глубоко сопереживала ей, не судила ее за причуды и вспышки гнева, пыталась вернуть ее к жизни.

Ко всеобщему удивлению, после долгих лет апатии и безумия Люсиль вынырнула из своего болота, ухватилась за канат и стала карабкаться вверх. Что за тайные силы, что за внезапный порыв, что за энергия заставили утопающего наконец схватиться за спасательный круг?

Я не знаю.

Однако я наблюдала за маминой битвой, за тем, как Люсиль тянулась к свету, к источнику новых сил.

Я считала этот феномен возрождением, чудом.

Покинув больницу, Люсиль вновь поселилась в маленькой квартирке на улице Предпринимателей. (Жюстин убедила хозяйку принять Люсиль обратно.) На какое-то время совершеннолетняя Манон переехала к маме.

Я не знаю, как Люсиль удалось найти работу ассистентки в агентстве коммуникаций. Она выздоравливала, сосредотачивалась на главном, на словах, на поступках, на ежедневных заботах, на поездках в метро, на своей работе за компьютером, на отношениях с коллегами. Люсиль навещала доктора Ж. раз в неделю и звонила ей, если чувствовала себя нестабильно.

Мало-помалу Люсиль расширяла свои границы, делала все больше и больше.

Она стала увлекаться растениями – разводить цветы, поливать, подрезать, удобрять. Вскоре ставни маминой квартиры утопали в листьях и благоухающих бутонах.

Люсиль обновила гардероб, сделала модную стрижку.

Люсиль стала встречаться с друзьями, развлекаться с ними.

Люсиль купила помаду, всегда носила ее с собой и красила губы несколько раз в день.

Люсиль стала ходить на каблуках.

Люсиль гуляла по Парижу – с нами или без нас.

Люсиль снова стала читать и писать.

Люсиль открывала окно и подставляла лицо солнечным лучам.

Люсиль поменяла зубы.

Люсиль купила духи Miss Dior .

Люсиль стала рассказывать анекдоты, шутить, остроумно и хлестко высказываться о разных событиях.

Люсиль стала смеяться.

Люсиль вместе с Манон поехала к друзьям в Дорсет.

Люсиль присутствовала на семидесятом дне рождения Лианы и видела, как мать в облегающем зеленом комбинезоне легко и непринужденно садится на шпагат.

Люсиль поехала с подругой в Индию (путешествие произвело на нее огромное впечатление).

Люсиль стала читать прессу и влюбилась в Йошку Шидлоу (критика из журнала «Телерама»), которому написала одно или два письма.

Люсиль сменила старую стиральную машину на новую.

Люсиль на несколько дней слетала в Санкт-Петербург и вернулась, очарованная городом.

Люсиль познакомилась с новыми людьми (она всегда умела отыскать в толпе ущербного страдальца, человека, способного в определенной степени разделить ее безумие и тем самым помочь ей).

Люсиль влюбилась в фармацевта и попыталась его соблазнить – безуспешно.

Несколько месяцев Люсиль жила с Эдгаром, художником-акварелистом, которого старалась отучить от алкоголя – напрасно. Тем не менее Люсиль надолго сохранила глубокую привязанность к Эдгару.

Люсиль часто заводила новых любовников.

На этот раз лечение не превратило маму в заводную куклу, не обрекло ее на затворничество и равнодушие. Может, все дело в литиуме и других препаратах, но мне хочется верить, что в Люсиль проснулись новые силы – силы сопротивления.

На Рождество в Пьермонте, где мы собрались вокруг закусок и деликатесных блюд, разодетые и веселые, произошло событие, достойное войти в анналы истории.

Атмосфера перед рождественским ужином всегда немного напряженная: собираются люди, мигают лампочки, сверкают игрушки, кто-то что-то не дожарил, кто-то заранее опрокинул на рубашку стакан вина, в общем, легкостью и непринужденностью и не пахнет. Год за годом мне казалось, что члены моей семьи с трудом переносят друг друга, два часа времени вместе для них – предел. На этот раз поводом для спора послужил приезд первой жены Варфоломея, которую Жорж терпеть не мог, но которая настояла на своем присутствии в Пьермонте на Рождество, хотя Варфоломей появился уже в компании новой жены.

Мы все недоумевали, но, впрочем, первая жена Варфоломея вызывала у нас симпатию, а потому ненависть Жоржа выглядела как-то неуместно.

Когда началось застолье, Жорж окончательно вышел из себя, вскочил со стула, произнес одну из своих убийственных язвительных и весьма эффектных фраз и был таков.

В этот момент Лиана, которую я никогда в жизни не видела в слезах, разрыдалась. Лиана закрыла лицо руками, и вдруг все присутствовавшие за столом, один за другим, словно выстроенные фишки домино, которые кто-то случайно толкнул ногой, – заплакали.

А затем Лиана открыла лицо, сияющее и гладкое, одарила нас прекрасной улыбкой и сказала:– Ну, все! Все в порядке.

Девяностые годы для меня – знаковый этап, этап возвращения Люсиль к нормальной жизни. Именно такую Люсиль узнали наши дети, именно такую Люсиль узнали ее новые друзья – многие из них понятия не имели о том, что маме довелось перебороть.

Не знаю, как связаны две Люсиль – Люсиль «до» и Люсиль «после». Картинки из детства, из юности, из больниц, из счастливой жизни – все перепутано, и соединить свои собственные восприятия я не способна.

Но – ничего.

Люсиль перевалило за сорок, она стала зрелой женщиной, статной, с пышными формами. Глядя на Люсиль, люди восторгались и считали, что раньше она блистала, вот только обстоятельства жизни сбили ее с ног. Роковые обстоятельства. Люсиль скользила по тонкой грани, грациозно и уверенно, экстравагантно по отношению к самой себе.

У Люсиль были причуды, фобии, приступы ярости, приступы тоски, она любила болтать всякую чушь, в которую сама едва ли верила, у нее скакали мысли, она подшучивала, отпускала колкости, нарушала правила, играла с огнем. Люсиль обожала плыть против течения, вести себя бестактно, бросать нам вызов, задирать нас, самоутверждаться.

Люсиль не любила толпу, большие застолья, избегала общества, вела беседы лишь тет-а-тет, в узком кругу или во время прогулки. Люсиль сохраняла загадочность и скрытность, никогда не говорила о личном, глубокие чувства со дна своей беспокойной души она берегла для избранных. Болезненная скромность у Люсиль граничила с показной бесшабашностью.

Нам пришлось вновь учиться верить Люсиль, не бояться новых приступов, выслушивать ее бравады, блажь, ее фантазии, ее опасения, уважать ее бессмысленные разглагольствования, не думая при этом о болезни. Люсиль училась сдерживать себя, жонглировать собственными возможностями, гнать от себя печали и тоску. При малейшей надобности Люсиль обращалась к доктору Ж.

В эти годы Манон, наконец, оторвалась от Люсиль и начала свою жизнь – переезжала с места на место в поисках тихой гавани.

Я стала работать, встретила отца своих детей, поселилась вместе с ним, свила свое гнездо и зажила очень счастливой жизнью.

Мы с Манон повзрослели, окрепли, поняли, что в жизни все очень хрупко, нестабильно и может в любую минуту разрушиться.

Люсиль следила за нашей жизнью, приглашала нас на ужин, приходила в гости по выходным. Люсиль не из тех матерей, что звонят через день и требуют подробных отчетов обо всем на свете. Вместе со мной или с Манон мама любила прогуляться, посидеть где-нибудь, выпить.

Когда по праздникам мы ездили в Пьермонт, Люсиль еле сдерживала враждебность. Она замыкалась в себе, реагировала агрессивно, резко, недоверчиво. В семье мама держала ухо востро.Люсиль предпочитала общаться с братьями и сестрами у них дома или у себя. С каждым она поддерживала теплые отношения, полные любви, благодарности и горечи. Люсиль нельзя было назвать простым человеком – она всех норовила подчинить своему ритму и своей системе ценностей.

В течение нескольких недель мама очень беспокоилась о Лизбет, которая, согласно сплетням друзей, хотела совершить самоубийство. Вот уже много лет старшая сестра жила на Юге. Ее дети и дети ее второго мужа давно покинули дом. Накануне своего пятидесятилетия Лизбет заявила, что ей все надоело и стареть она не желает. За пару недель до юбилея Лизбет уволилась с работы и разобралась с важными делами. Члены семьи знали, что Лизбет страдает депрессией, ее поведение вызывало у друзей тревогу, телефон в доме звонил, не переставая. Накануне дня рождения две подруги приехали к Лизбет и заночевали, наплевав на мнение хозяйки. В день юбилея дети устроили Лизбет праздничный сюрприз, который тронул ее до слез. После торжества друзья пожили в доме Лизбет несколько дней и заставили ее снова ощутить легкость бытия.

Следующим летом Люсиль отправилась погостить к сестре – так она потом делала каждое лето.

Когда я разговаривала с Лизбет о самоубийстве Люсиль, тетя со свойственным ей сарказмом сказала: «Видишь ли, Люсиль вечно меня во всем опережала! Даже покончила с собой раньше меня!»

Люсиль в своей маленькой квартирке занималась ремонтом, перестановкой и цветами, в общем, порхала. В моей семье любят слово «порхать»: для нас «порхать» – значит пытаться охватить все, не охватывая ничего, а только разбрасываясь по мелочам. Люсиль порхала, и мы радовались ее энергии.

В метро Люсиль боролась за единственное свободное место – будто оно принадлежало ей по праву, ей, как выжившей, как спасшейся и как больной.

А как Люсиль ходила по улице! Твердым шагом, но чуть наклонив спину, грудью вперед – пробиваясь сквозь толпу, протаранивая толпу.

А как Люсиль толкалась локтями в очереди в кино или в кассу в супермаркете! Если кто-нибудь, задумавшись, случайно выдвигал свою тележку вперед, на «территорию» Люсиль, мама испепеляла беднягу взглядом.

А как Люсиль загорала, растянувшись на лужайке в сквере или присев на скамейку. В такие минуты мамино лицо выглядело умиротворенным, как никогда…

Как-то в субботу пополудни мама позвонила мне со срочной просьбой. Она встретилась на площади Республики с подругой, но внезапно вспомнила, что оставила дома кастрюлю на огне. И теперь, мол, не могла бы я все бросить, съездить к ней домой и выключить плиту? После трудной недели и, видимо, из-за накопившейся усталости и раздражения, я едва сдерживала гнев: «Ты думаешь, мне больше нечем заняться? Да ты уже достала меня со своими вечными катастрофами! Жить не даешь спокойно!» (Так написано в моем дневнике слово в слово.) Покричав, я немного успокоилась, взяла ключ и поехала в квартиру Люсиль.

Поскольку Люсиль держалась молодцом и неплохо себя чувствовала, я считала, что имею право высказаться откровенно и даже повысить голос. В худшие периоды мы с Манон и то позволяли себе не сдерживать эмоций, хотя тогда наша ярость и разочарование выражались в тихих слезах и немом возмущении. Но иногда одного взгляда, одной гримасы достаточно, чтобы оскорбить человека.

Однажды, вскоре после эпизода с кастрюлей на плите, Люсиль вышла из себя из-за того, что я опоздала на пять минут. Я всегда опаздывала на пять-десять минут. Это правда. Такова жизнь. Мать обязана ждать дочь, звонить ей, беспокоиться (напрасно я многие годы стремилась навязать Люсиль роль, которая ей не по зубам).Спустя несколько недель на скамейке в сквере Сен-Ламбер я объявила Люсиль о своей беременности. Мама сентиментально всхлипнула, смахнула слезу, потом повернулась ко мне и спросила: я ведь смогу с ним сидеть?

Когда моя дочка родилась и мне дали ее подержать, я произнесла слова, которые меня страшно испугали: «ягодка моя».

Ягодкой меня в детстве и позже, в моменты приливов нежности, называла Люсиль. До рождения ребенка я гадала, мальчик будет или девочка. Однако я ни на секунду не задумывалась о том, какое ласковое прозвище дать моему первенцу: котик, зайчик, душа моя, цыпленочек, сокровище мое, мой ангел, моя лапочка, моя звездочка.

У меня родилась дочь, и я тут же выпалила: «ягодка моя».

С четырнадцати лет я поставила перед собой цель: ни за что не стать такой, как мама, ни за что не стать похожей на нее!

Я ни в чем не хотела походить на Люсиль – ни внешне, ни психологически, и страшно оскорблялась, если кто-нибудь случайно сравнивал меня с мамой. Иногда мой отец отмечал какую-нибудь поведенческую деталь, унаследованную мною от матери, но такие мелочи мог разглядеть, слава богу, только он. Внешне я – почти копия отца.

Я стыдилась матери и стыдилась того, что стыжусь. Год за годом я вырабатывала собственную походку, собственную манеру держаться, чтобы истребить биологический рефлекс – копировать маму. Даже теперь, когда Люсиль чувствовала себя лучше, я отдалялась от нее, хотела быть ее противоположностью, ее отрицанием, отрицанием ее тьмы. Я боялась пойти по ее стопам, а потому даже не смотрела в ее сторону.

В течение нескольких месяцев я старалась взять себя в руки, придумывала для дочери разные забавные клички и ласковые прозвища, но в итоге – капитулировала. Я называла дочку «ягодка моя», и – дурной пример заразителен – мой супруг тоже.

Когда моей малышке исполнилось несколько месяцев, я стала доверять ее Люсиль. Не помню, как это произошло впервые, задавалась ли я какими-то специальными вопросами. Люсиль любила брать внучку на руки, возиться с ней, играть роль настоящей бабушки. Люсиль стала приходить к нам домой, чтобы посидеть с внучкой, если мы вечером отлучались, а потом я даже разрешила маме иногда забирать ребенка к себе.

Манон тогда выразила глубокое неодобрение – мол, если она сама когда-нибудь родит, в жизни не доверит малыша Люсиль. Я растерялась. Я знала, как Манон в детстве пострадала от маминых рук, и задумывалась над тем, в правильном ли направлении меня ведет мой инстинкт? Впрочем, спустя несколько лет Манон родила двух дочек, с которыми Люсиль проводила немало времени.Люсиль была особенной бабушкой – я к этому еще вернусь.

Люсиль все больше увлекалась рекламой и очень выкладывалась на работе в агентстве коммуникаций. Она любила рассказывать нам о своих сложностях и успехах, о разборках с начальством, об офисных сплетнях. Люсиль никогда не воспринимала работу как источник личностного развития, но реклама хотя бы ее развлекала.

Через несколько лет Люсиль почувствовала ветер перемен. Пошли слухи о сокращениях и реорганизации. Люсиль стукнуло сорок девять лет, она весьма средненько владела английским и в информатике разбиралась куда хуже, чем ей представлялось в моменты помутнения сознания. Кроме убогого диплома машинистки, Люсиль не могла похвастаться ни повышением квалификации, ни учебной стажировкой, ни профессиональными курсами. Тогда мама проявила инициативу и сделала большой шаг вперед – сдала выпускные школьные экзамены и записалась на конкурсы в несколько высших школ. С письменными вступительными экзаменами Люсиль справилась отлично, затем попросила помощи, чтобы подготовиться к устным турам. Люсиль очень неловко чувствовала себя перед жюри, и это ей сильно мешало. Мы с Манон тренировали маму много часов, стараясь ее как-то расслабить и внушить уверенность. Два первых устных тура Люсиль провалила, однако третий прошла – Высшая государственная школа восемнадцатого округа распахнула перед Люсиль свои двери. Тут мама задумалась о деньгах: ведь ей предстояло учиться, а не работать, и учиться целых три года. В оплачиваемом образовательном отпуске маме отказали, и Люсиль заранее обсудила с начальством возможность увольнения, которое обеспечило бы ей на два года пособие по безработице.

Люсиль хотела сменить профессию, поэтому бросилась в омут с головой и решила: как будет, так будет, поживем – увидим.

В начале следующего года Люсиль вооружилась ручками и тетрадками и перешагнула порог Высшей нормальной государственной школы Торси.Мы от удивления чуть не рехнулись.

Большинство однокурсников Люсиль уже год-два-три проучились в университете, а некоторые – только что закончили школу. Но Люсиль быстро завела друзей, и вокруг нее образовалась забавная разношерстная компания, с которой мы пару раз имели дело.

У Люсиль не водились деньги – разве что на стаканчик-другой иногда. Люсиль старательно, целеустремленно, неотступно, упрямо училась, убежденная в том, что ее женский ум не способен на стройные мысли. Впрочем, результаты ее несколько переубедили. Люсиль получала высшие баллы.

Однажды в субботу, в июле 1997 года, Люсиль села на велосипед и поехала покататься. На какой-то улице пятнадцатого округа она столкнулась нос к носу с Небо. Бывший, ее «большая любовь», крутил педали, его некогда темные волосы поседели, но пронзительный взгляд зеленых глаз остался прежним.

Любовники не виделись больше двадцати лет, но тут же друг друга узнали.

Несколько месяцев Люсиль и Небо пытались осмыслить свою встречу. Люсиль ломала голову над тем, любит ли она до сих пор своего загадочного принца, Небо ломал голову – я не знаю над чем. Люсиль стала тщательнее следить за собой – носить короткие юбки, душиться новыми духами, ярче красить губы, надевать перчатки во время мытья посуды (вновь обретенный любовник счел ее руки «уставшими»). Женственность и сексуальность Люсиль били через край. Вместе любовники стали посещать выставки живописи, кататься на велосипедах, на школьных каникулах на несколько дней удрали в Шамони. Они любили друг друга и разговаривали часами.

Позже Люсиль призналась Манон, что доверяла Небо свои самые сокровенные тайны, практически выворачивала перед ним душу.

Третий год образования Люсиль провела в поисках хоть малейшего заработка. Срок выплат пособия по безработице истек. Надо было как-то выживать. Несмотря на скопленные деньги, Люсиль не могла больше платить за квартиру на улице Предпринимателей и решила переехать. Недалеко от школы Люсиль сняла темную комнатушку, практически без удобств. В конце учебного года мама готовилась защитить курсовую работу и получить диплом. Над курсовой Люсиль корпела днями и часами. Дойдя до пятидесятой страницы («Контракт минимального реабилитационного дохода: педагогика переговоров»), мама попросила нас прочитать, прокомментировать и поправить текст. К защите атмосфера несколько накалилась. Люсиль парализовал страх. Она бесконечно повторяла заученную речь – с Манон или со мной, – при этом у нее дрожали руки и она ни на минуту не отрывалась от бумажки. Люсиль читала то, что собиралась сказать, заранее уверенная в поражении. В день защиты Люсиль запаниковала, замкнулась в себе и все провалила. Защиту диплома перенесли на следующий год. Мы боялись худшего. Тем временем Люсиль нашла общественно полезную работу в организации, которая помогала социопатам справляться с тяготами жизни. Люсиль исполняла ряд административных обязанностей, не более того.

Спустя несколько месяцев организация социальной помощи в лице одной женщины, с которой Люсиль впоследствии очень подружилось, подыскала маме двухкомнатную квартирку в спальном районе девятнадцатого округа. Мама вздохнула с облегчением. Люсиль очень расстраивалась, что не в состоянии себя нормально обеспечить. Новое жилье давало надежду на светлое будущее, уверенность в завтрашнем дне, снимало психологическое напряжение.

Манон только что получила диплом художника-декоратора, поэтому использовала новое жилище Люсиль в качестве экспериментальной площадки. Безликая квартира превратилась в пестрое, оригинальное, полное света пространство, где фрески создавали прекрасную иллюзию роскоши. Вскоре Люсиль переехала в свое потрясающее логово с великолепными стенами, чей бледно-зеленый фон (ею же и выбранный) напоминал чарующие глаза Небо. Кстати, Небо после нескольких месяцев идиллии во второй раз и с прежней уверенностью заявил, что не любит маму.

Тем не менее Люсиль повзрослела и стала находить радости в чем-то, кроме мужчин. Она любовалась своими растениями: геранью, плющом, петуниями, бальзамином, вербеной, герберами, хвойными деревцами…

Пурпурные, голубые, желтые, белые мысли Люсиль возносились к небу.

Со второй попытки Люсиль защитила диплом.Это была ее самая большая победа.

Помимо «Эстетических поисков», датированных 1978 годом (текст завершается утверждением в правах инцеста), и дневника, который заполнялся буквами и словами по просьбе доктора Д. (в нем – сплошные годы забвения), большинство текстов, написанных Люсиль, относятся к девяностым годам. Я имею в виду тексты, над которыми она работала и которые набраны. Эти тексты возникают где-то в промежутке между последним выходом Люсиль из больницы Святой Анны и началом учебы, то есть в момент возрождения Люсиль.

Тогда Люсиль написала рассказ по впечатлениям своей первой госпитализации (я перепечатала оттуда несколько фрагментов, из копии, подписанной и датированной маминой рукой), а также текст под названием «No romantica», посвященный Грэхэму, нищему скрипачу, найденному мертвым, убитым в своем сквате.

Есть еще один текст, который я совершенно не помнила, а может быть, даже не читала до того, как начала расследование .

Это текст о детстве Люсиль.

Она пишет о внезапной смерти Антонена, о том, как потеря брата отозвалась в сердце острой, а затем глухой болью, затуманила разум, изменила все и навсегда: «Не видать мне больше счастливого детства». На протяжении многих страниц Люсиль рассказывает о том, какой недоступной и холодной становится Лиана, о том, как Лиана отвозит дочь на фотосессии, а затем позволяет добираться домой в одиночку. Воспоминания о «звездном» периоде детства предварены следующей фразой: «Я была красивой девочкой, и мне это дорогого стоило».

Тексты Люсиль довольно запутанные и фрагментарные – никакой хронологии, никакой логической последовательности, – они начинаются и заканчиваются внезапно.

Перерывая коробки и ящики, вверенные мне Манон, я обнаружила массу тетрадей и недатированных записей – обрывочных и ни с чем не увязанных.Впрочем, что бы Люсиль ни писала, она всегда писала о смерти.

Тоска не бывает временной. Против тоски есть лекарство, слишком радикальное и неприятное, хотя, в общем-то, какая разница: одни умрут, другие сначала постареют, а затем умрут. Я бы хотела заболеть неизлечимой болезнью и умереть молодой. В прошлом году мне даже насморк не удалось подхватить – вот досада.

Есть, однако, и более любопытные тексты.

Например, когда Люсиль осознает свою женскую привлекательность, она начинает фантазировать на тему соблазнения фармацевта своего квартала и пишет «пособие по искушению» под названием «Стратегия обольщения фармацевта пятнадцатого округа». В этом забавном тексте Люсиль перечисляет все, что покупала в аптеке (зубную пасту, аспирин, зубную щетку, конфеты без сахара), а также все предлоги, более или менее убедительные, позволявшие войти с фармацевтом в контакт. Пластырь от мозолей, например, сопровождался длительным объяснением способа использования и хранения в холодильнике. А назывался пластырь «Божественное избавление». Из этого эпизода общения с продавцом Люсиль делает безошибочный вывод: пять минут счастья за 11, 3 франка.

Увы, спустя несколько визитов Люсиль понимает, что молодая женщина, которую мама всегда принимала за ассистентку фармацевта, на самом деле – его супруга. Развенчание собственных фантазий немедленно сменяется новым вызовом: «Совратить еврейского фармацевта прямо на глазах жены – нелегкая задачка».

Люсиль забавляется еще какое-то время, изобретает разные забавные приманки и ловушки, но затем капитулирует.

Из литературного наследия Люсиль я больше всего люблю текст о своем сынишке, родившемся через три года после дочери (мягкая детская кожа, запах волос и птичий лепет наполняют Люсиль нежностью); юмористическую сказку, сочиненную для моей дочери; невероятный абзац о самоубийстве Пьера Береговуа; текст, на который маму вдохновили руки Эдгара, акварелиста; несколько потрясающе красивых стихотворений.

Обожаю фразу, начертанную Люсиль на каком-то огрызке листа, затесавшемся среди бумаг: «Пьермонту я говорю – НЕТ».

Я никогда не задумывалась о том, насколько писательство важно для Люсиль, и уж тем более не представляла себе, чтобы мама хотела публиковаться.Я осознала это, читая страницы, вырванные из тетради 1993 года, на которых Люсиль недвусмысленно изъявляет желание печататься:

Фрагменты автобиографии. Думаю, это банальное название, но наиболее подходящее для моих текстов. Попробую еще разок предложить их издательствам. «Эстетические поиски» тоже предложу. Никак не могу начать работать с вымыслом. Лишь реальность влечет меня по-настоящему.

(…) Манон принесет мне электронную машинку, я перепишу свои тексты, один за другим, а затем расставлю в нужном порядке.

Среди тетрадей я обнаружила письмо с отказом от издательства «Минюи».

Через несколько лет Люсиль написала роман о Небо и, прежде чем отправить его под псевдонимом Люиль Пуарье (то есть под девичьей фамилией) ограниченному числу издателей, дала его прочесть мне. Я надеялась, что текст опубликуют. Подобно остальным рукописям Люсиль, он формируется фрагментами, обрывочными воспоминаниями, отступлениями, которые перемежаются с письмами, стихами, афоризмами. Из всех маминых текстов «Небо» кажется мне наиболее удавшимся. Тогда я не знала, что она впервые подает заявку на публикацию.Люсиль получила столько отказов, что и не счесть.

Когда «Неголодные дни» готовились выйти в печать, я подарила маме рукопись. В субботу вечером мы ждали Люсиль у себя, так как она обещала посидеть с детьми. Мама пришла пьяная, с затуманенным взором. Весь день мама читала мой роман, который показался ей хорошим, но несправедливым. Безустанно она повторяла: несправедливый, несправедливый. Мы с мамой уединились, я попыталась объяснить, что, несмотря на боль, книга дышит любовью – моей любовью к Люсиль. Рыдая, Люсиль возражала: мол, нет, даже в состоянии полного ступора она не была такой!

Я посмотрела маме в глаза: «Нет, была».

Вообще-то она была хуже, гораздо хуже. Но этого я не сказала. В тот вечер мы так и не пошли в гости. Я не хотела оставлять детей с Люсиль. Мама ужинала с нами.

Впоследствии я получила очень интересные отзывы на свою книгу и обрадовалась ее публикации. Спустя годы мама перечитала «Неголодные дни» и признала, что роман – сильный.

Впрочем, Люсиль никогда не приходила на мои выступления перед читателями, даже если мероприятие происходило в двух шагах от ее дома – то ли от стыда, то ли из-за чего-то еще. Другие мои книги мама тоже игнорировала. Она словно боялась, что кто-нибудь узнает в ней мою героиню, мою мать, начнет тыкать пальцем и поносить перед честным народом.

Люсиль относилась к моим книгам так же, как к моей личной жизни – сдержанно и доброжелательно. Без комментариев. Хотя порой одного ее слова мне хватало, чтобы решиться на самый рискованный выбор.

Осуществила ли я мамину мечту? Не знаю.

Когда я напечатала свою первую книгу, я не чувствовала, что воплотила мамину фантазию или довела до конца большое дело. Люсиль никогда не связывала свое творчество с моим, не противопоставляла нас, не сравнивала, даже не признавалась толком в своем стремлении стать писателем. Видимо, для нее, как и для меня, писательство – занятие особенное и очень личное, интимное.

Тексты Люсиль более запутанные, более сложные, более хитросплетенные, чем мои. Я восторгаюсь ее смелостью и поэтичностью.

Иногда мне казалось, что, если бы Люсиль писала, она бы сочинила гораздо больше меня и смогла бы напечататься.

Я вспоминаю поразившее меня интервью с Жераром Гарустом на «Франс Интер». Художник опровергнул тезис о том, что гений должен быть безумцем. В пример он привел Ван Гога, в связи с которым частенько говорят о неразрывности безумия и таланта. По мнению Гаруста, если бы Ван Гог лечился современными медикаментами и не нарушал режим, он оставил бы еще более потрясающее наследие. Значит, психоз – огромная проблема и тормоз не только для простых людей, но и для гениев.

Сегодня рукописи Люсиль, кровоточащие и темные, доступны лишь нам с Манон.

Эти тексты словно призывают меня к порядку и заставляют задуматься о том, правильный ли образ Люсиль я рисую своей нетвердой рукой?

Когда я пишу о возрождении Люсиль, я воплощаю свою детскую мечту, мечту о маме-героине, сильной и справедливой: «Люсиль оставила позади тени и тьму. Люсиль отбросила веревки и кандалы, восстала из недр своего горя, чтобы очиститься от печали и ненависти. Люсиль ухватилась за жизнь, сделала глоток из волшебного источника бытия, энергии и любви к миру». Перечитывая саму себя, я ругаю себя за банальности и стремление к идеализации. Тем не менее моя лирическая героиня – королева тьмы – является одновременно и моей мамой, а значит, и сказочной идеальной мамой – такой, какой мне бы хотелось ее видеть. Ведь я создаю литературу.

Да, Люсиль вырвала себя с кровью из десяти лет анестезии, бесчувствия. Да, Люсиль стала учиться, сдала экзамены, нашла способ выжить. Люсиль стала работать в организации социальной поддержки и выкладываться на службе по полной программе. Это правда, но это лишь один аспект правды. Я знаю, что в глубине души, даже в лучшие времена, Люсиль по-прежнему висела над пропастью, ни на секунду не отрывая от нее глаз. Даже гораздо позднее, когда Люсиль играла роль утешительницы, бабушки, матери, добродетельной женщины.

Даже тогда.

Тексты Люсиль в большей степени, чем мои, передают ее внутренний хаос, безысходность, овраги, болота. Тексты Люсиль отражают сложность, оригинальность, двойственность ее натуры. Тексты Люсиль выражают удовольствие и тайную радость, которую маму получала от себя, от своего тела, от четких контуров, изящных очертаний, от всего прекрасного в мире.В тринадцать лет, запершись в комнате, валяясь на кровати с головокружением, Люсиль выкурила свои первые сигареты. Сегодня у меня создается впечатление, что больше всего на свете мама любила пить, курить и разрушать себя.

После того как первое агентство Жоржа закрылось, он несколько лет работал в сфере образования, исколесил Францию вдоль и поперек. В торговых палатах разных городов Жорж устраивал для студентов лекции по маркетингу и рекламе, публика ему рукоплескала, и Жорж двигался дальше, удовлетворенный и воодушевленный. Выйдя на пенсию и обрадовавшись успеху Тома на чемпионате Handisport, Жорж осмелился создать в нескольких десятках километров от Пьермонта клуб любителей водного спорта для инвалидов. Однако с возрастом Жорж становился все более равнодушным, меланхоличным и постепенно забросил все свои увлечения.

Запись кассет для Виолетты занимала Жоржа в течение нескольких месяцев, затем он стал вести дневник, где писал исключительно о своем возмущении средствами массовой информации и различными учреждениями. Часами Жорж в одиночестве просиживал в кабинете, клевал носом или слушал по старому магнетофону старые песни, которые когда-то так любил.

С годами Жорж утратил интерес к дискуссиям, к речам, к загадкам слов и хитросплетениям фраз. Жорж больше не блистал в обществе, Жорж больше рта не открывал. Обаятельный разрушитель-отец, чудаковатый соблазнитель-дедушка – в последние годы Жорж превратился в обыкновенного старого брюзгу.

Его переполняла горькая печаль.

Жорж фактически прервал связь с родными, за исключением Лианы, чьей мягкости и великодушию завидовал; Тома, в которого вложил столько сил и надежд; и, конечно, Виолетты, которая, в отличие от других детей, всегда относилась к отцу более чем терпимо.

Большинство людей Жорж просто не переносил на дух и терпеть не мог, чтобы кто-то являлся в дом и отвлекал Лиану, всецело принадлежащую только супругу. Когда я приехала сообщить бабушке с дедушкой о скором рождении их первого правнука, Жорж, рассердившись на безмерную радость Лианы, выбежал из кухни с криком: «Что, больше не о чем поговорить, да?!» Рождение моей дочери и сына Жоржа совершенно не интересовало. В какой-то степени можно сказать – дедушка отработал свое, уж детей-то в жизни ему точно хватило.

Отныне Жоржа занимал исключительно «час аперитива». За несколько лет этот час превратился в бесконечность. Раньше вино делало Жоржа веселым и остроумным, теперь – сонным и грубым. Покачиваясь, словно баркас, ко всеобщему облегчению, Жорж отчаливал спать.

Лиана переиграла дедушку на все сто.

Для своих внуков она стала просто идеалом – спортивной, несмотря на возраст, и жизнерадостной, тоже несмотря на возраст. Мы восторгались ею! Ее энергия, вера, остроумие вселяли в нас невероятный оптимизм. Мы заслушивались мягким голосом Лианы, ее смехом, поэтичностью ее языка, ее нежным «вы» в духе графини де Сегюр. Бабушкина лексика («потрясающий», «колоссальный», «восхитительный», «классный») постоянно обновлялась – в зависимости от настроения и от обстоятельств. До семидесяти пяти лет Лиана два раза в неделю вела гимнастику, ее занятия прославились на весь Пьермонт. Помимо этого, Лиана регулярно ходила в церковь и в муниципальную библиотеку.

Проказы Лианы мы записывали в семейную хронику . Например, однажды в возрасте восьмидесяти с чем-то лет Лиана спустилась в подвал и каким-то загадочным образом по пояс провалилась в винную бочку.

А еще как-то раз у меня на глазах Лиана наглоталась бензина. С помощью специальной трубочки она хотела заправить машину каким-то левым бензином, купленным по дешевке. Для этого пришлось орудовать зубами – иначе винт не откручивался и пробка не поддавалась. В результате Лиана кашляла, плевалась, ее рвало, она краснела, синела, бледнела, сгибаясь пополам, шаталась и чуть ли не падала в обморок. И когда я уже думала, что надо вызывать «Скорую помощь», Лиана сплюнула в последний раз, подняла на меня красные глаза и сказала: «На вкус хуже, чем молодое вино».

И, конечно, нельзя не упомянуть случай, когда Лиана висела на канате над пропастью – Манон и Антуан, ее муж, чуть с ума не сошли от страха и еле спасли свою неуемную искательницу приключений. Лиане, видите ли, взбрело в голову заняться экстремальными видами спорта!

В глубокой старости Лиана совсем исхудала и превратилась в маленькую и очень подвижную старушку-крошку. Отдыхала она лишь во время сиесты перед просмотром какого-нибудь сериала, но, в принципе, считала, что движение – главное в жизни, а потому по десять раз на дню спускалась и поднималась по лестнице. До самого конца Лиана боролась с неподвижностью.

Постепенно Жорж перестал разговарить – лишь изредка язвил и вздыхал. Тоска и ожесточение сильно деформировали его лицо, в уголке рта нарисовалась складка. Думаю, она выражала брезгливое отношение Жоржа к миру. Прежде чем отправиться в Пьермонт, мы взвешивали свое решение несколько раз. Поведение Жоржа всех отталкивало. Жорж был болен, но отказывался лечиться. Иногда он вдруг падал – на ходу, со стула или с табуретки. Чтобы поднять огромное и словно окаменевшее тело, мы звали Тома. Том вбегал в кухню, вздыхал, брал отца под мышки и тянул вверх. Но спустя какое-то время Том поселился в лечебнице недалеко от специализированного центра, где работал, и стал навещать родителей только по уик-эндам.

Однажды зимним вечером Жорж упал прямо рядом со своей постелью. Лиана не смогла его поднять. Тома не было. Лиана накрыла мужа одеялом, решив, что на следующий день сил у нее прибавится. Но, увы, утром Лиана вновь потерпела поражение. Ей показалось, что Жоржа парализовало. Когда приехала «Скорая помощь», у Жоржа начался бред, и его увезли в психиатрическую больницу Осера.

У Жоржа обнаружили синдром Корсакова – печень и все органы пострадали под воздействием алкоголя. Организм Жоржа отторгал пищу. Его перевели в Центр последних дней, где он спокойно умер спустя несколько недель.

Бабушка с дедушкой обещали друг другу быть вместе до конца и умереть дома, в Пьермонте. Однако Лиана отпустила Жоржа в больницу и страшно из-за этого переживала.

Люсиль сфотографировала Жоржа на смертном одре. Целую пленку израсходовала.

Мессу служили в церкви Пьермонта. Сокрушенный Том в тесном костюме стоял передо мной и едва сдерживал эмоции. Вскоре я услышала рыдания, поскуливание и вздохи Тома, словно протяжный речитатив, перекрывший голос священника.

Так для нашей семьи звучала боль.

Люсиль устроилась работником социальной службы в больницу Авиценны де Бобини – в отделение больных СПИДом. Люсиль знала, что выбрала не самый простой путь, но она стремилась преодолевать препятствия и брать на себя настоящую ответственность.

Люсиль проработала в больнице четыре года, подружилась со многими коллегами, приобрела репутацию самоотверженного, трудолюбивого и компетентного человека. Люсиль порой рассказывала о своей работе, о надеждах и разочарованиях, об административных сложностях при получении вида на жительство, о медицинской страховке, о бесконечных телефонных звонках, о центрах, обслуживающих больных на разных стадиях лечения, о страшном отчаянии и безысходности, о внезапных смертях людей, чьими делами мама занималась в течение долгих месяцев. Мало-помалу Люсиль научилась принимать поражение, оставлять позади горести и радоваться маленьким победам. Люсиль научилась спать по ночам, держать дистанцию и регулировать собственный организм.

Однажды мама попросила меня на какое-то время дать приют супружеской паре с Гаити, чтобы они смогли остаться во Франции и полечиться. Вскоре Люсиль добыла им вид на жительство, и они съехали, но мне потом еще долгие годы приходили письма на их фамилию. Люсиль частенько приглашала их на ужин, в общем, поддерживала дружеские отношения. Несмотря на болезнь, супругам удалось зачать здорового ребенка. Когда мама умерла, семья В. написала мне и Манон прекрасное письмо о том, сколько для них сделала Люсиль.

Курсируя между благоухающей цветами квартирой и любимой работой, Люсиль как будто бы обрела равновесие.

Манон поехала с Антуаном в Мексику и спустя несколько месяцев родила девочку.

Накануне лета 2013 года среди больных Люсиль появилась молодая женщина тридцати четырех лет, токсикоманка, страдающая СПИДом, жертва насилия и проститутка по принуждению. Ее нашли за холодильником без сознания, с многочисленными ожогами от сигарет. История и состояние девушки повергли маму в шок. Люсиль рассказывала о диком страхе во взгляде молодой женщины. Спустя несколько недель мама решила сменить работу, и ее сразу взяли в больницу Ларибуазьер.

Увы, Люсиль так и не смогла пережить шок, и во время летних каникул, когда из-за жары дозу лекарств порекомендовали уменьшить, у мамы началась паранойя. Она вообразила, что существует страшный заговор против девушки со СПИДом, и замешан в нем какой-то бизнесмен, и чуть ли не целый мафиозный клан. Кроме того, мама абсолютно уверилась в том, что я краду из ее квартиры фотографии и документы, а консьержка в часы отсутствия Люсиль включает в квартире газ.

Несмотря на опасения, я с семьей и друзьями отправилась на каникулы в Жер. Я регулярно звонила Люсиль, узнавала, как у нее дела. День ото дня мама становилась все более встревоженной, и однажды сообщила мне, что у нее в мозгу «металлические чипы». Манон на несколько недель вернулась в Париж из Мексики и не дозвонилась до мамы. Вскоре мы обе понятия не имели, где искать Люсиль – она не отвечала на звонки, и на работе ее не видели (а ведь в Ларибуазьер она только начинала!). Мы с Манон посовещались, и Манон поехала к Люсиль – проверить, что происходит. Люсиль согласилась открыть дверь, но перед носом Антуана, мужа Манон, тут же ее захлопнула. Манон оказалась с матерью лицом к лицу. Манон держала в руках специальное креслице для ребенка. При виде безумия в глазах Люсиль, Манон бросилась к дверям и впустила мужа. Люсиль не спала уже несколько ночей подряд. Когда примчались спасатели, Люсиль сбежала вниз по лестнице и спряталась в лифте, откуда ее едва выудили.

Утром же я села в поезд до Парижа.

Я узнала о том, что перед распределением в психиатрическую лечебницу маму отвезли на осмотр в Ларибуазьер. Это была катастрофа. Маму туда ведь только что наняли – еще даже испытательный срок не закончился.

Люсиль захлопнула за собой дверь, оставив ключ внутри. Мы вызвали слесаря. Квартира выглядела так, словно в ней неделю орудовали дикие обезьяны. На полу валялись пустые бутылки. Кроме того, Люсиль перерезала телефонные провода – в прямом смысле, ножницами. На некоторых предметах – на книгах, на репродукциях картин – висели разноцветные стикеры: корявым почерком мама записывала свои бредни.После пятнадцати лет стабильности Люсиль слетела с катушек.

Ее перевели в филиал больницы Мезон Бланш недалеко от парка Бют-Шомон.

Запертая в маленькой темной комнатке, Люсиль пропустила свадьбу Виолетты, на которую все родственники явились в своих лучших туалетах. Сияющая Виолетта, в тот день особенно красивая, подарила дому Пьермонта последний праздник.

В больнице Люсиль держали не очень долго, всего несколько недель, затем выписали ей новое лечение и отпустили.

Быстро поправившись, Люсиль продолжила работу, начатую в БОБН (Бригада по обслуживанию больных наркоманов), в больнице Ларибуазьер.Когда Люсиль привозили на «Скорой помощи», она говорила с женщиной-психиатром – той самой, которая проводила собеседование при приеме на работу. Выйдя из больницы, Люсиль очень волновалась, однако начальство подтвердило намерение оставить за Люсиль ее должность. Мама выразила огромную благодарность психиатру Ларибуазьер, и годы, проведенные в этой больнице, оказались для Люсиль очень счастливыми.

Протекали недели и месяцы, Люсиль вроде бы восстановила прежний ритм жизни, однако порой ее тревожили странные мысли, подозрения и страхи. Из двух зол она всегда выбирала одно – худшее. Я волновалась и однажды решила позвонить врачу, который занимался мамой при госпитализации. Он весьма четко обрисовал ситуацию: либо смирительная рубашка и такие дозы лекарств, при которых мама не сможет ничего, либо нормальная жизнь, время от времени омрачаемая приступами паники и бредовыми мыслями.

– Многие здоровые люди порой ведут себя как психи, и родственники не принимают это за сумасшествие, – уточнил врач.

Из этой беседы я сделала вывод, что мы должны принимать Люсиль такой, какая она есть, и не обращать внимания на мелкие отклонения, если они не мешают маме работать, жить и любить нас. Мы приняли решение доверять маме и позволять ей самой регулировать свой организм, настроение и страхи.

Всюду, где бы Люсиль ни появлялась за эти пятнадцать-двадцать лет, она заводила друзей. Люсиль олицетворяла собой одновременно и ребенка, и взрослого, и шаловливого фантазера, и серьезного глубокомысленного человека. Люсиль в жизни везло – она легко заводила верных друзей.

Думаю, что работа, сознание собственной нужности и полезности, желание облегчить страдания других людей давали Люсиль возможность самореализации. Она чувствовала себя стабильно благодаря работе.

Несколько раз Люсиль навещала Манон в Мексике. Она любила убегать от обыденности, встречаться с Манон и семейством, жить в красивом доме, она любила квартал Койоакан, живопись Фриды Кало и Диего Риверы.

Пожив в Мексике три года, спустя какое-то время после рождения второй дочки, Манон вернулась в Париж.

Мои дети, а чуть позже и дети Манон называли Люсиль, по ее просьбе, бабушка Люсиль . Люсиль ценила свой статус бабушки и матери, для нее все выглядело проще простого: она продержалась очень долго, дожила до внуков – и это победа.

Мои дети до сих пор отлично помнят, как бабушка гуляла с ними в парке Виолетты и готовила им блины – неизбывный ритуал, прекрасные моменты прошлого! Каждый раз Люсиль позволяла детям готовить рататуй по их собственному рецепту, использовать любые продукты из холодильника и обещала непременно попробовать блюдо.

И поэтому на глазах у моей хитрющей дочери и сына Люсиль перепробовала разнообразные приправы, шоколад, тесто, варенье, соевый соус, кока-колу, провансальские травы, сгущенное молоко, оливковое масло и многое другое.

Люсиль оказалась супербабушкой, заботливой и внимательной, она тряслась над нашими детьми в сто раз больше, чем над нами во времена нашего детства. Люсиль не отходила от детей ни на шаг, брала их за руку у светофора (даже когда они достаточно выросли, чтобы справляться в одиночку), никогда не оставляла открытыми окна и проводила свободное время, воображая гипотетические катастрофы (сквозняк, молния, ступенька, бактерия) и способы защиты от них детей.

Я вспоминала, сколько долгих часов мы с Манон проводили вдвоем, лишенные маминого внимания.

Однажды мы с Люсиль встретились в кафе, и она поделилась со мной некоторыми опасениями по поводу детей. Люсиль повсюду мерещились педофилы, и каждого мужчину старше пятнадцати лет она тут же записывала в категорию насильников и маньяков. Меня немного угнетала мамина одержимость, и я не хотела, чтобы она угнетала детей. Мой разговор с Люсиль быстро перешел на повышенные тона, Люсиль вела себя агрессивно, я выходила из себя. Я точно не помню, что говорила, кажется, что-то насчет страхов, которые она переносит с себя на наших детей. Люсиль внезапно выскочила из-за стола и опрокинула стол с нашим обедом прямо мне на колени. Я сидела в модном кафе на улице Оберкампф и на виду у всего честного народа созерцала картофель фри, жареную курицу, крок-месье и салат у себя на брюках. Люсиль испарилась. Я с достоинством поднялась со стула, собрала рассыпанный картофель, подняла стол, оставила деньги и ушла, не оборачиваясь.

Мы никогда больше не возвращались к этому эпизоду. Время научило нас двум вещам: орать друг на друга и прощать друг друга.

Люсиль обожала улицу Жан-Жорес, магазины Fabio Luci и Sympa, где продавалась одежда и аксессуары – отнюдь не на любой вкус. Мама часами зависала в бутиках, разглядывая новые и старые модели, покупала себе помаду, колготки, майки, лифчики, сумки, туфли – с ее точки зрения, безупречного качества. Люсиль постоянно моталась по разным барахолкам и блошиным рынкам, где выуживала из общего бардака более или менее полезные финтифлюшки. С годами Люсиль прикипела душой к разного рода дешевому хламу, безделушкам и убогому декоративному ширпотребу.

Для внуков Люсиль откапывала на рынках удивительные презенты – бутылочки, соски, фломастеры, конструкторы, мягкие игрушки, точилки, фигурки разных зверей и птиц.Вспоминая возвращение Манон в Париж, я думаю, что эта эпоха соответствует наиболее спокойному периоду жизни Люсиль, периоду нежности, благости, приятных забот, периоду тишины перед новой волной безумия. У меня сохранились фотографии с дней рождений Люсиль – на снимках она гордо улыбается и выглядит вполне счастливой, хотя свечек на торте уже чересчур много.

Накануне шестидесятилетия Люсиль предприняла необходимые шаги, чтобы отсрочить пенсию и продолжить работу в больнице. Люсиль не хотела получать крохотную пенсию, к тому же ей нравилась ее работа, и она боялась бездействия.

Получив отсрочку по пенсии, Люсиль отправилась к врачу – у нее давно болело плечо. Врач велел сделать рентген легких.

Вскоре Люсиль позвонила мне и своим фирменным категоричным взволнованным тоном объявила, что у нее рак легких. Поскольку результаты анализов еще не пришли, я попыталась ее успокоить – мол, необходимо подождать, может, все не так серьезно и не стоит драматизировать, какого числа МРТ?

Я отлично помню, как повесила трубку и завершила разговор на мажорной ноте, хоть и понимала: у мамы рак, и она это знает.

Предыдущим летом Люсиль часто жаловалась на сильную усталость. На выходных в Пьермонте, где мы собрались вместе с детьми и Манон (Лиана охотно предоставила нам дом на время своего отсутствия), мы с сестрой списывали мамину усталость на трудовые перегрузки, нехватку сна, солнца, общественный транспорт, парижский ритм жизни и даже – на нежелание заниматься бытом. Затем Люсиль на неделю съездила к Манон в Мексику и отлично отдохнула.

Обследования подтвердили рак.

Сначала Люсиль попросила никому не говорить, посещала врачей, заполняла бумаги, сдавала анализы. Ей предстояла операция – удобное расположение опухоли позволяло удалить раковое образование целиком, – затем химиотерапия и лучевая терапия.

Люсиль предупредила семью в последний момент.

Мама расстроилась из-за реакции Лианы.

По словам Люсиль, Лиана не приняла ее болезнь всерьез.

В день, когда Люсиль положили в Институт Монсури, я обедала с ней в кафе в четырнадцатом округе. В двух шагах от квартиры на улице Огюст-Лансон (где мы жили с Габриелем), в двух шагах от парка Монсури, где мы с Манон гуляли в детстве, в двух шагах от квартиры Беренис, в двух шагах от больницы Святой Анны.

Воспоминания разворачивались в моей голове, как лоскутное покрывало, чью мозаику я никак не могла собрать воедино, а тем временем Люсиль сидела передо мной, выпрямив спину и стараясь «держать лицо». Люсиль бросила курить, ей будущее выглядело не слишком заманчиво: химия, катетеры, облучение, лекарства. Однако мама умудрялась поддерживать разговор и расспрашивала меня о новой книге, о работе, о том, как идут дела…

Люсиль прооперировали в понедельник утром.

В реанимацию нас не пустили, поэтому мы ждали следующего дня. Новости нам, впрочем, сообщили по телефону в тот же день. Операция удалась на славу, хотя хирург был вынужден удалить два ребра, на которые распространились метастазы.

На следующий день я сбежала с работы рано, чтобы навестить Люсиль. Она пребывала во власти разных трубок, дренажей, капельниц с морфином и тому подобного. Ее только что перевезли в палату, и, несмотря на слабость, она произнесла несколько слов.

Несколько дней подряд мы с Манон сменяли друг друга у постели Люсиль.

На четвертый или пятый день после операции я обнаружила Люсиль весьма возбужденной и взволнованной. Она сидела на кровати, подозрительно озираясь. Как только я вошла, мама схватила меня за руку и стала умолять отвезти домой. Она заверяла меня, что медсестры сговорились ее извести, а в доказательство продемонстрировала телевизор, на котором работал только один канал, шестой, который Люсиль ненавидела – по нему показывали тупые вредные для здоровья передачи. Мама хотела, чтобы мы с Манон устроили ей побег. Манон беседовала с Люсиль утром по телефону.

Организм Люсиль, ослабленный операцией и лекарствами, не справлялся с психическими проблемами.

Я отыскала медсестру, и та со вздохом предварила мой вопрос словами о том, что Люсиль – тяжелая пациентка. Назначения психиатра касательно возобновления лечения после операции в суматохе потерялись. На время реабилитации маму оставили без дополнительных психотропных препаратов, которые могли затруднить дыхание. А теперь Люсиль вдобавок получала огромную дозу морфина.

Медсестра пообещала поговорить с врачом. Состояние мамы пришло в норму, как только доктор отменил морфин и назначил маме ее прежние лекарства.

Люсиль выписали спустя две недели после операции. Я забрала ее на такси и отвезла к Манон.

Манон решила оставить маму у себя, пока та полностью не поправится. Я не предложила взять маму к себе домой – не только из-за отсутствия пространства, скорее – из-за отсутствия душевных сил. Я не могла выносить Люсиль больше трех дней, больна она или здорова. Я восхищалась заботливостью Манон.Я знаю, как Люсиль ей благодарна.

Окрепнув, Люсиль переехала в свою старую квартирку, где ее ждали цветы и растения, которые я регулярно поливала.

Как-то в воскресенье после полудня Люсиль пришла ко мне в гости на чай и без лишних предисловий объявила, что дальше бороться за жизнь не хочет. Моей сестре мама сообщила о своем решении заранее. Люсиль претерпела операцию, удаление опухоли, но химиотерапию выносить была не намерена.

Не могу описать, что в тот момент щелкнуло в моем сознании, какой рычаг повернулся, какая искра сверкнула, но я разрыдалась в голос. Я кричала на Люсиль, кричала, что она не имеет права так с нами поступить. Моя паника и горячность задели маму за живое, она ослабила хватку. Я убедила ее в том, что стоит еще раз проконсультироваться с онкологом (которому Люсиль ничего не сказала о своем решении), чтобы он живописал последствия отказа от химии. И если мама после этого все еще будет придерживаться своего выбора, я его приму.

Люсиль согласилась.

Спустя несколько дней мы с мамой отправились в больницу Сен-Луи, где опытный врач, видавший виды, сумел убедить Люсиль в том, что умереть она всегда успеет.Месяцы химиотерапии заслуживают отдельного повествования, хотя в наше время раковые больные повсюду. Они пережили химию, они преодолели страх, они справились.

Люсиль не облысела, но набрала вес. Она часами лежала дома на диване, сломленная усталостью, опухшая от кортизона.

Лучевая терапия заставила Люсиль распрощаться с красивой кожей.

Мы с Манон, то вместе, то по отдельности, все время были рядом. Я сблизилась с мамой, стала чаще ей звонить, чаще ее навещать.

При этом я не могла обнять маму, взять ее за руку, даже похлопать ее по плечу. Люсиль сохраняла дистанцию, держалась особняком, холодная и неприступная, будто каменное изваяние, окутанное мраком боли. Помимо коротких формальных поцелуев при прощании и расставании, Люсиль отвергала какой-либо физический контакт.

Точно не помню, в какой момент мы узнали о том, что у Лианы рак поджелудочной железы и жить ей осталось всего несколько месяцев.

Люсиль, измученная и раздавленная после года борьбы с болезнью, подготовила бумаги для оформления пенсии. Она слишком долго отсутствовала, чтобы вернуться на работу. В какой-то степени выход на пенсию оказался для Люсиль тяжелым ударом.

В Интернете мама принялась выискивать информацию о рецидивах рака. Согласно статистике, выживали и не заболевали снова всего 25 % пациентов. Меня возмутило мамино поведение, я объяснила ей глупость ее затеи и заставила пообещать, что больше она в Интернет за этим не полезет.

Спустя три месяца после лечения Люсиль обследовали.На консультацию к онкологу маму сопровождала ее подруга Мари. Наконец-то Люсиль смогла выдохнуть – результаты оказались положительными.

С утра до ночи Люсиль занималась оформлением своей пенсии, поднимала все старые документы и бумаги, все справки о работе, счета, делала копии. Несколько лет у производителя кожаных сумок Люсиль получала черную зарплату. Теперь ей предстояло разбираться с органами пенсионного обеспечения. Люсиль нервничала.

У мамы болела спина, руки, плечи, она принимала все больше анальгетиков, у нее стали дрожать руки.

Курс лечения рака благополучно завершили, но боль, которая должна была постепенно пройти, не проходила. Каждые три месяца, на всякий случай, Люсиль делали обследования.

Люсиль боялась, что у нее развивается болезнь Паркинсона. Она попросила сделать диагностику и выяснила, что Паркинсона у нее нет.

Люсиль снова стала гулять по Парижу, записалась добровольцем в общество по борьбе с неграмотностью, а также в программу «красоты», предложенную в больнице некой косметической фирмой. Депрессивная, загнанная в угол, истощенная Люсиль пыталась начать жизнь заново.

Однажды в среду, в обеденный час, раздался телефонный звонок.

– Мама умерла, – сказала Люсиль спокойно, безо всякой агрессии, обычно служившей ей прикрытием и защитой.

И вдруг Люсиль, которая никогда слезинки не проронила, заплакала.

Она хотела немедленно ехать в Пьермонт, но не могла взять себя в руки, чтобы собрать вещи, она чувствовала себя уставшей и ослабленной.

Я сказала маме, что сейчас же приеду, позвонила мужу – попросила забрать детей. Я обнаружила маму в состоянии крайнего смятения и растерянности.

Жюстин и Виолетта провели в Пьермонте несколько недель, выхаживая мать, и в момент смерти были рядом с ней. Они позволили Лиане умереть дома, как она и желала.

Я слышала, как Люсиль разговаривала с сестрами по телефону. Судя по всему, они просили ее не спешить и приехать на следующий день или даже через день. Повесив трубку, Люсиль вновь разрыдалась.

Из кухни я позвонила Жюстин и Виолетте. Кто-то из них (не помню кто) объяснил мне, что они намереваются забрать Тома из лечебницы, пригласить в ресторан и сообщить о смерти матери. Том сильно осложнял дело – его реакцию нельзя было предугадать. Я сказала: вы не имеете права не пускать Люсиль!

Я помогла маме собрать вещи, она то и дело задыхалась, не в силах поднять даже собственную сумку. Я позвонила на вокзал, узнала расписание поездов, затем позвонила в Пьермонт, чтобы предупредить семью. Кажется, мы взяли такси до Лионского вокзала, билет купить не успели, я забросила мамину сумку в вагон, дала ей денег и оставила одну – бледную, как смерть, и дрожащую.

Похороны Лианы состоялись в самом начале декабря.

В ледяной церкви я прочитала текст, посвященный бабушке. Многие присутствовавшие выступили с речью, многие вспоминали жизнелюбие Лианы, ее легкий характер, свет, который она распространяла вокруг себя, ее заботливость и соучастливость. Друзья, соседи, родственники – пришли почти все.

Вернувшись с похорон, мы устроили небольшой обед. Люсиль практически сразу поднялась наверх и легла на кровать в комнате Тома.

Внезапно я заметила ее отсутствие, я побежала за ней, увидела ее распростертой на постели – бледную, почти прозрачную. Я сердилась на то, что Люсиль не хотела разделить трапезу с нами и – в какой-то степени – отдать последнюю дань Лиане. Мы обменялись парой слов, затем я раздраженно хлопнула дверью и ушла.

Долгие месяцы меня потом мучила совесть.

Я не заметила маминой боли, ее отчаяния, я просто хлопнула дверью, как бесчувственная стерва.

Внизу в теплой дружеской семейной обстановке я наслаждалась воспоминаниями, просмотром старых фотографий, пила вино, ела киш и другие закуски, смеялась, шутила, вздыхала.Потом меня долго преследовала лишь одна мысль: я находилась не там, где во мне нуждались.

Вернувшись в Париж, Люсиль сломала ногу, просто так, на ровном месте, на тротуаре. Из этого мама сделала вывод, что тело ее деформируется, деградирует и скоро совсем перестанет служить.

Я несколько раз приезжала к маме, ухаживала за ней, покупала ортопедическую обувь.

Манон тоже навещала маму, ходила в магазин, готовила еду, хотя Люсиль не желала есть ничего, кроме пирожных, тортов и конфет. Манон предложила маме несколько недель погостить у нее, Люсиль отказалась.

Я постоянно выступала со своей новой книгой, к тому же истекали последние недели моей работы в офисе (меня уволили за то, что я не желала следовать стратегиям предприятия), я разбирала свой стол, ящики, передавала коллегам документы.

В январе я – с чувством тревоги и облегчения одновременно – ушла с работы.

В середине января Люсиль пригласила нас с Манон и детьми в гости. Кажется, на среду. Мы привыкли отмечать Рождество дважды: сами по себе в своих «гнездах» и с Лианой, хотя от традиционных семейных торжеств, какие устраивались в Пьермонте, я отказалась. Люсиль пригласила также Сандру, мою подругу детства из Йера, с семьей. Мы обменялись подарками, дети очень порадовались празднику, мы прекрасно провели время, и лишь гораздо позднее я поняла, что мы попали на прощальный вечер – Люсиль покидала нас.

Время от времени Люсиль казалась мне слишком возбужденной, я беспокоилась о том, правильно ли она принимает лекарства, не случится ли снова какой-нибудь приступ.

Манон по-прежнему хотела, чтобы мама пожила несколько недель у нее.

Люсиль сказала, что подумает.

В следующее воскресенье Люсиль предложила мне пойти с ней на блошиный рынок Мен-Уэн. Вроде бы ходить Люсиль стало легче, и так как она знала о моих поисках старых эмалированных рекламных табличек для друга, решила воспользоваться случаем, чтобы мне подсобить. Но я неважно себя чувствовала и устала, поэтому отказалась.

В пятницу двадцать пятого января 2008 года Люсиль позвонила мне, когда я собиралась выходить из дому. Я прислонилась к краю раковины на кухне у окна, и мы поболтали о том о сем. Люсиль чувствовала себя лучше и собиралась на уик-энд к подруге Мари, вернуться обещала в воскресенье вечером. Я обрадовалась, что мама не теряет времени даром, развлекает себя, отдыхает. Она говорила веселым бодрым голосом, легким, как никогда, и звонким. Я не придала звонку никакого значения. Правда, Люсиль повесила трубку практически посреди фразы, но она всегда так делала, а я всегда считала такую манеру показателем внутреннего хаоса. Люсиль никогда не выстраивала свою речь логически, поэтому, когда она обрывала разговор, я думала – значит, она уже все сказала.

В пятницу утром я разговаривала с мамой в последний раз, и она это знала.

На выходных я не думала о Люсиль, я толком не помню, чем занималась, те дни стерлись из моей памяти, вылетели из головы, как непокорные птицы из клетки. В понедельник я не позвонила маме, я работала над романом, который переписывала за кое-кого другого.Во вторник я позвонила Люсиль около двух часов и оставила сообщение на автоответчике. Вечером, перед ужином, я перезвонила, мама по-прежнему не брала трубку, я попробовала пробиться на мобильник – ноль результата. Я позвонила Манон, так как Люсиль иногда ночевала у нее, когда присматривала за внучками. Но на этот раз – нет. Манон тоже не слышала Люсиль с пятницы. Обычно мама ставила нас в известность о своих перемещениях, делах и планах – чтобы мы не волновались. Таким образом, она рисовала на мысленной карте свой маршрут. Вечером я звонила Люсиль несколько раз и воображала причины, по которым она не снимает трубку. На следующий день Манон позвонила мне в половине седьмого утра – она не спала всю ночь, каждый час звонила маме на стационарный телефон и на мобильник, так и не добилась ответа и теперь собралась ее навестить.

В среду утром я приняла душ, оделась, оставила сына перед телевизором, сказала ему, что бабушка Люсиль не отвечает на звонки, поэтому надо съездить и проверить – все ли в порядке. Поскольку во время маминого отсутствия цветы поливала я, ключ от квартиры у меня был.

Пустынное метро в ранний утренний час натолкнуло меня на совершенно глупую мысль: мама не отвечает по телефону, и я совсем одна. Я думала, Люсиль слетела с катушек, думала, найду ее в том же состоянии, как моя сестра несколько лет назад – возбужденной, безумной, агрессивной, – придется уговаривать ее лечь в больницу, придется вызвать «Скорую помощь». Я вдруг поняла, что наш с Манон возраст не сыграл никакой роли относительно закидонов Люсиль. Мы страдали и не знали, что делать, чувствовали себя беспомощными тогда и чувствуем себя чуть ли не хуже – сейчас. Мы родились от этой странной, непостижимой женщины, и мы навсегда останемся ее наказанием и ее искуплением.

Прежде чем отправиться в квартиру Люсиль, я оставила ей последнее сообщение на автоответчике – мол, ладно, мама, хватит, мы с Манон достаточно попортили себе нервы, мы едем к тебе.

Выйдя из метро, я пошла по улице Сант де Доре – это абсолютно прямая улица, которая ведет все выше и выше – к маминому дому. Я пересекла площадь, воздух был влажным, небо – серым.

Я позвонила, подождала минуту, затем отперла дверь ключом. Я сразу увидела ее – она лежала на кровати. Дверь в спальню открыта, Люсиль – ко мне спиной. Я позвала: «Мама, мама», – несколько секунд ждала ответа, стоя в тишине, затем ринулась вперед по коридору, я подумала – она спит, я собрала силы в кулак, я вошла в спальню. Занавески задернуты, включено радио – признак жизни, мама часто ложилась спать, не выключая телевизор или радио, я подошла к кровати, села на корточки, потрясла маму за плечо, сначала легонько, затем сильнее, я никак не могла остановиться, я все повторяла – мама, мама, мама…

Реальность не могла достичь моего сознания, это было невозможно, неприемлемо, слишком больно. Я говорила – нет. Нет. Этого не может быть!

Люсиль лежала на боку, скрестив руки на груди, я попыталась ее повернуть, но тело одеревенело, я хотела выключить новости на Франс Интер, но мои пальцы шарили в пустоте, не находя нужной кнопки. Меня охватила дикая паника, я подошла к закрытому окну, раздвинула занавески, сняла куртку и шарф, положила их на стул, поставила сумку на пол у стола. Время вдруг остановилось, время давало мне шанс осознать, что происходит, я не осознавала, время медлило, давало еще один шанс. Однако ничто не сдвинулось с места, не шелохнулось, я подошла к маме, встала на колени у кровати, наклонилась. Ее руки выглядели голубыми, словно вымазанными в краске, а фаланги – темно-синими. Громким голосом я произнесла: что ты наделала, что ты наделала, ты выкрасила себе руки?!

Я не верила самой себе, не верила своим словам и своим глазам. Я не могла поверить, я ни на секунду не могла допустить, предположить эту реальность. Я переживала то, что не могла пережить, поэтому я отрицала переживание, смерть, мрак, боль, тьму.

Мамино голубоватое лицо опухло, бледные щеки напоминали сыр с плесенью, надолго забытый в холодильнике.

Одним рывком я встала и побежала прочь по коридору. Я кричала так, что мое горло разрывалось. Я кричала – бессильная, сломленная, опустошенная, – я кричала, я кричала, я кричала.

Я вернулась в спальню, схватила телефон и вдруг почувствовала гнилостный тошнотворный запах разлагающегося тела. Я открыла окно, я едва держалась на ногах, мои ноги скользили по паркету. Я оперлась о кресло-качалку. Я хотела сбежать – от запаха, от зрелища, – я хотела бежать со всех ног, но конечности отказывали, меня словно припаяли, пригвоздили к месту, я не могла шелохнуться, не знаю, сколько времени я провела в таком состоянии. Я стонала, у меня дрожали руки, я пыталась прийти в себя, успокоиться, надо позвонить Манон. Вдруг я увидела на полу подарки и письмо, которое мама, видимо, оставила нам перед смертью. Не уверена, что я его сразу прочла, я просто взяла его в свои дрожащие руки. Я набрала номер «Скорой помощи», в трубке играла музыка ожидания, я подождала, сказала кому-то, что моя мать умерла, моя мать уже пять дней лежит мертвой: «Не оставляйте меня одну». Трубку передали врачу, тот объяснил, что делать дальше, потом позвонила Манон, я хотела не принять ее вызов, но нажала не на ту кнопку, Манон услышала обрывок моего разговора с врачом. Манон все поняла, Манон закричала – нет, нет, нет, это невозможно! Я подумала о том, что девочки Манон, наверное, все слышат. Манон орала, вопила, выла. Не помню, как я пыталась успокоить Манон. Я рассказывала о таблетках в постели Люсиль, о письме, я плакала, я дрожала, я сказала Манон, что люблю ее, Манон спросила, где я нахожусь, и велела немедленно убираться оттуда.

Слыша голос Манон, я нашла в себе силы выйти из комнаты и добраться до кухни.

Я прочла письмо Люсиль к Манон – письмо, полное любви и усталости.

Я позвонила отцу своих детей, пронзительным истеричным голосом попросила его приехать домой, забрать нашего сына.

Позже Манон позвонила мне и сказала, что едет.

Потом прибыла полиция, их было пятеро, пятый захлопнул дверь спальни.

Потом явились Манон с Антуаном.

Мы расположились в гостиной, я села в плетеное ивовое кресло. Манон села на диван и сказала: «Я так хотела бы обнять ее». Лицо Манон исказилось болью.

По лицу Манон я вдруг поняла, что смерть – это непоправимо.

Позже тело Люсиль, закрытое простыней, вынесли из дома. Она была обескровлена.

Мы с Манон ходили в комиссариат давать показания.

Пришлось предупредить Виолетту, Жюстин, Варфоломея и Лизбет, которая в тот момент путешествовала – ей оставили сообщение.

Мы дождались аутопсии, отчета и разрешения на ингумацию. Двенадцать дней тело Люсиль лежало в Институте судебной медицины. Круто, да?

Все это время я оставалась на ногах, я не теряла ни минуты, я держалась, чтобы не умереть от горя, чтобы не уступить ужасу, кошмару, я боролась с воспоминаниями, со зрелищем трупа, со смрадом.

В день похорон Тад и Сандра, мои подруги детства, приехали помочь нам с организацией и подготовкой. Мелани, моя подруга во веки веков, тоже, конечно, протянула руку помощи. Мы сходили на рынок, купили розы, приготовили еду. Затем мы встретились с Жюстин, Виолеттой и Томом, чтобы пообедать в кафе около кладбища Пер-Лашез. Меньше чем за два месяца мы потеряли Лиану и Люсиль.

Слишком много утрат.

Стоял февраль, на улице было солнечно и холодно, на небе – ни облачка.

Бесконечная грусть окутывала нас в этот день, мы встречали людей перед крематорием – друзей Люсиль, знакомых Люсиль, всех, кто знал ее достаточно, чтобы оплакивать, я еле держалась на ногах, стараясь глубоко дышать. Я видела отца моих детей, отношения с которым из-за одной моей любовной интрижки в тот момент меня тяготили, видела его родителей, друзей Люсиль, ее коллег из больниц, своих друзей, друзей Манон, кузенов и кузин, дядюшек и тетушек, мою издательницу, Варфоломея, Мари-Ноэль, Камиллу с мужем, Гаспара, Фореста и Небо. А затем я увидела своего отца и распалась окончательно.

Люсиль перед смертью оставила ряд указаний касательно пожертвований, подарков и прочего. Полное собрание сочинений Рембо предназначалось Антуану, мужу Манон. На книгу «Маленькие поэмы в прозе» Бодлера, которую Люсиль обожала, она наклеила стикер.

Я прочла перед всеми вслух: Тебе известна лихорадка, которой мы в своей холодной нищете противостоим? Ностальгия по стране, которой мы не знаем, тоска по местам, где мы не были? Есть приют для тебя, красивый, богатый, спокойный, где правят честь и фантазия, где счастье хочется вдыхать, как мягкий воздух, где архитектура поражает, как музыка? Там стоит жить и умереть! На меня смотрело прошлое Люсиль – оно смотрело чистыми глазами, без сожалений, без упреков, без осуждения. Оно просто смотрело, и мне казалось, на меня смотрят пространство и время.

В коридоре, выходя на улицу, я обернулась, чтобы проверить, все ли идет по плану, все ли уже снаружи, и вдруг увидела лицо Небо, убитое страданием. Он рыдал, не закрывая лицо руками.Мой отец внезапно вспомнил, что оставил свой портфель со всеми бумагами в такси, на котором ехал в крематорий. А Габриель явился в полубессознательном состоянии и без документов.

Для наших детей Люсиль оставила десяток маленьких подарочков, на каждом стояло имя.

Письмо покоилось в бумажном сером пакете, где мы с Манон также нашли два кулона – кристалы «Lalique» в форме сердечек.

Дорогие девочки!

Пришел долгожданный час. Я в конце пути, и я устала. МРТ – это супер, но надо прислушиваться к своему организму. Я никогда никому не доверяла своей боли. Одному я говорила одно, другому – другое, и они передавали третьему.

Я ужасно измучена. Моя жизнь очень сложна, а со временем станет только тяжелее.

Приняв решение, я успокоилась, хоть переход от жизни к смерти меня и страшит.

Я любила вас, мои девочки, больше всех на свете. Я очень старалась, поверьте.

Берегите своих детей.

Люсиль

P.S.: Подберите к своим кулонам цепочки по вкусу. Да поспешите, у меня нет чека, так что лучше действовать, пока продавец меня не забыл. Я понимаю, что вам больно, но также понимаю, что это неизбежно. Я все равно бы – так или иначе – умерла. Я хотела умереть живой.

Я перечитала письмо десятки раз в поисках какой-то мелочи, детали, подробности, чего-то, что я упустила. Я хотела увидеть в письме Люсиль что-то особенное, послание, признания, извинения, раскрытие тайны маминой личности. Увы. Люсиль писала скромно, элегантно, со вкусом, с юмором, но без излишеств. Письмо отражает мамин характер – она всегда пыталась подняться над тривиальностью и анекдотом и развеять туман.

После смерти Люсиль я долгое время чувствовала себя испуганной – у меня дрожали руки, ноги, сердце билось очень быстро, кровь приливала к вискам и стучала, словно молоток судьи. Внезапно я подумала о том, что Люсиль даже не попыталась уберечь меня. Она знала, что я живу ближе всех от нее, она знала, что у меня есть ключ, она знала, что я приеду одна.

Мне было горько.

Однажды утром, спустя почти две недели после смерти Люсиль, мне позвонила ее консьержка. Она нашла письмо, отправленное Люсиль, которое почему-то вернулось. Письмо было адресовано мне и отправлено в день маминой смерти.

Коротким письмом, которое я должна была получить уже в понедельник, Люсиль оповещала меня о своей смерти. Она приложила к письму чек на восемь тысяч евро – для организации похорон. Она писала, что надеется – денег хватит и что на счету есть еще – для нас, нам в подарок.

Если бы я получила письмо вовремя, у меня был бы выбор – отправиться самой или вызвать бригаду.

Однако по невнимательности – безусловно, из-за волнения – Люсиль перепутала номер моего дома.

В течение нескольких недель я снова и снова в уме возвращалась к трагическому событию, я вспоминала слова, ремарки, паузы, я выстраивала систему иерархии, которая позволила бы объяснить самоубийство Люсиль. Отчаяние, болезнь, усталость, смерть Лианы, обездвиженность, безумие.

Я все отвергала.

Ведь когда человек хочет жить, он не убивает себя.

Днями, неделями, месяцами я задавалась одними и теми же вопросами: почему она решила покончить с собой, почему она не дождалась следующего обследования, почему она продолжала курить по половинке сигареты, вместо того, чтобы курить как паровоз, если ей уж так не терпелось сдохнуть?!

Почему?

Я была уверена в одном. В момент истощения и усталости после химиотерапии кто-то должен был оставаться рядом с Люсиль, не покидать ее ни на минуту.

Мы с Манон отправились к психиатру Люсиль за объяснениями. С точки зрения врача, вопрос состоял не в том, почему Люсиль выбрала конкретный момент, а в том, как она держалась все эти месяцы и годы. По словам врача, Люсиль постоянно говорила о нас, гордилась нами, считала нас своим смыслом жизни.

Я пользовалась проездной карточкой Люсиль на протяжении нескольких недель (забрали ее только после закрытия счетов). Управление парижского транспорта могло похвастаться тем, что их труп продолжал ездить на метро и жить своей жизнью.

Каждую ночь мне снилась мама – в постели, со светлыми волосами, в темном жилете, повернутая лицом к стене. Каждый раз, стоило мне только лечь на бок, я вспоминала мамино тело, у меня перехватывало дыхание, я вновь видела голубые руки, кувшин с водой и стакан на тумбочке, труп, завернутый в белые простыни. Это случилось двадцать пятого января в маленькой тихой квартирке. Я представляла себе, как несколько дней мама лежала в одиночестве, никто не прощался с ней, никто не держал ее за руку, никто не оплакивал ее. Я крутилась в постели, рыдала, как ребенок, и не могла уснуть…

Фотографии, рисунки, письма, молочные зубы, подарки на День матери, книги, одежду, побрякушки, игры, бумаги, газеты, тетради, отпечатанные тексты – Люсиль сохранила все.

Когда мы закончили разбирать мамину квартиру, мы устроили «день открытых дверей», чтобы каждый член семьи мог унести с собой дорогую для его памяти вещицу. Остальное предназначалось для благотворительной компании «Emmaüs».

Мои дети в последний раз пришли в бабушкину квартиру. Я радовалась тому, что они смогут снова вдохнуть воздух Люсиль, вспомнить ее, получить подарки с того света.

Дети отправились домой с моей подругой Мелани на ее машине. В метро я бы с таким количеством коробок далеко не уехала. Какие-то вещи выложили дома у Мелани (у меня физически бы не хватило места на все), остальное – растения, фотографии и так далее – выгрузили у меня.

Я встретила Мелани с детьми у входа в дом, открыла багажник. Поверх коробок лежала табличка «По газону не ходить» из сквера у дома Люсиль. Мелани не смогла отказать детям – эта табличка пробуждала столько воспоминаний, что пришлось вырвать ее из земли и взять с собой.

Моя дочка с чувством собственного достоинства объяснила:– Бабушка Люсиль хотела украсть эту табличку, поэтому мы это сделали.

Спустя несколько месяцев после маминой смерти я заполняла ее налоговую декларацию и обнаружила, что ее пенсия со всеми вычетами составляла шестьсот пятнадцать евро.

За квартиру Люсиль платила двести семьдесят два евро.

Черт, она бы сдохла, но не попросила бы у нас ни копейки , подумала я.

Затем я вспомнила, что так мама и сделала. Я разрыдалась.

Я часто вспоминаю этот момент.

Освободив квартиру Люсиль, я оставила себе маленький радиоприемник, под звуки которого Люсиль уснула. Я подарила ей приемник несколько лет назад. Сначала я сомневалась. Ведь Люсиль щекой лежала на радиоприемнике, когда я нашла мертвое тело. В результате я протерла радио и поставила в углу в гостиной, чтобы принять решение как-нибудь потом.

В течение нескольких недель после смерти Люсиль радио включалось само по себе, вдруг, внезапно. Сначала я в ужасе предположила, что мама посылает мне сигналы с того света, затем стала искать механизм, который под воздействием неведомых мне сил мог срабатывать таким образом.

Вокруг кнопки включения я обнаружила тонкий коричневый ободок, едва заметный для глаза. Я принялась отскребать его ногтем, затем стирать жидкостью для обработки гладких поверхностей. Загадочный круг исчез, но на следующий день появился снова. Я снова его стерла, он снова появился, я снова его стерла и так далее. В итоге, окончательно обезумев, я выбросила радиоприемник на помойку.

Примерно тогда же мне пришла в голову идея написать о Люсиль. Однако я решила этого не делать.

Затем идея, подобно таинственному ободку на радиоприемнике, вернулась.

Несколько месяцев назад, когда я уже начала работу над книгой, мой сын привычно устроился в гостиной, чтобы сделать уроки. Ему задали ответить на вопросы по «Арлезианке» Альфонса Доде из сборника «Письма с моей мельницы».

На девяносто девятой странице школьного учебника пятиклассника стоял такой вопрос: «Какие детали свидетельствуют о том, что молодой человек не излечился от любви? Замечает ли это его мать? Может ли она помешать самоубийству?»

Мой сын секунду подумал и что-то написал в тетради. Затем громким голосом уверенно и четко, так, словно никто из нас никогда не сталкивался с фактом самоубийства, произнес: «Нет. Никто не в состоянии предотвратить самоубийство».

Стоило ли мне писать целый роман, полный любви и вины, чтобы прийти к тому же заключению?

Среди фотографий Люсиль я нашла одну, на которой мама, Лиана, Жорж, Габриель, Лизбет и кто-то еще сидят за столом в Версале или в Пьермонте.

Люсиль в профиль, в черной водолазке, с сигаретой в левой руке. Мама на что-то смотрит и нежно, мягко улыбается.

Тьма Люсиль похожа на тьму Пьера Сулажа. Тьма Люсиль – это тьма по ту сторону, чьи блики, отражения, отсветы отрицают абсолютный мрак.

Теперь я больше уже ничего не ищу и не исследую. Я просто перечитываю письмо Люсиль. Стараюсь понимать ее буквально – она любила прямоту.

Она чувствовала и знала, что болезнь погубит ее, она устала, устала страдать. Она боролась всю жизнь, и на последнюю битву сил не хватило.

Люсиль умерла в возрасте шестидесяти одного года, не успев состариться.

Люсиль умерла живой .Я восхищаюсь ее храбростью.

Благодарности

Название книги я взяла из песни «Смелее, Жозефина» Алена Башунга и Жана Фока, чья искорка и мрачная дерзость вдохновляли меня, пока я писала роман.

Я благодарю свою сестру, братьев и сестер моей мамы.

Всех, кто уделил мне время.

Примечания

1

Французский психоаналитик и педиатр.

2

Хватит (итал.).

3

Кончено (исп .).

4

Разновидность метро в Париже.

5

Blue – от английского выражения «to be in the blues» – хандрить.

6

От немецкого «Schmutz» – грязь, сор.

7

Жерар Гаруст и Жюдит Перриньон «Беспокойная, автопортрет сына, художника, безумца». Iconoclaste, 2009.

8

«Salut les Copains» (фр.) – «Привет, ребята!», французский популярный мюзикл 60-х годов.

9

Farniente (ит.) – ничегонеделание.

10

Не могли бы вы переставить свою сумку куда-нибудь еще, потому что, знаете, мне сложно здесь держаться, я имею в виду, стоять в поезде. Пардон, я болезнь, то есть болезнь имею, но позвольте мне познакомить вас с моей дочерью, она комильфо, хотя и робкая (англ.).

Content

Дельфина де Виган «Отрицание ночи»

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Благодарности

Примечания