Шарлотте Вайце

Письмоносец

Холодное сердце,

непогоде подставлено тело,

ветер сквозь меня

Автобус кружит по перевалам и долинам. Время: половина восьмого утра, и до Форехайма еще неблизко. Другие пассажиры дремлют, задернув шторы, чтобы не мешал сквозняк, а Каспар не спит. Он сидит впереди, наискосок от водителя, и не спускает глаз с узкой полосы дороги в свете фар.

Когда Каспар в половине второго ночи вошел в автобус, водитель подумал, что этот пассажир перепил и его стошнит в салоне: так он был бледен. Но выпитое за ужином шампанское уже давно испарилось через кожу. Каспар отмечал Новый год у друзей, а когда пробило двенадцать, пошел к матери — попрощаться. Он в который раз рассказал ей, что переезжает на север, в городок под названием Форехайм, где он получил место сельского почтальона.

Белая разделительная черта на дороге проносится мимо, быстрее, чем глаз успевает заметить ее. Она колеблется из стороны в сторону, как в мультфильме, и похожа на белые крылья в полете. В какой-то момент она совсем исчезает, все черно. У Каспара перехватывает дыхание, ему кажется, что автобус летит в пропасть.

Он переводит дух, прижимает руки к лицу и смотрит на пейзаж за окном. На небе мерцают звезды. За кромкой деревьев видны тучи, хлюпает снег. Автобус переваливает через хребет, а после дорога резко идет под уклон. Затем — множество крутых виражей, потом автобус проезжает мимо фабрики, над водопадом, минует школу, особняки, аптеку, парикмахерскую, закусочную и супермаркет.

— Форехайм! — кричит водитель.

Пассажиры просыпаются и начинают собираться. Каспар крепко держит свои спортивные сумки.

— С Новым годом, — говорит он, выходя из автобуса.

Водитель глядит ему вслед, а другие пассажиры бросают косые взгляды и расходятся по разным маленьким тропам.

Почта — роскошное кирпичное строение — расположена как раз напротив автобусной остановки. Там резная деревянная дверь и окошки кассы по сторонам. Каспар осматривается: похоже, почта — самое высокое здание в городке. Он обходит его — ни людей, ни света, только везде валяются обгоревшие петарды. Он дрожит.

С задней стороны дома дверь. Там на ящике для писем табличка: «Почтмейстер Райнар Руск». Ручки спортивных сумок врезаются в ладони, он ставит их на землю и звонит. Звонок не работает. Каспар стучит в дверь, сперва робко, а потом все громче и громче. В почтовом ведомстве обещали, что Райнар Руск встретит его. Каспар нажимает на ручку: дверь открыта.

Он протискивается по узкой лестнице вверх и кричит: «Ау!» Пахнет потом, кухней, спиртом, полными пепельницами и хлевом. В помещении, которое можно считать прихожей, он находит выключатель. Через миг его ослепляет свет.

Стены прихожей отделаны коричневым деревом. Налево — захламленная кухня, прямо — закрытая дверь, а направо — дверь, на ручке которой болтается розовый бюстгальтер. Из этой комнаты доносятся вздохи, и слава богу, что Каспар оказался предупрежден. Бюстгальтер на дверной ручке у сельских почтальонов — старый знак, означающий, что в гостях дама.

Каспар открывает дверь в конце коридора. Скорее всего, жить он будет здесь. Оттуда пахнет хлевом, что-то возится в темноте, и его ног касается мягкое. Какое-то существо фыркает, Каспар зажигает свет — на полу стоит белый ягненок и смотрит на него. У него странные глаза: один ласковый, как у ребенка, а другой — змеиный. Больше в комнате ничего нет, только рукомойник, окно, стол, зеркало и шкаф. Высоко над кроватью висят в ряд фотографии прежних почтальонов в золотых рамках. Под глазами у них черные круги, и все они сфотографированы на фоне одной и той же горы. В правой руке у каждого по листу бумаги. Что на них написано, отсюда не видно, для этого Каспару пришлось бы взобраться на лестницу.

В прихожей слышен вопль девушки:

— Дурак ты, Руск, я-то думала, что могу на тебя рассчитывать! До свидания!

— Но я думал, ты сама хочешь.

Каспар оборачивается и видит нечто; скорее всего, это волосатая задница Руска. Он ищет взглядом девушку, но она уже бежит вниз по лестнице. Грохот от этого как от обвала в горах, а Каспар успевает увидеть только махающую руку.

— Подожди! — кричит Руск. — Лэрке, прости!

Он бросает взгляд в свою комнату.

— Одежду свою возьми! — ревет он, возвращается с огромной розовой охапкой, выбегает в кухню, открывает окно и выбрасывает одежду.

— Куда ты? Замерзнешь!

Каспар подходит к окну и выглядывает. Маленькая голая фигурка быстро сгребает одежду в охапку и убегает по главной улице. Каспар выходит к Руску, ягненок за ним, они останавливаются среди пробок от шампанского, недопитых стаканов, конфетти и бумажных колпаков. Каспар протягивает Руску руку:

— Меня зовут Каспар. Я новый почтальон.

— Катись! — кричит тот. — И ягненка забери!

Лицо Руска можно было бы назвать худым, если б не пышная борода. Он недовольно смотрит на Каспара:

— Ты что, хлоркой волосы мыл?

— Не-е, — отвечает Каспар.

— Через гору маршрут очень тяжелый. С чего это почтовое ведомство прислало такую бледную спирохету, как ты? У тебя мускулы вообще есть?

— Почтовое ведомство мне устроило хед-хант.

— Хед-хант?

Руск фыркает и вытирает у себя в паху тряпкой. Английского он явно не знает.

— А эта Лэрке тоже здесь работает? — спрашивает Каспар.

— Иди к себе и возьми ягненка. Его Лэрке принесла, я обещал за ним присмотреть. И только попробуй у меня кому-нибудь разболтать, что он здесь.

Глаза Руска слезятся, голос срывается. Каспар уходит к себе, а почтмейстер принимается ходить взад-вперед.

Вот сквозь шторы забрезжил дневной свет, Каспар раздвигает занавески и открывает окно. В такой зимний день, когда снег лежит высокими белыми сугробами, свет солнца так же ярок, как летом. Каспар достает темные очки. Отсюда открывается замечательный вид на маленький Форехайм, затихший после бурной новогодней ночи; горы со всех сторон окружили городок, они большие и синие.

Каспар расстегивает одну из своих спортивных сумок и достает плотную штору для затенения. Он выдвигает кровать таким образом, чтоб она встала в комнате наискось, и между кроватью и стеной получается маленький закуток. Каспар заталкивает туда ягненка и идет на кухню, чтобы взять то, что потребуется ему для уборки. Руск смотрит в пустоту и указывает на шкаф, где хранятся ведро и швабра.

Каспар отмывает все. Простыня, по-видимому, осталась от предыдущего почтальона, потому что, когда он пытается снять ее, ткань рвется на длинные лоскуты. Матрас сырой, плохо пахнет, он ставит его вертикально — сушиться, а подушку и одеяло вывешивает на окно. Он расстегивает вторую спортивную сумку и кладет свои вещи в шкаф. На нижней полке обнаруживается стопка старых глянцевых журналов. Он просматривает их, но там мало что изменилось: как всегда, немного о знаменитостях, немного о королевской семье, анекдоты, страничка для детей, кулинарные рецепты, интервью с инвалидом и еще много всего прочего из повседневной жизни.

Каспар кладет на полку под зеркалом свой солнцезащитный крем, витамин Д, зубную щетку и бритву. Шляпа от солнца будет висеть на крючке рядом с полотенцем. Некоторое время он рассматривает свое лицо в зеркале: белая кожа, белесые волосы и чувствительные глаза. Существует много стадий альбинизма, у Каспара еще не самая страшная. Но люди все равно пялятся на него, и он знает, что они пытаются сообразить, что у него не так. Увидев его кожу, они считают, что увидели его душу. Они думают, что у него, как у крабов, омаров и других ракообразных, изнанка снаружи. Но кто он на самом деле, они не видят. Для них он всего лишь Каспар-Альбинос.

Ягненок затих, но ему не мешало бы дать молока. Каспар выходит в кухню; Руск надел кальсоны, сидит за столом и читает журнал. Молоко стоит в холодильнике, но оно прокисло и начало створаживаться. Но Каспар все равно подогревает его, выливает в миску и ставит ягненку. Каспар садится на голые доски кровати и разворачивает сверток с едой, который дала ему мать. В нем хлеб, колбаса, сыр и кусочек пирога.

В новогодний вечер мать сидела одна и смотрела телевизор. Так уж ей хотелось. Каспар зашел попрощаться в четверть первого. Мать вышла в прихожую, когда услышала, как он открывает дверь. Ее жидкие волосы были взъерошены, глаза мутные, как у лунатика. Она пожелала ему доброго утра.

— Сейчас вечер, — ответил Каспар. — Новогодний.

Он взял ее холодные руки; она заметила на полу спортивные сумки.

— Я вижу, у тебя с собой белье, — сказала она, — давай-ка я им займусь. Есть хочешь?

— Я собрал вещи; у меня автобус в половине второго, с Центрального вокзала.

— Так ты уезжаешь?

— Я же говорил, — вздохнул он, — я стал деревенским почтальоном в Форехайме, на работу выхожу второго января.

Он прошел за ней в гостиную. Телевизор что-то шептал, на диване были в беспорядке разбросаны подушки, а на столе лежало несколько раскрытых журналов. Лампа у окна — единственный источник света.

— Я приготовлю поесть, — сказала она.

— Я только что съел целый новогодний ужин.

Мать стояла, повернувшись спиной к Каспару; она ударила рукой об стол с такой силой, которой Каспар у нее больше не подозревал. В какой-то момент она едва не переломилась, но затем спокойно села на диван, потирая трясущуюся руку.

— Никуда ты не поедешь, — отрезала она и начала плакать, я думала, тебя устраивало — сортировать почту по ночам.

— Прятаться было, в общем, тоже неплохо, — упрямо ответил он. — Все заняты сортировкой писем и ничего вокруг себя не видят. А многие еще слушают плеер, и мы почти не разговариваем.

— Но ведь тебе вредно работать под открытым небом.

— В почтовом ведомстве сказали, что на том маршруте, по которому я буду ходить, в среднем не более семи солнечных дней в году.

— А вдруг солнце возьмет и выглянет из-за туч, хотя сна чала все предвещало пасмурный день, — и застанет тебя врасплох.

— Мама, эта работа — моя заветная мечта, другого такого шанса у меня уже не будет. Пусть это даже сократит мою жизнь на пару лет, мне абсолютно все равно.

— Ты имеешь все шансы прожить гораздо дольше, чем большинство людей с альбинизмом. Тебя с детства мазали кремом от солнца, тебе удалили родинки, ты носишь темные очки, а когда светит солнце, не показываешься из дому.

— Вольному воля, — сказал Каспар.

Так всегда говорила мать. Хотя человек и не совсем здоров, это не значит, что его надо носить на руках и сдувать с него пылинки. Наверное, поэтому остальные считали, что Каспар достоин восхищения.

Она прижалась к нему — или это он прижался к ней.

— Тебя ничего не пугает, потому что ты молодой. Двадцать восемь лет. У меня большая половина жизни уже позади, а я все равно боюсь умереть.

Он отпустил ее. Мать такая худая, совсем не похожа на себя. Когда Каспар приходил к ней, он удивлялся, что у нее больше нет румянца на щеках и глаза не сияют. И сейчас она сидит сгорбившись в своей удобной модной одежде среди старинной мебели и больших картин.

Роскошная квартира матери расположена на цокольном этаже с собственным выходом в сад, в самом центре города, позади концертного зала. Она архитектор-консультант по интерьеру, и в свое время была очень востребована. Но сейчас она раньше срока вышла на пенсию и заперлась в четырех стенах.

Мать хотела еще раз стукнуть по столу, но бессильно опустила руку. Ее глаза были сухи, в какой-то момент в них появилась пустота.

— Давай я постираю твои вещи, — сказала она. — Это займет от силы час.

— Это было бы замечательно, — ответил он, надеясь, что мать не заметила, что все недавно выстирано. — Я возьму еды из холодильника.

Мать поволокла спортивные сумки за собой в ванную. Через полуоткрытую дверь Каспар видел вещи, которые теперь навсегда будут для него чужими. Пластмассовые корзинки с лекарствами и бинтами, в душевой кабине — перила, на случай если он потеряет равновесие.

Мать включила стиральную машину и улеглась на диван, накрывшись пледом. Каспар стоял на кухне один и смотрел, как на небе распускаются цветы фейерверков. Мать завела будильник, через час включила сушилку и вскоре вышла из ванной с упакованными спортивными сумками. Она быстро улыбнулась, вынула из холодильника продукты и собрала для Каспара еду в дорогу.

— Я буду тебе писать, если случится что-нибудь важное… если будут какие-то изменения. А так я не буду мешать. И звонить не буду, я сама не люблю телефонных звонков, — сказала мать.

— На Пасху я приеду к тебе в гости, — пообещал Каспар.

Мать посмотрела на него и улыбнулась маленькой кривой улыбкой. В какой-то момент Каспар вновь ощутил ее, под мутнотой глаз. Он ощутил синее-синее море с фиалками на дне. Ее теплая рука провела по его лицу.

— Вольному воля, — прошептала она.

Каспар кивнул.

— Крем от солнца не забудь.

Это было последнее, что она сказала. Когда Каспар вышел на улицу, он плакал.

Никакой определенности не было. Мать последние семь лет ходила по врачам, у нее стали выпадать волосы, груди ампутировали. Иногда ей становилось получше, иногда похуже. В последние шесть лет Каспар жил отдельно, но ездить к матери было недалеко — от силы десять минут автобусом.

Каспар открывает дверцу шкафа и утыкается носом в одежду. Она все еще пахнет его собственным стиральным порошком и лежит теми же неровными стопками. Мать включала пустую стиральную машину.

Они условились не звонить друг другу, но Каспар решил подготовить сюрприз. Он договорился с цветочником, что тот будет каждую неделю приносить ей букет.

Сейчас пасмурно. Там, высоко в горах, лежит его маршрут. Через гору, вниз, в долину, где, скрытый от глаз, расположился маленький поселок. В нем живет всего пятеро или четверо, но им тоже нужна почта. Несмотря на то что всю страну мало-помалу изрыли туннелями, власти амта считают, что этот поселок слишком мал и собственное шоссе для него — слишком большая роскошь. Да и сами жители, судя по всему, не настаивали.

Ягненок заснул, так и не попив молока. Веки мигают, он легонько лягает копытами.

Осенью Каспар попал на первую страницу самого большого в стране глянцевого журнала. В журнале печатались рассказы о людях, которые были не похожи на других: карлики, гиганты, гермафродиты, монголы, безрукие — и наконец, альбиносы. Позвонить в журнал Каспару предложил один его друг. Каспар так и сделал, потому что рассудил, что если люди узнают что-то об альбинизме, они не будут так глазеть на него.

Фотографу пришлось попотеть, он все не мог найти для Каспара подходящего фона. В приглушенном освещении его лицо светилось как луна, а в ярком свете почти пропадало. На большинстве своих детских фотографий Каспар похож на смазанное белое пятно, напоминающее те снимки, про которые люди утверждают, что они засняли привидение.

Стилист хотел, чтоб Каспар был похож на свою мечту. На него надели пару красных трусов с опознавательным знаком национальной почты — желтым рожком, — почтовые носки, через плечо повесили сумку почтальона. Потом он должен был сложить губы трубочкой, как будто он, насвистывая, отправляется в путь. Стилист заранее спросил его, не возражает ли он против того, что будет на снимке полуголым. Каспар не возражал. Люди должны видеть все, иначе они так и будут глазеть на него.

Все непохожие на других люди должны были рассказать о своей заветной мечте. Оказалось, что все они мечтают о чем-то невозможном. Монгол хотел поступить в университет, великан мечтал быть шпионом, гермафродит пытался стать отцом семейства, карлик хотел заняться прыжками в высоту, а безрукая девушка — стать пианисткой. Каспар мечтал стать деревенским почтальоном, ему нравился свежий воздух и простор, но в жизни на открытом воздухе, к сожалению, слишком много солнечного света. Работа почтальона — пожалуй, самое значительное из того, чем может заняться человек, говорил Каспар. Разумеется, сортировать письма в зале по ночам тоже было хорошо, ведь даже там ты был важным кирпичиком в большой системе. Но этого все равно мало. Каспар был бы абсолютно счастлив, если бы ему разрешили разносить письма и встречать полные ожидания взгляды людей.

Каспар рассказал журналистам о своем детстве. Как он, притаившись, поджидал почтальона возле щели для писем. Как его сердце запрыгало, когда он услышал, как открывается входная дверь в подъезде и по лестнице раздаются бодрые шаги. Может, почтальон остановится у его дверей? Каспар затаил дыхание, и на мгновение увидел загорелые пальцы почтальона, опускающие конверты в щель для писем. Каспар перевернулся на спину и посмотрел наверх, а почтальон бросал письма как легкие пушинки. Некоторое время почтальон стоял на месте и переводил дух. Бывало, он мурлыкал песенку и уходил дальше, вверх по лестнице. Каспар поднимался и сортировал письма. Самая большая куча всегда была адресована матери, потому что у нее был офис на дому. Если кто-то писал самому Каспару, то чаще всего это были бабушка и дедушка — мамины родители. На конвертах было написано: «Нашему родному». Дедушка наклеивал на конверты множество красивых марок, а бабушка писала длинные письма.

Каспар рассказал журналистам, как одиноко ему было в детстве, ведь он все время сидел дома. Он рассказал, что друзьям всегда приходилось слушать прогноз погоды, прежде чем пригласить его выйти поиграть.

Когда глянцевый журнал свалился на пол сквозь почтовую щель, мать разом испугалась и рассердилась. Она сказала, что на ее сыне просто кто-то решил заработать.

— Не ходи больше по улице, — велела она, — и никому не давай свой адрес.

Каспар обиделся, и они не разговаривали целый месяц. Прежде такого никогда не бывало.

При виде фотографии испугалась, видимо, не только мать. Каспар, очевидно, был настолько шокирующе бел, что поднялась волна читательских протестов. Что, мол, у них там за паноптикум?

Каспар надеялся, что на него будут меньше глазеть, но этого не случилось. Ведь его фотография была в журнале, рядом со всеми кинозвездами и фотомоделями. Он стал почти знаменитым. Люди смотрели на его лицо, и он вдруг стал существовать с гораздо большей силой, чем прежде. Люди знали его лучше, чем он — их. Они отражались в его белом лице, одновременно испуганные и любопытные.

Но в этом были и хорошие стороны, которых Каспар не предвидел. Женщины останавливались посреди улицы, чтобы поговорить с ним. В супермаркете они подкладывали в его корзину маленькие конвертики, запихивали в его карманы записки или быстро кидали письма на поднос с картошкой фри, когда он обедал в закусочной. Женщины были и старые, и молодые, они назначали свидание в том или ином кафе или на такой-то скамейке над фьордом или в домике на горе. Необычное сочетание белой кожи и известности распаляло их. В их глазах был особый отблеск, а в их руках было что-то, что не хотело верить в эту феноменальную белизну. Женщины шептали, что он напоминает греческого мраморного атлета, жемчужину в раковине на дне моря, первый снег зимним утром, архангела Гавриила, свежевымытый пол, саму невинность, далекие облака или белого оленя, на которого охотится сказочная принцесса и который на самом деле — заколдованный принц.

Однако через пару недель все было забыто, и Каспар вновь стал просто странным незнакомцем на улице. Он снова начал разговаривать с матерью. Она спросила, не было ли к нему таинственных телефонных звонков или писем. Каспар ничего не стал рассказывать о женщинах. Мать облегченно вздохнула.

— Наверно, люди видят только твою белую кожу, — сказала она.

Каспар кивнул и спросил, почему она, в конце концов, так нервничает.

— Потому что я слышала, что когда на тебя слишком много смотрят — это вредно для здоровья. Есть предел тому, сколько пристальных взглядов человек может вытерпеть за день и не потерять свое лицо или жизнь. Это все равно что слишком много солнечного света.

Мать замолчала, а когда Каспар спросил, что она имеет в виду, ушла в кухню, приготовила обед из трех блюд и накрыла стол в саду. Каспар любит обедать на свежем воздухе, если позволит погода, а в тот день небо было затянуто тучами, только слишком холодно. Мать положили в больницу с воспалением легких, болезнь уже готова была ее доконать, и врачи ругали ее.

И так все семь лет, с той поры, как мать заболела. Она может выходить на улицу, только если тепло и светит солнце. А для Каспара необходима пасмурная погода и дождь.

Мать не знала, что у Каспара в тот же день состоялся разговор в почтовом ведомстве по поводу приема на работу. Когда внимание улеглось, он получил письмо, в котором его просили прийти на главный почтамт города.

Позднее утро купалось в ослепительном солнечном свете, сверкавшем на золотых деревьях в городе. Каспар надел темные очки, намазал лицо кремом и посильнее натянул шляпу. Контора располагалась на самом верхнем этаже за последней дверью в конце коридора. Каспар постучался и вошел. Помещение было ослепительно-белым, от света из двух окон во всю стену. Он снял темные очки, но ему пришлось закрыть глаза руками. На мгновение в комнате замахали крыльями ангелы.

— Можно я останусь в очках? — прошептал он.

Чиновник почтового ведомства сидел спиной к двери и не слышал, как Каспар постучался. Сейчас он повернулся на своем стуле и испуганно взглянул на него. Для него лицо Каспара, вероятно, было просто белым пятном. Он откашлялся.

— Ты Каспар?

Каспар кивнул.

— А я думал, они там в журнале как-нибудь обработали твою фотографию… Присаживайся!

Чиновник некоторое время смотрел на него, а потом дело пошло быстро.

— Я могу предложить тебе место деревенского почтальона, ты ведь об этом мечтаешь?

— Но мне вредно быть на солнце.

— На том маршруте, о котором я говорю, погода всегда плохая. Там темно, все время туман, пасмурно, дождь и ветер. А зимой солнце еле видно из-за гор.

Каспар ущипнул себя за руку.

— Вакансия скоро освободится. Старый почтмейстер, Райнар Руск, уходит, но до этого он должен успеть обучить нового почтальона.

Чиновник посмотрел в огромное окно.

— У Райнара Руска нет детей, даже нет племянников, которым бы хотелось продолжить его дело. Эта должность вообще-то передается по наследству, так надежнее, но сейчас молодежь так много требует, так высоко ценит свою свободу. А у этой должности вот какая особенность: она пожизненная, с сохранением профессиональной тайны. Ты не можешь уволиться, и мы не можем тебя уволить.

Он закрутил свою кудрявую бороду, смазанную воском. Каспар смотрел в потолок.

— Подумай хорошенько, — сказал он.

Было тихо, слышно только, как тикают часы на стене.

— Спасибо, — сказал Каспар.

Почтовый чиновник ответил тем же, и Каспар вышел с договором в рифленом конверте.

Большинство его друзей считали бы на его месте, что их заманили в ловушку. Но у него выбора не было. Сам Каспар считал себя счастливейшим человеком на свете. Все законы природы попраны, и назад пути нет.

Каспар кладет матрас на место — он уже высох — и идет к Руску.

— Где тут у вас можно съесть гамбургер, не знаешь?

Руск ест сушеную треску, запах слышен уже в дверях.

— Возьми рыбу, — ворчит он, — фаст-фуд — это не еда, тем более для почтальонов.

Каспар садится и отщипывает кусочек рыбы. Вкус у нее лучше, чем запах. Руск наливает в рюмку шнапс и пьет, не чокаясь.

— Завтра тебе не надо идти со мной через гору. Поспи подольше, ты ведь только что приехал.

— Я пойду с тобой, — говорит Каспар.

Руск наливает в чашку кофе, черного, как смола, выходит помочиться, звук отдается в унитазе. Каспар бросает остатки рыбы в мусорное ведро.

— Почему я должен следить за ягненком Лэрке? — спрашивает Каспар, когда Руск возвращается.

Почтмейстер багровеет и стукает кулаком по столу:

— Я про Лэрке говорить не буду!

Но все же садится.

— Лэрке работает там, в поселке. Там разводят овец, а она не выносит, когда забивают маленьких ягнят. Вчера ягненок убежал из загона, Лэрке спрятала его у себя под пальто, а Софии, которая занимается овцеводством, сказала, что собирается в Форехайм к тетке. Она перешла через гору пешком.

Руск слегка улыбнулся.

— Поклянись, что никому не расскажешь… А она вчера вечером пришла сюда и спросила, можно ли держать эту скотинку у меня. Это очень породистый ягненок, для Софии он много значит. В поселке все овцы черные, но бывает, что с промежутком во много лет рождается белый. Почтальоны не должны копаться в таких вещах, но она здесь стояла с ягненком на руках, и она так…

Вдруг он крикнул:

— На главной улице есть одна забегаловка, там, направо. Ступай туда, если моя рыба не понравилась!

Между домами — огороженные поля, от сараев доносится блеянье овец. На улице — ни души, но в закусочной стоят несколько местных пареньков, жуют свои гамбургеры и молча смотрят на телеэкран. По телевизору прыжки с трамплина. Заметив Каспара, они недолго смеются, переминаются с ноги на ногу и жуют дальше.

— Ты что будешь? — спрашивает черноволосый малый за прилавком.

Картошка пузырится в масле, на сковородке шипят красные куски мяса.

— Два двойных гамбургера и большую порцию картошки фри.

Вскоре Каспар уже сам стоит за столом и медленно жует. Он некоторое время смотрит прыжки с трамплина по телевизору и берет себе несколько засаленных глянцевых журналов. Безумный король опять на первой странице. Фотография некачественная, крупнозернистая, но все же видно, что на этот раз он выкидывает из окна дворца кровать. Лицо короля искажено, он ревет. И заголовок черными буквами: «День гнева».

Каспар поднимает глаза и криво улыбается народу в закусочной.

Всех своих друзей Каспар знал еще с первого класса. Когда люди знают друг друга так долго, они не очень-то задумываются о внешнем виде. И Каспар никогда не принадлежал к числу тех альбиносов, которых в школе травят и дразнят «снежным человеком», «кротом», «Белоснежкой» или «старикашкой».

Все его друзья, отслужив положенный срок, так и остались в армии. Теперь они были дислоцированы по всему миру, в качестве миротворцев или военных переводчиков. Хотя они далеко, они не забыли Каспара. Может быть, потому что это именно он в свое время первым начал играть в солдаты.

Когда светило солнце, Каспар сидел один в комнатах и рисовал пещеры и крепости, которые потом они с друзьями строили в саду. Он выдумывал системы кодов и сметывал старую одежду, которую они потом разрисовывали из баллончиков с краской в камуфляжные цвета. В ней они могли передвигаться незаметно для врагов на другой стороне дороги. Еще Каспар изобрел пушку, которая стреляла рябиной.

Пару раз в год ему разрешали выходить, хотя светило солнце и небо было безоблачно. Сперва Каспар прятался под диваном, и матери приходилось вытаскивать его оттуда. Мать говорила, что ему надо узнать, что такое солнце и что нельзя изолировать его от всего. Каспар стоял посреди гостиной и плакал, а она надевала на него длинные штаны, кофту с высоким воротником, чулки, ботинки и перчатки — все черное. Она натянула ему на голову капюшон, похожий на паранджу, а на нос ему нацепили темные очки. Оставшиеся участки голой кожи густо намазали солнцезащитным кремом. Каспар стал похож на таинственного рыцаря. Мать подготовила ему сюрприз — сшила черный плащ, а дедушка выпилил блестящий меч. Каспар медленно вышел из дверей в сад.

Хотя ему пришлось долго стоять и ждать, пока свет перестанет слепить глаза, оказалось, что солнце — это что-то совсем особенное. Мать взяла его за руку, и они пошли по улице искать друзей. Все было легким и радостным. Голоса людей изменились, они больше смеялись, а во фьорде играли лучи солнца. Как же высоко было небо, такое сияющее голубое и бесконечное! Когда Каспар на секунду взглянул прямо на солнце, прилетели белые ангелы и протянули к нему руки.

Друзья стали завидовать его костюму рыцаря, так же как они завидовали тому, что у него большая комната со множеством игрушек и красивая мама. Они краснели, когда она заклеивала им царапины, оставшиеся после падений, пластырем. А когда друзья оставались ночевать у Каспара, их не отправляли спать раньше двенадцати.

Они стали подростками, и комната Каспара превратилась в их единственное надежное прибежище. Они носили одинаковые черные футболки и изображением играющих на гитарах скелетов. Друзья красили волосы в черный цвет или обесцвечивали их, так что они становились такие же, как у Каспара. Их сутки перевернулись, ночью им было лучше, тогда они играли в компьютерные игры и слушали музыку. Когда после полудня наконец поднимали шторы, свет ослеплял и друзей.

Потом они выросли, и жить в родном городе остался только Каспар. Друзья называли его «смотрителем маяка», потому что знали, что если в его окне ночью горит свет, то для них двери всегда открыты.

Это было не из-за того, что Каспар — альбинос, а потому что ночь — особенное время суток. В эти короткие часы случается все самое важное. Дни и вечера кажутся бесконечными, а ночи когда-нибудь прекращаются.

Бывало, друг приходил часов в восемь, выпивал пива, говорил о девушках и о минувших днях. Каспар смотрел фотографии из тех мест, где он был дислоцирован, и казалось, что все хорошо. Но потом наступала поздняя ночь, когда все рвалось и звезды занимали свои позиции на небе. Друг был пьяным, усталым, его униформа измята. Тогда он рассказывал о сиротах, о семьях, которые сжигали в собственных домах, о женщинах, которым отрезали груди и насиловали, о палачах, которые били людей палками по ногам, о растерзанных телах тех, кто подорвался на мине, о ядовитых газах…

— Каспар, — шептал он. — Ты не думал, что мы тоже когда-нибудь умрем?

Каспар старался не улыбаться его наивности. У него самого была больная мать, а его собственная кожа была бомбой с часовым механизмом. Все остальные считали солнце подателем жизни, а для него оно было врагом.

Каспар похлопывал друга по плечу, приносил ведро, на случай, если его стошнит, или наливал ему виски, если друг был недостаточно пьян, чтоб заснуть.

Когда друг просыпался на следующее утро на полу укрытый пледом, у него было достаточно душевного спокойствия, чтоб спросить:

— А ты чем занимаешься, Каспар?

— Да почту сортирую.

Друг всегда отвечал, что ему надо заняться чем-нибудь другим. Найти такую работу, где бы он общался с людьми, или, может, отправиться в путешествие? Каспар не заслуживал того, чтобы прятаться по ночам на почте. Друг трепал его по плечу. Хватит ему возиться с матерью, настал его черед жить.

Но Каспар скучает по матери сейчас, когда он стоит в закусочной и комкает бумажную тарелку. Он кивает продавцу и выходит. Парни пялятся на него из окна, Каспар останавливается и машет им рукой. Они быстро переводят взгляд обратно на телеэкран.

Уже темнеет, уличные фонари мерцают, прежде чем загореться. Высоко над головой Каспара поднимаются горы. Он покупает в магазинчике молоко.

Он входит в кухню, кивает Руску и спрашивает, когда им завтра вставать.

— Мы начинаем сортировать почту в половине шестого, но тебе, пожалуй, надо выспаться, ты ужасно выглядишь.

Каспар разогревает молоко, выливает его в миску и идет к себе в комнату. Ягненок испортил воздух; он вскакивает, кусает его за пальцы, а на молоко не обращает внимания.

Каспар принимает витамин Д и чистит зубы перед зеркалом. Его короткие волосы очень светлые, но это у них семейное. Необычна как раз кожа. Она ослепительно-белая, сухая, и морщин на ней больше, чем обычно бывает в этом возрасте. У него на лице кое-где красные пятна, потому что мороз он тоже переносит плохо. Глаза светлые и чувствительные, но не красные. Это просто такой распространенный предрассудок, будто у всех альбиносов красные глаза.

Каспар отворачивается и быстро чистит зубы.

Единственное удобство альбинизма, которое приходит ему в голову, — это то, что когда он подростком покупал выпивку или собирался на дискотеку, его никогда не просили предъявить документы. Каспар много лет был похож на взрослого или даже на старика. Когда-нибудь он станет совсем нормальным, если, конечно, ему повезет и он доживет до старости. Когда его друзья постареют, у них тоже будут белые волосы, блеклые глаза и светлая кожа. Иногда Каспар думал о том, как это будет. Будет ли он так же чувствовать кожей чужие взгляды, даже если на него перестанут смотреть?

На ночь Каспар поднимает затеняющую штору. Почта — самое высокое здание в Форехайме, никто не увидит в окно его прозрачных ляжек. Шелестят длинные зеленые ленты северного сияния, звезды мигают, как добрые глаза. Каспар достает маленькую подзорную трубу и досадует, что не оставил места в спортивной сумке для своего телескопа. Он прижимается к холодному стеклу, так что оно трещит, и находит свои любимые созвездия.

Каспар начал интересоваться звездами ровно под Рождество во втором классе.

Класс должен был ставить рождественское представление, и учитель писал список действующих лиц на доске и одновременно читал рождественское евангелие. Оказалось, что одного из волхвов звали Каспар. Класс закричал, что играть его должен Каспар, но учитель сказал, что этот волхв был чернокожий. На следующий день он пришел в школу с размазанным по всему лицу пищевым красителем, и ему дали роль. Он играл хорошо, запрокидывал голову и шел навстречу звезде, нарисованной на кулисе как раз над яслями, в которых лежал младенец Христос, задрав свои пластмассовые ручонки. Каждый из трех волхвов прижимал к глазу крашеную картонную трубку, изображавшую подзорную трубу.

В следующие дни, после того, как мать желала ему спокойной ночи, тушила свет и закрывала дверь, Каспар молился. Он страстно желал телескоп. А когда в сочельник семья водила хоровод вокруг елки, он косился то на длинный красный сверток под елкой, то на блестящую звезду на верхушке. Он чувствовал, что это — свет для него, более того, свет для всех людей, и каждому дано следовать за ним. Каспар моргал глазами и глубоко вздыхал.

Когда мама, бабушка и дедушка пели псалом, в котором были строчки:

И пропел полночный кочет — и тогда

Солнцем вспыхнула Иакова звезда[1], —

он задумался: что общего между звездами и солнцами?

В красной коробке конечно же был телескоп, и мама, бабушка и дедушка захотели сразу пойти на крышу и испытать его. Но Каспар нервничал: вдруг в рождественскую ночь звезды действительно превращаются в солнца? Взрослые ничего не ответили, просто посмеялись по дороге наверх.

Дедушка открыл чердачную дверь — навстречу тысячам звезд, показал Каспару, как настраивать телескоп. Каспар задрожал и не решился приложить глаз к линзе: ведь от этого все увеличится, и если звезды действительно превращаются в солнца, то…

Мама улыбнулась, а дедушка направил телескоп на две звезды, которые называются Кастор и Поллукс. Семья стояла и ждала, когда Каспар посмотрит.

— Но ведь это солнца, — шептал он.

Ночь была тиха, кое-где искрился снег, дома сжались под черными крышами. Семейство было совсем одно под небом, а Каспар закрывал линзу рукой.

— Да, звезды — это солнца, — сказал дедушка, — но они очень далеко и свет от них слабый. Поэтому они видны только ночью. Днем наше солнце совсем затмевает их.

Каспар осторожно приложил глаз к линзе. Звезды увеличились, но нисколько не ослепили его.

— Попробуй настроить телескоп на яркую звезду справа, она называется Кастор, — сказал дедушка. — Кастор и Поллукс были близнецами; они были неразлучны, и когда Кастора убили, Поллукс сам решил умереть. Поллукс был сыном бога, а Кастор — обычный человек. Поллукс мог бы навсегда остаться вместе с богами, но он решил умереть вместе со своим братом и поэтому отправился в ужасное загробное царство к людям. Но ему это было нипочем, главное, что он был вместе с братом.

— Кастор большой, — сказал Каспар.

— Это очень интересная звезда, — сказал дедушка, — потому что она еще сама по себе двойная. Кастор состоит из целой системы двойных солнц, которые вращаются друг вокруг друга. Поэтому она и светит так ярко.

Руск возится на кухне, ветер свистит вокруг высокого здания почты. Ягненок заснул на полу, так и не выпив свое молоко. Автомобиль катится мимо вниз по улице.

Каспар откидывает одеяло, заводит будильник и стаскивает с себя кальсоны. В середине постели углубление, должно быть, оставшееся от прежнего почтальона. Это все равно что спать в форме для пирога. Каспару становится тепло, и он засыпает с улыбкой на губах.

Каспар долго лежит с орущим будильником в руке, пока наконец не соображает, где он. Надевает теплую одежду, темные очки и шляпу. Каспар чистит зубы и мажет лицо кремом от солнца, потом бежит в туалет — видимо, сказывается вчерашний кофе, который он пил с Руском.

Руск стоит в кухне, кладет в почтовую сумку сушеную треску и наполняет фляжку.

— Иди к себе и спи, — говорит он и застегивает свою красную форменную куртку. Материя шерстяная, она топорщится. Каспар берет кусок хлеба и идет вниз, в почтовое отделение.

Он еще дома выучил названия улиц в этом районе, поэтому он тотчас же начинает разбирать почту. Письма быстро проскальзывают через его руки и ложатся на правильные полки, а он насвистывает себе под нос. Руск ворчит и поворачивается спиной.

Тут Каспар просыпается. Просыпается и соображает, что здесь он может наткнуться на письмо от матери. Каспар стискивает зубы, начинает работать еще быстрее, так быстро, что не запоминает ни имен, ни адресов. Тут Руск оказывается у него за спиной и хвалит за усердие. Он открывает шкаф и вынимает новенькую форму, пару ботинок, фуражку и почтовую сумку.

Каспар переодевается в туалете. Ярко-красная униформа со светлыми пуговицами так идет к его коже. Он выпрямляет спину, улыбается и выходит. Руск поднимает глаза и кивает, на лбу у него пот, он успел перебрать не так уж много писем.

В семь часов дверь открывается, и раздается громкий смех. Входят мужчина и женщина. Она кричит: «Доброе утро!», а он вежливо улыбается. У нее светлые волосы и голубые глаза. У него — загар из солярия, массивные плечи, волосы собраны в хвост. Заметив Каспара, женщина пытается непринужденно улыбнуться, но испуганно отворачивает глаза.

— Меня зовут Анна-Грета, — говорит она, замерев на месте.

— Ханс, — представляется парень и протягивает Каспару руку.

— А я новый почтальон, — говорит Каспар.

Все замолкают. Ханс и Анна-Грета бросают взгляд на Руска, который копошится в письмах.

— Ты такой бледный, — говорит Анна-Грета.

Каспар не отвечает.

— Но хорошо, что хоть кто-то может добавить света в эту зимнюю тьму, — продолжает она.

Каспар кивает, откашливается; он знает, что это будет продолжаться еще несколько дней. А через неделю они привыкнут к его внешности.

— Ну, — говорит Анна-Грета, — за работу!

Все склоняются над своими столами и сортируют письма. Ханс работает так же быстро, как и Каспар, а у Анны-Греты своя скорость.

— Ух ты, — говорит она, — послушайте!

Анна-Грета читает вслух открытку и смеется.

— Лив с Эриком в Непал ездили, а вот тут, смотрите, это от Гудрун, она сейчас в Милане.

Каспар не слушает: он сейчас госслужащий при исполнении своих обязанностей и должен хранить профессиональную тайну. Руск выходит в туалет.

— Так значит, почтовое ведомство нашло ему замену, — понизив голос, говорит Ханс.

Каспар кивает.

— Ты кого-нибудь знаешь здесь в городе?

Каспар мотает головой.

— Вообще здорово, что ты пойдешь в этот поселок, — говорит Анна-Грета, — я не знаю никого, кто бы там побывал, кроме Руска. София, овцевод, перегородила всю гору колючей проволокой, чтобы ее овцы, а они жутко породистые, не разбежались и не перемешались с другими. Говорят, в этом поселке стоит огромный белый дворец, но кто в нем живет — этого никто не знает.

Руск возвращается и швыряет пачку почты на стол.

— Ах, — говорит Анна-Грета и развязывает почтовый мешок, — новые журналы пришли.

Она вываливает их на стол, они все запечатаны, она отчаянно царапает целлофан, но не может распечатать. Ей приходится сдаться и идти сортировать почту дальше.

В девять часов Ханс и Анна-Грета уходят.

— Иди поспи, — говорит Руск Каспару, — я сейчас поеду.

— Но я не устал.

— Нет, устал. А на лыжах-то ты ходить умеешь?

В детстве Каспар ездил с мамой на лыжный курорт. Они выходили в плохую погоду, и длинная лыжня всегда была в их полном распоряжении. В ясные морозные солнечные дни они сидели на турбазе и пили какао.

Каспар и Руск садятся в почтовую машину, с грохотом выкатывают из городка и поднимаются по узкой горной дороге. Пока еще почти полная темнота, видны только выкрашенные в белый цвет камни, которые отмечают границу между дорогой и пропастью. Но Руск уверенно проходит все повороты, машина выбрасывает из-под колес в темноту грязь, и чем выше они поднимаются, тем сильнее становятся дождь и слякоть.

Нарождается день. Медленно растут горы, и расщелины становятся глубже. Руск резко поворачивает вправо и ударяет по тормозам. Затем он выскакивает, открывает багажник и вытаскивает две пары беговых лыж. Они как будто из старого кино и крепятся прямо к ботинкам железными тросиками.

— Они смазаны, — говорит Руск. — Это лыжи Пера-Апостола, он был почтальоном до меня.

Каспар идет вслед за Руском к изгороди из колючей проволоки. Руск останавливается у калитки, закрывается рукой и набирает код.

Первые полчаса они карабкаются вверх, с лыжами под мышкой, в месиве из грязи и снега. Каспар цепляется за клочки жухлой травы и старается не смотреть вниз. Но вверх смотреть тоже не особенно приятно: видишь только зад Руска и то, с какой быстротой он передвигает свои старые ноги. С Каспара широкими ручьями течет пот, изо рта валят белые облака пара, которые поднимаются вверх и исчезают. Наконец они поднимаются на руках и ползут над краем скалы. И вот они на вершине горы, которая простирается перед ними насколько хватает глаз.

Они подвязывают лыжи, и Каспар пропускает Руска вперед. Самому ему неохота первым прокладывать лыжню.

Руск моргает глазами, резко берет старт и несется над землей. Из-под снега торчат каменные вехи, формой напоминающие пагоды. Справа возвышаются огромные обветренные вершины скал. А еще выше плывут тучи.

Каспару хочется закричать: вот едет почтальон Каспар! Теперь у него тоже есть своя тропка в сети красных маршрутов, связывающих всю страну, да что там — весь мир! Каспара будут ждать с нетерпением, а еще почтальоны всех знают, даже тех, кому ничего не приходит, кроме рекламных листовок и банковских счетов. Он — письмоносец; он приносит вести о важном и неважном, радость и печаль. Он приносит посылки, которые надо открывать аккуратно, и посылки, которые можно бросать. Каспар с гиканьем нагоняет Руска и осматривается в поисках зверей, которые водятся в горах.

Руск поворачивает голову и оглядывается на Каспара. У Руска лицо какое-то странное. Он смотрит невидящими глазами прямо перед собой. Его губы шевелятся, но из них вылетает только едва слышное бормотание. Руск едет быстрее, Каспар что есть духу несется за ним и дает себе обещание по возвращении заняться физкультурой. Вдруг он спотыкается о выступ скалы, его голова оказывается в снегу, а пока он отчаянно пытается подняться, от его рук и ног на снегу отпечатывается ангел.

Каспар едет за Руском, который уже превратился в красное пятнышко вдалеке. К счастью, он останавливается на вершине горы, и Каспар догоняет его. Руск прикладывается к своей фляжке, а потом угощает Каспара. Вершина горы вздымается под самые облака, черная и голая. Отсюда видно, как меняется погода. Кое-где из черно-синих туч сыплет снег, а в других местах облачный покров тонкий. Руск показывает рукой: там вдали, возле вершины другой горы, раскинулся ледник. Оттуда дует холодный ветер. Налево от ледника, на вершине третьей горы — белый дворец.

— А кто там живет?

Руск бросает на Каспара взгляд, пронизывающий его до костей, и качает головой. Каспар чувствует себя маленьким и глупым.

Руск и Каспар съезжают вниз по склону, и их глазам предстает поселок. Раздается выстрел, мимо Каспара со свистом проносятся две пули. Руск тормозит посреди склона, а Каспар плюхается рядом. Руск роется в карманах, вытаскивает более-менее белый платок и машет им.

— В этот поселок редко заходят чужие. Так что лучше сперва предупредить Софию.

Руск продолжает спускаться.

— Мы занесем письма Софии. Всю почту, приходящую в поселок, отдают ей.

Между домами ветра нет. У дома Софии, как и у трех остальных, на крыше растет трава. Зато по обеим сторонам двери у нее стоят мраморные колонны. Каспар смотрит на них, вытаращив глаза.

— София за эти два года заработала много денег, — говорит Руск. — Все хозяйство досталось ей от родителей, но она организовала овцеводство на современный лад.

Руск снимает лыжи возле дома, открывает дверь, разувается и заходит в гостиную. Там нестерпимо жарко. Каспар расшнуровывает ботинки; на полу выложен красивый узор из разных пород дерева.

Сразу и не поймешь, кто сидит в гостиной — мужчина или женщина. Только когда он поднимается и подходит ближе, Каспар догадывается, что это, должно быть, и есть София. На ней платье в голубую полоску, а сама она высокая и мускулистая. Пепельные волосы собраны в пучок, из-под изогнутых бровей глядят ярко-голубые глаза, а на верхней губе пробиваются черные усики. София поднимает ружье и указывает на Каспара:

— Ты кто?

Она приглаживает рукой волосы, вертит носком левого ботинка, сощуривает глаза и смотрит на него в оптический прицел.

Каспара некоторые принимают за призрака. Другие думают, что он нарочно нарядился, чтобы над ними подшутить. Иные считают, что он — ангел и что он явился за ними.

— Это Каспар, он собирается стать почтальоном, — отвечает Руск и присаживается.

София опускает ружье, бледнеет и переводит взгляд то на Руска, то на Каспара. Потом она выходит на кухню, сжимая кулаки. Она возвращается с кофе, садится в кресло-качалку, ружье кладет себе на колени, нагибается, хватает Каспара за руку и трясет ее в своей. Рука большая и грубая, но когда она смотрит Каспару в глаза, она фыркает, прижимается носом к его руке и нюхает.

— Садись, ешь, нам надо успеть домой засветло, — говорит Руск.

Каспар садится на диван в стиле рококо, София кривит губы, разливает кофе и режет малиновый рулет. Сосульки в бороде Руска тают и капают в кофе.

— Знаешь, Руск, просто не верится, что так много лет прошло с тех пор, как ты пришел сюда в первый раз.

София смотрит на Каспара:

— Сколько тебе лет?

— Двадцать восемь.

— Руск был ненамного младше, когда начинал.

София смотрит в потолок.

Печи и обогреватели раскалены докрасна, замерзшие щеки Каспара начинают пылать, мышцы ног дрожат. Ему больше всего хочется расстегнуть форму, сбросить рубашку и штаны — но он находится при исполнении служебных обязанностей. София наливает кофе, он чернее, чем у Руска. Почтмейстер извлекает из сумки письма. София слюнит палец и начинает разбирать их.

Каспар рассматривает комнату. Здесь безвкусно смешались персидские ковры, народная резьба по дереву, диван от современного дизайнера, диван в стиле рококо, картина Трампедаха, пара гравюр с ревущими оленями и стеллаж из фирмы «ИКЕА». В каждом окне установлено по подзорной трубе, и у Софии хороший обзор всей местности.

София — типичный нувориш, мать терпеть не могла работать с такими заказчиками.

София рвет целлофановую упаковку на пачке глянцевых журналов за эту неделю и журналов, посвященных интерьеру. Руск и Каспар встают, чтобы уйти, а София сует в сумку Каспару остаток рулета. От кофе у него уже начал болеть живот.

— Ты очень бледный, — говорит София, когда они уже собираются уходить, — но, наверно, там за горой у вас все такие.

Она прерывается, чтобы открыть дверь. Ветер доносит блеянье овцы.

— Мне нужна ваша помощь, — говорит София. — Пару недель назад у меня окотилась одна овца. Ягненок был белый. Но он исчез; я думаю, он, наверно, как-то протиснулся через изгородь, заплутал в горах и там погиб. Если увидите его, скажите мне.

София то разжимает, то сжимает руки, но взгляд у нее не меняется. Она прощается.

Кофе разъедает желудок, и Каспар чувствует, что ему нужно в туалет. София закрывает за ними дверь, а почтальоны несут свои лыжи за спиной.

Возле загона для овец стоит девушка в зеленом платье и меховой шапке.

— Лэрке! — машет ей Руск.

Он бредет по глубокому снегу, но она скрывается в хлеву и так сильно хлопает дверью, что звук отдается в горах. Руск останавливается и застывает как статуя.

— Пошли, — говорит Каспар, — нам надо домой.

Руск поворачивается и спешит за Каспаром. Они проходят долгий путь до вершины горы и там делают передышку.

— Почему ты стал почтальоном? — спрашивает Каспар.

Руск отвечает не сразу:

— Пер-Апостол — мой дядя. А я единственный из всей семьи сгодился на роль его преемника.

Каспару надо справить большую нужду, он заходит за вершину горы, снимает штаны и садится.

— Стой! — кричит он, но Руск уезжает на лыжах прочь.

Ветер воет и свистит сзади, Каспар со стоном надевает штаны, подвязывает лыжи, едет по следам Руска и нагоняет почтмейстера.

Руск поворачивает голову, лицо у него опять застывшее. Глаза белы как снег. Каспар тыкает ему в спину лыжной палкой, но Руск только чуть-чуть вздрагивает, как будто Каспар — просто внезапный порыв ветра. Может быть, этот пейзаж завладел Руском. А может, Руск слился с окружающей средой.

Радость горы растет в сердце Каспара. Вот проскакал заяц-беляк, вот на каменной вехе сидит белая куропатка и клонит головку набок. Они совсем не боятся и идут за Каспаром.

Спускается темнота, краски необычны. Воздух холодеет, в ногах мутится молочная кислота. Большие хлопья снега падают и повисают на униформе почтальонов. Руск снова приходит в себя, только когда они спускаются со склона к стоянке. Он отхлебывает из фляги шнапс и моргает.

Звери возвращаются к себе в горы.

Последнюю часть пути Каспар проезжает на заду и останавливается возле колючей изгороди. Когда почтальоны выходят из калитки, тучи заслоняют от них последние лучи дневного света.

— Никогда больше не садись срать в снегопад! — говорит Руск Каспару уже в машине. — Тебя же, блин, совсем не видно, когда ты раздеваешься!

Он громко и долго хохочет. Каспар только чуть-чуть улыбается краем рта.

Прежде чем подняться к себе в квартиру, Руск достает почту из почтового ящика. Он протягивает Каспару белый конверт, а себе берет рекламные листовки. Сердце Каспара так бьется, что ему больно.

— Может, мне сходить в магазин; нам ничего не нужно?

— У меня в шкафу целый ящик сушеной трески, — отвечает Руск, пожимая плечами.

Но Каспар все равно не может оторвать глаз от конверта. Когда оказывается, что это не от матери, он облегченно вздыхает, но он уже взмок от пота. Письмо от одного из друзей, он прислал свою фотографию в военной форме и написал пару строк о том, чем занимается у себя в армии. Пот остывает, и Каспару становится холодно.

Каспар идет за продуктами и готовит для Руска еду; он с наслаждением ест тушеное мясо и одновременно говорит, так что в углах рта пенится соус:

— …так вот, овец, которых разводит София, называют «овцы Страдивариуса». Ну, как тот, который скрипки делал. Ведь он находил лучшую древесину для скрипок высоко в горах. Чем медленнее дерево растет, тем древесина плотнее, и от этого у скрипок такое красивое звучание. С овцами почти то же самое. Один из секретов, почему у них мясо такое вкусное — то, что они живут высоко в горах. Поэтому мясо у них плотное, — и при этом мягкое прямо как не знаю что. София мне в молодости дала один кусок. А вообще-то оно стоит бешеных денег. Жир распределяется по всему мясу равномерно, почти как в колбасе. Это очень древняя порода, кроме этого поселка ее нигде нет. Когда-то в древности она попала к нам с Востока. Когда хозяйство вели родители Софии, ничего такого особенного в этих овцах не было. Тогда они были такие все из себя костлявые и бегали по горам круглый год. Но София их собрала, вложила деньги в эту колючую изгородь и привела хозяйство в систему.

Руск берет себе добавки.

— София в основном ввозит мясо только в Японию. В нашей стране люди не станут покупать такие дорогие деликатесы. Нам подавай овечьи головы. Их можно есть с кольраби под шнапс. Импортеры из Японии сами прилетают к ней на своем вертолете и забирают овцу-другую. Они пишут Софии письма и предупреждают о своем приезде. Японские марки очень красивые.

Руск вынимает из шкафа бутылку шнапса.

— Овец кормят пивом, зерном и какими-то особенными лиловыми цветочками, которые растут на высокогорье летом. Работник Софии каждый день делает овцам массаж, когда на улице холодно и они не могут сами выходить гулять.

Он проводит рукой по столу.

— А еще Лэрке играет для овец на флейте. Она очень, очень талантливая. Когда овцы перебирают ногами под музыку, это почти как самый настоящий балет.

Руск пропускает пару рюмок и говорит о Лэрке, и только о ней. Каспар встает и разогревает молоко для ягненка. Он уходит к себе в комнату и ставит миску на пол, но ягненок пьет, только когда его тыкают мордой в молоко. Тогда он начинает лакать, чтобы не захлебнуться. Каспар хвалит ягненка и смотрит в его странные глаза: один змеиный, другой детский.

Каспар стоит спиной к нему, чистит зубы и принимает витамин Д — и слышит длинный всплеск. Молоко струей бьет у ягненка из зада, оно белое, как будто только что из пакета. Каспар вздыхает, но у него больше нет сил ни на что. Он скидывает штаны и засыпает.

На следующее утро Ханс и Анна-Грета входят в двери в самый последний момент. Каспар по запаху определяет, что она только что вымыла голову.

— Ты видел овцеводиху? — спрашивает запыхавшаяся Анна-Грета.

— Да, — отвечает Каспар, не поднимая глаз от мелькающих в руках писем.

У Каспара жар и озноб. Ночью он много раз вставал в туалет и не выспался.

— Через гору ходить опасно, — говорит Анна-Грета. — Лет тридцать — сорок назад там водились волки. Во всяком случае, нескольких человек загрызли. Они просто пошли туда летом в поход.

О волках ходит много рассказов, в стране водятся еще рыси, медведи и росомахи. Но самое опасное животное — это человек, думает Каспар. Анна-Грета трясет волосами, Каспар становится рядом с Хансом и разбирает письма.

— В Форехайме есть спортзал? — спрашивает Каспар.

— У меня дома в подвале есть беговая дорожка и гири. Если хочешь, будем заниматься вместе.

— А потом я буду готовить вам еду, — кричит Анна-Грета.

Когда они едут на гору, валит густой снег. Бог знает, как Руск видит дорогу.

На горе вехи превратились в едва заметные белые бугорки. Руск погружается в себя, а Каспару остается только ехать за ним.

Обычно, когда он ходит гулять с друзьями, разговор ни на минуту не умолкает, — а сейчас Каспару слышно падение каждой снежинки на наст. Он слышит, как между камнями трескается лед. На вехе сидит большая полярная сова и мигает желтыми глазами. В клюве у нее лемминг, который, видимо, случайно вылез из-под снега. Подкрадывается песец и петляет перед их лыжами. На вершине горы Руск отхлебывает из фляги шнапс и снова приходит в себя. В поселке раздаются выстрелы.

— Волки? — спрашивает Каспар.

— Это София тренируется. А волков здесь никаких нет, — бормочет Руск.

София спокойно ходит по кухне и вынимает из духовки черносливовый торт. Почтальоны сидят за столом и пьют кофе, а когда София подает на стол, она проводит своей рукой по холодным рукам Каспара.

— Форма тебе идет, — говорит она и улыбается.

Каспар и Руск быстро собираются, потому что снегопад усиливается. Каспар смотрит по сторонам в поисках Лэрке, но не видит и соседнего дома.

Они прокладывают путь на гору. Красная куртка Руска иногда пропадает из виду среди метели. Каспару все время приходится кричать, чтоб он подождал, от крика у него пересохло во рту. В горах грохочет, вниз скатываются огромные комья снега и останавливаются позади его лыж. На пути вниз к стоянке Каспар потерял одну лыжную палку и так ее больше и не нашел.

На следующее утро они не могут отправиться в горы. По радио объявляют о лавинах, и прояснения не предвидится, хотя радио у Руска работает на полный мах.

Почтальонам остается только сортировать письма, а остаток дня Руск ходит по квартире и шепчет имя Лэрке. Он одет в форму, с сумкой через плечо, и пьет из фляжки. Временами он тяжело дышит, как будто поднимается вверх по склону. Примерно в два часа Каспар собирается пить кофе с печеньем и накрывает на стол, — лишь тогда Руск присаживается, но потом резко поднимается и говорит, что у них много дел.

Каспар дает ягненку молоко, но все, что бы он ни пил, сразу выливается с противоположного конца. А все же хвостик вертится и шерсть растет.

Каспар пытается расслабиться и почитать глянцевый журнал. Он не любит сплетни, которые там печатают, и читает этот журнал просто из-за того, что он подвернулся под руку, — и все же ему становится не по себе всякий раз, когда он раскрывает какой-нибудь из разноцветных номеров. Король до сих пор не женился и живет один в своем дворце. Иногда он показывается в окне и вышвыривает оттуда вещи. Местность вокруг дворца представляет собой жалкое зрелище, и муниципальные службы каждую неделю вывозят оттуда разбитую мебель.

Ровно в два в почтовом ящике звякает. Когда Каспар спускается вниз по лестнице, чтобы посмотреть почту, его ноги становятся ватными. Почтальон — маленький чернобородый паренек, он быстро уходит прочь по улице.

Каспар открывает почтовый ящик и просматривает письма. От матери ему ничего нет, только от друга. Он облегченно вздыхает и пришпиливает письмо у себя к стене кнопкой.

Ближе к полудню то, что Руск ходит взад-вперед по квартире, начинает действовать Каспару на нервы. К счастью, он привез с собой свою коллекцию, а в ней много марок, которые только того и ждут, чтоб их отмочили от бумаги. Каспар наливает в тазик теплой воды и кладет в нее конверты. Через некоторое время клей растворяется, и марки всплывают на поверхность. Он вытирает стол на кухне чистой тряпкой и приготавливает полотенце. Он насухо промакивает марки и раскладывает их на промокашке, придавив парой телефонных справочников. Через пару часов они готовы, и Каспар высыпает их на чистый поднос. Он берет их пинцетом и вертит в разные стороны, рассматривает в лупу, считает зубчики и справляется по каталогу. В это время Руск представляет себе, что он едет по кухне на лыжах, он резко тормозит и скидывает альбом Каспара на пол.

— Осторожнее! — вопит Каспар. — Я марки расставляю!

— Мне не показалось, — бормочет Руск, — у тебя действительно есть экземпляр шестьдесят пятого года за двадцать пять эре с опечаткой?

Он садится и глядит на марку через лупу. Потом приносит из комнаты свою коллекцию.

Буран бушует целую неделю, но Каспар и Руск каждый день занимаются марками. Они меняются дубликатами, считают зубцы, и оба согласны в том, что покупать недостающие экземпляры в магазине нечестно. Каспару досталось много редких марок по наследству от дедушки, а Руск мечтает заполучить их.

Это напоминает то, как он сидел с дедушкой. Пыхтение кофейника, глубокая сосредоточенность и пахнущий хвоей лосьон после бритья, которым пользуется Руск. Руск поднимает глаза от марок и улыбается.

Два-три вечера в неделю Каспар занимается спортом вместе с Хансом. Пара живет на первом этаже особняка. Анна-Грета обнимает Каспара, а потом они с Хансом идут в подвал, где стоят тренажеры. Они двигаются под музыку из боевика из жизни гетто. И вскоре воздух в маленькой комнатушке становится распаренным от пота. Они молчат, только тяжело дышат и вытирают лбы полотенцами.

В какой-то момент Анна-Грета кричит, что еда готова. Она всегда подходит к делу с особой торжественностью, зажигает свечи, а к обеду полагается закуска. Ханс откупоривает бутылку вина.

— Ну как у тебя с Руском, все нормально? — спрашивает однажды Анна-Грета, набив рот едой.

— Да, — отвечает Каспар.

— Мы пару раз пытались его пригласить, — говорит Ханс.

Каспар пожимает плечами. Анна-Грета передразнивает угрюмую физиономию Руска, они смеются, раскрасневшись от вина.

Анна-Грета вынимает из морозильника мороженое и предлагает куда-нибудь пойти, но Каспару неохота. Тогда Ханс перегибается через стол и спрашивает Каспара, что с ним. Они уже много говорили с ним о его белой коже. Каспар кое-что рассказал им об альбинизме. Он вызван мутацией, затрагивающей синтез пигмента меланина, который содержится главным образом в коже, глазах и волосах. Он может иметь разную степень и необязательно передается по наследству.

Ханс понимающе кивает; мороженое тает у них на тарелках. После, когда они пытаются выпить его, воцаряется странная тишина. Потом Каспар спрашивает:

— Вы брат с сестрой или муж с женой?

Они выслушивают этот обидный вопрос с облегчением и отвечают, перебивая друг друга. Они росли вместе как брат и сестра. Когда они были еще совсем маленькие, отец Ханса женился на матери Анны-Греты. Они всегда были вместе и помогали друг другу, даже когда у родителей начались финансовые трудности, и они обманули их. Ханс и Анна-Грета съехались, и все начали думать, что они муж и жена, а потом так оно и стало.

— Сначала это было странно, но так и должно было быть, — говорит Ханс.

— Вы много путешествуете, — говорит Каспар.

— Мы знаем друг друга очень давно, поэтому нам иногда необходимо что-то новое, — отвечает она. — Мы снимаем дешевые квартиры, подрабатываем на всяких мелких работах, а деньги тратим на путешествия. Мы объездили почти всю землю.

— Сорок две страны, — уточняет Ханс. — Если бы мы захотели, то могли бы стать членами Клуба путешественников.

— По крайней мере, я не угомонюсь, пока не побываю во всех точках мира, — говорит Анна-Грета. — Мы были в тропических лесах, бродили по пустыне, плавали в горных озерах, ездили и на слонах, и на собачьих упряжках. Однажды мы встретили настоящего людоеда. Это была древняя старуха, она жила одна в глухом тропическом лесу. Ей больше всего Ханс понравился, — смеется Анна-Грета, — но она его не тронула, решила, что он слишком тощий. Он тогда только что перенес малярию.

— Мы были во многих странах, куда вообще опасно ездить, потому что там война. Но мы ведь не можем ждать, пока все войны на свете кончатся, — говорит Ханс.

Анна-Грета откупоривает еще одну бутылку. Каспар выпивает сколько может и чуть не засыпает за столом. Анна-Грета смешивает коктейли и приносит коробку с фотографиями. Там много снимков, на которых они с Хансом в одежде цвета хаки.

Каспар почти просыпается, когда они перетаскивают его на диван и укрывают пледом.

— Похоже, я перепил, — шепчет Каспар и погружается в мягкие перины сна.

Каспар поднимается до свету и осторожно выходит из дверей. По пути он сталкивается с тем почтальоном, который обходит Форехайм. Они поднимают руки в знак приветствия — слегка, так, что никто не замечает.

Это почти то же самое, что встретить другого альбиноса. С той разницей, что альбинос поприветствовал бы его кивком головы. В детстве Каспар не знал, надо ли в таких случаях здороваться. Ведь это все равно что встретить знаменитость, знакомую по журналам, сказать «привет» и только потом сообразить, что этот человек тебя конечно же не знает.

Когда Каспару было двенадцать лет, он наткнулся в библиотеке на буклет Общества альбиносов. Он, волнуясь и колеблясь, отыскал телефон-автомат и позвонил председателю, который сказал, что собрания рассчитаны в основном на взрослых, но детям туда тоже можно. Если председателю удастся поговорить с родителями Каспара, ему можно будет отправиться с ними на дачу в следующие выходные.

Целый день Каспар не знал, как рассказать об этом маме. Мама застыла с недомытой тарелкой в руке и спросила, что с ним. Он нерешительно рассказал, что нашел это общество, а мама заглянула ему в глаза и произнесла:

— Ты же знаешь: я тебя люблю.

Каспар ушел к себе в комнату и захлопнул дверь. Мама долго оставалась на кухне, а потом подошла и постучала в его дверь. Он не помнил, чтобы к нему раньше стучались.

— Я думаю, тебе стоит съездить с ними на дачу, — сказала она, — я позвоню председателю.

Когда пришло время сборов, она начала усердно помогать ему собирать рюкзак, но Каспар поморщился и заявил, что упакует вещи сам. Вместо этого она собрала ему огромный сверток еды в дорогу и намазала его солнцезащитным кремом.

Члены Общества альбиносов собирались на станции высоко в горах, а оттуда их должен был забрать автобус. Было странно сидеть в поезде и смотреть, как туда один за другим входят альбиносы. Они здоровались друг с другом и разговаривали. Каспар сидел один и во все глаза глядел по сторонам, но когда кто-нибудь ловил его взгляд, он быстро отводил глаза к окну.

Поездка в поезде была бесконечной. Каспар смотрел из окна на черные тучи, окружавшие горы. Сгустилась осенняя тьма, скоро стало не ясно, едут ли они по открытому пространству или по туннелю. В животе у Каспара урчало, он думал о свертке с едой в сумке, но не шевелился. Когда поезд остановился, он едва мог ходить. Ноги затекли, и когда пришло время выходить на станцию, он хромал.

Каспар испытал шок. На маленькой темной станции было полным-полно сияющих альбиносов, и он испытал необычное чувство — страх затеряться в толпе.

Как только он решил заскочить обратно в поезд, к нему приблизился председатель. Он сказал Каспару «Добро пожаловать!» и прибавил: «К сожалению, двое других детей, которые должны были приехать, заболели гриппом, — но ты можешь сесть в автобусе на переднее сиденье, вместе со мной». Белые волосы председателя были подстрижены так, что напоминали корону. Другие называли его «Король». Он все время говорил, а Каспар не мог выдавить из себя ни звука. Иногда он оглядывался назад, на сидящих в автобусе. Они сильно напоминали группу пенсионеров на экскурсии. У всех белые волосы и бледная морщинистая кожа. Многие сняли свои солнцезащитные очки и моргали красными глазами.

Они разместились в доме и вместе сели за еду. Каспар очень много ел, а другие смеялись:

— Небось проголодался, а? Ну, мы не будем тебе мешать…

После еды первый докладчик, оптик, рассказал о новинках среди солнцезащитных и других специальных очков. Затем медсестра рассказала о том, какие новые кремы от солнца поступили в продажу. Им задавали много вопросов, публике не терпелось поделиться своим опытом. Пару раз Королю приходилось вставать с места и вмешиваться, чтоб докладчик мог спокойно продолжать. Каспар прилагал все усилия, чтобы не заснуть, ведь потом обещали булочки.

За вечерним кофе многие все еще сидели и спорили, а он взял свою булочку с корицей, пошел в общую спальню и нашел свободную койку.

Среди ночи Каспар проснулся и не мог понять, где находится.

Вокруг раздавался храп, и он ощутил дрожь при виде лежащих на койках светящихся белых голов. Люди дышали в разном ритме, и это вдруг напомнило ему сад поздним летним вечером. Дыхание было теплым ветром, колыхавшим деревья, а лица — маленькими фонариками на ветвях. Перед глазами у Каспара все поплыло, и лица превратились в горящие звезды. Он всегда смотрел на звезды с большого расстояния, — а теперь сам был среди них. Каспар вытянул свои светящиеся руки и подумал, что он тоже звезда.

На следующий день были еще доклады и еще еда. Стилистка рассказывала о том, как важно уметь хорошо одеваться. Альбиносы хорошо смотрятся в одежде ярких цветов, потому что насыщенные цвета подчеркивают кипенно-белую кожу. Она понимает, что они немного стесняются показать себя, но если альбинос рискнет быть самим собой — он может быть красивым. Каспар подумал, что ему была бы к лицу красная форма почтальона.

После обеда начался снегопад. Хлопья снега падали белыми вереницами, небо и земля исчезли. Он уселся у окна и стал смотреть на улицу. Что-то, — наверное, зверь — плыло там в белизне.

Каспара внесли внутрь. Какие-то дамы с пышными грудями и белыми косами махали ему и звали садиться с ними. Они налили ему какао, оно было вкусным.

После ужина врач рассказывал о проблемах, связанных с уменьшением озонового слоя земли, и о том, какое значение это будет иметь для альбиносов. Вредное ультрафиолетовое излучение прежде всего затронет людей с чувствительной кожей. Но пройдет не так уж много лет, и излучение станет общим бедствием. В один прекрасный день всем придется ходить в шляпах, темных очках, длинных черных одеяниях и наносить на кожу солнцезащитный крем.

Здесь Король перебил его и спросил, нельзя ли понять это так, что альбиносы опережают свое время, ведь у них есть важный опыт, который они могут передать другим? Может быть, в один прекрасный день альбиносы поведут за собой все человечество? То, от чего они столько поколений страдали, грозит пойти им на пользу.

Врач почти ничего не ответил, однако после своего доклада не ушел. Откупорили вино, затопили камин. Многие надели темные очки, глядя на пламя. Король принес для Каспара три бутылки газировки и сказал: как, мол, здóрово, что он приехал. Король лично позаботится о том, чтобы в следующий раз здесь было побольше детей.

— У тебя лицо какое-то знакомое, — сказала Каспару одна из дам.

Другие тоже закивали в знак согласия:

— Ты раньше сюда приходил?

— Не-а… — ответил он.

— Может, у тебя кто-нибудь из родителей — альбинос и он ходит на собрания, — спросил один, — я твое лицо уже где-то видел.

Каспар удивленно смотрел на них.

— Тебе раньше этого никто не говорил?

— Нет.

— А это всегда так, — сказала другая дама. — Их всех так привлекает белый цвет, что они совершенно не видят, какие у тебя черты лица. В этой группе я пережила нечто фантастическое. Здесь на мое лицо действительно обращают внимание. Наверно, поэтому я и встретила здесь моего Сэма. — Она помахала бледному лысому мужчине на другом конце стола.

Собравшиеся рассказывали истории из своей жизни. Подростками они красили волосы, ели морковь или втирали в кожу сельдерей или тональный крем, чтобы придать себе хоть немного цвета. Над самыми глупыми попытками громко смеялись. Сегодня ни одному из них не пришло бы в голову изменить свой внешний вид. Многих в школе дразнили, но все же они жили хорошо. У некоторых была совершенно обычная работа, но большинство работало по ночам или где-нибудь, где не надо показываться наружу.

Троим из них удалось стать почти знаменитыми. Одна стала фотомоделью, другой актером. Он был просто нарасхват в Голливуде, когда снимали фильмы про вампиров. Третий стал музыкантом, но он не мог ответить, раскупают ли его альбомы из-за того, что он альбинос, или потому, что он хорошо поет. Все трое считали просто чудом, что получили ту работу, о которой мечтали. Они говорили, что если представился шанс — его нельзя упускать, даже если вначале это кажется неправильным и почти святотатством, потому что в этом случае человек так или иначе идет наперекор своей наследственности. Но говорить мечте «нет» нельзя ни в коем случае.

Люди теснее сгрудились вокруг камина. Языки пламени дрожали и светились как звезды. Каспар прогрелся до самого нутра. Некоторые держались за руки: может, это были влюбленные, может, просто познакомились этим вечером. Наступало молчание, у Каспара от газировки пучило живот.

Когда вокруг стихли все звуки, кроме дыхания людей, урчания в животе Каспара и потрескивания в камине, Король поднялся с места. В его глазах сверкал огонь, и он призывным голосом заговорил о развитии человечества:

— Дорогие друзья! С каждым поколением происходит отбор, при котором слабейшие особи отсеиваются. С образованием каждой яйцеклетки и сперматозоида происходит мутация. Это непредсказуемое изменение может повести человека как в сторону силы, так и в сторону слабости. Вероятность того и другого одинакова. Особо сильный индивидуум, я имею в виду нобелевских лауреатов и спортсменов, поведет человечество вперед, а слабые особи, такие как альбиносы и иже с ними, считаются «отбросами».

Но на это можно взглянуть иначе, — продолжал Король. — Человечество ведет вперед сама способность к мутации как таковая. Взгляните на природу! Хотя на дворе не весна, там царит удивительное изобилие и разнообразие. Ни одна снежинка не похожа на другие, цветы и кусты под снегом таят в себе массу завитушек и деталей. У каждого зверя свое лицо. Хотя и говорится, что выживает только сильнейший, на самом деле природа не настолько скупа. Ее сила — в многообразии. Альбиносам надо воздавать почести как нобелевским лауреатам. Их надо демонстрировать в качестве священных примеров удивительной способности человеческого рода к мутации.

Король три раза топнул ногой.

— Помните, что мы жертвовали собой. Остальные брали, а мы давали. И кроме того: помните, что мы похожи на античных красавцев, которые до сих пор стоят в виде мраморных статуй, являя собой идеал человеческой красоты. Не забывайте, что в других культурах нас бы с самого рождения назначили шаманами или мудрецами. Время, которое мы провели в темноте и одиночестве, не прошло впустую, оно дало нам мысли и ответы, которые никогда не давались обычным людям. Мы есть во всем мире, во всех культурах, во всех эпохах. Я где-то читал, что, возможно, мы представляем собой древнейшее из существующих генетических состояний.

Король выдержал долгую паузу; костер догорел и превратился в угли.

— Но прежде всего мы с вами — обычные люди. Как солнце светит собственным светом, так и мы пребываем сами в себе. Мы — не луны, которые вращаются вокруг чего-то другого. Мы живем вопреки, поэтому мы сильнее, чем тот, кому дано все.

Ему зааплодировали. У многих на глазах выступили слезы, и они исчезли в темноте общей спальни. Каспар так и остался сидеть, он дрожал, хотя от камина шел жар. Во время речи он ощутил, что на него кто-то смотрит. Каспар осторожно осмотрелся и поймал взгляд врача. Врач подошел и сел рядом с ним.

— Как тебя зовут?

— Каспар.

— Ты очень необычный альбинос, — сказал он. — Тебя когда-нибудь показывали специалисту?

Каспар смотрел на него.

— Я специалист, и я думаю тебя обследовать.

Он открыл свою сумку.

— Самый верный признак — полностью или частично прозрачная сетчатка.

Он достал маленький фонарик и уже собирался взять Каспара за лицо, но Каспар принялся кричать и плеваться:

— Альбинос я, альбинос!

Врач покачал головой, огляделся по сторонам и прошептал:

— Каспар, если ты не альбинос, то тебе придется выйти из этого общества. И ты больше не встретишься с остальными. Наверно, кое-кто разозлится на тебя за то, что ты был здесь и слышал все, о чем здесь сегодня говорили. Но в глубине души, в самой глубине, куда они и сами не могут заглянуть, они будут тебе завидовать. Потому что им хочется быть такими, как все.

Каспар вбежал в общую спальню и заполз в темноту спального мешка. Он ждал, что за ним вот-вот придут со слепящими фонарями. Но ничего не случилось.

Каспар не спал и ждал рассвета. Остальные храпели, закрыв прозрачные веки, а он осторожно собрал вещи и оставил записку о том, что поехал домой. Он намазался солнцезащитным кремом, достал темные очки, надел на плечи рюкзак и пошел обратно по той дороге, по которой их привезли на автобусе.

Выпало много снега, и Каспар первым взрыл снежную целину. Стояли холода, путь был неблизкий, но это нестрашно. Солнце скрылось за тучами, и все было хорошо. «Как будто я — единственный человек на земле», — подумал он и прошептал, что идти по Млечному Пути, наверно, — точно так же.

Каспар шел в сторону синих гор у горизонта, мерцавших как далекие сказки. Он всегда был в помещении, кругом были соседи, — а здесь он мог громко кричать, и никто не слышал его, это было здорово. Каспар пел, раскидывал руки, дышал полной грудью и был на седьмом небе от счастья.

На станции он залез в спальный мешок и стал ждать поезда. Вдруг прилетела птица и села ему на ногу. Заяц-беляк показался из белизны и остановился у его руки. Они спокойно смотрели на него и дали потрогать себя. «Что я могу?» — подумал Каспар, и тут рельсы задрожали, и подкатил поезд. Каспар сел в вагон, погрузился в приятную дрему и проснулся только тогда, когда поезд остановился на Центральном вокзале. Когда он беззвучно вошел в дом, был уже поздний вечер. Мама лежала в постели и читала журналы. Она испуганно приподнялась в кровати:

— Я думала, ты приедешь завтра.

Каспар сел на кровать, мама держала его за руку, он начал всхлипывать. Она откинула край одеяла, и он залез к ней. Каспар не знал, как ему все это объяснить. Мама медленно гладила его по голове и говорила:

— Если ты думал, что твой отец альбинос… если ты поехал, потому что рассчитывал найти его там, то он не…

— Да нет, — шептал Каспар, — просто там был один врач, и он сказал… — он зарылся лицом в матрас и зажал уши, — что я, наверно, не альбинос.

Каспар расплакался, и унять его было невозможно.

— Когда ты был маленьким, я водила тебя к врачу, — сказала мама. — Ты самый настоящий альбинос, я тебе гарантирую.

С этого дня в глазах у Каспара появилось больше уверенности. Встречаясь с альбиносами, он кивал им. Они видели его белую кожу и тоже незаметно кивали в ответ.

Однажды Ханс и Анна-Грета все-таки уговорили Каспара пойти с ними куда-нибудь вечером. Они с Руском в течение нескольких недель возились с марками, а сейчас Руск опять начал выдирать марки из альбома, чтобы ему было что наклеивать. Он фальшиво насвистывает, а на шее у него намотана подвязка от чулка, очевидно, Лэркина.

Ресторанчик расположен во дворе в подвальном этаже. Когда Каспар входит, все посетители конечно же начинают на него глазеть, но тут подбегает Анна-Грета и крепко обнимает его. После этого люди смотрят уже по-другому и ведут себя как ни в чем не бывало. Ханс знакомит его с кучей народу.

— Так значит, ты Руска сменишь? — говорят они и хлопают Каспара по плечу: сперва осторожно, будто он фарфоровый, а потом уже сильно, словно они век знакомы.

Каспар берет большой стакан пива и присаживается рядышком с Анной-Гретой. Напротив него сидит краснощекая дама с красивым ртом. Она кусает зубочистку, перегибается через стол и приглушенным голосом спрашивает: «Как там в поселке?»

— Там овец много, — отвечает Каспар, допивает до дна и заказывает еще пива.

Дама говорит: «Ме-е», Каспар вторит ей. Они смеются, и тотчас все, кто сидит за столом, начинают изображать овец. Потом они болтают о всякой всячине. О том, что буран не кончается, и о том, что пишут в глянцевых журналах. Играет ритмичная музыка. Анна-Грета выходит в туалет, а когда возвращается, от нее резко пахнет духами. Она тяжело опускается рядом с Каспаром, вращает глазами и повисает на его руке.

— Каспар, — говорит она, — расскажи мне, что там в этом поселке, слышишь, непременно расскажи. По-моему, туда попасть труднее, чем на Южный полюс.

Анна-Грета шепчет влажными губами:

— Увидишь где-нибудь дырку в изгороди — дай мне знак.

Она целует Каспара в щеку и обнимает. Потом Анна-Грета отправляется потанцевать, а Ханс подсаживается к Каспару. На вид он совсем не пьян, а у Каспара вдруг начинают катиться слезы из глаз.

— Что с тобой?

— Не знаю.

Слезы все льются и льются, Каспар удивленно смотрит, как слезинки капают на стол.

— Что с тобой?

— Когда я пью, у меня так иногда бывает. Вдруг с мамой что-нибудь?

— С твоей матерью?

И Каспар рассказывает ему все. Про все курсы лечения, которые проходила мать. Про то, что врачи не ручались за ее выздоровление. И вот он сидит здесь, у него есть работа, о которой он мечтал всю жизнь, — а ведь ему надо быть рядом с матерью.

Каспар прижимается лицом к заляпанной жиром столешнице; Ханс гладит его по голове.

— Знакомая ситуация. Наши родители сейчас, через много лет, вдруг позвонили нам и хотят с нами встретиться. Но мы решили их игнорировать. Мы не можем и не хотим испытывать угрызения совести, даже если они плачут в трубку и просят прощения. У тебя, Каспар, появился шанс на личное счастье здесь, в Форехайме, — так не отказывайся от него! А если твоя мать не хочет, чтоб ее сын был счастлив, значит, и не стóит она твоих забот.

— Да, — бормочет Каспар.

— Померимся силой?

Должно быть, Каспару пиво ударило в голову, иначе он ни за что не решился бы мериться силой с Хансом. Он напрягает все мускулы и опрокидывает руку Ханса на стол. После этого он встает с места, вновь дает ему руку и прощается.

По пути к выходу Каспар замечает маленького чернобородого паренька, который, должно быть, сидел позади них все это время. Это тот почтальон, который приносит письма Каспару и Руску. Взгляд Каспара встречается со взглядом почтальона, и он понимает, что паренек, наверное, все слышал. Почтальон быстро опускает глаза и отпивает из своего стакана.

Метель на улице кончилась. Завывание и свист, не смолкавшие неделями, теперь затихли. Каспар крутится вокруг фонарных столбов, поднимает голову, смотрит на звезды и полной грудью вдыхает просторный синий воздух. Потом он клянется сияющими точками вверху больше не думать о матери. Когда он кричит это, с неба падает звезда. Теперь его клятва скреплена.

С ветвей елей и с крыш капает, здесь пахнет землей. Каспар шлепает по лужам, ноги у него промокают, а придя домой, отменяет свой заказ на букеты для матери. Каспар срывает со стены письма друзей, швыряет их в мусорное ведро, глотает свои таблетки витамина Д, сбрасывает с себя кальсоны и засыпает.

Каспар не проспал и двух часов — а Руск уже будит его и говорит, что им пора идти на гору.

Ханс и Анна-Грета бледны, они молча сортируют письма. Каспар думает, что быть альбиносом хорошо еще и потому, что тогда незаметно, что у тебя похмелье: ты всегда одинаково бледный. Руск улыбается и похлопывает Каспара по плечу.

Почтовая машина, петляя, взбирается на гору, а Каспар блюет из окна и мелет какой-то вздор насчет отравления моллюсками и сальмонеллы. Когда Руск набирает код у калитки, Каспар заглядывает ему через плечо.

Накопившаяся за месяц корреспонденция оттягивает сумки, а на горе ни малейшего намека на весну: ветер воет, нос мерзнет, а на небе сводом выстроились черные тучи. Каспар кричит Руску: «Ты что, рехнулся? Давай лучше вернемся!» Но Руск только отхлебывает из своей фляжки, шепчет имя Лэрке и прибавляет ходу. Каспар чихает, а из туч ему в лицо летят хлопья снега. Каспар пытается ни о чем не думать, просто передвигает лыжи одну за другой вслед за Руском и не смотрит по сторонам в поисках зверей.

Дойдя до вершины, почтальоны оглядываются на пройденный путь, но вид с горы словно завесили белой простыней. Руск расстегивает свою форму и протягивает Каспару сушеную треску. Она лежала у Руска за пазухой, размякла и нагрелась.

София встречает почтальонов радостно, она помогает им разуться, снять шапки и варежки. В тепле комнаты у Каспара начинает пылать и пузыриться кожа. Он ерзает по дивану. София приносит им теплые пледы, свежие булочки и кофе.

— Оставайтесь у меня ночевать, — говорит она, — идти обратно по такой погоде опасно.

Руск глядит в окно. Там по улице ходит взад-вперед Лэрке, словно выставляет себя им на погляденье. Она одета в большую шубу, а на ногах у нее только маленькие розовые туфельки. Вдруг она поворачивается и уходит по направлению к горе. Руск накидывает на плечо сумку и зашнуровывает ботинки. София суетится вокруг, приносит еще шерстяных шарфов и варежек, но дополнительной парой гамаш ей удается прельстить только Каспара. Руск взваливает лыжи на плечи, хватает ртом воздух и ищет глазами удаляющуюся бурую точку.

Когда почтальоны взбираются на вершину горы, Лэрке уже и след простыл. Их форма побелела, вех не видать, но Руск прибавляет ходу, а на Каспара не оглядывается. Через какое-то время Каспар неудачно переезжает через бугор и роняет одну лыжу в пропасть. И вот он стоит, утопая одним ботинком в снегу, и не может никуда двинуться. Он отвязывает оставшуюся лыжу и пытается идти пешком. Снег по колено, Руск уехал, крик Каспара тонет в белом безмолвии.

Скоро стемнеет, ему нельзя останавливаться, иначе он замерзнет. Повсюду крутые склоны, и Каспар знает, что рискует упасть с высоты в несколько сот метров. Он встает так, чтоб ветер дул ему с правой стороны, так он хотя бы сможет определить направление.

— Руск! — зовет он.

Каспар поскальзывается и повисает одной ногой над серой бездной. Он хочет ухватиться за что-нибудь, но кругом только скользкий лед. Он сползает вниз, сантиметр за сантиметром, но едва он зажмурил глаза и приготовился к смерти — над ним вырастает фигура. Сильные руки подхватывают Каспара, и он видит перед собой глаза Руска.

— Руск! — шепчет он.

Почтмейстер не отвечает.

— Где мы?

— Если б я знал!

— Ты не слышал: я тебя звал? — спрашивает Каспар и прижимается к нему.

— Разве? — бормочет он.

Голос у него хриплый, в горах свистит ветер, у Каспара ослабели ноги.

— Мы сбились с маршрута, — говорит Руск. — Наверно, я где-то свернул.

Он вынимает из почтовой сумки компас.

— Зараза! — говорит он. — Стрелка примерзла.

— Помогите! — кричит он.

— Помогите! — кричат они оба хором.

Почтальоны садятся на скалу перевести дух; через ногу Каспара серой тенью перескакивает заяц.

Каспар поднимается и моргает глазами. Вдали движутся взад-вперед какие-то огни. Он легонько толкает Руска; тот кивает во сне.

— Смотри: кто-то идет.

Вот зажегся еще один огонек, и еще один, и еще один, они все ближе и ближе.

— Это почтальоны, — бормочет Руск. — Поздоровайся с ними.

Огни движутся вверх-вниз.

— У тебя марки с собой есть? — спрашивает Руск. — А то у меня София купила последние.

Каспар возится с замком сумки, он холодный и примерзает к пальцам.

— Давай такие, которые по десять крон; тут жадничать нельзя.

Он вытаскивает целый лист.

— Брось его им.

Теперь огни кругом обступили Каспара и Руска. Лиц нет, тел нет, лишь кое-где видна красная униформа.

— Пер-Апостол, Свенсен-Свистун, Почтарь-Поэт, Фриц-Маркин! — кричит Руск.

Огни заметались; Руск вырывает лист из рук у Каспара и бросает его почтальонам. Огни собираются в кучу возле листа.

— Помогите нам! — кричит Руск.

Огни на секунду замирают, затем круг раскрывается, разворачивается в длинный ряд и движется вперед. Руск и Каспар следуют за ними целый час, а потом огни гаснут. Потом они сползают с крутого склона и оказываются у калитки.

— Как это? — шепчет Каспар.

— Это все бывшие почтальоны. От стариков уже мало что осталось, только лохмотья униформ. Но я слыхал, что если их позвать, то они приходят.

Каспар обнимает Руска, а тот гладит его по голове и утешает. Потом он отпихивает от себя Каспара, садится в машину и заводит мотор. Затем выходит и разгребает снег, а Каспар отчищает стекла.

Лопата Руска натыкается на что-то, и он вскрикивает басом. За машиной лежит буроватый сверток одежды. Руск сметает с него снег и обнаруживает Лэрке. Обуви на ней нет, босые ноги засунуты в сумочку. Руск поднимает Лэрке, она совсем окоченела. Каспар открывает дверцу, а Руск запихивает ее внутрь.

— Ложись рядом и согревай ее! — кричит он и садится за руль.

Каспар лихорадочно вцепляется в Лэрке.

— Держись крепче! — орет Руск. — Заверни ее в свою форму.

Сквозь одежду Каспар чувствует тело Лэрке, Руск едет вниз с горы, при поворотах машину бросает из стороны в сторону, «дворники» работают в бешеном темпе. Тело у Лэрке маленькое и изящное, груди — круглее, чем он полагал. Она медленно оттаивает, губы раздвигаются.

Когда Каспар несет Лэрке в квартиру, она вскрикивает, — но Руск говорит, что это хороший признак. Она начинает отогреваться.

— Положи Лэрке в кровать и держи ее за руку, — командует он и идет на кухню разогревать молоко.

— И одежду с нее сними, — кричит он из кухни, — она же промокла до нитки.

Каспар смотрит на лицо Лэрке; глаза плотно закрыты. Потом он расстегивает платье, стягивает бретельки с плеч вниз и почти добирается до бюстгальтера. Кожа у Лэрке синяя, зубы стучат. Руск входит и ворчит:

— Ты слишком долго копаешься, дай лучше я! А ты иди и помешай молоко.

Руск вылил в кастрюлю содержимое целого пакета; слава богу, что ягненок так мало пьет.

— Разогрей воду для грелки, — говорит Руск.

Когда Каспар приносит грелку и молоко, Лэрке уже закутана в одеяло Руска. Руск полощет ее платье в ведре. Вода красная. Комната плывет перед глазами, Каспар много раз падает и едва не теряет сознание, когда по просьбе Руска выливает ведро в туалет. Потом он велит Каспару выйти из комнаты и закрыть за собой дверь.

Тогда Каспар просто идет к себе. Он садится на кровать, ягненок обнюхивает ему ноги и смотрит своими необычными глазами. Каспар немного поговорил с животным, — похоже, что тот слушает. Руск и Лэрке бормочут что-то по соседству.

Только сейчас Каспар чувствует, как он замерз и устал. Все тело дрожит, пальцы ног онемели, болят голова и ноги. Он заползает под одеяло, забывает принять витамины и засыпает прямо в кальсонах.

Во сне он стаскивает с Лэрке платье, заголяя груди и живот. Когда она остается в одних трусах, эдакой маленькой кружевной вещице, алой как униформа почтальона, она стонет и заползает к нему под одеяло.

На следующее утро Каспару приходится колотить в дверь Руска. Тот высовывается:

— Разнеси почту сам; Лэрке нельзя оставлять одну.

— Но без тебя мне не перейти через гору.

Руск пожимает плечами и говорит, что сегодня погода точно будет лучше. Каспар может взять его лыжи.

Каспар спускается в контору. Ханс и Анна-Грета уже стоят у входа и мерзнут, он впускает их внутрь.

— Куда вы запропастились? — говорят они.

— У Руска в гостях дама.

Вид у них глупый.

— А-а, — говорит Анна-Грета, — это флейтистка-то? Ей же не больше двадцати восьми лет, а Руску уже…

— Шестьдесят пять, — зло говорит Каспар. — Он мне в отцы годится.

— Никогда раньше такого не бывало, чтоб Руск не вышел на работу, — говорит Ханс.

И что такого молодые девушки находят в стариках, фыркает Каспар. Он включает радио. Синоптики предсказывают новый буран.

— Значит, у тебя будет время сходить с нами в ресторан, — говорит Анна-Грета.

— Нет уж, дудки, — отвечает Каспар, досортировывает письма и уходит к себе наверх.

Проходя мимо комнаты Руска, он затыкает уши и садится на табуретку; голова кружится. Мускулы дрожат, колени болят, он едва может подняться с места, когда ему нужно в туалет. В унитазе окровавленная бумага, на сиденьи красное пятно. Он стирает его кончиком бумажки.

Потом он садится на кухне расставлять марки, а ягненка выпускает. Ведь его принесла Лэрке, и ей наверняка захочется на него взглянуть. Когда Руск приходит, чтобы достать себе из холодильника еду, он ничего не говорит. Он даже не смотрит на альбом Каспара, хотя тот открыл его на странице со спецгашением. Каспар открывает дверь в комнату Руска и вталкивает туда ягненка.

— Смотрите, кто пришел, — говорит он.

Лэрке лежит в постели, Руск сидит в кресле и читает вслух журнал. Лэрке бледна, она благодарно поднимает глаза и гладит ягненка по голове. Руск улыбается и говорит, что это замечательное животное.

— А он ест? — шепчет она.

— Да, — отвечает Каспар, — ты же видишь: у него шерстка отросла.

Она произносит «спасибо», закрывает глаза, откидывается на подушки и делает Руску сигнал читать дальше.

Каспар закрывает альбом с марками и идет к себе в комнату. С неба падают хлопья снега, словно оторванные крылья ангелов.

Хотя сейчас еще утро, он снимает кальсоны и забирается под одеяло. Все равно делать нечего. Расставление марок всегда будет связано для него с понятием «отец».

В школе всех попросили принести фотографии своих родителей и бабушек с дедушками и рассказать про них. Мама никогда не рассказывала ему о родне со стороны отца. А если Каспар спрашивал об отце, мама готовила на обед его любимое блюдо и предлагала сходить в кино.

В тот день, когда Каспар пришел домой и сказал, что ему нужна для школы фотография отца, мама выронила все бумаги, которые складывала в папку. Зачем она ему? Она собиралась к заказчику, и прежде, чем он успел ей ответить, за ней захлопнулась дверь.

Только после поездки на дачу с Обществом альбиносов Каспар снова задумался о своем отце. Каждый раз, когда он смотрелся в зеркало, он скреб кожу и поворачивал лицо, чтоб его можно было разглядеть со всех возможных ракурсов. Он причесывал волосы на разный манер: и на прямой пробор, и зачесывал назад, и смазывал помадой, — но в конце концов просто показывал самому себе язык.

Близилось лето, из окна Каспар видел, как разворачиваются молодые листья. Он смотрел на цветы, слышал щебетанье птиц и ощущал сухое тепло. Солнце сияло с безоблачного неба. Почему я, такой белый, такой похожий на солнце, не могу под ним загорать? — подумал он.

Каспар выволок из сарая мамину раскладушку, снял всю одежду, но не стал надевать темные очки или мазаться кремом. Он лег на спину и посмотрел на солнце. Из слепящего диска запорхали белые существа. Крылья хлопали у самых его глаз, и чем дольше он смотрел, тем ближе подлетали фигуры ангелов.

— Сюда, — шептал Каспар.

Летающие существа обжигали, в животе было щекотно, он трепетал от удовольствия. Каспар подумал, что если он будет лежать дальше, ангелы останутся с ним навсегда. Он сомлел от тепла, веки сами захлопывались, он заснул, и ему снились удивительные звенящие сны из желтой, красной и белой мозаики.

Через несколько часов мама вернулась и обнаружила его. Она ругалась, теребила его и плакала. Мама посадила Каспара в машину и отвезла в больницу, и медсестра несколько часов обливала его холодной водой.

Когда их отпустили домой, боль не прошла. Мама уложила его в постель и обернула тело ватой. Она ничего не сказала, но Каспар знал, о чем она думает. Ожог всего тела может отнять у него много лет жизни. В ту ночь мама легла спать рядом с ним. Проснувшись, Каспар первым делом увидел ее испуганное лицо. Она закрывала себе рот рукой, чтобы не закричать.

— Это заметно, — прошептала она сквозь пальцы.

Она осторожно вытянула руки, чтоб дотронуться до его лица, но отдернула их, словно наткнулась на что-то острое. Каспар пощупал свое лицо.

— Осторожнее, — прошептала она.

Он ощущал на себе теплые волдыри и отстающие клочья кожи.

— Я тебя люблю, — сказала она. — Мальчик ты мой.

— Хочу посмотреться в зеркало.

Она попыталась удержать его, но он вывернулся и побежал в ванную. Увидев в зеркале свое лицо, Каспар вскрикнул. Под красной, похожей на тесто кожей проступало чужое лицо. Он вперил в него глаза, оно было намного старше, чем он сам. Некоторые изгибы повторяли черты его лица, а другие были совсем чужими. И все же в этом лице было что-то знакомое.

Мама подошла к нему сзади, схватила его и потащила в кровать.

— Кто там? — шептал Каспар. — Кто там у меня внутри?

Мама не отвечала, и боль вернулась. Он долго не мог думать ни о чем другом. Мама задернула шторы, чтобы внутрь не проник ни один луч солнца, принесла воды и хлеба. Пару раз Каспар слышал, как ему звонили друзья и как мама говорила им, что он заболел и болезнь заразна. Волны дней медленно катились прочь.

Когда Каспару было можно вставать с постели, он посмотрел на себя в зеркало. Чужое лицо исчезло, и на него вновь наросла его собственная белоснежная кожа.

Через три месяца он забыл, как ему было больно. Он помнил только ангелов и шелест их больших крыльев. Каспар опять спросил, кто его отец. Он открыл все окна и двери и орал так, что крик эхом отдавался во дворе. Мама затащила его в самую дальнюю комнату в квартире и прошипела: «Заткнись!» Он пнул ее по ноге и пошел в сад.

Лето еще не совсем прошло. Каспар знал, что зима будет долгой, холодной и темной. Он разложил раскладушку под солнцем, разделся и лег. Было хорошо; тепло доходило ему до самого нутра. К нему вернулись ангелы, они парили вокруг него, обнимали его и улыбались. Он заснул, и ему снились хорошие сны.

Мама нашла Каспара. Она повезла его в больницу, а он постепенно проснулся и закричал от невыносимой боли. Когда они вернулись домой, кожа стала шелушиться, и его собственное лицо стало сливаться с чужим. Он все кричал и кричал:

— Кто мой отец?!

Мама скорчилась на полу, рыдала, просила прощения, шептала, что она и рада бы сказать ему, да не может. Каспар не унимался, мама ползком добралась до телефона и позвонила дедушке с бабушкой, которые приехали тотчас же. Мама бросилась им на шею, а бабушка поцеловала Каспара, хотя у него и было странное лицо. Дедушка принес ему подарок.

— Хочешь собирать марки? — спросил он.

Мама с бабушкой ушли на кухню.

— Начать можно прямо сейчас, — сказал он.

Дедушка открыл свой портфель и достал конверт с марками, альбом, пинцет и лупу.

Дедушка с бабушкой остались в гостях на несколько дней. Каспара научили отмачивать марки, приклеивать к ним сзади бумажные петельки и наклеивать в альбом под номерами. Дедушка рассказал о мотивах изображений на марках и о том, кто из королей за кем правил. Мама и бабушка приносили ему воды и хлеба.

Все шторы были плотно задернуты, кажется, никто не обращал внимание на чужое лицо Каспара, которое заживало очень медленно. Сам он тоже ничего не видел, потому что мама убрала все зеркала. Каспар попробовал смотреться в стакан с водой, который поставили для него мама и бабушка, но отражение слишком сильно дрожало.

Когда Каспар ныл от боли, дедушка показывал ему редкие марки. Каспар забывал все, дедушка осторожно похлопывал его по щеке и называл «дедушкин внучок».

Когда мама раздвинула занавески, на дворе уже была осень. Она опять повесила зеркала, и Каспар увидел, что чужое лицо опять спряталось под его собственной кожей.

С тех пор бабушка с дедушкой чаще стали приходить к ним в гости. Мир снова стал уютным, а в ангелов верят только малые дети. Каспару исполнилось 13 лет, и он подумал, что, скорее всего, его отцом был почтальон и что его уже нет в живых. А с дедушкой ему было хорошо, с ним можно говорить о многом.

Дедушка с бабушкой умерли несколько лет назад; их смерть не была неожиданностью. Каспар всегда носил у себя в бумажнике их фотографию.

Он открывает холодильник, чтоб достать себе что-нибудь на ужин. Лэрке, одетая в халат Руска, выходит из туалета, она собирается ложиться спать и улыбается ему на ходу.

— Каспар! Посуду не помоешь? И приберись немного в кухне, чтоб чисто было! — кричит из своей комнаты Руск.

— Я в тазу для посуды марки отмачиваю!

Руск надевает свою куртку и бубнит, что сейчас ему надо выйти и купить для Лэрке какую-то ее любимую еду. Он сбегает вниз по лестнице, и дверь за ним захлопывается.

Каспар заглядывает к ней.

— Ну как ты там? — спрашивает он. — Тебе ничего не нужно?

Она мотает головой, похоже, она тихонько смеется. Из-под одеяла виднеются голые плечи.

Возвращается Руск и выгоняет его.

— Лэрке пора спать, — говорит он.

Каспар идет на кухню, отпивает чуть-чуть шнапса у Руска. А когда в ту же минуту звонят Анна-Грета и Ханс и приглашают его с собой в бар, Каспар немедленно одевается и выходит из дома.

В баре все расплывается. Люди оборачиваются и глазеют на него. Каспар слышит их разговоры про «почтальона-альбиноса». Но когда он подходит к стойке бара и делает заказ, люди просто смотрят сквозь него. Он садится за стол, подперев голову руками. Вдруг перед ним вырастает Ханс со своим стаканом пива; с другой стороны появляется Анна-Грета и целует его.

Они пьют всю ночь. Когда Каспар идет танцевать с Анной-Гретой, она так прижимается к нему, что он чувствует кожей пот у нее на шее. Каспар крепко держит Анну-Грету и кружит ее по всей комнате, так что другим остается только расступиться и смотреть на них.

— Поможешь мне попасть на гору? — шепчет она ему, когда они присаживаются, чтобы перевести дух.

Изо рта у нее кислый запах, волосы растрепаны и торчат во все стороны.

— Если я не увижу этот поселок, я умру или просто буду очень несчастной. Сейчас я счастлива, я хочу, чтоб у нас с Хансом были дети. Он так желает. Когда у нас будут дети, не будет такого ощущения, что мы брат с сестрой.

Каспар думает о Руске и Лэрке: они сейчас дома в постели… Потом он нагибается к Анне-Грете и шепотом сообщает код от калитки.

В половине шестого он уходит, не попрощавшись, и блюет у фонарного столба.

Дома на лестнице стоит одетая Лэрке.

— Свинья ты! — кричит она Руску. — Отстань от меня!

Каспар пытается помирить их и просит успокоиться. Лэрке отпихивает его и уносится вниз по лестнице. Руск с ревом бежит за ней. Он чуть не упал и не свернул себе шею, Каспар успевает подхватить его.

— Лэрке! — кричит он.

Он хватает ртом воздух и сникает. Когда он снова открывает глаза и видит, что Каспар стоит и смотрит, он медленно встает.

— Сегодня надо разнести почту, — говорит он.

— Сегодня слишком много снега.

— Позавчера тоже было много снега, но мы пошли — и ничего!

Руск застегивает свою форменную куртку и вешает через плечо сумку. По его лицу скользит желто-серая туча, кожа покрывается складками. Глаза блекнут, он тяжело дышит.

Каспар первым спускается по лестнице, но ему приходится опереться на стену, чтоб не упасть. Анна-Грета не приходит на работу. Все молчат, и никто никогда не видел, чтобы у Руска сортировка писем шла так туго.

Они нагружают почтовую машину, и Руск вдавливает педаль газа до отказа. У него в глазах слезы, а Каспар блюет в полиэтиленовый пакет. Когда Каспар выходит из машины, горы колышутся. На какой-то момент он прислоняется к машине, в горле у него так сухо, что глаза слезятся. Каспар зачерпывает снег и набивает им рот. Зубы сводит.

Руск нашел какие-то лыжи, еще более старые, чем те, которые потерял Каспар. Он говорит, что они раньше принадлежали Фрицу-Маркину. Каспар варежкой стирает с них серую паутину и дохлых ночных мотыльков. Он натирает их воском и затягивает скрипящие кожаные ремни. Каспар возится, пыхтит и замечает, что у него плохо пахнет изо рта.

— Воды, — шепчет он.

Руск дает ему фляжку. Каспара тошнит, и на снег капает желтая желчь. В голове стучит, словно сердце бьется у него в горле.

На горе больше снега, чем вчера. Каспар смотрит только вперед, вперив глаза в спину Руска, передвигает лыжи, как робот. На снегу глубокие следы; Лэрке, наверное, уже дошла до поселка.

На пути вниз с горы к поселку он оступается и кубарем катится вниз вместе с комьями снега и камешками. Одна нога уезжает не в ту сторону. Дом Софии ближе и ближе, в ноге стреляет, словно там лопнула резинка. Он врезается в каменную ступеньку крыльца Софии.

Каспар не может встать, в ноге странное ощущение, она ослабла. Кровь сочится сквозь прореху в штанах, на снегу появляются розовые пятна. Он тяжело дышит, в воздухе сгущаются облака, как дым от вулкана. Руск садится на корточки рядом с ним, кладет ему в рот жвачку и прижимает губу пальцем.

Выходит София с санитарной сумкой через плечо.

— Надо бы вертолет, — бормочет Руск.

— Каспар может остаться здесь, — быстро отвечает София. — Мы здесь в поселке всегда справлялись со всем сами. Я на своем веку вылечила столько ягнят с поломанными ногами. К тому же сегодня здесь ни один вертолет не сможет сесть.

Она смотрит на небо, оттуда валит снег.

Каспара вносят в дом и кладут на диван в стиле рококо среди пахнущих лавандой больших подушек. София стаскивает с него штаны и ощупывает ногу. Каспар вскрикивает. Она обмывает его ногу, кладет ее высоко и обертывает пакетами с мороженым горохом.

— Всего-навсего растяжение, — говорит она и промывает ему царапины.

Руск долго смотрит на Каспара; язык во рту заплетается, у Каспара вырывается только хрип.

— Будь умницей, — бубнит Руск и похлопывает его по плечу.

Из окна видно, как почтмейстер переходит к дому Лэрке и стучится. Она открывает, но тотчас захлопывает дверь. Руск разворачивается, падает на четвереньки и ползет к горе.

— Хочешь что-нибудь посмотреть? — спрашивает София и бросает Каспару стопку глянцевых журналов.

Она падает как раз на больную ногу, он вскрикивает.

— Больно? — спрашивает она.

— Нет, — отвечает он и открывает журнал.

Король на этот раз швырял мраморные статуи в роялистов, которые в его день рождения собрались под его балконом, чтобы спеть для него.

В комнате Софии тепло, и Каспар снимает сперва фуражку, а затем и форменную куртку. На ужин у нее сушеная баранина Страдивариуса. Она странного красно-коричневого цвета, лежит на тарелке, а у Каспара нет аппетита. София помогает ему дойти до комнаты для гостей, там стены желтые и в ней еще жарче.

— Я сплю наверху, — говорит она. — Если что-нибудь будет нужно, зови.

Она долго стоит в дверях и смотрит, Каспар закрывает глаза и притворяется, что он уже спит.

Дождавшись, когда она уйдет, он пробует снять кальсоны, но каждое движение отдается в ноге острой болью. Пот катится с него, как тропический ливень. Наверно, так бывает, когда лежишь на пляже в жаркий летний день, думает Каспар. Он тяжело дышит, ему хочется снега. Наверху раздается грохот сапог. Подумать только: женщина — и так тяжело топает.

Горы плотным кольцом окружают поселок, вдали слышен камнепад. Не так далеко отсюда спит Лэрке.

Он снимает с нее шубу, шерстяную шляпу и длинные сапоги со шнуровкой выше колен. Он тонет в глубинах сна, поднимается из постели Лэрке, идет в ванную и улыбается своему отражению в зеркале. Тут гладкая поверхность трескается, и лицо меняется. Лэрке стоит за его спиной, видит, как шелушится его кожа и как из-под нее проступает чужое лицо. Он закрывает глаза руками, кричит, падает и просыпается от звуков собственного голоса.

Каспар пытается опять заснуть, но стоит ему закрыть глаза, как перед ним встает чужое лицо, как отпечаток на сетчатке. Он садится в кровати, смотрит на желтую стену, кашляет — так сухо у него во рту, — но не решается выйти в ванную и напиться воды.

Каспар просыпается от звуков выстрелов. Он садится на постели. Все тело у него болит, словно все кости отломили друг от друга, перетряхнули под кожей и поставили не на свои места. В дом вваливается София, на ней серая шуба, а через плечо — охотничье ружье. Каспар поднимает руки вверх и кричит: «Спасите!»

Раньше он никогда не видел Софию смеющейся, а сейчас она расхохоталась. Она корчится от смеха на полу, от нее пахнет ветром.

— Я тренируюсь, — говорит она, откидывая мокрые волосы со лба.

— Волки, что ли? — тихим голосом спрашивает Каспар.

— Когда я была маленькой, здесь водились волки, — говорит она, — зимой они подбегали к самым домам, и наша семья, и я съеживались от страха. И ведь не одни волки голодали. Иногда вопрос стоял о том, кто кого скорее съест. Вот это, — она расстегивает шубу, — мой отец сшил моей матери. Волк уже собирался запустить в мать свои когти, но отец его опередил. Шуба много лет лежала на чердаке, а я ее нашла, это просто шикарная зимняя одежда. Смотри, тут к рукавам пришиты волчьи когти, они до сих пор острые. Отец их там оставил, чтобы матери в случае чего было чем обороняться.

На лице Софии показывается улыбка.

— Сейчас я сготовлю обед, — говорит она.

Когда она поднимается, шуба вскользь задевает Каспара. От нее идет терпкий запах. Пока он доковылял до гостиной, София уже успела накрыть обильный стол: на нем и йогурт, и рыба, и суп, и фрукты, и свежевыпеченный хлеб. Серебряные приборы сияют, как зеркала.

— Давай поправляйся, — говорит она, подает ему блюдо с бараниной Страдивариуса и говорит, что это мясо еще не самого лучшего качества, но подходит для того, чтоб есть по будням. Каспар мотает головой и вместо него берет несколько кусочков маринованной селедки, украшенной свежим укропом.

— Ты сама ездишь в Форехайм за продуктами?

София смеется: зачем ей вообще мотаться в город, если на свете существует доставка на дом? Ей привозят заказы на вертолете раз в месяц. Чаще всего они не могут приземлиться из-за неправильного направления ветра или плохой видимости и просто сбрасывают товары вниз.

На улице раздаются звуки флейты.

— Ага, Лэрке уже вернулась от своей тетки, или к кому она там ходила в Форехайм, — говорит София. — Я наняла ее, чтоб она играла овцам во время еды. Это улучшает у них аппетит. После того, как у меня появился музыкант, я смогла поднять цены на мясо на десять процентов! Кстати, ты мою эмблему видел?

Она дает Каспару лист бумаги. Наверху напечатано маленькое стилизованное изображение девочки, которая, согнувшись, играет на флейте.

Он пробует встать, потому что ему нужно в туалет, но без посторонней помощи ему не обойтись. София стоит у него за спиной и, когда он со всем управился, подает ему туалетную бумагу. Зачем она ему? Каспар ложится на диван в стиле рококо. София садится в кресло-качалку и читает журналы. Картинки она вырезает и складывает в коробочку.

В одном из глянцевых журналов есть приложение под названием: «Проверь: вдруг в твоих жилах течет королевская кровь?» В него вложена тонкая бумажка с шероховатой фактурой. В маленьком целлофановом пакетике — иголка. В инструкции сказано: «Капни каплю СВОЕЙ крови на приложенную бумагу и дай просохнуть в течение двух минут. Потом сравни цвет с прилагаемой шкалой. Чем выше по голубой шкале, тем ТЫ в более тесном родстве с королевской семьей».

Каспар смеется, у Софии вид обиженный: очевидно, над ее журналами смеяться нельзя. Вдали блеет овца.

— Ага, это овцематка, — сухо говорит она, — она до сих пор тоскует по своему ягненку. Теперь она уже никуда не годится: у овцы, потерявшей ягненка, качество мяса снижается на шестьдесят процентов. Но конечно, гораздо хуже, что этот ягненок пропал.

Она так глубоко вздыхает, что шелковый платок на ее шее трепещет.

Позже, этим же днем, София поднимается и смотрит на гору.

— Руск идет! — кричит она.

Покинутое кресло-качалка бешено раскачивается взад-вперед.

Руск вносит в гостиную свежий и холодный воздух. Он вваливается туда, не сняв ботинок, и разносит по паркету черную грязь. Руск протягивает Каспару измятый букет и кидает почту на стол Софии.

— Ну, я пошел, — бубнит он и выходит из дома.

Руск разговаривает с Лэрке на улице. Его рот беззвучно открывается и закрывается, как у рыбы под водой. Лэрке отпихивает его прочь, упирает руки в боки и идет домой. Кончики жухлой травы высовываются из-под снега и гнутся под ветром. Вот Руск потерял равновесие и рухнул. Фуражка слетает, ветер раздувает отросшие волосы и бороду во все стороны. Каспар хочет выйти и помочь Руску, но нога подкашивается. Он скачет на здоровой ноге, но кровь отливает у него от головы, и он падает на пол.

— Выйди к нему, — шепчет Каспар.

Но София сидит сложа руки. Только после того, как Каспар некоторое время полежал на полу, маша руками и ногами, она приходит и поднимает его.

— Ты ужасно выглядишь, — говорит она. — Тебе ночью хоть глаза сомкнуть удалось?

— Мне всегда трудно заснуть на новом месте, — бормочет он.

— Да, — задумчиво произносит София и толкает его на диван. — Я об этом как-то читала в журнале. Сама я никогда не спала в других местах, только у себя дома, но говорят, когда спишь в чужом месте, снится много снов. Я пробовала спать и на этом диване, и в комнате для гостей, и в хлеву с овцами, но ничего не помогает. Мне снились сны только в молодости, а с тех пор — ни разу.

Она разворачивает букет и ставит цветы в вазу. В нем открытка от Ханса и Анны-Греты. Там написано: «Поправляйся! Ждем тебя с нетерпением!»

София садится на диван и долго смотрит на кальсоны Каспара:

— Тебе не пора их сменить?

— Они обычно выдерживают неделю. И потом, у меня нет с собой других.

Она стаскивает с него кальсоны и с любопытством рассматривает его. На ляжках у Каспара дыбом становятся бледные волоски. София не уходит и медленно складывает кальсоны семь раз.

Далеко-далеко Лэрке играет на флейте, звуки легки, как цветочная пыльца, и поднимаются все выше и выше, как птицы. Каспар видит перед собой ее маленький розовый рот, которым она сейчас дует во флейту. Она закрывает глаза, а он раздевает ее, пока не показывается горная вершина венерина бугра. Голая, она продолжает играть. Каспар ведет ее к ручью, чистому, как стекло. Они заглядывают в него, и он видит лицо Лэрке, а его собственное лицо уже изменилось. Каспар баламутит воду ногой, чужое лицо пропадает. Он глубоко вдыхает и вытирает лицо полотенцем. Но когда он бросает его в траву, оказывается, что чужое лицо отпечаталось на ткани.

Каспар просыпается от звуков собственного голоса. В гостиной полумрак, София сидит в кресле-качалке, горит лампа с круглым бумажным абажуром, она листает журнал «Дом и хозяйство».

— Это сон, — говорит она.

Каспар трогает себя за горящее лицо, но кожа на нем гладкая и прочная. Он ковыляет в свою комнату и падает на кровать.

— Если что — зови! — кричит ему София.

Он старается не закрывать глаза, но они сами закрываются. Приходит Лэрке, она долго смотрит на Каспара, и его лицо отражается в ее зрачках. Нос вырастает, лоб очерчивается четче. Он быстро садится на кровати, медленно опускает ноги и идет в туалет. Он мочится, не закрывая двери, брызгает в лицо холодной водой, не глядя в зеркало, и ковыляет обратно в комнату. В какой-то момент он все же наступает на больную ногу, и ему приходится засунуть в рот руку, чтоб не закричать. Наверху ходит София.

В коридоре висят фотографии, в основном на них овцы. Овцы в загоне, в горах, с ягнятами и без. У самой лестницы висят в ряд фотографии двух девочек. На первой из них они лежат в обнимку в колыбели, на другой сидят на скале вплотную друг к другу. Одна девочка красивее другой, она раскинула руки в воздухе, а другая жмется к скале. Позади них, очевидно, дом Софии до того, как его перестроили на современный лад. За ними еще несколько фотографий, где обе девочки также сидят рядом, но не касаются друг друга. Чем старше они, тем понятнее, что менее красивая — София. Последней в ряду висит фотография молодого почтальона… Ба, да это же Руск! Усы у него точно такие же, какие были у дедушки в молодости. Каспар усмехается.

Каспар забирается в постель с широко раскрытыми глазами. Девочки сидели так близко друг к другу, слишком уж близко. Как будто их руки были там, где они не могли быть, а платья были единым куском материи. Он засыпает, и ему снятся сны, потом внезапно просыпается и лежит с открытыми глазами. И так всю ночь, пока утро не вползает к нему сквозь шторы.

Каспар голоден, он ковыляет в гостиную, залитую голубым светом. София лежит в солярии. Каспар покашливает и прикрывается спереди рукой.

— Мои кальсоны еще не высохли?

— Э-э… — говорит она, — они висят в ванной.

Каспар минут десять сидит и смотрит на тело Софии, светящееся лиловым светом под длинной стеклянной трубкой. Солярий выключается, София накидывает на себя халат и вытирает пот с верхней губы, от чего черные усики совсем взъерошиваются.

— Мой работник и его жена иногда приходят загорать в моем солярии. Здесь в году почти не бывает солнечных дней, и когда солнце наконец начинает светить, мы все обгораем. Но если чуть-чуть подзагореть до того, тогда не обгоришь.

София завязывает пояс халата потуже.

— Солярий мне привезли на вертолете пятнадцать лет назад, а я его и не заказывала. Я хотела отправить его обратно, но он пришел на мое имя.

Она закрывает солярий и закатывает его под диван.

— А сейчас я сготовлю что-нибудь на завтрак, — говорит она.

Так проходят две недели в доме Софии, и время близится к Пасхе.

Чудесным пасмурным утром Каспар надевает свою верхнюю одежду и, хромая, выходит из дому. Сейчас он может опираться на ногу, и если идти медленно, ничего не будет мешать. Воздух звонкий, холодный, и пот, набежавший под мышками за две недели, застывает. Ветер освежает ввалившиеся глаза, и в какой-то момент он не чувствует, как мало спал в эти ночи.

Горы красивы и сини. Лужи покрыты тонкой корочкой льда, а оставшийся кое-где снег лежит над поселком, как тонкий пух. Каспар идет в хлев: может, ему повезет и он услышит, как играет Лэрке?

Работник Софии сгружает с телеги сено.

— Ага, вот идет оступившийся почтальон, — усмехается он, — видно, ты только что поднялся с одра болезни, бледный ты наш!

Каспар кивает и улыбается. Сено похоже на засушенные цветы и пахнет медом.

— Это лиловые цветы с высокогорья. Они здесь для того, чтоб придать мясу особый вкус «баранины Страдивариуса».

Каспар входит за ним в хлев. Похоже, что его проектировал архитектор; там пахнет свежей древесиной, а сводчатая крыша — медная. Овцематка стоит в углу и блеет, работник нацеживает из бака какую-то желто-коричневую жидкость и дает овце.

— Пиво повышает аппетит у овец. Если они не хотят есть, им дают кружечку.

«Только продукты зря переводят!» — думает про себя Каспар. Работник надевает белые перчатки и принимается делать овцам массаж. Они глубоко вздыхают, закрывают глаза, и даже овцематка замолкает.

— Мы пытаемся как-то спасти положение с овцой, которая грустит, но, скорее всего, ее придется пустить на фарш. Рубленый бифштекс из баранины Страдивариуса — это тоже вкусно. Но самая серьезная проблема — это то, что блеянье овцематки плохо влияет на все стадо. Другие овцы слышат ее и теряют аппетит.

Он делает овцам массаж еще разок.

— Важно, чтоб жир равномерно распределялся по всему мясу, — говорит он, — вкус придает именно жир, он не должен откладываться просто белой полосой по краю мяса.

Каспар садится на тюк соломы.

— Японцы нарезают мясо на тоненькие полоски и совсем недолго отваривают в воде с овощами. Лучшие из наших овец стоят в восемь раз больше, чем я зарабатываю за год.

Работник вынимает папку, обходит всех овец и шепчет им на ухо какие-то фразы. Они стоят неподвижно, уткнувшись мордой в соломенную подстилку.

— Я каждой из них читаю хокку, — говорит он. — К сожалению, не на японском, мне его не выучить. А София говорит на нем почти свободно, ведь она в последние пятнадцать лет проходила заочный курс. Она иногда приходит и шепчет им, чтобы они хоть немножко послушали язык.

Работник дает Каспару папку, в ней фотография каждой овцы, а под ней день и час рождения, родословная и стихотворение хокку.

— Мы очень серьезно относимся ко времени рождения. Некоторые импортеры выбирают себе овец по нему, а для других важнее хокку.

Работник снимает со стены большой нож, обходит всех овец и проводит им по глоткам. Они стоят тихо, и кажется, им это приятно.

— Овцы должны к этому привыкнуть. В день забоя они не должны беспокоиться. Когда они напуганы, качество мяса падает на пятнадцать процентов.

Входит Лэрке. На ней оранжевое шелковое платье, а на плечах норковая накидка.

— А сейчас начинается утренний концерт, — говорит работник, кивает Лэрке и выходит. А Каспар остается.

— Мне так нравится, когда ты играешь, — говорит он, улыбаясь.

— Я играю только для овец.

— Мне так нравится музыка, я просто посижу тут в уголке и послушаю.

— До свиданья, — говорит она.

Каспар ковыляет к выходу, но в стене есть трещина. Лэрке открывает красный бархатный футляр и вынимает флейту. В темноте хлева она сияет золотом. Лэрке протирает флейту тряпочкой, продувает ее пару раз и некоторое время играет гаммы. Потом она встает на деревянный ящик и кланяется. Лэрке глубоко вдыхает воздух и приставляет флейту к своим розовым губам. У Каспара начинает кружиться голова, каждый звук — как белая жемчужина, перекатывающаяся в сверкающем море. Когда она заканчивает третий номер, Каспар замирает и слушает, как умолкает последний отзвук музыки. А потом он принимается аплодировать и кричать. Лэрке вскрикивает и пулей вылетает из хлева.

— Ты подслушивал! — орет она и вцепляется ему в лицо своими длинными ногтями, пинком сбивает его с ног и садится на него верхом. Он пробует вырваться, но больная нога легла не так. Лэрке сжимает руки у него на шее и вдавливает затылок в лед на замерзшей луже, который тут же с треском крошится.

— Тебе разве не говорили, что хлопать нельзя?

Она шипит ему в лицо, Каспар чувствует запах ее влажной кожи.

— Но ведь ты хорошо играешь, — шепчет он.

— Спасибо, без тебя знаю! — говорит она, поднимается и отряхивает свою одежду.

Из одного глаза катится слеза, она отворачивается и уходит в хлев. Каспар встает и нетвердыми шагами идет к трещине в стене, но она бьет его кулаком в глаз и затыкает трещину лиловыми цветами.

— Катись отсюда, — кричит она. — Почтальонов терпеть не могу!

Каспар бродит по окрестности, лицо у него все в крови, а идти обратно к Софии ему не хочется. Вдруг он обнаруживает, что стоит перед лестницей, которая, извиваясь, ведет наверх, к белому дворцу. Он поднимается по ней, скача на одной ноге. Идет густой дождь, ступеньки узкие, и каждая истерта до такой степени, что в ней образовалось углубление.

Он медленно поднимается наверх сквозь влажные облака, завесой расстилающиеся перед глазами. Но вот показался белый дворец, солнце брызжет в глаза, а ступеньки исчезают под ним в черно-серой глубине. У него нет с собой ни солнцезащитного крема, ни очков, он надвигает фуражку на глаза и поднимает воротник.

На террасе он почти вплотную утыкается в большое, во всю стену, окно. Внутри все белое, а мебель в чехлах. Каспар нажимает на дверную ручку и входит во дворец, под потолком позвякивает хрустальная люстра. Часть помещения ближе к окнам нагрета солнцем, но чем дальше он заходит, тем делается холоднее. Каспар щурится, глядя на окна. Может, он невесомо прошел по облакам и дошел до края света? Кое-где торчат вершины гор, словно каменные вехи под снегом. Наверное, это самое красивое место в мире — и самое одинокое. Углы с воем овевают струи ветра.

На вершине горы в отдалении виднеется маленькая красная точка. Наверное, это Руск, который пьет свой шнапс. Он закрывает глаза, свет слишком яркий, хотя он и в безопасности за стеклами окон. За веками плывут белые точки и превращаются в машущих крыльями ангелов. Каспар выходит на улицу и быстро, как может, ковыляет вниз. В серых тучах лицо приятно покалывают прохладные капли дождя.

Руск стучится в дверь к Лэрке. Она не открывает; он уменьшается в маленького сгорбленного человечка и плетется по направлению к дому Софии. Когда Каспар входит в гостиную, Руск не поднимает глаз. Седые волосы на макушке взъерошены, от него пахнет спиртом и мочой. Сегодня он опять забыл снять ботинки и стоит как истукан посреди комнаты, теребя пальцами замок своей сумки.

— Садись, — тихо говорит Каспар.

Он остается стоять. Каспар обнаруживает, что спина у Руска мокрая — а София ушла на кухню варить кофе. Он, пятясь задом, ведет его в ванную; там он помогает почтмейстеру снять брюки. Каспар полощет его кальсоны.

Руск почесывает у себя в паху, затем чешет нос, Каспар снимает свои собственные кальсоны, отдает Руску, а его кальсоны вешает для просушки. Руск вышагивает на месте, и заставить его надеть штаны очень трудно. Каспар берет его под руку, они вместе идут в гостиную и садятся на диван.

— Что случилось? — спрашивает София, увидев исцарапанное лицо Каспара.

— Я упал.

Руск барабанит по столу и выпивает свой кофе еще горячим. Он воет и хлопает себя по ляжкам.

— Руск, — кричит ему София, как глухому, — что ты сегодня-то пришел? Сегодня страстная пятница, ты же знаешь: у тебя в праздники выходной!

Каспар помогает Руску открыть сумку, но писем в ней нет. Он встает и выходит за дверь.

— Ты должен поправиться, — говорит София, когда они с Каспаром стоят на крыльце и смотрят почтмейстеру вслед.

София стоит у него за спиной и часто дышит, ее дыхание щекочет ему затылок. Каспар оборачивается и видит, что она плачет. Его глаза наполняются слезами. Когда он видит, как уходит Руск, это отдается у него в ногах. Каспар водит ногой в носке туда-сюда по камню, на котором стоит. Камень не гладкий, похоже, что на нем узор. В низком свете заходящего солнца на камне проступают контуры зверя. Он наклоняется и обводит рельеф пальцем. Это изображение идущего ягненка.

— Под этим камнем лежат белые ягнята, — говорит София, ни к кому не обращаясь, — последнего похоронили, когда я была молодой; тогда моя сестра уехала в город. Я связала ему ноги и похоронила под этим камнем живьем. Это у нас в поселке такой обычай, чтобы отвратить от дома несчастье. Когда мы с сестрой должны были родиться, тогда тоже похоронили барашка. Мать с отцом знали, что роды будут опасные, потому что ждали двойню. Похороны ягненка хорошо помогают, но это колдовство надо время от времени обновлять, иначе ягненок, которого похоронили последним, может восстать из могилы и начнет бродить по ночам.

Когда моя сестра уехала в город, я похоронила белого ягненка, купила несколько тысяч метров колючей проволоки, поставила изгородь, чтобы овцы не разбежались или не зашел кто-нибудь чужой. Но сейчас столбы изгороди подгнивают, а проволока ржавеет. На то, чтобы заменить изгородь, уйдет много времени, а пока я сменю все, там успеют образоваться дыры. Если б я успела похоронить под крыльцом того белого ягненка, это помогло бы. Но он, наверно, уже давно погиб в снегах.

София не дыша прислушивается к шуму ветра и падающих с крыши мелких капель.

— Ты слышишь, — шепчет она, приложив ладонь к уху, — ветер переменился, и у туч цвет стал какой-то не такой. Что-то должно случиться, наверно, беда. Это началось, когда я впервые увидела тебя… а не тогда ли, когда этот ягненок пропал?

София вздыхает и нетерпеливо топает ногой.

— Нет, — говорит она, — все нормально. Просто мы тут в поселке уже стареем.

София уходит в дом, а Каспар все еще стоит и думает, что жертвоприношением от беды не отгородишься.

Каспар идет в ванную и умывает лицо. В белую раковину бежит красная водица.

София с грохотом ставит стопку тарелок на стол, она плачет, а Каспар путается у нее под ногами. Они едят и смотрят в темноту за окнами. София жует котлету из баранины Страдивариуса, а Каспар взял себе только картошку и соус. Потом София убирает со стола, роняет стакан и чертыхается. Каспар тихо ложится на диван, но у него все болит, лицо тоже опухло.

После того, как София помыла посуду, они усаживаются на небольшом расстоянии друг от друга и смотрят журналы, пока кукушка в часах не кукует двенадцать раз и София не уходит к себе наверх. Каспар доползает до своей комнаты и подтягивается, чтобы залезть в кровать. Он беспокоится за ягненка, который остался у него дома. Ведь Руск никогда ни за чем не уследит.

Наверно, надо было напичкать ягненка едой, а задик заткнуть пробкой, думает он. Без еды и питья не проживет ни одно животное.

Каспар закрывает глаза руками и видит перед собой маленького белого ягненка. Он лежит на полу и ловит ртом воздух, от него остались только кожа да кости и большие блестящие глаза. Может быть, в этот самый момент он умирает ужасной смертью, а тогда виноват во всем он, Каспар, потому что смерть ничем не исправишь.

После поездки с Обществом альбиносов и своего бегства через гору ему ничего так не хотелось, как иметь зверюшку. Однажды он нашел в саду птенца черного дрозда, который, должно быть, выпал из гнезда. Каспар приставал к маме с просьбами оставить птичку себе, — и конечно, она ему разрешила, потому что ей стало жаль, что он все время сидит один, пока она встречается с заказчиками. Птичка осталась у Каспара, и мама раздобыла для нее клетку необычно большого размера.

Вначале он любил птичку. Она научилась хорошо свистеть, но заставить ее делать это могла только мама. Ведь она любила музыку. А когда мимо клетки проходил Каспар, она просто сидела на насесте и смотрела на него. Когда он просовывал в клетку руку, птица в испуге билась о прутья, как будто думала, что Каспар собирается ее убить.

Они договорились, что Каспар будет сам ухаживать за птицей, но когда он приходил из школы, у него всегда находились другие дела.

Однажды она спала на своем насесте, а он заметил, что у нее из клюва течет белая жидкость. Каспар потыкал в нее карандашом, но она не проснулась. Он занервничал и побежал скорее наполнять кормушку кормом, менять вонючий грязный гравий и зеленую от тины воду.

— Ну, — сказала мама, придя домой, — наверно, твоя птичка устала.

Она накрыла клетку покрывалом.

На следующий день она опять замахала крыльями, Каспар выхватил птицу из клетки, открыл окно и выкинул ее вон. Он рассчитывал на то, что она замертво упадет на землю, но вместо этого дрозд поднялся на крыло и улетел прочь.

Каспар надел темные очки, намазался солнцезащитным кремом и пошел бродить по улицам города. Птицу было слышно повсюду. Сперва она пела, сидя на дереве, потом она села на крышу. Каспар попробовал подозвать ее, но не мог выдавить из себя ни звука. В одном месте на подоконнике сидел человек и играл на флейте. Ему птица ответила.

Мама пришла домой, увидела пустую клетку и раскрытое окно.

— Где птица? — закричала она.

— Ах, — прошептал Каспар, — я нечаянно. Я открыл клетку и забыл, что окно открыто.

— О нет! — воскликнула мама. — У нее был такой красивый голосок!

Мама посмотрела из окна на большое небо, а Каспар разрыдался. Сперва он притворялся, но потом это переросло в почти настоящий плач. Мама прижала его к себе, и он заметил, что она тоже плачет. Она принесла молоко и конфеты, но это не помогло. Потом мама начала рассказывать, как сильно она его любит и как много он для нее значит. Когда она призналась в своей любви к нему множество раз, а Каспар все это время проплакал, они оба замолчали и взглянули друг на друга.

— Учти, он, наверно, не выживет на воле, — сказала мама, — он не приучен сам находить корм. Но я знаю, что мы сделаем, — сказала она. — Похоронить нашу птицу по-настоящему мы не можем, но мы поставим ей памятник.

Каспар нашел в саду более-менее красивый камешек, а мама написала на нем лаком для ногтей имя дрозда. Они поставили его в углу сада и положили рядом букет цветов.

К вечеру Каспар вышел из дому. Дрозд валялся посреди лужайки лапками кверху. Он со всей силы пнул его, так что он отлетел и ударился об изгородь.

— Идиотская птица, — сказал он.

Мама стояла в дверях, выходивших в сад.

— Каспар… — сказала она и странно посмотрела на него.

Она тут же ужасно разозлилась. Она назвала его вруном и тысячу раз плюнула. Она шипела, кричала и визжала.

Прошло много времени, пока мама не увидела, что ее сын стоит совсем один посреди лужайки и качается из стороны в сторону. Мама подошла к нему, и на нее что-то нашло. Ее лицо изменилось. Мама бросила на Каспара такой взгляд, которого он раньше ни у кого не видел. Как будто она узнала в нем кого-то, про кого он и сам ничего не знал. Она моргала глазами и хлопала его по плечу.

— Прости, — сказала она, — я не знаю, что на меня нашло. Но ты мне не просто сын, ты еще и хороший друг. Мы с тобой так похожи.

Он простил ее и поклялся самому себе, что никогда не причинит ни одному живому существу страданий. В будущем он даст себе труд заботиться о других существах.

Каспар разворачивает ночник так, что свет бьет в глаза. Пот катится с него и щиплет губы, но он все равно засыпает. Улыбка Лэрке вырастает перед закрытыми глазами, розовые губы и руки движутся взад-вперед над флейтой. Потом у него на лице опять начинает облезать кожа, он ощупывает его руками и замечает черты, которые должен бы знать, но не может припомнить откуда.

Каспар просыпается, хватает ртом воздух и смотрит на часы. До утра еще далеко. У него все болит, но наверху ходит София. Может, у нее найдется панодил?

Он выбирается из постели, выползает в коридор и поднимается по лестнице. Когда он добирается до ее двери, силы иссякают. Каспар вытягивает руку, чтоб постучаться, но внезапно ослабевает. София высовывается из комнаты.

— Каспар, — тихо произносит она, — входи.

Она помогает ему добраться до постели, он глядит ей в глаза. Она тоже не спала.

— Почему здесь такая ужасная жара? — шепчет он. — Нельзя ли сделать потише обогреватель или класть в печку меньше дров?

— Я как-то читала в одном журнале, в котором было приложение про толкование снов, что чем в помещении теплее, тем больше тебе снится снов. От тепла мозг закипает, и картины, которые, может быть, долго лежали и ждали своего часа, начинают вырастать. Но мне ничего не помогает, наверно, у меня уже иммунитет. Иногда мне просто хочется…

Горит только один ночник, абажур светится красным светом, она садится на кровати.

— …чтобы кто-нибудь развел большой костер и кинул меня туда. Когда мир вонзает в тебя свои когти, я уверена, что тогда увижу непривычные вещи. Всего один коротенький сон — и я умру счастливой!

София устало проводит себе по лицу своими большими руками, потом она открывает глаза и глядит на него.

— Ты не расскажешь мне, что тебе снится?

Каспар мотает головой.

— Может, это заразно?

Каспар несколько раз открывает и закрывает глаза. Нелегко превратить картинки в слова. Но сегодня ночью в воздухе висит что-то такое, чего раньше не было. София сидит вплотную к нему, собирается слушать, а впереди у них вся ночь. Снаружи царство непогоды, до ближайшего города много километров, и никто не знает, что они здесь не спят.

— Ну, мне приснилась девушка, молодая девушка, и что я с ней занимаюсь любовью. И вдруг с моим лицом что-то происходит, кожа слезает, и под ним — другое лицо.

— А оно тебе знакомо?

— Нет, но мне кажется, я его должен знать.

Рассказывать свои сны — странное занятие, Каспар раньше никогда не пробовал. Клейкие нити паутины расплетаются.

София подтыкает одеяло вокруг них.

— Ни один человек не знает самого себя полностью. А те, кто заявляет, что знает, те всегда что-то забывают.

София откашливается и начинает рассказ:

— У меня была сестра. Или точнее, мы были больше чем сестры. Мы были сиамскими близнецами и срослись таким образом, что смотрели прямо друг другу в глаза. Мы были как зеркала: если она улыбалась — то и я улыбалась. Если она плакала — то и я плакала. Сначала врачи побоялись разъединять нас. Но когда нам исполнилось три года, в поселок приехал специалист. Он сказал, что слышал о нас. Может, он надеялся, что прославится, если операция пройдет удачно? Врач сказал, что мы не доживем до совершеннолетия, если ничего не предпринять. Кроме чисто физических причин он еще считал, что психически для нас будет лучше, если нас разъединить.

Врач перенес нас с сестрой через гору. Это был единственный раз, когда я покидала поселок. Я помню деревья и белую больницу высоко на склоне горы. Только намного позже мы узнали, что эта была первая успешная операция такого рода во всем мире.

Хотя нас и разделили, мы все равно всегда ходили вместе. Одежда у нас была одинаковая, но все равно окружающие видели, что мы разные. Мира была красивее, это особенно стало заметно после операции.

Я отчетливо помню редкие дни летом, когда светило солнце. Мы были одеты в маленькие платьица, росли с одинаковой скоростью, лежали в стогу сена и смотрели в небо, где птицы летели, куда им вздумается. Мира часто говорила о солнце, она говорила, как было бы чудесно жить там, где посветлее и потеплее. Зимой Мира всегда грустила, а мне всегда было все равно, какое на дворе время года.

С этого стога мы впервые увидели Райнара Руска. Потом мы поссорились из-за того, кто из нас первым увидел новую красную точку, которая шла рядом с Пером-Апостолом. Тогда он был красавец, а мы до того вообще не видели молодых парней. Мы знали только отца, дядю и Пера-Апостола. Мы каждый день поджидали Руска. Иногда мы писали друг другу письма и отправляли их по почте, чтоб быть уверенными, что он зайдет к нам. Мы улыбались ему, но я думаю, что у Миры улыбаться получалось лучше.

София переходит на шепот:

— Мира первой поцеловала Руска. Она просто в один прекрасный день догнала его и прижалась губами к его рту. Руск так и застыл, и похоже, не имел никакого понятия, как ему быть. Мать с отцом обиделись и дали Мире пару подзатыльников, но это не помогло. Мы с Мирой всегда рассказывали друг другу все: какие мужчины из журналов нам больше нравятся, обычно это был, конечно, какой-нибудь король. Но Руск был первым в нашей жизни мужчиной из плоти и крови.

Когда Пер-Апостол пропал, Мира уехала в город и жила на почте у Руска. Я не знаю, сколько это продолжалось, но потом Мира сбежала от Руска и переселилась в большой город, туда же, откуда, как я понимаю, приехал ты. С тех пор она ни разу не писала мне, и я ей тоже ничего не писала. Я думаю, первый шаг должна была сделать она.

София глубоко вздыхает и совсем склоняется над Каспаром.

— Я ей никогда этого не прощу. Как можно простить сестру, с которой у тебя когда-то были общие жилы и вены? На которую ты смотрел все свое детство, единственную подругу? А я-то думала, что Мира считает нашу любовь важнее всего. Как она могла так наплевательски к этому отнестись, наверно, она и впрямь злая?

Будь я Мирой, я бы тоже уехал из этого места, думает Каспар. Поселок такой тесный, было просто необходимо, чтоб кто-то вырвался из него. Но ведь этого не скажешь Софии, когда она лежит рядом и рыдает.

— Но почему, когда Мира уехала, ты не вышла за Руска?

— Любовь — это не компромисс, — фыркает она. — Сперва Руск увидел Миру, а теперь волочится за Лэрке. Ну и пусть, ради бога, если он ее любит.

София утирает глаза и садится.

— Однажды Руск пропадет, — говорит она, — а ты станешь новым почтальоном. Ты должен кое-что знать, но пусть это останется между нами. Это причина того, что твоя работа — пожизненная. Да Руск тебе, наверно, уже все рассказал.

Она озирается в полутемной комнате, тело Каспара светится, как луна.

— С тех пор, как существует наша страна, это всегда хранили в тайне. Белый дворец — убежище короля. Он приезжает сюда, когда ему хочется побыть одному. У нас в поселке на него никто не будет глазеть. Нам дан строгий приказ смотреть в другую сторону, когда он приезжает. Я делаю для него уборку и готовлю еду, а лицо его видела только в журналах. Если его величеству будут письма, не отдавай их мне, а неси прямо ему. Ты сразу узнаешь письмо королю, потому что на нем не будет адресата. Там будет просто красная лаковая печать с изображением солнца. Но Руск тебе, наверно, об этом уже рассказывал.

Каспар мотает головой.

— Это меня беспокоит, значит, он сильно сдал, сильнее, чем я думала.

Она вздыхает.

— Из всего поселка король общается только с Лэрке. А она живет здесь недавно. Иногда он приходит к ней в гости, она для него играет.

— Я пойду спать, — говорит Каспар.

София глядит бодро, ее глаза сияют как синее море.

— Когда-нибудь тебе дадут прозвище, как всем другим письмоносцам до тебя. Пер-Апостол считал своим долгом проповедовать. Фриц-Маркин всегда любезно наклеивал дополнительные марки, если за письмо было недоплачено. Почтарь-Поэт, переходя через гору, сочинял стихи. Раймара Руска по-настоящему зовут Райнар Андерссон, Руском[2]его прозвали потому, что он не обращает внимания на плохую погоду. Как ты думаешь, какое тебе дадут прозвище?

Каспар пожимает плечами. Вдруг София склоняет лицо вниз и нежно целует его. Каспар нечаянно дотрагивается до ее руки, она тоже нежная и мягкая. Он в испуге встает с постели. София моргает глазами. Он смотрит на обои позади нее. Это необычные обои, вся стена уклеена маленькими лицами.

Каспар твердым шагом спускается по лестнице, снимает кальсоны и бросается на постель. Его сердце сильно бьется, но он засыпает и не помнит, что ему снится.

За окном слышится гул, Каспар откидывает занавеску, между домами приземляется большой вертолет, сверкающий серебром. Он выходит на улицу, под струи дождя. София уже спешит к вертолету, волчья шуба хлопает на ветру. Вот пропеллер перестает крутиться, дверь открывается, и из нее высовываются три зонта. Затем появляются и сами японцы, они подбегают к Софии, их зонты вертятся на ветру, они кланяются и говорят без умолку. София уходит по направлению к своему дому, а японцы — за ней, словно коты в мягких шкурах. София просит Каспара помочь ее работнику при забое овцы. Его жена простудилась.

Надевать для такой работы униформу почтальона — совсем ни в какие ворота, но у Каспара нет другой куртки. Лэрке и помощник уже стоят возле хлева и ждут. На ней черное платье и шляпка с вуалью.

— Будешь играть? — ухмыляется Каспар.

Она отвечает коротким кивком и зло смотрит на него. Ее лицо блестит от дождя. Работник сосет указательный палец и подставляет его ветру.

— У овец хорошее чутье, — говорит он, — если они почуют запах крови, они начнут паниковать, и качество мяса снизится. По-моему, нам лучше переместиться на западную сторону хлева.

Работник точит большой нож, а Лэрке настраивает флейту. В ее отверстия натекает вода, которая выливается из конца. Прибегает София.

— Им нужен номер сорок три одиннадцать, — кричит она.

— Понятно:

Море темнеет,

Чайкин крик

Блекнет.

— отвечает работник.

Она кивает:

— Хорошая овечка.

— Поторопитесь, — говорит София, — ветер крепчает, и скоро вертолет не сможет подняться. А оставлять японцев у себя на ночь — выше моих сил.

Работник выманивает овцу из хлева, она радостно скачет за ним. Лэрке принимается играть мелодию, печальнее которой Каспар никогда ничего не слышал, а работник, который тем временем делает овце массаж и проводит ножом по горлу, смотрит на нее с раздражением.

— Бодренькое что-нибудь сыграй! — шепчет он.

Лэрке наигрывает марш.

— Ты что, хочешь все испортить? Ты же знаешь, что ей нравится тема из Эльвиры Мадиган.

Лэрке показывает ему язык и свистит в свою флейту так, что из нее вылетают брызги дождевой воды.

— За что тебе вообще деньги платят?!

Лэрке топает ногой.

— Держи ведро, — говорит работник Каспару.

— Ты же знаешь, в моем контракте нигде не написано, что я должна играть при забое, — говорит Лэрке.

Работник ворчит и еще раз делает овце массаж. Она тихонько храпит, как будто засыпает. Лэрке убегает домой.

— Пой, Каспар, — говорит работник и заводит пасхальный псалом.

Каспар подхватывает. Это псалом об агнце, несущем крест. Овца клонит голову набок и смотрит на небо. Когда в ее зрачках отражаются тучи, работник наносит удар, и Каспар замечает только легкое изумление в ее взгляде. Кровь тяжелой струей выплескивается в ведро, пар собирается в облачко, оно поднимается и плывет над долиной. Глаза овцы мутнеют, как застывающий стеарин. Между землей и небом растет тишина, незнакомая Каспару. Она легонько жужжит, и он знает, что сейчас вдыхает тот воздух, который выдохнула овца.

Работник сдирает шкуру и кладет голую овцу на тачку. Перед лицом Каспара плывут белые облака, а после он помнит только, что лежит в жидкой грязи, а работник склонился над ним.

— У меня нога больная, — говорит он поднимающему его работнику, — мне до сих пор тяжело на нее опираться.

Они медленно идут к Софии, а он старается не смотреть на черные овечьи ноги, торчащие из тачки. Японцы выходят из дома, по пути к своему вертолету они все время хихикают и кланяются. Работник заносит туда овцу, а София дарит японцам подарки. Они снова кланяются и благодарят до слез в глазах. Вертолет взлетает.

— Я всегда даю им с собой какие-нибудь товары, — говорит София, — пару варежек и чулки, которые я связала из шерсти той же овцы. Их японцы надевают, когда едят ее мясо.

Каспар глядит вслед вертолету, который исчезает за тучами, как насекомое.

— А что с Лэрке? — спрашивает София.

— По-моему, ей не нравится играть при забое овец, — отвечает Каспар.

— Иди и поговори с ней; мы уже много раз пробовали. Это почти как с японцами. Мясо-то они лопают, а чтобы грязную работу делать — ни-ни. И едят-то они палочками, потому что не любят колоть и резать.

Каспар идет к дому Лэрке и прислоняется к ее двери; она сидит у себя и играет. Звуки так прекрасны, что горы съеживаются. Когда номер окончен, он громко и ритмично хлопает. Она открывает, хлопая ему дверью прямо по голове, он теряет равновесие, падает, лежит в дверном проеме и смотрит вверх, под ее платье. Лэрке яростно дует во флейту и наступает на него. Каспару видны только ее кружевные трусы. Она садится ему на грудь, вцепляется в лицо, бьет его и орет ему на ухо. Каспар терпит все и молчит. Маленькое тело прыгает вверх-вниз по его животу. Он перестает чувствовать что-либо и теряет сознание.

Когда Каспар приходит в себя, он уже лежит на ее зеленом плюшевом диване. В комнате полно зеркал и театральных афиш. В углу туалетный столик с кучей всякой парфюмерии и косметики, вдоль стен — несколько шкафов, ломящихся от бальных платьев, шуб, боа из перьев, а под потолком по периметру комнаты тянется полка для шляп. А сама она сидит в лиловом бархатном халате и чистит ногти.

— А почему нельзя хлопать?

Она с шипением приближается к нему, уже готова вновь на него броситься — но медлит. На одежде Каспара кровь.

— Ты, наверно, редко читаешь журналы?

— Я их вообще не читаю, — говорит Каспар.

— Это, в общем, известная история.

Каспар никогда не видел человека из журналов наяву. Находиться так близко от нее вдруг стало странно. Он дрожит, вглядывается в лицо Лэрке и пытается вспомнить, где он мог ее видеть.

— У меня было турне, я играла в тысяче мест.

— У меня мама часто ходит на концерты, ее дом прямо за концертным залом, — говорит Каспар. — Она меня однажды притащила туда с собой. Это был первый и последний раз, когда я ходил в такое место.

Каспар никогда не испытывал восторга по поводу больших мероприятий. Там на него глазеют много тысяч человек, и даже когда выключают свет, спасения нет. Тогда его лицо светится, и люди отсаживаются подальше. Им больше нравится сидеть в кромешной тьме.

В бледном лице Лэрке, прямой спине и вздернутом носе что-то есть… Постепенно в голове Каспара всплывает картина.

— А слушай, может, я тебя видел? Там на концерте была очень молодая девчонка, и она должна была играть на флейте. Мама мне прожужжала все уши, недели напролет говорила, как ей повезло, что она достала на нее два билета. Но девчонка вдруг взяла и упала в обморок, и концерт отменили.

— Да, это была я, — шепчет Лэрке, и на глаза у нее наворачиваются слезы.

Теперь Каспар просто лежит на диване и слушает. В комнате темно, это хорошо. Он накрывает лицо подушкой, как будто его тут нет. Он всегда так поступает, когда хочет, чтобы друзья рассказали ему всю правду. Каспар ровно дышит, хотя все тело у него болит.

Лэрке располагает к нему еще и то, что он — почтальон.

— Почтальон — он как запечатанное письмо, — говорит Каспар.

— Тогда я тебе расскажу всю эту историю, — говорит она, — даже то, о чем не писали в журналах.

Она просовывает руку под свой лиловый халат, поправляет бретельки белья и вертит между пальцами пряди волос.

— Я начала учиться играть на блокфлейте в школе вместе со всеми. Звучало это отвратительно, слуха ни у кого не было. После школы я садилась у окна и играла сама. Я наслаждалась своими чистыми звуками, а в хорошую погоду я играла перед раскрытым окном. Однажды весной мне откликнулась птица, и мы в течение пяти волшебных минут играли дуэтом. В этот день я окончательно решила стать флейтисткой. Когда я по дороге из школы проходила мимо городского концертного зала, я мечтала когда-нибудь оказаться там на сцене.

Учитель музыки считал, что мне лучше учиться играть на пианино, но родители были за флейту, «потому что ее ты можешь брать с собой куда угодно», как они сказали. Эта флейта была моя собственная, на ней были отпечатки моих зубов. Но ее все равно пришлось заменить на поперечную флейту, когда со мной стала заниматься новая учительница. Она плохо слышала и всегда садилась очень близко ко мне, когда слушала мою игру. У нее был с собой маленький платочек, чтобы вытирать щеки, когда у меня из флейты летели брызги. Тогда я вечно напускала слюней в инструмент.

Я выступала на школьных концертах и участвовала в конкурсах, и мои родители решили, что на этом можно остановиться. Им просто хотелось, чтоб у меня было хорошее хобби. Мама выращивала орхидеи, а отец занимался резьбой по дереву. А я пошла по другой дороге и продолжила играть. На самом деле я занималась со своей учительницей чаще, чем думали родители. Она давала мне уроки бесплатно, потому что у меня был талант.

Лэрке ненадолго замолкает и смотрит перед собой. Она плотнее запахивает халат.

— В какой-то момент родители исчезли из поля зрения и превратились в зыбкий туман. Мне нравился резкий свет прожекторов, я купалась в нем и сияла. У меня появился новый учитель, он скорректировал мою технику, и я обожала его до дрожи. Он сказал, что упражняться по десять часов в день для меня недостаточно. В тот же год я поступила в консерваторию. Но там я особенно ни с кем не общалась, потому что уже тогда давала по сто концертов в год.

Лэрке окидывает комнату взглядом. Хотя ставни закрыты, сквозь узкие щелки просачивается свет. Ставни похожи на плавающие в воздухе черные квадраты.

— Все началось в один день, когда я устала. Я с самого утра отрабатывала новую технику дыхания, а в тот же вечер мне предстояло впервые в жизни выступать в концертном зале — в том самом, где я мечтала выступить в детстве. Зал был набит битком, была середина лета и страшная жара. Я всегда любила далекий гул приглушенного кашля, шуршания конфетных фантиков и публики, пересаживающейся взад-вперед. Но в тот день свет прожектора изменился. Ощущение было такое, как будто потолок раскрылся и оттуда выплыло странное белое солнце. Оно жгло как раскаленные добела угли и резало глаза как ножи. И вот тут-то все и случилось, Каспар. Я упала в обморок, я попробовала вдохнуть глубоко, до самого живота, как меня учили, но упала в обморок. Очнулась я за кулисами, чужие руки расстегивали на мне платье, кто-то протягивал мне стакан воды. Я сказала, что хочу вернуться и продолжить игру. Меня пытались остановить, но я встала. Свет прожекторов обжигал, а меня встретили аплодисментами еще до того, как я успела хоть что-то сыграть. Я глубоко вдохнула воздух, но я знала, что всех четырех частей симфонии мне нипочем не одолеть. Я вперила глаза в бегущих зеленых человечков на табличках запасных выходов, а в начале третьего отделения у меня подкосились ноги, дорогая флейта покатилась на пол, и меня вынесли со сцены, а мне аплодировали стоя.

Каким-то образом мне удалось выползти обратно и забрать цветы. Я ничего не сделала до конца, а мне все равно аплодировали. Я ничего не могла понять.

— В тот вечер что-то такое было в новостях, — вспомнил Каспар, — а на следующий день девочки во дворе играли «во флейтистку, которая упала в обморок», как они это называли. Одна влезала на скамейку и нарочно падала вперед с закрытыми глазами. А кто-нибудь из остальных должен был успеть подхватить ее раньше, чем другие.

— Да уж, они там развлекались на славу, — бурчит Лэрке, стискивает зубы и отводит глаза.

— Я отменила несколько следующих концертов, но когда я вернулась на сцену, все было не так, как прежде. Я просто не могла без содрогания думать о том, что мне будут аплодировать. А мне хлопали: и когда я входила, и когда выходила, и когда мне вручали цветы, и когда падала в обморок. Откуда мне было знать: вдруг моя музыка сама по себе им не нравилась? Я попросила дирижера сказать публике, чтоб они не хлопали. Он отнесся к этому с пониманием и попросил народ сидеть тихо и, если им понравилась музыка, просто улыбаться. Но публика все равно хлопала: они подумали, что дирижер меня не любит.

Когда я после концерта сидела в гримерке и смывала грим, я поняла, что с этим уже ничего не поделаешь. Люди уж так запрограммированы. Когда отзвучала музыка, которая обнажила их чувства, они не могут вынести тишины. Ведь они все такие ранимые, как грудные дети, и незрелые, как подростки. Стоя на сцене, я открывала им свою душу, а им бы и в голову не пришло открыть мне свою. Мы с ними никогда не смогли бы быть на равных.

Лэрке приносит стакан воды, она с тревогой смотрит на Каспара, а он закрывает глаза от ее взгляда. Так лучше.

— Когда я стояла на сцене, я исчезала, — шепчет она, — сперва меня поджаривали на медленном огне прожекторов, а потом меня пожирала публика. Я сходила к психологу, и он посоветовал мне представлять, что люди в зале голые. И вот я стояла на сцене с флейтой в губах и представляла себе, что публика — один огромный розовый пузырящийся кусок мяса. Это немножко помогло, но моя фантазия понеслась без колес. По давней традиции некоторым самым преданным поклонникам, если у них были с собой розы, разрешалось после концерта зайти в гримерку. Я ничего не имела против, просто на какое-то время после выступления оставалась в гриме и в концертном платье. Но если раньше мы обсуждали музыку — теперь я стала набрасываться на них. Я занималась любовью с мужчинами и с женщинами. Потом мы никогда об этом не говорили, но мне стало чуть-чуть легче. Если на сцене все равно приходится обнажаться, почему бы не пойти до конца?

Лэрке смотрит на Каспара, он убирает подушку с лица.

— Я наняла свою старую учительницу музыки, чтобы следить за платьями, гримом и договорами. Когда я еще раз упала в обморок во время концерта, я прижалась к ней, вцепилась ногтями в ее руку и заплакала. Она и бровью не повела, хотя у нее из руки капала кровь, но посоветовала мне найти себе какое-нибудь другое занятие в жизни. Потом она собрала вещи и ушла.

В тот же вечер я сложила в чемодан одежду, украшения, флейту и ноты и взяла такси. Я всю ночь кружила по городу, пока не решила уехать в горы, где у моих родителей была избушка. Ключ лежал под стрехой, как и тогда, когда я была маленькой.

Лэрке облегченно вздыхает.

— Рано утром я лежала в высокой траве на горном пастбище, совсем одна, и слушала, как жужжат пчелы. Я постепенно съедала мамин и папин запас консервов, ходила на прогулку в горы и балансировала по краю глубоких расщелин. Я знала, что мой портрет помещен во всех глянцевых журналах, но здесь меня никто бы не нашел. Единственным, кого я встретила за три месяца, был почтальон, который принес рекламные листовки и местные газеты. А он умел держать язык за зубами.

Возле избушки паслись коровы, я сорвала им травку, и они взяли ее у меня, хотя по ту сторону изгороди росла точно такая же трава. Мне взбрело в голову поиграть для коров на флейте, и тогда я вновь обрела радость от игры. Они не хлопали, просто поднимали головы в наиболее удачных местах.

Каспар улыбается Лэрке, они оба смеются, несмотря на то, что у Каспара болит челюсть.

— Когда лето стало клониться к концу, я позвонила в ближайшую церковь и спросила пастора, не нужен ли им флейтист. Когда он услышал мое имя и сколько я за это возьму, он тут же согласился и обещал никому не разбалтывать, кто я. Хотя это была обычная церковь, я старалась, как только могла. Все прихожане повернулись ко мне и забыли о Боге и о своих ближних. Мне аплодировали, хотя в церкви аплодировать нельзя. В панике я попробовала представить себе прихожан голыми — и после переспала со священником, а он был женат на псаломщице.

Каспар смеется, а Лэрке обижена; она продолжает:

— А потом я услышала о вакансии здесь. У овец слух развит лучше, чем у коров, они услышат, если я где-нибудь сфальшивлю, поэтому перед тем, как выйти к ним, я упражняюсь. К сожалению, в основном тут только Моцарт да Вивальди. Мне самой нравится Стравинский и «Мессия», они сложнее и интереснее. Туристы, которые могли бы меня узнать, в поселок не приезжают. А самое лучшее — что я влюбилась.

Она долго улыбается Каспару, он краснеет до ушей. Каспару нравится ее согбенная фигурка, длинные темно-русые волосы с растрепанными концами, чувственные движения пальцев при рассказе. Без своих одеяний она, должно быть, красива. Лэрке просто сидит и смотрит в пустоту. Может, она ждет его? Каспар, хромая, приближается к ней, садится на подлокотник ее кресла и пытается обнять ее. Но все, что он может, — это сказать «до встречи».

— Ты, наверно, думаешь, что это Руск, — говорит она.

— Да, — шепчет Каспар.

— За кого ты меня принимаешь? — смеется она. — Ну да, я спала у Руска пару раз. Иногда мне трудно заснуть, а он как-то сказал, что я всегда могу прийти к нему, если мне нужно, чтобы кто-то держал меня в объятьях. Но теперь все кончено, он обманул мое доверие. В новогоднюю ночь он начал хватать меня за груди и трогать между ног. Мы с ним всю ночь пили шампанское, нам было так весело. Руск сильно напился, я его таким никогда не видела. Вдруг он вскочил на меня, я заехала ему локтем в живот и убежала. Но я все равно потом стала по нему скучать и решила простить. Но он опять так сделал, когда вы нашли меня в метель. А мне так нравилось лежать голой у него на руках, — но теперь все кончено.

Каспар улыбается Лэрке и осторожно обнимает ее.

— Ты больше ничего не хотела мне рассказать? — спрашивает он.

— Нет, — говорит она, высвобождается, идет к дверям и открывает их.

Каспар стоит одной ногой на пороге и прикасается к ее руке.

— Я влюблена в короля, — говорит Лэрке, — мы почти обручены, только это тайна.

— В короля! — говорит Каспар. — Да если вы поженитесь, тебе будут аплодировать, стоит тебе только выйти на балкон.

— Когда-нибудь я снова стану сильной, — говорит она, — и потом, с моей стороны было бы нехорошо выходить замуж абы за кого. Ведь я очень искусный музыкант.

Она улыбается, слегка выпячивает грудь вперед и говорит:

— Король — это солнце. Раньше говорили, что все короли — родственники солнца, знаешь?

Она смеется.

— Будем друзьями? — говорит она и подает Каспару руку.

Он мотает головой.

— Не могу же я всю жизнь играть для овец, — говорит она и высовывает кончик языка.

Каспар подает ей свою руку с полосками запекшейся крови. Он не знает, чья это кровь: его или барашка.

— До свидания, — говорит он.

Закат такой же красный, он оборачивается и смотрит на Лэрке, которая все еще стоит в дверях.

— Смотри! — кричит она и с восторгом указывает в направлении загона для овец.

Некоторые овцы вылезли из хлева и улеглись на земле.

— Смотри: овцы перестали прятать ноги под шерсть!

Каспар еще не знает, что это — примета близкой весны.

София ждет в гостиной. На ней голубое шелковое кимоно, она быстро поднимается с места и наливает вина.

— Удалось с ней поговорить?

— Нет…

— Ешь, — говорит она, — попробуй свежей баранины Страдивариуса.

Она подает Каспару миску.

— Нет, спасибо, — говорит он.

— А она вкусная, — говорит она.

Каспар поднимается и уходит к себе — спать. Шум за окном какой-то другой, не как прежде. Ветер переменился и принес с собой запахи. Он закрывает глаза и думает о Лэрке. Во сне он долго идет, а дождь плещет и брызжет. Он лежит между ног у Лэрке, она голая, а у нее на животе проступает чужое лицо. Но он стирает его рукой, оно превращается в облачко, которое исчезает прочь из этого мира. Снизу что-то лезет вверх. За стенами что-то громко возится, как будто мыши расплодились в десятикратном размере. Дверь хлопает, здесь пахнет прорастающими растениями. Балки дома потрескивают, как шпангоуты корабля, вышедшего в открытое море.

Оставшуюся часть ночи Каспару снятся хорошие сны. То ли оттого, что похолодало, то ли оттого, что он рассказал тот сон Софии.

Каспар просыпается бодрым как огурчик, садится на кровати и открывает окно. В дом врывается холодный воздух, напоенный талой водой, и у него по рукам бегут мурашки. Трава за одну ночь позеленела, снег в горах тает и бежит длинными ручьями к поселку. Он пытается снова закрыть окно, но оно больше не входит в раму.

В гостиной ужасный сквозняк — словно сюда влетели тучи. Все двери и окна нараспашку, а София бегает по комнате и пытается закрыть их. Каспар ходит по гостиной босиком и видит, что узоры на резном деревянном полу меняют очертания, по мере того как древесина сжимается. За окном летают птицы с веточками для гнезд.

София садится за стол, не снимая шубы. Каспар дрожит в своей униформе.

— В горах весна наступает внезапно, — говорит София, — ночью я слышала камнепад. Талая вода стаскивает за собой большие куски скал.

Они завтракают при открытых окнах, салфетки трепещут на ветру.

— Сегодня я ухожу домой, — говорит Каспар.

— Но ты каждый день возвращаешься, — улыбается она.

После завтрака София быстро убирает со стола и разогревает кастрюлю с воском, который намазывает себе на верхнюю губу. Она быстро отрывает тоненькие усы.

— Сегодня выпускают овец, — говорит она, — это всегда делают в последний день Пасхи.

Каспар чистит свои ботинки, мажет лицо солнцезащитным кремом, надевает шляпу и темные очки. Он смотрится в зеркало, криво улыбается и считает, что он, в общем, неплохо выглядит.

У весны густой аромат, ростки пробиваются под башмаками, а трава на крыше у Софии тянется к небесам. Тысячи и тысячи семян раскрываются со щелчком. София и Каспар шагают через длинный ручей, ноги вязнут, они вытягивают их с чавканьем. Цвет неба изменился, у облаков пропала ослепительная зимняя белизна, теперь это легкие, бодро бегущие пятнышки цвета дыма. Сквозь облака ярко светит солнце, в какой-то момент его луч падает на спину Каспара, как удар меча.

Работник, его жена и Лэрке уже ждут у загона. На Лэрке — розовый костюм пастушки. Маленькие башмачки увязли в грязи, но Лэрке это нипочем. Она приставляет флейту ко рту, играет бодрый менуэт и посылает Каспару улыбку, согревающую ноги.

И вот София открывает загон. Овцы уже давно нетерпеливо переминались с ноги на ногу, они некоторое время беспокойно бегают возле калитки, как будто не до конца понимают, что они на свободе. Лэрке начинает играть мелодию на два тона выше, и смотрите: черные комочки шерсти вырываются из загона, пару раз обегают вокруг домов и блеют так, что приходится затыкать уши. Лэрке издает несколько трелей, от которых овцы скачут как малые ягнята. Работник смеется до слез. Овцы убегают в горы, и вскоре они уже стоят далеко-далеко на склонах и едят траву.

В загоне остается одна овцематка. София входит и толкает ее. Она делает Лэрке знак идти перед ней с флейтой. Это действует. Когда овца выходит, она принюхивается, словно ошущает в воздухе знакомый запах. Она взбегает на склон — дальше, мимо стада, и убегает дальше на вершину горы.

София смотрит на свое стадо, нервно потирает руки и молится о том, чтоб длинная изгородь не обрушилась. Потом она поворачивается к своим людям, улыбается улыбкой профессионала и благодарит всех за работу в ушедшем году. Теперь овцы сами позаботятся о своем питании и моционе. А большую часть музыкального развлечения им предоставят птицы в горах, так что рабочий день у Лэрке становится неполным. София завершает свою речь приглашением на небольшой фуршет.

Дома София повязывает фартук и подает к столу канапе. Каспара послали в подвал за шампанским, она дает ему фонарь и открывает деревянную крышку небольшого люка в полу. Каспар спускается в темноту один.

Он тихо бродит по подвалу, а свет фонарика скользит по полкам с кувшинами и консервными банками. С потолка свисают пучки трав и колбасы. Посередине стоят четыре внушительных морозильника. Гости ходят наверху по скрипящим половицам, а здесь холод каменного пола проникает сквозь носки. На одной полке лежат две бутылки шампанского под слоем пыли, Каспар берет их под мышку и обводит помещение лучом фонаря еще раз.

Под тем местом, где наверху находится входная дверь и камень с рельефом, по краям дыры в стене торчат разломанные доски. Он светит фонарем между досками. Там по сторонам маленького засохшего букетика стоят восковые свечки. Каспар становится на цыпочки; там только оторванные пряди белой шерсти, а ягненка никакого нет. Могила пуста. Мертвый ягненок покинул свою нишу.

Он с содроганием отшатывается и задом поднимается по лестнице, неся холодные бутылки.

Они чокаются шампанским, Лэрке улыбается Каспару и окунает нос прямо в пузырьки. Ни двери, ни окна до сих пор невозможно закрыть, поэтому все стоят в верхней одежде, а весенний ветер играет в их волосах.

Когда гости разошлись и Каспар уже успел постоять и помахать Лэрке, он садится вместе с Софией и допивает остаток.

— А вот белый ягненок, который пропал, — спрашивает он, — ему вы какое хокку читали?

София приносит свою папку.

Холодное сердце,

непогоде подставлено тело,

ветер сквозь меня,

— читает она.

— Не понимаю, — говорит Каспар.

София дает папку Каспару, он рассматривает фотографию ягненка и болтает ногами. Ему пора домой.

В дверь вошел Руск, который тотчас же наследил на полу. Он сминает свою фуражку и вытирает ею лицо.

— Сегодня… очень жарко… — говорит он.

— Руск, ты что, забыл: сегодня Пасха, — говорит София, — у тебя выходной!

— Ну, мы пошли, — говорит Каспар, берет Руска под руку, а лыжи Фрица-Маркина, которые были прислонены к стене дома Софии, взваливает на спину.

— До свидания, — улыбается София, пока Каспар стоит перед зеркалом и намазывает солнцезащитный крем на лицо, за ушами и в ноздри. Руск спотыкается о порог, некоторое время стоит и смотрит на дом Лэрке. Он роняет слезу, и всю дорогу в гору Каспар держит его за руку.

На вершине горы Руск выпускает его руку, выпивает свою флягу до дна и долго отдыхает. Потом он быстро встает, указывает на ледник, читает показания компаса и записывает на бумажку какие-то цифры. Гору не узнать, снег сошел, лиловые цветы вот-вот расцветут, запах здесь приятный и пряный. Посреди всего этого великолепия лежат овцы и жуют.

Каспар — паломник без цели и без дома. У него нет ни порфиры, ни короны, но есть красная униформа с блестящими пуговицами. Каспар идет за звездами, хотя их и не видно из-за туч и еще потому, что сейчас день. Он идет тем путем, каким подобает идти письмоносцу, и кладет на каждую веху еще по камешку. Чтобы никто не ошибся и не забрел на овечью тропу. Животные могут бродить над такими обрывами, где человек не удержит равновесие.

За каждым камнем бьет родник, грязь стекает со склонов, и тропа становится скользкой от слякоти. Тропу преграждает оползень, и Каспар думает, что когда-нибудь мокрые следы дождя уничтожат все, горы смоет, они превратятся в ровные поля. Больше никто не сможет прятаться в глубоких долинах.

Он смотрит по сторонам в поисках зверей. Через некоторое время от очертаний горы что-то отделяется. Показывается заяц, лемминг и какие-то птицы. Они больше не белые, а бурые, как камни и земля. Они встревоженно скачут, но не подходят близко.

Руск не знает, что делать. Он пытается идти по расползающимся камням оползня, потому что тропа под ними. Каспар быстро хватает почтальона и тащит его в обход. Тот идет боком, как краб, и в глазах у него мутно, хотя он и напрягает их до отказа. Лишь когда они опять выходят на тропу, ноги опять идут как надо, и старик спокойно бредет дальше.

Издалека Каспар видит, как лучи солнца падают сквозь дыры в облаках и, словно прожектора, светят на зеленые горы. Лучи прожекторов движутся, словно обшаривают местность. Каспар приседает и некоторое время лежит за большим камнем в позе эмбриона, когда по его телу скользит луч. Он пытается вычислить, куда луч упадет в следующий раз, и рассчитывает свою скорость так, чтоб не попасть под него. Но это непросто. Ему приходится быстро прятаться за кусты, прикрывать свой белый затылок рукой в варежке и ждать, пока луч не пропадет. Попутно он замечает, как лиловые цветы, распускающийся тальник и кукушкин лен поворачивают к свету свои ветви и листья, словно робкие руки. И тут Каспар тоже не может удержаться. Из убежища темных очков он смотрит на конусы света. В смешении дымки и облаков в горах лучи солнца превращаются в густые водопады золота. Каспара застает врасплох луч, который светит сзади, и он не успевает закрыть глаза. Какое-то время перед сетчаткой пляшут «белые фигуры ангелов. Светящиеся создания улыбаются и протягивают к нему руки, — пока не набегает свинцовая дождевая туча и не сметает ангелов за кулисы. Каспар моргает и быстро идет вперед, чтобы нагнать Руска. Звери, кажется, незаметно следуют за ним.

Возле спуска с горы между скалами лежит овцематка и жует траву. Каспар замечает, что из-под ее черной шерсти виднеется что-то белое, он спихивает овцу с места ногой. Она громко блеет, а он разгребает кости и белый мех. Это все, что осталось от белого ягненка.

— Почему ты не присматривал как следует за Лэркиным ягненком? Что она теперь подумает? — сердится Каспар.

Но Руск только пожимает плечами и идет дальше. Каспар свирепеет, топает ногой о землю и кричит, что теперь он должен собраться, выпрямиться и изволить кое-что вспомнить.

Каспар поворачивается кругом. Испуганные звери и птицы — все врассыпную. Они скрываются из виду высоко на горе, сверкая желтыми глазами. Остается только ветер, он шелестит в траве. Сопя и сгорая от стыда, Каспар покрывает ягненка мхом и цветами, а овцематка стоит рядом и кусает его штанину. Он зол на себя и бьет себя по лбу. «Ведь это самое малое, что я мог сделать для Лэрке, — думает он, — мне надо было дать Руску подробные указания, я мог предупредить ее!»

Руск стоит у калитки и копается с замком. Каспар отталкивает его и набирает код. Почтмейстер смотрит на него и вскрикивает:

— Ты не знаешь код, его я знаю, я, я, Я!

Ехать в одной машине с Руском опасно, но не пустить старика за руль — все равно что кастрировать его. Вместо этого Каспар скромно держится за ручной тормоз и быстро тянет его на себя, когда машина задевает камни на краю обрыва.

По пути к квартире Каспар вынимает почту из ящика. Там письмо от старого друга. Имя Каспар помнит, а вот лицо изгладилось из памяти. Друг спрашивает, почему он не пишет. Каспар рвет письмо.

В квартире неладно. Уже на лестнице запах подозрительный. Вся кухня заставлена мешками с мусором, на столе лежат отсыревшие сушеные рыбины, молоко не убрано в холодильник. Каспар не верит глазам своим, когда ягненок легонько толкает дверь и выходит к нему. Его шерсть так отросла, что волочится за ним по полу на целый метр. Но животное не выросло ни в длину, ни в ширину.

— А я думал, ты умер, — шепчет Каспар и чешет в голове.

Каспар глядит в глаза животного: один змеиный, другой детский, — быстро хватает его тельце, притягивает к себе и зарывается пальцами в шерсть. Под белым мехом пустота: ни костей, ни крови, ни мяса, ни кожи. Только шерсть — от мира сего. Перед глазами у него все кружится, он хватается за табуретку и едва успевает сесть, пока не упал в обморок. Теперь ягненка целых два, вернее, три. Тот, который сейчас стоит и смотрит на него, тот, который вышел из могилы под порогом Софии, и мертвый ягненок, которого он сегодня нашел в горах. Наверно, Лэрке ошиблась: она думала, что спасает новорожденного ягненка, а вместо него забрала ягненка-призрака. Новорожденный ягненок, наверное, сам вылез из загона и обрел свой конец в снегу на горе.

У Каспара по коже мурашки, он выпускает ягненка, но ему становится дурно от ватного звука, с которым он волочит свою шерсть по полу. Он достает из ящика на кухне ножницы и размашистыми движениями состригает с ягненка шерсть в трех сантиметрах от кожи, которой нет. Если не знать, можно подумать, что это совсем обычный ягненок. Каспар глубоко вздыхает, его руки успокаиваются.

Каспар пытается вымыть в квартире пол, но Руск ходит прямо по мокрому. Его лицо бледно и напоминает о горах. Каспар готовит горячий обед, но почтмейстер просто запихивает тефтели в рот и уходит, обсасывая пальцы. Потом он идет в туалет и справляет большую нужду при открытых дверях.

Когда Каспар уже собирается лечь спать, Руск вдруг останавливается, подмигивает ему и роется в стопке реклам на кухонном столе, находит запечатанный конверт, очевидно, рассылку из книжного клуба. Руск включает электрочайник, и когда вода закипает и из него начинает валить пар, пинцетом подносит к нему конверт. Конверт разворачивается, и Руск выуживает оттуда письмо. Он долго стоит, делая вид, что читает его, идет за клеем и аккуратно заклеивает конверт снова.

Руск подбирает ноги, передает конверт Каспару и кивает. Каспар осматривает конверт: да, никто и не заметит, что его уже открывали. Затем Руск приносит свою почтовую сумку, копошится там в потемках, словно хочет что-то показать Каспару, но Каспар качает головой:

— Нет, Руск, сейчас тебе пора спать, нам завтра рано вставать.

Руск топает ногой, начинает плакать, показывает в темные недра сумки внизу, а Каспару ничего там не видно.

— Спокойной ночи, — говорит Каспар.

Затем Руск рисует на бумажке солнце и корону.

— Ну королевский штемпель, — устало говорит Каспар.

Руск огорошенно кивает и рисует в воздухе зубцы над головой.

— Это значит, что королю пришло письмо, мне София рассказывала.

— София, — кричит тот, — дура! Почтальон здесь я, я, я, Я!

Каспару приходится силком оттащить Руска в постель. Он слаб, как кукла. Авось он наплачется вдоволь и заснет.

Каспар идет к себе, сбрасывает кальсоны и принимает витамин Д. Заметно, что он давно их не принимал. Кожа стала более нездоровой и бледной, чем всегда. Ягненок вскакивает на кровать и ложится в ногах. Каспар пытается вытолкнуть его, но он остается лежать, слегка причмокивает и светится белым в темноте.

Руск в униформе стоит перед кроватью Каспара и издает губами звуки. Каспар встает, торопится собрать ему сушеной трески в дорогу и наполнить флягу: половина шнапса, половина воды, — этого Руск, наверное, не заметит. Почтальоны спускаются разбирать письма.

Ханс и Анна-Грета радуются при виде Каспара. Анна-Грета прижимает его к себе и шепотом говорит, что с Руском неладно.

— Я несколько раз приносила еду, но он не открывает.

Она подмигивает.

— А ты был в белом дворце?

Каспар мотает головой.

— Расскажи нам все, — говорит она, — приходи к нам как-нибудь вечерком.

В Форехайме тоже выпустили скотину. Овцы бродят по улицам и переулками и едят траву, пробивающуюся из-под асфальта. Они всех возможных расцветок и блеют так, что, пожалуй, и половины было бы слишком много. Овцы бродят, где им вздумается. Некоторые вообще спят посреди дороги, когда почтальоны выезжают в горы.

Птицы сидят на гнезде с яйцами в крапинку, но взлетают при звуке их шагов. Заяц и горностай жмутся к скалам, а лемминги вовсе затаиваются. Каспар протягивает руку и пытается позвать зверей. Но они убегают и теряются среди поросли.

— Что я такого сделал? — шепчет Каспар.

Он высовывает язык и пробует на вкус каплю весеннего дождя. На вершине горы Руск достает свой компас и золотую рамку. Он держит рамку перед собой на вытянутой руке и смотрит на ледник вдали.

У Софии, наверно, никогда не было таких огромных пирогов. Руск жует свой кусок и все никак не может прожевать. София болтает себе, как будто его уже все забыли и похоронили. На ней платье в цветочек, от нее пахнет духами. Когда Каспару удается прорваться сквозь ее болтовню, он извиняется и говорит, что они нашли в горах останки ягненка. София опускается на стул и отводит взгляд. Когда она вновь поворачивается к ним, она очень бледна, а глаза смотрят дико.

— Да, именно так, — шепчет она.

Руск все еще чавкает, а Каспар уже помогает ему встать и выйти. Лэрке стоит на некотором расстоянии от дома и смотрит на них, а Руск смотрит в другую сторону. Лэрке убегает домой. София и Каспар некоторое время глядят друг на друга. Ее лицо складывается в осторожную улыбку, а их тела раскачиваются взад-вперед.

На то, чтобы прибрать свинарник в квартире, уходит много вечеров. Теперь Руск только и знает, что лежать под одеялом, и совсем не глядит на зеленую весну. Если он не в постели, то он стоит в кухне, отпаривает наугад взятые письма, делает вид, что читает их, и снова заклеивает конверты. Каждый день он тащит с собой на гору много килограммов всяких приборов, бинокли, компасы, фотоаппарат, угломеры. Потом он стоит на вершине и до одури щелкает фотоаппаратом.

От Руска пахнет плесенью, лицо у него желто-серое, а борода длинная и спутанная. Каспар пробует побрить его, ведь почтальон должен выглядеть солидно. Руск отпихивает Каспара, как будто тот собрался зарезать его опасной бритвой.

— Тут ничего не попишешь, — говорит София, она переживает за Каспара, — почтальона, который всю жизнь ходил на эту гору, не отправляют в дом престарелых. В один прекрасный день он просто исчезает.

— Руск еще не настолько старый, — сердито говорит Каспар.

Каждый вечер Каспар подстригает ягненка, чтобы он был похож на обыкновенного. Он опускает плечи и почти забывает, что животное пусто внутри. Ягненок моргает глазами и скачет у ног Каспара. Он слышит, как блеют овцы в городке, и ему хочется к ним.

Когда Руск постепенно отходит на задний план, Лэрке начинает обращать больше внимания на Каспара. Он каждый день машет ей рукой, и они обмениваются общими фразами. Хотя Лэрке чуть бледна, ей, наверное, хорошо. Во всяком случае, она потолстела. В воображении Каспара она играет бодрые менуэты, так что он забывает все горести и хорошо спит по ночам. Он занимается с ней любовью, покуда весна набирает силу и становится все неистовее. Им никто не мешает, они вдвоем — только Каспар и Лэрке.

Руск заходит в его комнату со стремянкой под мышкой. Он взбирается по ней, снимает портреты прежних почтальонов и раскладывает по порядку на письменном столе. Вечер за вечером он сидит и смотрит на них.

Как-то Каспар сидит на крыльце у Софии и пьет послеобеденный кофе. Из-за туч выглядывает солнце, и София развернула летний зонтик — ради Каспара. Руск сидит чуть поодаль и смотрит на гору. Вдруг он резко встает и уходит. София качает головой и продолжает себе болтать. Не проходит и пары минут — Руск уже превратился в красную точку на склоне горы. Каспар роняет чашку, она разбивается о каменные ступеньки вдребезги. Он бежит, свистит и кричит, а София остается.

На вершине горы Руска нет. Каспар бежит дальше по тропинке и кидает камнями в птиц за то, что они так сладко поют. Руска нигде нет, — он и не смог бы зайти так далеко. Он взбегает обратно на вершину: может, оттуда он заметит его?

Фотоаппарат Руска блестит в траве, оттуда следы уводят по направлению к леднику, который мерцает, как мертвый холодный алмаз. Каспар идет по следам Руска в неизвестность, но они становятся все менее и менее отчетливыми, хотя грязь и густеет. Ему приходится повернуть назад.

София до сих пор сидит на крыльце и судорожно сжимает свою чашку.

— Руск пропал, помоги… ты же знаешь гору.

— Он ушел. Почтальоны, когда им настает время умереть, идут к леднику, так всегда было.

У нее на глаза наворачиваются слезы.

— Надо что-то делать, — кричит Каспар, — может, он просто заблудился. Руску одному не выбраться.

— Когда почтальон уходит, он уже не возвращается.

— Но тогда надо хотя бы похоронить его по-человечески!

— Он уже похоронен, — говорит София. — Это место называется «Кладбище почтальонов».

Она раскидывает руки для объятия, и Каспар прижимается к ней.

— Не ходи туда, — говорит она, — ни один почтальон еще не возвращался оттуда живым.

Он пытается высвободиться из ее объятий, но она крепко держит его.

— Каспар, я бы так хотела называть тебя каким-нибудь прозвищем. Ну, все равно как «Пер-Апостол» или «Фриц-Маркин» и другие.

Каспар в раздумье. Далеко не каждому выпадает удача самим выбрать себе прозвище. Он думает о трех волхвах, царях, которые шли за звездами. Царь Каспар тоже шел с ними, хоть он был черен как ночь.

— Зови меня Каспар-Король, — шепотом говорит он.

— Обычно почтальоны не придумывают себе прозвищ сами. А вот это, что ты придумал, — это, прямо сказать, с претензией, — сопит София и утирает глаза.

Дома Каспар швыряет фотоаппарат на кухонный стол и тяжело опускается на стул. Ягненок нюхает его руку. Когда-то слова «пожизненная должность» звучали прекрасно, а теперь Каспару кажется, что везде только несчастье и смерть.

Каспар собирается с духом и стучится в дверь, прежде чем войти в комнату Руска. Здесь до сих пор повсюду стоит запах почтмейстера. Из корзины с грязным бельем идет таинственный пар, а постель сырая. На письменном столе лежат фотографии предыдущих почтальонов. Хорошо бы сюда еще и фотографию Руска, думает Каспар, вынимает из фотоаппарата пленку и бросает в почтовый ящик, чтоб ее отправили в проявку.

Ягненок спит в постели Каспара, он утыкается мордой ему в грудь и пахнет так, как должен пахнуть ягненок. Каспар показывает ему язык и старается не замечать пустое тело. Хорошо, если в постели у тебя кто-нибудь есть, и если ягненок и странный, то ради бога, пусть будет таким. Каспар шепчет ягненку хокку перед сном:

Холодное сердце,

непогоде подставлено тело,

ветер сквозь меня.

Каспар легко засыпает, и ему снится Лэрке и ее нежность. Она приходит к нему, хотя она и живет далеко за каменной стеной горы.

Многие фотографии оказываются не в резкости. Они сняты с автоматическим фокусом, и иногда на них виден тот утес, на который Руск положил свой фотоаппарат. Но одна фотография удачная. Руск выглядит усталым, но, в общем, похож на себя. В тот момент, когда сделан снимок, в глазах у него нет ничего старческого. Он держит в одной руке листок бумаги и указывает на ледник над собой. Прежде чем принести лестницу и повесить портреты Руска и других почтальонов обратно на стену, Каспар внимательно рассматривает бумажки, которые они держат перед собой. Руск держит фотографию Пера-Апостола, который держит фотографию Фрица-Маркина. Фриц-Маркин держит фотографию Почтаря-Поэта. И так далее, и так далее.

Ханс и Анна-Грета оставляют Каспара в покое и сортируют письма быстрее. Каспару хочется что-нибудь сделать для Руска. На том месте, где исчез Руск, он поставил камень и положил несколько тюльпанов, но у него нет ощущения, что он отблагодарил его. Каспар вновь и вновь видит его перед собой. Руск открывает над паром конверты и пытается что-то объяснить.

Но решающим оказывается не это. Однажды Лэрке приглашает Каспара к себе в дом.

— Только никому не говори, — шепчет она за закрытыми ставнями, — в новогоднюю ночь Руск сделал мне ребенка. В тот вечер, когда вы спасли меня, когда я замерзала в снегу, я думала, у меня будет выкидыш. Но так, как я надеялась, не вышло. Теперь, когда он умер, я так хотела бы, чтобы я тогда успела сказать ему, что он станет отцом. Я так скучаю по нему, а у него нет даже могилы, где я могла бы кричать, чтоб меня услышали.

— А ты уверена, что отец — не король?

— Вот в этом-то вся и проблема. Король не был здесь с осени, но скоро он приедет ко мне. Летом у него не так много официальных обязанностей. Король хочет, чтоб у него был принц, который бы стал его преемником. Вся страна хочет принца. Хотя у короля в голове не все в порядке, он же может вычислить, что отец не он. А еще вот что, — шепчет она, — когда-нибудь он переедет сюда навсегда. Он уже заказал себе пластическую операцию, которая сотрет черты его лица, так что он сможет до конца дней жить здесь спокойно.

Каспар больше не слушает. Он думает про все те разы, когда они ласкали друг друга во сне. Эти сны настолько реальны, что я почти мог бы быть отцом ребенка, думает он.

Лэрке вздыхает:

— Если б я только могла передать Руску привет.

— Напиши письмо, — говорит Каспар хриплым голосом, — и тогда я посмотрю, что можно сделать.

На следующий день Каспар быстро относит почту Софии и торопится обратно на вершину горы. У него с собой фотография Руска, и он выбрал то направление, в котором показывает почтмейстер на фотографии. Каспар сходит с тропы и идет к леднику. Через каждые десять шагов он наклеивает на камни и скалы марку за двадцать пять эре. Горы везде одинаковые, тальник, овсяница и лиловые цветы. Плоскость наклонно уходит вверх, вскоре он видит на каменистом поле обломки скал в человеческий рост, которые пролежали там тысячи лет с тех пор, как язык льда втянулся в голубой рот ледника. Камни растрескались от мороза и напоминают руины времен войны, здесь умудрился вырасти только желтый лишайник. Ледниковые лютики, которые зацветают на седьмой год, здесь — всего лишь тоненькие листочки. Ни птиц, ни овец. Толстые сверкающие росинки катятся с униформы, и Каспар дрожит в этом мрачном краю, следуя за улиткиными извивами ледника, и на его пути попадается все больше и больше островков снега.

Как Руск нашел дорогу, может, он услышал зов прежних почтальонов? Ведь они тоже прокладывали себе путь через гору, как веющий ветер. Пара форменных ботинок почтальона держится полгода, потом они снашиваются. Подошвы у Каспара тонкие и скользкие, от хождения по горам кожа стерлась в порошок. Когда-то утесы были кипящей лавой, которая поднималась над землей. Теперь земля мало-помалу превращается в пыль, однажды она рассыплется, и пылинки полетят в космическом пространстве без всякой связи друг с другом.

Каспар-Король задевает головой облака, и влага струится по его лицу, как слезы. Временами слышится холодное дыхание ледника. Теперь он подошел так близко, что ледник больше не ориентир.

И тут он замечает изгородь Софии. В одном месте между ним и изгородью в облаках дыра, из нее солнце ярко светит, лучи отвесно падают вниз. Каспар останавливается, намазывается солнцезащитным кремом, поправляет темные очки и входит в полосу света.

Кладбище почтальонов окружено зарослями пушицы. Это большая куча вылинявших старых униформ, коричневых сумок и черных фуражек. Размякшие тряпки трепещут на ветру, серебряные пуговицы и железные части сумок гремят. Почтальоны похожи на сгрудившихся вместе зверенышей. То тут, то там виднеются белесые кости, поросшие лишайником. Пахнет известью. Каспар некоторое время роется в куче ногой, смотрит на солнце и видит, как танцуют ангелы. Затем он прикрывает глаза рукой, наклоняет голову и ищет Руска.

Он лежит у края кучи. Лицо устремлено в землю, но фуражка еще сидит на белом затылке. Его почтовая сумка закинута на тела других. Каспар трогает сумку. Если он и хотел бы что-то унаследовать после Руска, то именно ее.

Здесь, в остром свете солнца, он пытается открыть сумку, но она рвется под руками. Там лежит альбом с марками, несколько измерительных приборов, небольшой блокнот, старая сушеная треска и фляга. Затем сумка совсем разваливается, и оттуда вылетает пара писем. Сперва Каспар думает, что они завалились за подкладку, но когда осматривает сумку внимательнее, обнаруживает, что в ней было дополнительное отделение. Это все письма Софии, а отправитель — ее сестра Мира. Самый старый штемпель — тридцатилетней давности, самое новое письмо отправлено с пару месяцев назад. Каспар открывает и свою сумку, осматривает все, что в ней есть, и обнаруживает такое же потайное отделение у себя. Это, наверное, такая стандартная экипировка. Он кладет письма к Софии в свое потайное отделение. Им ни к чему гнить здесь.

Каспар снимает форменную фуражку, подставляет голову палящему солнцу и говорит Руску что-то неслышное другим. Он некоторое время плачет, хлопает его по твердой спине, вынимает письмо Лэрке и сует его в костлявую руку. Каспар покидает кладбище почтальонов и Райнара Руска.

Ледник дышит ему в затылок, а он находит путь по своим маркам в двадцать пять эре, которые виднеются на камнях как красные звездочки. Чем дальше он спускается к тропе, тем больше они отклеиваются. Марки отваливаются, и гора замыкается сама на себе. Камни и лишайники одного цвета, здесь нет ощущения пространства и времени.

Все же Каспар выходит на хорошо знакомую тропу, и солнце уже вот-вот зайдет. Вокруг него растут скалы, ветер свистит: не бодро, а визгливо, фальшиво. Скалы превращаются в почтальонов-призраков, которые сердито топают на него длинными ногами. Их униформы красны, как кровь, черты лиц стерты. Они кидаются камнями, и земля скользит.

— Я ухожу! — кричит Каспар.

Его визит в мир мертвых — очевидно, исключение, которому не дано повториться. Может быть, почтальоны позволили ему это, потому что он слишком рано остался один. Руск не успел рассказать ему все. Каспар бежит со всех ног, пока тропу не завалил камнепад. Свою горящую голову он покрывает фуражкой.

Много вечеров Каспар сидит с письмами Софии в руках и размышляет. Затем он делает уборку и перебирает одежду Руска. Кое-что он выбрасывает, остальное складывает на полки. Каспар приводит комнату Руска в порядок, чтобы ее смог занять новый почтальон, который когда-нибудь придет сюда. Он перекладывает утварь в ящиках на кухне, теперь ножи и вилки лежат там, где ему удобнее. Звонит телефон, но он знает, что это Ханс и Анна-Грета, и выдергивает вилку из розетки.

«От Миры, — написано на конвертах, — «Солнце Мира», ул. Дальсгатен, 2». Это недалеко от того места, где живет мать Каспара.

И вот настает день, когда он больше не может удержаться. Каспар знает, что его никто не увидит, потому что почта — самое высокое здание в Форехайме, но он все же задергивает все шторы. В этот вечер весной пахнет даже в городе, а у ягненка влажная шерстка. Вскоре вода в чайнике закипает, и он держит над ним письма своим пинцетом. Конверт разворачивается, он надевает перчатки и вытаскивает письмо, которое было отправлено тридцать лет назад.

Дорогая София!

Почему ты молчишь? Я скучаю по тебе и надеюсь, что ты сможешь простить. Ты, наверно, слышала, что я ушла от Райнара. Однажды я уехала в большой город, и тогда до меня дошло, как в мире много мужчин. Выбирай — не хочу! Я не понимаю, как мы раньше думали, что Райнар Андерссон — единственный.

Как твои овцы? Пожалуйста, береги себя и не работай на износ, ведь для женщины важно всегда оставаться молодой и красивой. Помнишь, какие у мамы стали большие руки от тяжелого труда? С тобой такого быть не должно.

Я часто думаю о том времени, когда мы с тобой лежали рядом, смотрели в небо и знали, что хотим чего-то другого, чем наши родители. Но я знаю, горы широкие, через них не докричаться.

На прошлой неделе я съездила в отпуск, это называется «чартерный тур». Я полетела на Средиземное море и жила там в отеле. Люди там веселее, чем у нас. Солнце светит круглый год, можно купаться в море, а растения, которые у нашей мамы стояли на подоконнике в горшках, вымахивают в человеческий рост. Наверно, это рай. Ты помнишь, в каком диком восторге мы были от всего пары-тройки солнечных дней в году в нашем поселке?

Я рада, что уехала из поселка, но Райнар был моей зарей. А представляешь, что было бы, если б мы его поделили? Если б мы до сих пор были сросшимися, его пришлось бы поделить; вот весело было бы! Наверно, ты сможешь меня простить?

Я решила открыть солярий. Сейчас последней новинкой считается горное солнце, знаешь, это такое искусственное солнце, когда ты лежишь под трубками со светом и загораешь. За большим концертным залом продается помещение, а мой солярий будет, естественно, называться «Солнце Мира».

Приезжай в гости, София, позагорай в солярии. Начинать надо потихоньку, с маленькой дозы, а потом все больше и больше. София, я почти ощущаю тебя, когда ложусь греться. Ты маленькая, теплая и глубоко дышишь. Иногда я ловлю себя на том, что разговариваю с тобой. Прости меня; но я узнала, что мир велик, и теперь хочу показать его тебе.

Сестрица, мы лежали рядом, обвивали руки друг вокруг друга и смотрели друг другу в глаза. Мы плакали вместе, когда родились.

Пиши мне!

Твоя сестра Мира.

В остальных письмах — почти то же самое. Мира жалуется, что София не пишет, умоляет простить ее. Однажды Мира даже попыталась перейти через гору, но обнаружила, что там все обнесено изгородью.

Мира пишет, что ее предприятие процветает, она все время расширяется, постепенно возникла даже целая сеть соляриев. Каспар хорошо знает «Солнце Мира». В его родном городе эти солярии на каждом углу. Туда ходят многие, иногда даже его мать.

Каспар снова заклеивает конверты и предается размышлениям. Почему Руск не хотел, чтобы эти письма дошли до Софии; неужели он так сильно рассердился на Миру за то, что она от него ушла? Зачем во всех сумках почтальонов потайное отделение? Чтобы почтальонам было где прятать письма, которые, по их мнению, не надо давать адресату? Каспар долго думает, но ему так и не удается ни в чем разобраться. Может, Руск чувствовал, что у него так много общего с Софией, что ему хотелось защитить ее от сестры, которая, как-никак, изменила ей, несмотря на красивые слова. Если человеку когда-то растерзали сердце, целым оно уже не станет. Шрам так и останется и будет мешать ровному течению крови.

А может быть, Руск не отдал Софии письма, чтобы защитить самого себя. Чтобы точно знать, что Мира уже не приедет в поселок или в Форехайм. Ведь он бы не вынес этого: снова видеть ее лицо.

Уже после того, как Каспар принял витамин Д, снял кальсоны и лег в постель, его мозг, точно молния, пронзает мысль: а вдруг местный почтальон так же хранит у себя какие-нибудь письма, адресованные ему, Каспару, потому что считает, что Каспару их лучше не читать? У Каспара прихватывает живот, он опрометью бежит в туалет — и валится на пол в ванной, весь мокрый от холодного пота. Перед его взором встает почтальон. Мрачный взгляд, подозрительная манера торопливо кидать письма в ящик. И что он все знает. Когда Каспар ходил с Хансом и Анной-Гретой в ресторан, он подслушал рассказ Каспара.

Может быть, отделение для непереданных писем — как бы мера безопасности, которая защищает не только адресатов писем, но и самих почтальонов. Почтальон — это вестник, приносящий известия, которые в корне изменяют жизнь людей. А иногда он еще несет за плечами смерть.

Лежа на полу в ванной и колотя по нему кулаками, Каспар вдруг понимает, что у отделения для непереданных писем может быть и другая функция. Есть пределы тому, что можно предложить почтальону, хотя его и нанимают, чтоб обслуживать людей, — да еще и за низкую зарплату. Ведь вряд ли почтальоны должны попадать в одну категорию со смотрителями парковок и контролерами поездов. Потайное отделение дает им определенную форму защиты на работе, которая улучшает психический климат на почте. Каспар растирает свои отбитые суставы и идет в постель.

И вот он лежит в темноте своей квартиры и знает, что его судьба в чужих руках. В руках у кого-то, кому не следует в это вмешиваться. Способность рассуждать у того почтальона, наверное, не хуже, чем у него самого, и Каспар знает, что коллега хочет ему добра. Сам Каспар тоже всегда был порядочным, — но в эту ночь внутри что-то надламывается.

На следующий день у Каспара другие заботы. Солнце сияет с безоблачного неба, он намазывается густым слоем солнцезащитного крема и отыскивает в шкафу особый черный капюшон, похожий на паранджу, который когда-то сшила для него мать. Когда солнце особенно опасно, он закрывает собой все. Каспар надевает темные очки. Вот теперь он действительно похож на волхва Каспара.

Когда Каспар стоит на вершине горы, над его головой пролетает вертолет золотого цвета. Он сверкает, как солнце, а когда Каспар добирается до поселка — он уже взлетел. Какая-то фигурка идет к белому дворцу.

— Король приехал, — шепчет София, — смотри, если придешь к нему с почтой, смотри не на него, а в землю, отдай письма и бегом назад.

София стоит на кухне в клубах дыма и пара, прическа растрепалась, на ней самой — открытый купальник. «Люди с ума сходят, когда светит солнце, — думает Каспар, — сегодня они закутаны, завтра почти голышом».

— У меня для короля никаких писем нет.

— Ах, — говорит она, — а скажи, тебе любопытно…

— Ну да…

София засовывает палец в рот и задумывается, потом вытирает руки о клетчатый передник, садится в гостиной и пишет письмо.

— Это просто о том, какие сегодня кушанья в меню, — говорит она и слюнит конверт.

Каспар поднимается по лестнице к белому замку, чем выше он взбирается, тем прозрачнее становятся воздух и цвета. То, что внизу, — как будто театр. Горы — это кулисы, ровное поле, на котором стоит поселок, — сцена. Солнце высоко в небе освещает все это своим прожектором.

Каспар ищет почтовый ящик, но его нет. Потом он смотрит вниз, на кафель террасы, и стучится в стеклянную дверь. Приближаются шаги.

— Ты кто? — спрашивает голос, знакомый ему из радио- и телепередач.

Каспар срывает с головы свою паранджу, кланяется и протягивает письмо:

— Простите, что я беспокою вас…

— Ничего себе униформа сейчас стала у почтальонов, — говорит тот. — А под одеждой вы, наверно, тоже такие бледные.

Каспар кивает.

— Ну ладно, — говорит Каспар, — всего хорошего.

Каспар поворачивается к пейзажу, от которого кружится голова. Над поселком ползут черные тучи.

Лишь после спуска с горы, уже в машине, Каспар снимает свою паранджу. Между глазами он слегка обгорел — видит он в зеркало заднего вида. Это, наверное, случилось тогда, когда он снял ее перед королем. Каспар мажет лицо кремом после загара.

Изучив расписание автобусов, он видит, что если не пропускать работу, к матери не удастся выбраться до Троицы. У нее, видимо, все нормально. Но едва наступает вечер, у него прихватывает живот, и приходится всю ночь сидеть в туалете.

На следующий день тоже безоблачно. Анна-Грета одета в завязанный вокруг талии саронг и розовый лифчик от купальника, который только частично скрывает ее загорелые груди. На Хансе — гавайская рубашка и шорты цвета хаки.

— Я читала, что король опять пропал, — говорит Анна-Грета, — желтая пресса разыскивает его на тропических островах. А сегодня, — говорит она шепотом, — мы решились. Я собрала нам корзину с едой — до встречи на горе!

Каспар ничего не говорит. Даже тогда, когда он ставит машину у калитки, а Ханс и Анна-Грета примчались на такси. Они машут и кричат, но он быстро ползет вверх по склону горы. В случае чего — пусть ищут вехи сами.

Варакушка вспархивает, когда он шагает вперед по тропе, утесы пляшут в жарком мареве. Каспар глядит в землю и поправляет свою паранджу.

На вершине он бросает быстрый взгляд вниз на склон. Кто-то смеется, прыгает и машет, это Анна-Грета. Каспар скрывается за утесом, прижимается щекой к твердому граниту, втыкает пальцы в землю, под ногти набивается мох. С каменной вехи за ним раздаются два выстрела.

Каспар идет до поселка, не оборачиваясь. Он ищет Софию и даже пытается свистеть ей. Ее нет дома, он садится на каменные ступеньки. Сердце сильно бьется, он ждет бесконечно долго.

Работник с женой лежат в саду, подставив зад солнцу, болтают и пьют прохладные коктейли. Они должны быть в одежде, хотя это и не факт, думает Каспар. Все считают, что другим должно быть интересно смотреть на их жировые складки. Может, Лэрке тоже принимает солнечную ванну?

Она сидит у своего окна, подоткнув платье, и чистит флейту. У Лэрке очень длинные ноги. Под окном стоит король, он качает головой и что-то кричит, вбегает в дом и закрывает ставни. Король пинает по стене ногой. Он медленно разворачивается и, хромая, идет восвояси.

София твердой поступью спускается с горы. На ней волчья шуба, хотя сейчас в ней, наверное, слишком жарко. Она смотрит на Каспара мрачным взглядом и снимает с плеча ружье.

— Там были какие-то туристы, они думали, что на пикник сюда пришли. Значит, в изгороди где-то все же есть дыра. Они держали курс на поселок, девушка в пестрой одежде и молодой человек с хвостиком. Ты их знаешь?

— Да, — отвечает Каспар, — это, скорее всего, кто-то из сортировщиков почты.

— Ага, значит, рядовые граждане, — говорит София.

— А если это они — то они и письма-то как следует сортировать не умели! — говорит он.

Каспар морщит лицо под своей паранджой, он передает Софии сегодняшнюю почту и поднимается, чтобы уйти.

— Подожди, я принесу стакан, — говорит София, — нам надо выпить.

Они залпом выпивают мартини, на руках и на шубе у Софии кровь, волчьи когти на рукавах поломаны.

— Сюда не должны ходить чужие, — говорит она.

Ханс и Анна-Грета лежат в канаве у стоянки. У нее выбит глаз, а у него разорвана глотка. Кровь течет в Форехайм вместе с талой водой. Каспар пятится к машине и уезжает домой.

Каспар стаскивает кальсоны, проглатывает целый стакан витаминов и надеется, что больше никогда не проснется. На улице лето, деревья распускаются, трава растет просто на глазах, а овцы блеют. А за затеняющей шторой темно. Он пробует думать про красивые ноги Лэрке, поднимает ее платье и теряет сознание.

Каспар просыпается, у него только разболелся живот от всех этих таблеток витамина Д. Он спускается, сортирует почту, а потом скорчивается на грубой циновке у входной двери. Вот так он лежал в детстве и ждал почтальона, — но сейчас у него в руках телефонный справочник. Сквозь щели в двери струится свежий, напоенный дождем воздух, по улице проезжает автомобиль, смеются дети, лают собаки. На тротуаре раздаются шаги, ботинки почтальона чиркают по плитам, и Каспар стискивает зубы. Почтальон останавливается, открывает сумку с щелчком, откашливается, хлопает резинкой, снимая ее с писем, и открывает почтовый ящик.

Каспар едва успевает заметить испуганное лицо почтальона, когда открывает дверь и обрушивает телефонный справочник ему на голову. Тот валится на пол, точно кукла. Каспар затаскивает его за ноги в прихожую, быстро снимает с него сумку и открывает отделение для непереданных писем. Там лежит пять писем, все ему и все от матери. Он с рыданием бьет почтальона по голове и бросает письма на пол. Каспар относит его в машину, отвозит в горы и кладет на обочину. Каспар достает свой пинцет и царапает ему лицо, руки и ноги до крови. Когда почтальон начинает шевелиться, Каспар бьет его еще раз. Прежде чем уехать, он осторожно поднимает ему веки. Хотя почтальон сейчас где-то в иных мирах, он смотрит на Каспара ласково. Рот как будто тоже улыбается. Он делал это для блага Каспара. Наверное, почтальон хотел, чтобы Каспар остался в Форехайме, ходил себе по своему маршруту и был счастливым.

Ханс и Анна-Грета все еще лежат возле стоянки. Каспар не в силах подойти туда и посмотреть на них. От них исходит вонь, а дождь мочит их одежду.

Каспар пьет кофе у Софии, а король в это время стучится в дверь Лэрке. На нем белый плащ-дождевик, высоко над головой поднят зонтик. Она закрывает ставни, и королю приходится стоять на улице и шлепать по луже.

Когда Каспар возвращается, тела Ханса и Анны-Греты уже исчезли. Он заскакивает в машину и едет домой. Улицы Форехайма пусты.

По радио говорят о зверском убийстве двух почтовых работников и нападении на почтальона. Полиция просит жителей не выходить из дома и присматривать за своими овцами. Эксперты почти единодушно признают, что это, скорее всего, взбесились волки. Около мертвых почтовых работников нашли волчьи волосы. Территория для охоты у волков в последние годы уменьшилась, наверное, они озверели от голода. Пока что все ждут, что почтальон придет в сознание и сможет дать свидетельские показания.

Весь город сидит дома за задернутыми занавесками. Каспар ставит на плиту чайник и отпаривает письма матери. Он садится и медленно читает.

Дорогой Каспар!

Вот теперь настало время написать тебе. Ты должен приехать. Я себя плохо чувствую, лежу в больнице. В общем, я не хотела писать, но ведь мы договорились. Наверно, тебе хорошо там в горах, раз я от тебя ничего не слышу. Но сейчас ты должен приехать.

Целую, твоя мама.

Письма становятся все более и более неразборчивыми, это больше не мамин почерк. В последнем письме написано всего два слова: «Приезжай домой». Оно отправлено на прошлой неделе.

Каспару придется ехать на автобусе завтра, когда начнется его весенний отпуск. Он поднимает занавеску и смотрит на улицу. Там ходят люди, значит, тревоге уж дали отбой. Ягненок не спит, он всю ночь стоит и в упор смотрит на него.

Каспар просыпается рано, сортирует почту и быстро едет. На стоянке он на мгновение останавливается и смотрит вниз на маленький Форехайм, покоящийся в своей туманной дымке. Здание почты — в центре, большое и красное, словно слишком хорошая мишень.

На пути через гору он раскидывает руки, подпрыгивает, и ему хочется взлететь. Каспар останавливается в своих любимых местах и мочится. Это его территория, и если он не вернется, то его будут помнить. Только взгляните на эту тропу, она углубилась, это он протоптал ее!

Каспар идет к Лэрке. Она стоит в дверях, с ней король, Каспар смотрит на носки своих ботинок.

— Поздравляю с Троицей; я съезжу ненадолго в город, — говорит он.

— Ты уезжаешь? — спрашивает Лэрке.

— Да, береги себя.

Он отвешивает королю поклон и заглядывает чуть-чуть вверх. Живот Лэрке увеличился.

— Каспар, — шепчет она и падает.

Каспар отправляется к Софии, она накрыла стол со всевозможными закусками.

— Я на Троицу уезжаю, — говорит он.

Она дает ему блюдо с мясом. Оно абсолютно красное и нарезано тонкими кусочками.

— Карпаччо Страдивариуса, — попробуй!

Из дома Лэрке раздается крик, Каспар встает и бежит к дверям.

— Король — тот еще тип, — улыбается София.

— Это ты о чем?

Она в ответ только смеется, и Каспар краснеет. Он никогда не был с женщиной, которая бы так много кричала. Ему хочется убежать — хочется остаться.

София снова дает ему мясо, он берет пару кусочков и запихивает в рот. Их можно жевать одним языком, красное течет прямо по жилам. В штанах у него поднимается, и он понимает, почему японцы готовы так дорого платить за это мясо. Каспару хочется к Лэрке, хочется выгнать короля взашей и доказать ей, что он настоящий мужчина.

Каспар хватает еще кусок мяса. Вроде у них там ставня плохо закрыта? Может, ему удастся проследить за Лэрке со второго этажа? София берет его за руку, они, посмеиваясь, идут к ней в спальню, и пока он смотрит в окно, она гладит его по спине. Каспар не видит Лэрке, но ее крик все громче и громче. Он бьет по стеклу, рассчитав силу так, чтоб оно не разбилось. София шепчет ему на ухо всякую всячину, и когда он оборачивается, она уже раздета. София обнимает его и тащит в постель. Кожа у нее мягкая. Она сжимает его так, что у него выступают слезы, а когда она целует его в губы — это как касание крыла ангела. Белесые волосы рассыпаются из пучка на затылке, и в слабом свете она вполне может сойти за молодую женщину. Каспар хочет что-то сказать в промежутках между вскриками Лэрке, но его руки продолжают щупать. Он срывает с себя одежду, потому что здесь жарко.

— Форму не снимай, — говорит София, — она у тебя шикарная.

Груди у нее красивые и не очень отвисшие. Только запах, похожий на запах талька, выдает ее возраст. У нее вырывается стон, когда Каспар входит в нее и слишком быстро кончает. София улыбается, целует его и по-странному размякает. Он теребит ее, но она уже не здесь. Веки дрожат, рот шевелится.

Когда София просыпается, Лэрке все еще кричит, но София спокойно потягивается и переворачивается на другой бок.

— Мне снился сон, — говорит она, — я сон видела.

Она садится и собирается начать рассказ, но на простыне красное пятнышко.

— Ай-ай, — говорит она, краснеет и хочет снять простыню, — сейчас пойду застираю.

Она усмехается и корчит гримасы. Каспар тоже улыбается и гладит ее между грудей, где кожа белая, скользкая и узловатая.

— Вот в этом месте мы с Мирой срослись, — говорит она, — у Миры тоже шрам.

— Так поезжай и найди ее.

— Но от нее никаких вестей.

— Может, она боится тебе писать?

— Я уже стара, чтобы ездить по свету. Горы широкие и крутые, у меня, чего доброго, не хватит сил вернуться.

— Те, кто первыми плыли в Америку, думали, что упадут в пропасть. Те, кто летал на Луну, не знали, смогут ли вернуться обратно, увидев, как мала земля, — говорит Каспар.

Ее руки обнимают его, они все такие же большие, но теперь в них появилась нежность, которой раньше не было.

Лэрке больше не кричит, и солнечный свет бьет прямо в окно. София что-то напевает и умиротворенно подкладывает подушку под голову. Здесь, при свете солнца, становятся ясно видны ее обои. Это лица королей и знаменитостей, которые София вырезала из журналов.

— Я фанатка, — поясняет она.

Большинство лиц — это лица короля. Король на параде, король на балконе, король на коне, король на официальном приеме. Еще там фотографии оперных певцов, актеров и даже одна фотография Лэрке. На ней она еще совсем ребенок и стоит на сцене одна.

Каспару хочется пить, он идет за стаканом воды, но останавливается в дверях. Влево от дверного косяка — фотография его матери. Она молодая, загорелая, в темных очках на носу и с тростниковой корзинкой в руке. Фотография зернистая, мать смотрит не на фотографа, а в сторону.

— А это кто? — спрашивает он шепотом.

София встает, натягивает пару трусов-стринг и находит свои очки.

— Ах, она такая красивая. Одно время поговаривали, будто у нее ребенок от короля.

— А дальше?

— Да, об этом много писали в журналах, но со стороны двора — глухое молчание. Мать с ребенком залегли на дно, и про эту историю все забыли. Королевский род вымирает, увядают последние побеги. Династия такая же древняя, как и сама страна, все, что известно о нашей древнейшей истории, проходит через короля. В нашей крови — его кровь. Как ты думаешь, почему в мире так много бедствий? Потому что не осталось нормальных правителей, чтобы управлять странами. И к нам придут беды. Король болен, это заразно.

— Да уж, неплохо… — бормочет Каспар себе под нос.

Стены дрожат, воздух мерцает. Вот Каспар рухнул на пол. София помогает ему встать.

— Что с тобой? — спрашивает она.

— Не знаю; наверно, перенапрягся.

— Да, — усмехается она, — я тоже очень устала.

Король стоит на улице и кричит:

— Эй, почтарь, поди сюда, посмотри, что ты наделал!

— Ах, — говорит София.

Каспар натягивает штаны и сбегает вниз. Король стоит на крыльце у Лэрке, она висит на нем, на ее платье пятна крови. Король держит под мышкой маленький сверток.

— Подойди поближе, — кричит он.

Каспар склоняет голову и подходит ближе, на небе ни облачка, солнце жжет лицо. Он забыл шляпу, очки, капюшон и крем от солнца.

— Смотри, вот твой маленький уродец; стоит только оставить свою невесту больше чем на полгода — и почтальон тут как тут.

Король разворачивает сверток. У ребенка ослепительно-белая кожа, волосы бело-голубоватые и длинные, полуоткрытые глаза красные.

— Альбинос, — шепчет Каспар, — но это не обязательно передается по наследству. Альбиносы рождаются и случайно.

Глаза Лэрке полны болью, Каспар тянет руки к ребенку.

— Он мертвый, — кричит король так, что отдается в горах, и роняет обмякшего ребенка на Лэрке.

И пускается вдогонку за Каспаром.

Каспар бежит вверх по склону, только в этом месте у него есть шанс уйти. В журналах как-то помещали фото спортзала короля. У него самая длинная беговая дорожка и самые тяжелые гири.

Солнце Троицы горит белым, перед глазами пляшут ангелы. Некоторое время Каспар следует вехам, но понимает, что так королю будет легко его найти. Тогда он соскакивает с тропы и бежит выше в горы.

Король стрелой летит за ним, он несется через лишайники и лиловые цветы, так что на горе пахнет паленым. Он изрыгает проклятия и брань, солнце поднимается в зенит, и теней нет. На каждой скале, на каждом возвышении стоят ангелы и машут руками.

Каспар прибавляет ходу, в ногах лимонная кислота. В это время года солнце не заходит, пока они бегут, оно все же чуть-чуть снижается и касается горизонта. Сейчас не день, не ночь, и зеленовато-желтое летнее солнце очерчивается на небе. Кожа чуть-чуть остывает. Потом солнце снова поднимается и пляшет на носках ботинок. Каспар прибавляет ходу, мимо мелькает трава и лишайник, березки ломаются под ногами.

Кое-где показывается изгородь Софии, и Каспару приходится бегать кругами, чтобы не попасться. Они бегут по туманной стране каменного поля. Но сегодня зацветает белый ледниковый лютик.

Каспар чувствует, что кожа на лице шелушится. Ноги сжимаются, волокна мышц заклинивают друг за друга. У него больше нет сил, и он думает, что кончит свой век на кладбище почтальонов. Но кладбища нигде нет. И когда король на мгновение скрывается из виду, Каспар бросается за большой камень и молится: только бы он пробежал мимо.

Но король останавливается, в отчаянии осматривается по сторонам и тяжело дышит, как зверь. Он замечает Каспара, который вскакивает и бежит не в ту сторону. Каспар набегает на изгородь, падает на колючую проволоку и застревает.

Король стоит над ним, у него изо рта плохо пахнет. Каспар закрывает глаза.

— Как ты смеешь!.. — кричит он в лицо Каспару.

Но вдруг король умолкает. Он смотрит, и Каспар не смеет глянуть вверх. Солнце жжет затылок.

— Кто ты? — спрашивает он и ощупывает лицо Каспара.

Каспар широко открывает глаза и смотрит в упор, король не отводит взгляда. Каспар глядит прямо в лицо, похожее на чужое лицо у него под кожей. Он хрипло вскрикивает, король быстро дышит.

— Ты мне… ничего не сделаешь, — шепчет Каспар.

— А ты похож на меня, — говорит король, — я так же выгляжу: и на картинах, и в зеркале, и в журналах.

Взгляд долгий и бездонный. Это не взгляд отца, а взгляд, который пытается глубоко проникнуть в него, — как будто они вдруг слились в одно целое. Я же раньше видел такой взгляд, думает Каспар, однажды кто-то другой смотрел на меня точно так же. Да, мама, вспоминает он, но не может припомнить, где и когда. Король хочет компенсировать свой взгляд, он улыбается и протягивает руку.

— Будем дружить? — говорит он, шагает вперед и прижимает Каспара к изгороди.

В земле что-то ломается. Каспар падает на спину, изгородь обрушивается и разваливается. Кровоточа, он высвобождается из железных шипов и бежит к леднику. Король умоляет его вернуться. Он не хочет зла, он хочет только поговорить.

Каспар обегает голубое озеро у подножия ледника и бежит к устью. Глетчер уменьшился, в летнем тепле от него откалываются большие глыбы льда. Там отверстие размером с дверь, и он вбегает в него. Здесь холодно и сыро, но лед холодит кожу, и он выбирает ходы, ведущие внутрь. Иногда с голубого потолка обрушиваются глыбы льда, и он чудом избегает их. Лед скрежещет и трещит, позади раздаются шаги короля. Он вновь и вновь кричит Каспару, чтоб тот остановился. Чем глубже Каспар заходит, тем темнее синева льда, он шарит вокруг и начинает мерзнуть. Каспар наталкивается на стену и находит дверь. Он нажимает на ручку и входит внутрь. Здесь начинается лестница, он поднимается по ней, она поворачивает, и становится светло.

Каспар стоит в длинном коридоре со стенами, выкрашенными белой краской, и высоким потолком. Холодный воздух встречается с теплым, стоит густой пар. На стенах висят портреты всей королевской династии. Чем дальше он заходит — тем ближе короли на портретах к современной эпохе. У одного уши как у него, у другого нос или ширина рта. И вот Каспар стоит в комнате белого дворца, позади все так же слышны шаги короля, он быстро выходит через стеклянную дверь и бежит вниз по лестнице в поселок. Король останавливается на террасе, тучи сгущаются на небе, и белый дворец исчезает из виду.

Они стоят у своих домов и ждут. Работник, жена, София, Лэрке. Каспар закрывает свое горящее лицо руками, отталкивает Софию и находит в гостиной почтовую сумку, капюшон и темные очки. Он намазывается кремом после загара, покрывает лицо и подавляет боль.

— Ты справился, — шепчет София, — мы слушали ваш крик.

Она тянет за капюшон, наверное, чтобы поцеловать его.

— Не смотри мне в лицо, смотри в землю, — говорит Каспар.

Она склоняет голову, а он в это время открывает отделение для непереданных писем в своей сумке и отдает ей письма от Миры. София садится на крыльце и ведет пальцем по каждому слову, и чем больше она читает, тем быстрее катятся слезы из глаз.

— Мира, Мира… — шепчет она.

Потом она тяжело вздыхает и смотрит на лицо Каспара, покрытое паранджой.

— Ты вроде говорил, что собираешься на Троицу в отпуск. Не хочу тебя удерживать, но подожди минуточку.

София приносит ручку и бумагу, пишет письмо Мире и отдает Каспару. Лэрке просовывает свою руку ему под руку.

— Нам пора, — говорит она.

Каспар кивает.

Сейчас на улице дождь, он стискивает зубы и корчит под капюшоном гримасы, чтоб не кричать. Омертвевшая кожа отслаивается с лица, выпадает из-под капюшона и планирует в воздухе.

Они медленно переходят через гору, Лэрке ведет почтовую машину до самого Форехайма, а Каспар тихо-тихо сидит рядом.

Уже на почте Лэрке задергивает шторы, а Каспар принимает долгую холодную ванну. Он чистит свое лицо, обертывает его чистыми тряпками и ложится в постель. Лэрке приносит воды и хлеба. Ягненок ложится в ногах.

— Где твой ребенок? — стонет Каспар из-под тряпок.

— Я похоронила его в поселке, — отвечает она, — ему место там.

Каспар шепотом просит ее принести из кухни радио и включить новости.

Почтальон в больнице очнулся.

— Волк, — шепчет он со своей больничной койки, — он был довольно большой, один.

— А шерсть у него была темная или светлая? — спрашивает журналист.

Почтальон секунду молчит.

— Да, определенно, очень темная.

Каспар про себя благодарит почтальона и восхищается тем, что он его не выдал. По радио передают, что больше волков замечено не было, а значит, там просто пробегал один. После этого рекомендуют ездить по окрестностям Форехайма осторожно. Большое стадо черных овец сбежало с горы и теперь на большой скорости приближается к Форехайму. Последние новости дня: рассекречена резиденция, в которой король проводит отпуска. Альпинисты нашли неизвестный до того белый дворец к северу от Форехайма. Они увидели, как король выбегает из позолоченного вертолета, у них возникли подозрения, и они связались с прессой.

Лэрке выглядывает из окна. Она говорит, что овцы Страдивариуса резвятся в городе, смешиваются с пестрыми овцами из Форехайма и спариваются с ними и друг с другом. А в общем и целом люди мирно празднуют Троицу. Они собирают корзины с едой и едут на гору.

На третий день Каспар встает с постели и смотрится в зеркало. Кожа опять наросла, он похож сам на себя, он снимает повязки.

Лэрке купила журнал. В нем фотография белого дворца и сплетни о том, что король уехал обратно в свой дворец в городе. Люди боятся самого худшего, пространство вокруг дворцовой площади огорожено лентами в желтую полосу.

Каспар вздыхает и свертывается клубком в своей постели. Лэрке перетащила матрас Руска в его комнату и устроила себе постель на полу. Теперь, когда лицо Каспара полностью покрыто тонкой и непрочной кожей, он тянет ее к себе. Она, кажется, удивлена, что у него столько силы.

— Лэрке, — с улыбкой произносит он.

Она улыбается ему в ответ, немного смущенно. Ягненок возится в прихожей, Лэрке быстро выглядывает туда, словно боится, что животное подглядывает.

— Ты мне очень нравишься, — говорит Каспар.

Она что-то шепчет, кажется, «и ты мне». Он гладит ее по спине, опрокидывает ее на бок и трогает голубую бархатистую блузку.

— Я немножко потрогаю, — говорит он.

Она кивает и дает ему добро. С закрытыми глазами и трясущимися руками он расстегивает блузку. Каспар думает, что груди у нее, наверное, очень красивые, а кожа шелковистая, как в его снах, и что бедра круглые и упругие. Он снимает с нее блузку, долго возится с длинной юбкой из тафты и тонкими, как паутина, чулками. Трусы у Лэрке очень маленькие, просто пара шнурочков. Он ложится на нее и открывает глаза.

Груди обвисли как мешки, живот жирный, рыхлый, с полопавшимися сосудами. Над грудями проступают длинные сине-зеленые вены. Лэрке быстро прикрывается одеялом и отпихивает его руки. Член опускается, у Каспара в животе странная пресыщенность. Она смотрит на него.

— Прости, — говорит он, — я, наверно, все равно не смогу, может, в другой раз?

— Ничего, — говорит она, — я тоже никогда не думала, что между нами может что-то быть.

Лэрке кидает одежду на место, пожимает плечами и недолго смеется. Она встает, смотрится в зеркало и поправляет волосы.

— По крайней мере, мы ушли от короля и от всего остального, — говорит она.

— Да.

— А еще мы подружились.

— Вот именно.

Она кивает, оборачивается и улыбается.

— Какие у тебя планы на завтра? — спрашивает Каспар.

— Никаких.

— Я еду в город, — говорит он. — Тебе не хотелось бы поехать со мной?

Они вместе готовят ужин. Мир удивительно тих, несмотря на блеянье овец. Как долгий звук, к которому люди привыкают и больше не слышат. Они спят в кровати Каспара, обнявшись, но не крепко. Он не просыпается, когда она поворачивается на другой бок. Она не просыпается, когда он поворачивается на другой бок.

Наутро они съедают все, что есть в холодильнике, и собирают свои скромные пожитки. Лэрке и Каспар стоят в верхней одежде и смотрят на ягненка. Его нельзя оставлять здесь, но водитель вряд ли пустит его в автобус. Каспар садится на пол, хватает ягненка за задние ноги, коротко состригает шерсть и медленно свертывает его, словно меховой коврик. Он слегка брыкается и издает слабый звук выдоха, когда из него выжимается воздух. Ягненок вполне поместится в лаковую сумочку Лэрке, голова наружу, он чуть-чуть вращает глазами. Лэрке хочет что-то сказать, да что тут говорить?

Они садятся в автобусе сзади и подсмеиваются над черными овцами Страдивариуса и местными пестрыми, которые бегают повсюду и спариваются. И на бензоколонке, и перед закусочной, и под навесом автобусной остановки, и при входе в супермаркет. А народ стоит и смотрит. Овцы Страдивариуса — породистые овцы, и какому хозяину не хочется, чтобы к его поголовью прилилась их кровь?

Когда они выезжают из города и едут по горам, Каспар смотрит, не покажется ли София.

Над Каспаром и Лэрке высятся дома большого города. На улице много народу, потому что светит солнце и сегодня последний выходной на Троице. Народ глазеет, Каспар прячет свое недавно отреставрированное лицо под капюшоном и очками. На Лэрке все та же голубая бархатная блузка и юбка из тафты.

Когда солнце заходит и по улицам ползут тени, Лэрке спрашивает, где они будут ночевать.

— Я, кажется, знаю одно местечко, — говорит он.

Они идут мимо концертного зала, к квартире матери. Некоторое время они стоят на другой стороне улицы и смотрят на ее окна. Горит только маленькая лампа в гостиной, которую мать оставляет, когда ее нет дома. Они переходят улицу наискосок, и он читает таблички с именами на дверях. Имя матери еще здесь, и они проходят через ворота во двор.

Калитка скрипит, когда он тянет за ручку. Дует вечерний ветер, трава высокая и сырая. Каспару холодно. Лэрке развертывает ягненка, чтоб он немного побегал по двору. Он отряхивается, распрямляя шерстку, и нюхает цветы, которые светятся белым в весенней ночи. Лэрке открывает рот, чтобы спросить о чем-то, но он притворяется, что не замечает. Она закрывает рот и пинает ногой траву.

Каспар заслоняется ладонью и смотрит сквозь стеклянную дверь квартиры матери, узнает шторы, диван и книжные полки. На обеденном столе — ваза с увядшими цветами.

— А может, влезем туда? — говорит Лэрке. — Мне так нужно помыться, я с утра не успела.

Каспар не отвечает, зато открывает сарай и достает садовую мебель. От диванных подушек запах сырой и кислый. Он ставит раскладушку между сараем и кустом сирени. Они ложатся, тесно прижавшись друг к другу, а подушки кладут на себя и под себя. Ягненок запрыгивает к ним и лежит в ногах, как тяжелый меховой коврик. Вскоре Лэрке расслабляется рядом с ним. Она дышит глубоко и ровно.

Каспар чувствует запахи из квартиры в саду, они просачиваются на улицу из-под стеклянной двери. Это особый запах детства, который обычно не чувствуешь, пока не переселишься из родительского дома. А потом хочешь наполнить им целый мешок и хранить вечно. Это запах мамы, ее духов, еды, цветов и чистящих средств. У Каспара, наверное, тоже есть собственный запах, но он носит его с собой повсюду, поэтому никогда не узнает, какой он. Комары жужжат в воздухе, но не кусаются. Цветы в саду покачиваются на ветру и светят, как разноцветные фонарики или лица в зеленой ночи.

Каспар глядит на звезды, маленькие солнца, которые больше, чем наше земное солнце. Пальцу щекотно, когда он поднимает его и указывает на звезды. Каждая звезда — часть узора, но они так далеко друг от друга, что сами не видят этого. Каспар поворачивается в раскладушке и замечает звезды-близнецы Кастора и Поллукса, которые расположены вплотную друг к другу и светят ярко. Каспар смотрит на них в упор, а они смотрят в упор на него. Звезды смотрят как глаза короля, когда он увидел чужое лицо Каспара. Не зло, не по-отечески, а как-то совсем по-другому.

Он окидывает взглядом сад, там так много воспоминаний. Вот здесь стоял садовый столик, вот здесь одно время была живая изгородь из роз. А вот в этом углу распускались первые весенние цветы. В самом дальнем конце был памятник дрозду, — может, он все еще там? Ведь его имя написали лаком для ногтей.

Когда мама обнаружила, что дрозд мертв и что Каспар плакал, скрывая свою ложь, она долго-долго смотрела на него. Воздух дрожал, она была — черная грозовая туча, которая не станет медлить с метанием молний. Она плевалась и шипела.

«Я не знала, что ты умеешь врать, ты меня дурачишь, у тебя от меня какие-то тайны!»

Немного покричав, она замолчала. Мама заглянула в себя и сразу переменилась. Она долго смотрела, и ее взгляд отражался в глазах Каспара. Они непоколебимо стояли друг перед другом, и мама видела в нем что-то, чего он сам не видел. Она смотрела не так, как мать смотрит на своего сына, а как-то по-другому. В этом взгляде было что-то, что выходило за пределы кровных уз.

«Я ошиблась, — сказала она, — все врут».

Она глубоко вдохнула, словно хотела что-то ему рассказать, но Каспар больше не слушал. Он уже был на улице, а вернулся только вечером. Мама крепко обняла его и сказала, что она его любит.

Теперь Каспар знает, что мать солгала еще больше, чем он. Он знает, что она, наверное, все время хотела рассказать ему, кто его отец. У нее был точно такой же взгляд, как у короля тогда на горе. Такой взгляд может быть только у человека, который впервые в жизни не чувствует одиночества.

Каспар крепко прижимает руки к глазам и свертывается клубком на раскладушке.

С улицы доносятся утренние звуки. В саду чирикают птицы, скоро встанут соседи и пойдут на работу. Каспар и Лэрке не могут здесь оставаться, соседи увидят их, хотя днем они и прячутся в сарае. Лэрке подходит к стеклянной двери и смотрится в нее, как в зеркало, поправляет платье и укладывает волосы.

— Надо раздобыть завтрак, — считает она.

Каспар свертывает ягненка и кладет в сумку.

В булочной они покупают еще и глянцевый журнал. В парке они садятся на скамейку и читают.

«Затишье перед бурей, — написано на первой странице. — Обнаружен летний дворец короля, к нему устремляются толпы туристов, но со стороны двора нет никаких комментариев. Согласно источникам, близким к Его величеству, король находится в этом дворце. Полиция опасается вспышек гнева, и местность вокруг дворца патрулирует большой наряд полиции, чтобы защитить граждан от нападений со стороны короля».

Каспар и Лэрке жадно глотают хлеб. В журнале еще что-то написано о «загадочном овцеводе Софии». Ее кто-то видел мельком за пределами Форехайма.

— Все нормально, — говорит Лэрке, — я поеду с тобой в больницу к твоей маме.

Каспар покупает красивый букет.

Белое здание больницы стоит на склоне горы в окружении елей. Каждый раз, когда автобус останавливается и двери открываются, он чувствует резкий масляный запах. Лэрке сидит, уставившись в одну точку перед собой, и пытается заставить ягненка лежать смирно.

Каспар навещал мать во все времена года. В каждом дереве тревога, каждый поворот напоминает о страхе и надежде. Он вглядывается в гущу темных елей: нет ли где знака? Он так часто бывал здесь, что видел приход весны семь раз. Он видел, как опадают осенние листья и приходит зима со льдом.

Автобус останавливается у больницы сам, даже не надо нажимать кнопку «Остановка по требованию». Там всегда кто-то выходит, и сразу видно, кому в родильное отделение, кто приехал навестить больного, а кому просто на дежурство. Каспар кивает водителю, тот узнает его, хотя на нем и надет капюшон.

Это лучшая в городе больница с цветочными вазами и картинами на стенах. Здесь хотят работать все медсестры. Каспар и Лэрке поднимаются на лифте на последний этаж. Из гостиной для пациентов открывается головокружительный вид. Здесь он так много раз сидел в ожидании того, пока мать приведут в порядок. В этом белом мире он снимает капюшон и очки. Их встречает медсестра.

— Каспар, — говорит она.

Лэрке сжимает морду ягненку, чтоб он не заблеял.

— Это хорошо, что ты пришел. Мы тебя долго ждали. Так интересно, что она тебе скажет. Были и улучшения, и ухудшения. Но на этот раз, не дай бог, конечно…

Медсестра переходит на шепот:

— …все может кончиться. Будь готов к тому, что она сильно исхудала. Она спала, но, наверно, сейчас уже проснулась. Пойдем к ней.

Медсестра медленно движется по коридору, они за ней, освещение меняется, за окнами проплывают тучи. Она останавливается и делает им знак рукой.

— Ты можешь войти, — говорит она.

Лэрке ударяет ягненка, так сильно, что он прячет голову. Лэрке с отчаянием смотрит на Каспара, улыбается легкой улыбкой и машет рукой, словно чувствует, что ей тоже не помешал бы букет.

Окно стоит открытым, чтобы выветривался кислый запах. Каспар медленно подходит к кровати, мать поднимает голову и смотрит невидящими глазами.

— Что? — ворчит она.

Ягненок ворочается в сумке, его шерсть растет. Сумка разваливается по швам, ягненок выпрыгивает и подбегает к постели матери. Она шикает на него, у нее тоже змеиные глаза.

— Кыш, — говорит она, — уйди!

Но он не уходит и ложится под кровать. У Каспара прихватывает живот, Лэрке грызет ногти.

— Мама, — говорит он.

Она пытается быть резкой:

— A-а, Каспар, не прошло и полгода… Не очень-то хорошо почтовое ведомство работает, как я погляжу.

Она выдерживает паузу и ловит ртом воздух.

— Тебе повезло, что ты еще застал меня в живых. Ты не представляешь, каково это: лежать здесь день за днем. Сам-то ты мотаешься по этой горе и портишь себе кожу. Не будешь беречься — кончишь так же, как я.

Он откашливается и кивает. Долгая пауза.

— Когда я писала тебе письма, я так много хотела рассказать, а теперь не знаю, смогу ли.

Когда мать говорит, у нее изо рта брызжет слюна. Медсестры рассказывали, что иногда под конец болезнь поражает мозг. И тогда люди становятся или как ангелы — робкие, верующие, или вредные.

— Со мной Лэрке, — говорит он.

Лэрке приближается на шаг.

— Твое лицо мне знакомо, — говорит мать.

— Она очень хорошо играет на флейте.

У матери на щеках проступает легкий румянец, Лэрке посылает Каспару раздраженный взгляд, но остается стоять.

— Лэрке… когда-то была флейтистка по имени Лэрке. Я читала о ней все-все. Она должна была дать в нашем городе концерт. Я полдня стояла в очереди за билетами. Но перед самым концертом она упала в обморок, и нам пришлось возвращаться домой. Я никогда не слышала Лэрке вживую. У меня есть диск, но это не то.

Лэрке чуть-чуть отступает, глаза матери затуманиваются. Она долго лежит тихо, и они уже собираются уходить, потому что думают, что она заснула. Вдруг она поднимает голову и смотрит на него.

— Я много думала, Каспар, — говорит она, — ведь здесь больше делать нечего. Я подумала, что лучше всегда говорить правду.

Мать делает глубокий выдох, в легких шумит.

— Один из моих самых больших заказов был — обставить залы для короля. Эта работа сулила массу другой работы. После этого я ни в чем не испытывала недостатка, хотя я была одна с тобой на руках.

Мать пытается сесть, Каспар подкладывает ей подушку.

— Я решила, что тебе надо знать, кто твой отец.

— А я не хочу знать, кто мой отец.

— Ты же всегда хотел.

— Нет!

— Я все собиралась сказать тебе, с тех пор как ты был маленьким. Может быть, ты когда-нибудь сам узнал бы его лицо в своем. Ведь за нами охотились журналисты. Я так сильно любила короля, что могла смотреть ему прямо в душу. Не думаю, чтоб кто-нибудь другой когда-нибудь на него так смотрел. Он был нездоров, он не выносил, когда на него смотрели, чужие взгляды медленно пожирали его. Он хотел было отречься от престола, но на него смотрели бы и после этого, ведь он такой известный. Король хотел жениться на мне, но когда я обнаружила, что беременна, мне пришлось выбирать.

Она тяжело вздыхает.

— Я выбрала тебя, Каспар, потому что ты был внутри меня. Я не хотела для тебя такой участи, как у твоего отца. Я такой участи никому не желаю. Я ушла от него, и через некоторое время его болезнь обострилась так, что это стало заметно всем.

Когда ты родился, я держала тебя в четырех стенах, чтоб тебя никто не увидел и не узнал. Ты был очень бледный, и иногда я думала, что ты, наверно, альбинос. Я почитала разные книги и наконец отвела тебя к врачу. Он сказал, что он не специалист и в данный момент ничего не может об этом сказать. Тогда я швырнула ему на стол книги, которые прочитала, и сказала, что тогда пусть начинает учиться. Врач очень глубоко вздохнул, когда мы вышли из дверей. А что он на следующий день едва не умер от закупорки сосудов, об этом я не подумала. Потом я слышала, что он долго ощущал усталость.

Мать откашливается и борется с воздухом.

— Мне разрешили посмотреть в твою медицинскую карту, и там я увидела, что он поставил тебе диагноз «альбинизм». Тогда я успокоилась. Это была во многих отношениях удача. Тогда тебе надо было все время сидеть дома, а когда мы выходили на улицу в солнечную погоду, тебе надо было надевать шляпу и очки. А в пасмурную погоду, когда тебе можно было ходить с открытым лицом, люди замечали только то, что у тебя очень белая кожа. Они не видели в упор, что ты чем-то похож на короля.

Мать вздыхает.

— Однажды я стала волноваться, что люди так глазели на твою белую кожу. Вдруг и тебя бы так же пожрали. Но на тебя смотрели не таким взглядом, как на твоего отца. О короле читали в популярных журналах и о его личной жизни что-то знали. А когда ты шел по улице, то у тебя было просто необычное лицо. И чужие взгляды не вонзались слишком глубоко.

— Мама, — шепчет Каспар, — этого мне знать не надо.

— Всем надо знать, кто их отец, — говорит мама.

— У меня были отцы. И дедушка, и еще один. Его уже нет в живых, он был почтальоном, как я.

— Я тебе рассказываю о твоем отце, чтобы у тебя был шанс выбрать, — шепчет мать. — Это дети могут жить в неведении, а взрослые должны знать. У тебя есть шанс получить в наследство целую страну. Ты поднимешься выше всех, ты…

Голос матери срывается, она роняет руки на одеяло и хватает ртом воздух. Каспар дергает за шнурок, Лэрке ловит ягненка и заталкивает его в сумку. Прибегает медсестра и делает матери укол.

— Выйдите со мной, — шепчет она.

Каспар и Лэрке заходят в комнату для медперсонала. Медсестра рассказывает, что рак прогрессирует. В каждой капле крови его след, в каждом органе образовалась опухоль. Тело — бомба с часовым механизмом, нацеленная сама на себя.

— Единственное, что мы можем, — это как следует ухаживать за ней, — говорит медсестра, — и конечно, надеяться на чудо. Самое лучшее, что можно сделать, — завести музыку. Она купила себе плеер и постоянно слушает один и тот же диск. Ты бы видел ее, когда ее щеки покрываются румянцем, а глаза сами закрываются! Тогда с ее лица вдруг исчезает боль.

Каспар кивает и начинает плакать. Он так плачет, что его рубашка промокает насквозь. Его никто не унимает, медсестра и Лэрке просто сидят и смотрят. Когда он прекращает, Лэрке вытирает ему лицо. Она берет его под руку, и они выходят из больницы.

Лэрке почти ничего не говорит, она только держит Каспара за плечо и гладит ягненка. К вечеру она поднимается с раскладушки в саду и отправляется на поиски телефонной будки. Она знает одного музыканта из оркестра, он иногда сдает комнату.

Лэрке быстро возвращается.

— Мы можем въехать прямо сейчас, — говорит она.

Когда они идут по улице, народ смотрит на них. Каспар и Лэрке идут тесно прижавшись друг к другу, словно у них одно тело.

Музыкант приветствует их коротким рукопожатием, его зовут Джек, он играет на фаготе. Джек шепчет: «Добро пожаловать», а Лэрке говорит, что он никому не должен разбалтывать, что они здесь.

Джек ставит на стол чай и сосиски и притворяется, что он не видел ягненка. Он одет в черный блейзер, живот у него слегка округлившийся, возраст в целом неопределенный. Джек ставит Баха, а когда Каспар спрашивает, нет ли у него стакана воды, опрометью мчится на кухню.

Джек и Лэрке обсуждают интерпретацию Баха. Не слишком ли тяжелы смычки, ошибся ли виолончелист в указаниях темпа в бурре, или он в принципе закоснел в венском классицизме. Каспар собирается ложиться спать.

— Ах, — извиняется Джек, — не хочу вас задерживать своей болтовней.

— Я уже давно ни с кем не разговаривала на профессиональные темы, — усмехается Лэрке.

Каспар входит в комнату и откидывает одеяло на кровати для гостей, вскоре приходит и Лэрке, и они ложатся в потемках.

— Ты мне немножко не поиграешь перед сном?

— Нет, — отвечает Лэрке.

Он долго лежит без сна. В глубине сознания он все еще бродит по горе. До него доносится запах лишайника и ивы. Он слышит, как под ногами гремят мелкие камешки.

Каспар навещает мать через день. Лэрке всегда с ним, но она молчит. Свои концертные одеяния она положила в выдвижной ящик под кроватью. Вместо них она купила себе черную юбку и блузку.

Иногда мать встает с постели. Она вышагивает на своих длинных ногах, как олень, и хватается за стены и дверные косяки, чтоб не упасть. Она дает Каспару деньги на лучшие духи и посылает его в банк, где в сейфе хранятся ее украшения. И вот она сидит в общей комнате, вышивает шелковыми нитками и хочет только шампанского и устриц, хотя она и не переживет отравления моллюсками. Каспару приходится быть с ней, он улыбается и глотает серые слизистые комочки, которые булькают в своих раковинах на блюде.

— Ты мой принц, — говорит она, — а я королева нашей страны.

Остальные таращат глаза, поднимаются и уходят.

— Не надо ни с чем смиряться, — шепчет она и посылает им змеиный взгляд, — человек таков, каков он есть.

Матери делают укол и кладут в постель. Каспар разговаривает с одной из медсестер.

— Так печально, — говорит она, — твоя мама хочет столько успеть. Когда она не говорит о концерте знаменитой флейтистки Лэрке, то ей хочется в Японию. Она всегда мечтала сидеть в храме над морем и медитировать. Она говорит, что хотела бы там умереть. Она даже звонила в разные бюро путешествий. Мы пытались ее отговорить, ведь у нее не так много сил. Но она срывается, плачет и говорит, что вольному воля.

Медсестра вздыхает:

— Большинство наших умирающих больных бывают рады, если им удастся выбраться хотя бы на прогулку с семьей в горы в последний раз.

Иногда по вечерам Лэрке вынимает флейту, чистит ее, собирает. Она легонько дует в нее. Как будто ветер овевает углы домов. Каспар садится и слушает.

— Успокойся, я ничего играть не буду. Это так, пальцы размять, — говорит она.

Мать хочет быть в курсе событий, Каспар покупает ей все журналы, какие только существуют. В одном из них статья про Королев поселок, как его теперь называют. Мать крепко вцепилась в журнал ногтями, покрытыми красным лаком, и громко читает. Там сказано, что Управление по лесам и природе собирается сделать все, чтобы сохранить редких овец Страдивариуса, а у коммуны, наоборот, планы проложить к поселку туннель. После того как овцевод София бесследно пропала, местность перешла в распоряжение государства, и оно хочет сделать там заповедник. В журнале интервью с работником и его женой, они рассказывают, как будут проводить свой досуг. Они хотели бы путешествовать и больше ходить в кино.

Король, скорее всего, у себя во дворце. Ларек с пиццей, который, должно быть, заказал король, был замечен у ворот, и кто-то видел, как король в шлафроке сам спускался туда и платил. Полиция до сих пор дежурит у дворца, и многие чувствуют себя неспокойно. И наконец, там написано, что старый почтовый маршрут через Форехаймскую гору упразднили. Теперь, когда там сделают туннель, ходить, скорее всего, будет не по чему.

Каспар выбегает из палаты матери, хлопнув дверью. Он едет домой на автобусе, бросается на кровать и плачет, уткнувшись в Джеков старый матрас. Лэрке гладит его по спине, а Каспар может только издавать странные звуки.

Каспар даже не знает, что у Лэрке с собой флейта. Два дня спустя он стоит и держит мать за руку, и вдруг из другого конца комнаты слышатся звуки. Мать садится на кровати, выпрямив спину.

— Откинься назад, — говорит Лэрке.

Мать в испуге ложится, а Лэрке играет так красиво, как никогда не играла. Каспар видит, как растет дерево и открываются большие дыры. Ангелы летают повсюду, даже там, где нет солнечного света.

— Это же Лэрке, — шепчет мать, — знаменитая флейтистка. Как красиво!

Мать молодеет. Наверное, она становится моложе, чем он когда-нибудь видел. Лэрке играет два часа, облака не движутся, медсестры не заходят, похоже, что мать совсем не дышит. Но когда последний звук выплывает в белую палату, она медленно открывает глаза и снова дышит. Она долго улыбается, а ее глаза превращаются в глаза ребенка. Лэрке незаметно исчезает вон из дверей.

Мать провожает Каспара до самого лифта, ее шаг на удивление тверд.

Дома Лэрке говорит, что нашла жилье, от которого не может отказаться. Каспар, конечно, может оставаться в комнате у Джека. Он понимающе кивает. Она собирает вещи.

Когда Каспар опять приезжает к матери, она уже заказала билет в Японию.

— Пошли, — улыбается она, — такси ждет внизу.

Медсестры стоят в коридоре и прощаются. Они жмут им руки и кивают, все как полагается. На пути к лифту они шепотом говорят ему, что палата матери будет стоять наготове на случай, если они вернутся. Она явно не доберется дальше аэропорта и наверняка повернет назад, едва увидит, как взлетают и приземляются самолеты.

В такси мать рассказывает, что нашла храм, в котором будет жить, и там никто не против, если она у них поселится. Мать и Каспар выходят у аэропорта, мать заводит свой ходунок в вереницу багажных тележек и, спотыкаясь, идет в зал отлетов.

Стюардесса недоверчиво смотрит на них, когда мать подает ей через стойку свой билет.

— Вы сопровождающий? — спрашивает она Каспара.

— Нет, — говорит мать, — я еду одна.

Стюардесса опять смотрит на него, он молчит.

— Но разве у вас нет багажа?

— Да, ручная кладь, — отвечает мать и машет красной лаковой сумочкой.

Стюардесса криво улыбается.

Мать и Каспар стоят друг перед другом.

— До свидания, — говорит она, — писем писать не надо.

— Нет, — говорит он.

Она улыбается; рот большой от всей этой помады. Она целует его, они обнимаются. Ее тело так мало, что может рассыпаться под его руками.

— Прости меня, — шепчет она, — я не умею как следует болеть.

Мать поднимается на эскалатор, а он остается до тех пор, пока она не скрывается из виду. Когда Каспар выходит из зала отлетов, все так тихо. Самолеты с их огромными моторами взлетают и садятся, но он ничего не слышит.

Холодное сердце,

непогоде подставлено тело,

ветер сквозь меня.

Вот что они шепчут.

Ранним вечером он случайно сталкивается с Лэрке на улице. Она спешит, но спрашивает, не хочет ли он билет на концерт сегодня вечером. Ему надо только подойти к билетной кассе и сказать, что он от нее.

Каспар ждет в фойе концертного зала с билетом в руке, но дают третий звонок, и ему приходится идти в зал. По обе стороны от него сидят люди, но Лэрке нет. Он листает программку туда-сюда. Ни один из солистов не носит ее имя. Свет меркнет, и начинается музыка. Лицо Каспара светится, люди с раздражением отворачиваются, он решает: пусть думают что хотят. Лишь когда Каспар закрывает глаза, он может глубоко дышать. Он играет пальцами на колене, следует за звуками музыки, куда им вздумается. Позже он открывает глаза и смотрит на музыкантов, вот они сидят, глубоко сосредоточенные, в своей черной одежде. Каспар ищет то место, где сидят флейтисты, и не верит своим глазам, когда видит, что Лэрке сидит и играет между тремя другими флейтистами. Она смотрит в ноты, как они, и ее игру не отличить от других. Но флейта у нее золотая. Лэрке спокойно сидит среди свистящих, бьющих по струнам, пиликающих и трубящих и стучащих в барабаны людей. Иногда она поднимает глаза от нот, и он понимает, что она все знает наизусть.

Каспар ждет в фойе, Лэрке выходит и обнимает его. Спина у нее взмокла.

— Пойдем со мной, — говорит она и тащит его за собой по черной лестнице.

Они идут темными коридорами, всюду люди, смывающие грим, люди, бродящие с цветами, люди, убирающие свои инструменты. Пахнет пылью, потом и краской. Лэрке открывает дверь в конце коридора.

— Вот моя квартира, — говорит она и поворачивается кругом, — ее для меня нашла моя старая учительница. Она прямо под сценой, мне слышно, как топают наверху. Окон здесь нет, зато мне слышны все концерты, я могу следить за репетициями. Через вентиляционную шахту дует ветер, так что я знаю еще и то, какая погода.

Она кипятит воду для растворимого кофе, они садятся, беседуют о старых временах и смеются. Когда Каспар поднимается, чтобы уйти, она спрашивает о ягненке.

— А что, разве он не у тебя? — спрашивает он. — Когда ты переехала, он исчез.

— Нет, — отвечает она, — я его оставила у тебя.

Они смотрят друг на друга, раскрыв рты.

— Но ведь нельзя, чтоб он бегал по улицам один, — говорит она.

Каспар ходит по своей комнате, хотя там и мало места. Джек оставил на кухонном столе свежий журнал, и он прочитал его. Там большая фотография Софии. Она призрачно крупнозерниста и увеличена во много раз, но на ней определенно она. София идет по дороге из Форехайма в город. Он не видит ее лица, но держится она прямо.

За несколько недель до середины лета Каспар чистит свою униформу, зашнуровывает ботинки и вешает через плечо почтовую сумку. Он убеждается, что письмо от Софии к Мире все еще лежит там, в отделении для непереданных писем. Каспар густо намазывается солнцезащитным кремом, надевает шляпу и очки и идет в солярий «Солнце Мира» за концертным залом. Там пахнет пóтом, кремом от солнца, солью и теплом. Он делает шаг назад.

— Чем могу вам помочь?

За прилавком стоит очень загорелая большегрудая девушка. На ней коротенькая блузка, она улыбается белоснежной улыбкой. Из колонок льется поп-музыка.

— У нас есть спецпредложение на суперсолнце до двенадцати, — говорит она.

— Мне не надо в солярий.

— Гм, — говорит она и смотрит на него.

— Я ищу Миру.

— A-а, шефа. Ее сегодня нет. Мира ездит по всем соляриям и проверяет, все ли в порядке. Когда-нибудь она заедет и к нам.

— Спасибо, — говорит Каспар. — Можно я подожду?

— Да.

Он вытаскивает из автомата бутылку газировки, садится на деревянную скамью и притворяется, что рассматривает журналы. Каспар качает ногой в такт музыке и бросает быстрые взгляды на девушек, которые трясут гривами, бегая на своих длинных ногах, и дезинфицируют солярии.

В журнале статья про короля. Теперь он мало-помалу окопался в своем дворце на месяц. Полиция подумывает метнуть в окно бомбу со слезоточивым газом, чтобы проверить, есть ли там признаки жизни.

Каспар отшвыривает журнал прочь и некоторое время смотрит на посетителей. Сразу видно, кто ходит сюда каждую неделю, а кто пришел впервые. Новички осматриваются, расспрашивают о ценах и как что делать. Они осторожно заходят в кабинки и запираются. Как будто хороший загар на самом деле должен приходить изнутри.

Каспар ждет много дней. Он приходит к открытию солярия и уходит с его закрытием. Теперь девушки уже знают, как его зовут. Они болтают о пустяках и каждый день спрашивают, не хочет ли он позагорать. Это освежит его цвет. Он каждый день отвечает, что загорать в солярии вредно. Это все знают. Каспар спрашивает, слыхали ли они про такую болезнь — альбинизм, она вызывается ферментальным дефектом, когда в организме не хватает тирозиназы: она расщепляет аминокислоту тирозин, которую мы получаем с пищей. Если она не расщепляется, она просто накапливается в теле и вызывает недостаточную пигментацию. Слыхали?

— Не, по-моему, я о таком не слышала, — отвечают девушки, облизывают губы и складывают их трубочкой.

Потом они фыркают и оставляют его в покое на весь день.

Просидев на скамейке почти две недели, он научился узнавать большинство посетителей. Они чернеют от загара все больше и больше. Некоторые — совсем по-африкански. Они выходят из солярия, гордо выпятив грудь.

— Каспар, ну попробуй! — говорят девушки и поводят бедрами в обтягивающих брюках. — Лампу для лица можешь выключить. Хоть на пятнадцать минут, от этого еще никому вреда не было.

Один посетитель проходит мимо и сдает два кусочка черной пластмассы, которые надо класть на глаза в солярии.

— Это лучше, чем темные очки, — говорит одна из девушек, — а то глаза будут как у панды, а это очень некрасиво.

— Каспар, сейчас солярий номер три не занят, — говорит та девушка, которая улыбается больше всех. Она еще иногда подрабатывает моделью. Это вполне понятно.

— Я сейчас его почищу, — говорит она, — иди за мной, я тебе покажу, что и как делать.

Она входит в кабинку, склоняется над солярием и объясняет Каспару, на какие кнопки нажимать. Затем девушка уходит, захлопнув за собой дверь. Каспар знает, что делать. Снять одежду, лечь внутрь, закрыть крышку, надеть пластмассовые наглазники, настроить на лампу для лица и нажать на черную кнопку.

— Раздеться не забудь, — кричит девушка из-за двери.

Каспар чувствует запах ее духов, он стоит совсем тихо, она стучится:

— Не забудь запереть дверь.

Он раздевается, намазывается кремом от солнца, нажимает черную кнопку и остается стоять. По кабинке разливается мерцающий голубой свет. Ему кажется, что его кожа пылает.

— Ты не лег, — кричит девушка, — я твои ноги вижу!

Каспар кричит в ответ что-то грубое, быстро открывает крышку и заползает внутрь. Сине-лиловый свет такой же резкий, как на леднике, только здесь он теплый. Он закрывает глаза и вдруг вспоминает, что забыл пластмассовые наглазники. Каспар пытается расслабиться и не думать о том, что кожа облезет и что будет больно. Едва девушки увидят, что с ним бывает, они перестанут к нему приставать. Кожа чешется.

Через пять минут — все. Он открывает крышку, выскакивает и смотрится в зеркало. В какой-то момент кожа кажется совсем синей. Девушки из солярия стучатся в дверь и спрашивают, хорошо ли ему. Каспар спешит надеть одежду. Ему не больно, просто кожа нагрелась. Как будто посидел у гудящего камина.

Придя домой, Каспар снимает с себя всю одежду. Кожа не обгорела, на ней даже появился какой ни есть загар. Он долго стоит и смотрит себе в глаза.

На следующее утро в семь часов Каспар приходит снова. Он склоняется над глянцевым журналом, чтоб девушки не видели его лица. Вот подходит вчерашняя. Она садится на корточки и смотрит вверх.

— А ты чуть-чуть загорел, — говорит она, — но ты можешь вынести и больше.

— Нет, — говорит он.

— Сейчас у нас есть свободные солярии, но скоро набежит народу, ведь сегодня пятница, и тогда мы не сможем гарантировать для тебя место.

Каспар со вздохом встает. Девушка дает ему пару пластиковых наглазников. Он осторожно касается пальцами ее мягкой руки, входит в кабинку и намазывается кремом от солнца. В этот раз он лежит до самого конца сеанса. Он сжимает глазами черные кружочки и слушает далекую поп-музыку. Каспар плещется в теплой соленой воде, на мгновение ему кажется, что он плавает в голубом море. Он дышит полной грудью.

Вдруг раздается щелчок, и крышка становится холодной, как лед. Из-под перегородок кабинки дует, он мерзнет, встает и моргает глазами до тех пор, пока голубое не исчезает. Сейчас вот-вот заплачет, неизвестно почему. Каспар одевается и пьет много-много газировки.

— Как часто надо загорать в солярии? — спрашивает он.

— Лучше не больше двух раз в неделю, — говорит девушка, пожимает плечом и поводит бедрами.

Он садится на скамейку и ждет, скрестив руки.

Постепенно Каспар решается включать и лампу для лица. Тело постепенно проявляется. Проступает кожа, края лица очерчиваются четче. Некоторые его черты — действительно общие с королем, но в целом лицо — его собственное. Оно вполне симпатичное.

Но что-то здесь все же не то. Он думал, что когда будет лежать здесь, то увидит, как пляшут ангелы. Но похоже, что такое бывает только на настоящем солнце.

Каспар читает журналы и ждет. Там статья про то, где разные знаменитости собираются провести летний отпуск. Миру тоже об этом спросили. Там крупнозернистая фотография женщины на пляже. Журналисты сердиты на то, что Мира, владелица сети соляриев, сама собирается загорать на пляже. Каспар тоже слегка обижен. В соляриях-то что не так? Он спрашивает одну из девушек, что это значит.

— А-а, — говорит девушка с глубоким вздохом, — я об этом тоже слышала. Говорят, Мира теперь стала почитателем живого солнца. Но это ведь гораздо труднее. Солярий можно настроить, чтобы он всегда был на нужной интенсивности, чтоб не обгореть. А с живым солнцем непросто, поэтому и говорится, что перед тем, как пойти загорать на солнышке, лучше ненадолго сходить в солярий. Наша Мира — она крутая, — шепотом говорит девушка. — Однажды она заявила, что основала эту сеть, «Солнце Мира», чтобы люди лучше подружились с солнцем. Ведь у нас в стране так много людей живет под темными горами и не видит дневного света. А когда солнце наконец показывается, то все идет наперекосяк. А Мира сказала, что надо наслаждаться жизнью, выйти на свет, а не забиваться в темноту, как звереныш.

Девушка смотрит в окно.

— Ага, вот и она.

— Где?

— Вон там, в самом конце улицы.

Каспар выбегает на улицу и замирает. Он трясет свою почтовую сумку и слышит, как стучит письмо. Сейчас тот светлый час летнего вечера, когда солнце освещает улицу, как длинный луч прожектора, и жжет, как огонь. Каспар забыл темные очки и толком ничего не видит. Он поворачивается в том направлении, куда указала девушка из солярия, прямо к солнцу.

Между людьми по улице тут и там порхают белые фигуры ангелов и улыбаются. Они летают и касаются лиц людей. Но не похоже, чтоб их видел еще кто-то, кроме него.

И вот Каспар замечает ту, кто, должно быть, и есть Мира.

Красивая загорелая женщина с длинными золотистыми волосами. Но она не одна, с ней идет другая женщина, так близко, что можно подумать, будто они срослись. В резком свете они светятся белым. Их волосы развеваются.

Он открывает сумку, вынимает письмо и вручает ей, но когда он видит, что другая женщина — София, его рука опускается. Между их головами плывет белое солнце. Каспар глядит в него и не отводит глаз так долго, что на роговице выжигается черное пятно. Пятно не исчезает, куда бы он ни посмотрел. Каспар разворачивается и идет по переулку.

Привыкать приходится ко многому. Каспар ходит в шортах и рубашках с короткими рукавами и улыбается людям. Они совсем не смотрят на него. Ему приходится долго разглядывать свое отражение в витринах, чтоб быть уверенным, что он стал загорелым, а не невидимым.

Однажды навстречу ему выходит целая толпа полицейских, он убегает в подворотню, но они спокойно проходят мимо, зевают и разговаривают. Он прокрадывается на дворцовую площадь. Там полиции больше нет, в окнах дворца шторы опущены, а туристы стоят и заглядывают внутрь, как всегда.

Каспар покупает глянцевый журнал. На первой странице король: «Моя новая жизнь». Король дает длинное интервью. Он рассказывает, что в последнее время ему было необходимо немного отойти от дел. На Троицу у него было некое духовное переживание в горах, которое дало ему покой. Он не хочет уточнять, что именно это было, «но это была встреча, — говорит он, — которая дала мне такое чувство, будто я увидел самого себя, узнал самого себя».

Там множество фотографий короля, который непринужденно расхаживает в тренировочном костюме, спокойно улыбается и вежливо разговаривает с людьми. Фотографии короля в костюме, где он ведет беседу с главами государств и хохочет. И одна фотография, на которой он разговаривает с красивыми принцессами.

В тот же день Каспар встречается с Лэрке. Она сидит на скамейке в парке и читает тот же журнал. Он останавливается и произносит ее имя. Лэрке испуганно подымает глаза, сначала она не узнает его.

— Каспар, — говорит она, опуская глаза, — как ты изменился.

Они некоторое время гуляют в парке, она спрашивает, видел ли он ягненка.

— Нет.

— Надо его поискать, — говорит она и смотрит в землю, — я волнуюсь.

Они проходят по улицам города. Ищут в подворотнях, во дворах и под машинами. Они зовут и кричат «ме». Каспар улыбается и глядит на Лэрке. Но она все время отворачивается.

— Лэрке, — говорит он.

— Надо искать, — говорит она.

Город голый и пустой, они садятся на скамью под деревом. Сверху раздается птичье щебетание.

— Лэрке, — снова произносит он и пытается повернуть ее лицо.

Она отворачивается.

Вечером солнце освещает те места, где его не бывает днем. Каспар замечает какие-то белые точки, парящие в воздухе. Они похожи на летающие семена цветов, он ловит одно.

— Что это? — спрашивает он.

Она берет это в руку.

— Мягкое и теплое, — шепчет она.

По улицам летает ягнячья шерсть, белая и мягкая, самого что ни на есть лучшего качества. Ни мяса, ни костей, ни крови не видно. Шерсть плывет, как чистый и прозрачный воздух, поднимается ввысь, исчезает над крышами домов и не оставляет по себе ни звука.

Тут Лэрке поворачивает свое лицо и смотрит на него. Она все смотрит и смотрит. Таращит глаза, ее взгляд проникает внутрь его лица. Он тоже глядит на Лэрке, глаза и лицо, которое сияет таким особенным светом. В животе и в сердце гудит, он не может сдержать улыбку. А потом он узнает взгляд, которым на него смотрели и мама, и король. Взгляд мамы в саду возле мертвого дрозда и взгляд короля в мерцающем свете на горе. Взгляд, который посылали друг другу Мира и София на фотографии, где они были сросшимися.

И вот он просто сидит здесь, смотрит на Лэрке, узнает себя и ее и знает, что это означает. Что больше никому из них не надо быть одиноким.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Строки из известного рождественского псалма на слова Н.С.Ф. Грундтвига «Слышен благовест к Рождеству» (1817).

2

Датское слово rusk означает мелкий моросящий дождь.

Content

Шарлотте Вайце
Письмоносец

Примечания