Димитрюк Д. А.

За горизонт.

Пролог

The Easy Rider

Тот, у кого есть чёткий жизненный план,

вряд ли будет думать о чем–то другом

(с) КИНО

Где–то в средней полосе России

осень 1995 года.

Осенняя дорога способствует неторопливому течению мысли о всяком. Посудите сами. Несмотря на все финансовые неурядицы, к осени дорожники выводят главную российскую беду на пик спортивной формы. Ямки заделаны, разметка ещё не стёрлась, обочины присутствуют, колонны дачников уже залегли в спячку до тёплых дней — красота.

Нестаренькая еще «девятка» исправно укладывает под колеса километры асфальта. Дитя прогресса — СD–проигрыватель, имплантированный в тело торпеды, вместо спизженной какими–то даунами магнитолы, заглушая скрип пластика обшивки салона, напевает голосами «Пинк–Флойда» о нелегкой жизни британских школьников. Жена задумчиво рассматривает мелькающие за окном, изрядно заросшие молодым подлеском поля средней полосы российской глубинки. Мелкий спиногрыз за водительским сиденьем отбился ко сну, спелёнатый ремнями детского кресла.

Самое время прикинуть расклады.

Когда тебе ещё не стукнуло тридцатника и в жизни у тебя все вроде сложилось. Уже нет порванной на лоскуты империи рабочих и крестьян, но инертность исторических процессов позволила получить гордое звание инженера–механика. ММФ — чемпион, это навсегда. Знания вколочены в башку без всяких компромиссов.

Вспоминается первая лекция, на которой бодрый старикан ректор, задвинув посидеть у окна не менее бодрую (её кипучую энергию да в мирное русло) старушку–преподавателя высшей математики, доносит до стада баранов в количестве сотни с лишним голов, политику партии и правительства по вопросам высшей школы.

— Стране будут нужны все, кто, спустя шесть лет, хотя, кто–то возможно больше, сможет выйти из этих стен, — ректор, по–стариковски кряхтя, опирается на кафедру. В данный момент мы его дети — смысл его жизни. В вузе есть факультеты строителей, электриков, новомодных программистов и особо модный экономистов, но механики первые всегда. Каждый год первую лекцию ректор читает механикам.

— Да, да все, — старикан в ударе, сегодня его день. — Кто–то из вас прогрызёт гранит науки и останется в этих стенах растить нам смену, — старикан глянул на математичку. — Кто–то сядет за кульманы (старая школа не признавала ПК) в конструкторских отделах заводов или научных КБ. Кто–то, менее склонный вгрызаться в цифры, пройдёт путь от мастера к начальнику цеха, дорастёт до начальника производства, и кто–то из вас обязательно сядет в директорское кресло, — в тот момент времени такой отбор ещё работал и иного подхода ректор не мыслил в принципе.

— А кто–то особо изворотливый попадёт в снабжение. Да–да не улыбайтесь, высшая школа развивает различные навыки. Стране нужны самые разные кадры, и она их получит, не сомневайтесь. К моменту выхода на диплом вы научитесь прилагать усилия там, где надо и когда надо. Где–то хитрить, где–то договариваться, не без этого. Виртуозы подобного подхода к учебному процессу, как правило, оказываются в отделах снабжения, специфика, однако, — ректор поправил очки на переносице. — Но, вы не обольщайтесь шибко. Таких виртуозов два–три на курс. И не стоит путать их с раздолбаями, — остудил хихиканье в аудитории ректор. — В таком вот аспекте. Они ваши, — ректор кивнул математичке и направился к выходу из аудитории.

— Ах да, для бодрости духа сообщу вам, что уважаемая Инна Ивановна всегда отсеивает девять человек в первом семестре и четверых во втором, — декан оскалился на аудиторию золотыми зубами.

Несколько лет спустя, когда бодрый старикан отошел в поля вечной охоты, а поголовье студентов, сидевших на той лекции, сократилось на треть (математичка была не одна такая жадная до студенческих скальпов), наступило время думать о хлебе насущном, и через это пришло понимание, насколько мудрый старикан был прав. Его предсказания сбылись на все сто процентов, куда там Ванге и Настрадамусу.

Впрочем, им простительно, они политеха не кончали.

До четвёртого курса я принадлежал ко второй категории студентов по классификации ректора. Иногда блестяще выезжал в первую, иногда не менее блестяще в третью.

На четвёртом курсе уже плотно работал по вечерам, сначала в авторемонтной мастерской, потом недолго собирал компы. Летом после четвёртого знакомые с факультета информационных технологий привели меня в контору, где они тянули сети и возились со всякой вычислительной техникой.

Контора была из новой волны строительных предприятий, порождённых молодым, но очень резким капитализмом, бурно расцветавшим на одной шестой части суши.

За руководством фирмы стояли серьёзные деньги и серьёзные связи, а трудовые ресурсы набирались в провинции.

Работы было валом, что на фоне идущего ко дну машиностроения не оставляло выбора в отношении перспектив на будущее. Так я помахал ручкой машиностроению и переквалифицировался во что–то околостроительное.

Уже не помню как, но к исходу второго месяца работы на ниве строительства я очутился в транспортной службе фирмы. Собственно транспортом было кому заняться и без моего скромного участия, место хлебное. Однако материальная часть конторы росла стремительнее её людских ресурсов. Так на мою, пусть и не очень худую, шею бывшего борца повесили ворох разномастной техники. Пару ядовито–жёлтых экскаваторов Liebherr, по всему купленных по цене металлолома, где то в Прибалтике. Пару нулевых кранов на базе «Урала», явно военного происхождения, за недорого вставших на рельсы конверсии и службы народному хозяйству. Несколько разнокалиберных погрузчиков и куча всякого автохлама по мелочи.

— Принимай аппарат, — директор местного филиала конторы пытался косить под героя хорошего фильма о военных лётчиках. Получалось у него откровенно фальшиво, но кто об этом скажет начальству.

— Мдэ……??? — я в недоумении.

— Короче, Склифосовский, надо оживить эту кучу музейных экспонатов и создать из них ударную группу для прорыва на местных объектах. Всё новое идёт на крупные объекты и по части местной мелочёвки мы с голым задом. Людьми поможем, запчастей подкинем….. наверно, — прозвучало не очень убедительно. — Задача ясна, вопросы есть?

— Звиздец…, — мысленно думаю о возвращении на поприще автомеханика.

— Ну, раз вопросов нет — дерзай, молодым везде у нас дорога, — директор, как мерин, заржал над собственной шуткой.

Про себя думаю о том, что хорошо смеётся тот, кто смеётся последним, но на лице это никак не отражается. Я достаточно тёртый для своих лет.

Так я твёрдо заехал в третью группу студентов по классификации ректора. Вкалывать приходилось часов по десять — двенадцать.

Текучка кадров была запредельна, особенно поначалу.

Запчасти? Ага, найди такой же аппарат и сними с него, что тебе надо. Нет аппарата–донора, придумай что–нибудь еще.

В институте я появлялся, дай бог два раза в неделю, но преподаватели тоже люди и ничто человеческое им не чуждо. Кран, экскаватор, самосвал, стройматериалы, как выяснилось, им тоже крайне необходимы. А кому они не нужны, всегда найдётся тот, кому нужны, и кто берётся получить нужную роспись в зачётке.

Были, конечно, исключения, но я не успел разучиться напрягаться к сессии.

А техника, спустя пару месяцев, заработала. Да так заработала, что, полгода спустя, на мне повисла практически вся эксплуатация транспорта и механизмов. По пути к совершенству были: сломанная рука особенно резкого экскаваторщика, несколько сильно разбитых морд, в том числе и моя.

Тут вовремя подсуетился безопасник конторы, ударными темпами строивший себе загородный дом. А дом без техники не то чтоб не строится, но не так быстро, а главное дёшево, как хотелось бы. Подъехавшие довести до бунтующего пролетариата мнение руководства по вопросу подрыва авторитета начальника, сотрудники службы безопасности имели отличительными чертами тотальный похуизм и провинциальное здоровье. Быки, если по–простому. Уговоры и полумеры не их стиль. Не то чтобы мой авторитет сразу взлетел на недосягаемую высоту, но дисциплина приняла армейский характер, и, как в авиации, на любое действие появилась куча журналов.

Журналы формально были и раньше, но чисто формально. Зачинатель этого благого начинания, выходец из структур ВВС, уволился почти сразу после моего прихода, но сама идея мне очень приглянулась.

— Масло в гидросистеме Liebherrа меняли? Будьте ласковы, распишитесь в журнале работ. Ага, малатсы. А теперь в бортовом журнале Liebherrа распишитесь. Почему журналы не на борту, а у меня в сейфе? Так это для того, чтобы всегда виноватого найти, без вариантов.

Очень способствует повышению производительности капиталистического труда, рекомендую, да и вообще штука хорошая.

Параллельно наладился процесс отправки техники на халтурки. Так понемногу, чтобы и мужикам был интерес, и мне на хлеб оставалось.

По весне следующего года, вышедший из очередного запоя, начальник транспортной службы, наконец–то разглядел во мне конкурента и принял меры. А поскольку помимо того, что он был алкоголиком и тунеядцем, он ещё приходился не слишком дальним родственником жене генерального, шансов у меня не было.

Однако генеральный дураком не был, и разбрасываться проверенными кадрами категорически не желал. На пятый курс я приехал на собственных «Жигулях» и в статусе начальника снабжения конторы.

Это не от того, что я такой умный, а строго от того, что предыдущий начальник уволился. Поставленный на его место, через неделю ушёл в запой, из которого не вышел. А свято место пусто не бывает априори. Вот только в течение года это свято место было для меня местным филиалом ада. Не знаю, может где–то происходит иначе, но в этой конторе главным было учесть движение тысяч позиций потребляемого: заявок от потребителей, проектной группы, транспортников и прочих заинтересованных лиц.

Причем все это я скрупулёзно подшивал и хранил.

У нас все ходы записаны.

— Что б.., опять снабжение виновато в срыве работ? Вот уж х..

— А ну–ка тащи сюда свои графики и заявки.

— Что, проебал?

— Ах, тебе некогда бумагу марать? Ну, так это поправимо. У меня нашлось время и помарать, и подшить куда надо.

— Твоя подпись стоит? Ну вот, а ты говоришь, снабжение.

Эх, ректор. Хорошо, что ты не видишь, до каких высот взлетели или опустились, это как посмотреть, твои последние выпускники. Не то чтобы стыдно, но гложет что–то.

Пара лет в этом бардаке. Применение нано–технологий, ага, тех самых, когда на–на–на и, конечно же, супер–технологий «откат с отката», позволили нигде не засветиться по–крупному и без проблем окончить высшую школу, прикупить сперва однокомнатную хрущевку, потом проапгрейдить её до двушки в хорошем районе, и даже начать присматриваться к симпатичным кусочкам земли под собственный дом. «Тройку» сменила «девятка», и по всему «Ауди» уже не за горами.

В моей жизни появилась жена, спиногрызу уже пятый год идёт.

Горячие точки и особенно горячая Чечня 95–го миновали.

Живи, работай, обрастай связями. Бывают такие периоды в жизни, когда ты наработал имя и уже имя работает на тебя. Можно смело строить планы будущее.

Осень. Дорога. «Пинк–Флойд». Стрелка спидометра на чуть ниже 100 километров, полкило отличного шашлыка в желудке, неспешное течение мысли.

Взгляд на рефлексе перебегает на зеркало заднего вида. Затем на боковое зеркало. Скользит по приборной панели, фиксируя отсутствие красных огоньков, к противоположному боковому зеркалу. Возвращается на дорогу и замирает секунд на пять–десять. После чего цикл повторяется.

Чёрная клякса в зеркалах заднего вида бодро превращается в огромный сарай на колесах — «Шевроле Блейзер». Хоть бы поворотник включил мудила, сплошная же. Вот неймётся дурачку обогнать перед поворотом. Флаг тебе в руки и бронепоезд навстречу!

Накаркал, что называется. Не бронепоезд правда, а какую–то темно–синюю легковушку класса «всю молодость каталась по Европе, а помирать приехала в Россию».

Стоп кадр. Время сжимается, становится плотным, как вода на большой глубине и тягучим, как пластилин.

Закончить перестроение, «Блейзер» не успевает. Точнее даже не пытается успеть, срезая поворот через две сплошных.

Впереди словно разбили огромную пачку стекла. Джип закручивает вправо. В кювет встречного направления улетает то, что секунду назад было темно–синей легковушкой весьма почтенного возраста.

— Мляяя…!!! — нога судорожно бьёт по средней педали, руки пытаются увести машину от столкновения, противно визжат тормоза. Но все тщетно, моя легковушка правым крылом врезается в тушу джипа. Снова звук бьющегося стекла, «Блейзер» уносит куда–то вбок. Лобовое стекло мутнеет паутиной трещин. Руль закручивает, выламывая пальцы.

— Больно–то как, — ремень безопасности вышибает воздух из груди. Рулю мало пальцев и он пробивает контрольный в лоб чуть выше переносицы. Удар! Опять удар! И опять! И опять! И тишина….

Съездили на шашлычки…

Стоп–кадр отлип. Время вновь обретает обычный ритм. Ну, почти обычный. Удары по голове не способствуют росту айкью и восприятие не улучшают.

Под капотом что–то шипит самым неприятным образом. Пахнет тосолом и горячим маслом. Странно, бензином не пахнет.

Не видно ни хрена. Левый глаз, близко и многократно познакомившийся с рулем, заплывает здоровенным фингалом. Правый глаз залит кровью рассеченной брови. Из носа по губам и подбородку бежит горячий соленый ручеёк.

В попытке прозреть, машинально провожу рукой по глазам.

— Тсс..а–а–а–а, — игла боли пронзает правую бровь. — Ослеп? — организм прошибает ледяной пот.

Отдергиваю руку. В брови явно засело что–то инородное и очень болезненное. Предельно аккуратно разлепляю щелочки глаз.

Зрение в относительном порядке. Причем на оба глаза.

Пытаюсь повернуть голову вправо.

Ох, лучше б я этого не делал. В грудину отдаёт так, что скрипят зубы.

— Надо же, зубы целы, — ох, не о том думаю.

Потом становится похуй (не знаю, каким словом можно передать всю глубину подобного состояния, потому пока так будет, дальше посмотрим) на зубы, на боль, вообще на все. Правой стороны у моей «девятки» больше нет.

И жены у меня тоже нет.

Трясущейся рукой подбираю валящееся у меня на коленях зеркало заднего вида. Что там сзади творится?

Рассеянно вынув торчащий из правой брови кусок стекла, смотрю в зеркало на заднее сиденье.

Выдох, воздух проходит сквозь сжатые зубы, надувая пузыри из слюней и крови. Черная туша джипа нашла последний приют метрах в пятнадцати позади «девятки». Джип перевернуло на крышу и качественно зажало между двумя здоровыми тополями.

А вот сына на заднем сиденье не видно.

— Ссуки!

«Пинк Флойд» лабает лиричную хрень. Выключить зажигание, отстегнуть ремень. Наваливаюсь на дверь, надо же, не заклинило.

Долги ведь надо отдавать. Если есть возможность, то отдавать сразу.

Кулак до щелчка вбивает прикуриватель в гнездо.

Время пошло.

Вытащив из–под сиденья грязную тряпку, вываливаюсь в грязь обочины.

Время!

Рывок до багажника.

Рывок получился больше похожим на сползание вдоль борта машины. Но свой цели я достигаю.

Кроша остатки наполовину высыпавшегося стекла задней двери, шарю в багажнике.

— Ммммрррр! — ох, больно–то как, но это сейчас даже хорошо.

Почти полная, литровая бутылка с розжигом для угля закатилась в дальний угол багажника. По пояс ввинчиваюсь в багажник, осколки стекла осыпаются за воротник, но мне без разницы.

Окровавленные пальцы скользят по пластику плотно закрученной пробки.

— Ах, ты так! — Зажимаю пробку зубами, провернулась наконец–то. Туго забиваю в горлышко прихваченную из–под сиденья тряпку. Переворачиваю бутылку, тряпка набухает.

Щелчок прикуривателя.

Время, время!

Прикуриватель утопить в гнездо, держим, ещё, ещё чуток, годится. Прикладываю раскаленную докрасна спираль к тряпке, фиолетовый огонёк обнимает тряпку и преданно лижет пальцы.

Время!

Время вернуть образовавшийся долг.

Шатаясь, на одной злости бегу к зажатому стволами тополей джипу.

Бык на заднем сидении просек свою дальнейшую судьбу. Короткую, но яркую. Смятые ударом двери джипа заклинило намертво, так что выковыривать мясную начинку консервной банки джипа придется при помощи МЧС.

— Ага, хуевая смерть, но каждому по делам его, — рефлексия это сейчас лишнее.

На дороге все еще пусто, время.

Время!

Бык лезет под куртку. Не сбавляя скорости, принимаю на пару метров правее. Теперь от возможного стрелка меня прикрывает корпус джипа. Бык заёрзал, пытаясь, развернуться в тесноте смятого салона.

Не перевернись машина колёсами к небу, пожалуй, у него был бы шанс. Принимаю на пару метров левее. Бык пытается высунуть руку в окно, но ему никак не удается вывернуть кисть в мою сторону.

Поздно, я уже рядом. Пробиваю с носка по кисти с зажатым в ней, пистолетом. О, даже хрустнуло что–то, приятный звук.

Не хуже заправского питчера забрасываю в салон импровизированный коктейль имени товарища Молотова. Мышцы буквально рвёт от резкого, на пределе физической формы, движения.

Вдох.

Выдох.

Ещё выдох.

Сердце замирает, и, кажется, что целую вечность ничего не происходит. Потом салон «Блейзера» разом заливает ревущее синее пламя.

— Вот и все, долг отдан, — метроном сердца продолжил свой бесконечный бег, но теперь сердце бьется ровно и спокойно.

Все. Времени больше не нужно.

— Надо же, не разбились, падлы, — вой сгорающих заживо сверлит отбитую голову.

Ох, за что мне это, господи? Пожалуй, ты мне этого не простишь. Но так надо.

Потерянно бредя к своей машине, задеваю ногой какую–то железяку.

— Хм, Стечкин, — натягиваю рукав куртки на кисть. — Парни, а ведь вам прямиком в ад. Прибудете уже адаптированными к особенностям тамошнего климата, — нервно хихикаю, номер на пистолете зашлифован.

Стечкин улетает в лес. И судя по звуку, падает куда–то в воду.

Запоздало приходит мысль, что я не поставил волыну на предохранитель.

Обошлось.

Сильнейший пинок между лопаток сбивает меня на землю.

— Да что же это? — в очередной раз забарывая боль в отбитом теле, поворачиваюсь набок. — Чем это меня так приложило?

Бензобак рванул. Быстро что–то, или в багажнике джипа была канистра?

Крики стихли.

Обидно. Как–то быстро ребята спеклись. Надеюсь, черти не дадут вам замёрзнуть.

Ох, херово мне что–то. Опираясь на машину, с трудом принимаю вертикальное положение.

Зачем собственно?

Внутри меня пустота, очень болезненная пустота.

Осень. Дорога. Весело потрескивает пламя, пытаясь перекинуться с джипа на соседнее дерево.

— Не выгорит у тебя, дерево мокрое напрочь, — мысленно обращаюсь к пламени.

«Пинк Флойд» поёт о том, как им хочется, чтобы ты был здесь. Мне тоже этого хочется. Отвожу взгляд от того, что недавно было «девяткой».

В легковушке на противоположной стороне шевеление и едва слышный всхлип–стон.

Значит, нам туда дорога. Без вариантов.

Интересно, из легковушки видели, как я пиромана изображал? Хотя вряд ли. Удивительно, что после лобового столкновения с джипом там вообще осталось что–то живое.

На трассе до сих пор пусто. Периферия, конечно, но пора бы уже кому–нибудь появиться.

По замысловатой траектории добираюсь до легковушки.

Дошел–таки. Тяжело плюхнувшись на пятую точку, сползаю в кювет.

При жизни это было «Опелем–Кадет» года этак восьмидесятого. Морда у «Опеля» отсутствует напрочь. Двигатель наполовину в салоне, даже часть подвески туда пролезла. Все в крови и осколках стекла. Кто был за рулём, даже судмедэксперт не сразу разберется, такой там хаос.

Что там может шевелиться?

За сиденьем водителя шевеление, всхлип. Ребёнок, навскидку ровесник моего сына.

— Нет у тебя сына. Больше нет.

Целых стёкол на «Опеле» не осталось. Осколки стекла высыпались в салон и сверкающей дорожкой обозначили траекторию предсмертного рывка «Опеля».

Бубня что–то ласковое, выгребаю остатки стекла наружу.

— Потерпи, маленький, все будет хорошо, — ребёнок в Опеле выгнулся дугой и обмяк.

— Да что же за день–то!?

Ан, нет. Дышит вроде. И кровь, похоже, не его.

Ручки вывих или перелом. А я, раздолбай, прижал его к себе.

— Ладно, не смертельно, — за спиной треск мотоциклетного мотора. Наконец–то кто–то появился.

— Что стряслось? — с высоты дорожного полотна на меня смотрит деревенский байкер на потрёпанном «Иже».

— Третья мировая. Ты местный? Ништяк, лети в посёлок, вызови скорую. Районная больница как раз в посёлке, так что должны быстро приехать.

— Ты ещё здесь?! — ага поехал, вот и славно. До посёлка верст десять–двенадцать, значит, через полчаса тут будет не протолкнуться.

А пока надо пристроить спасенного ребёнка поудобнее. У меня в багажнике спальник был, вот на него и положим.

О, ещё машина едет. Зачистили что–то.

Треща изношенным движком, к месту аварии подкатил ушастый «Жорик». Из «Запорожца» на меня, как удав на кролика, пялится мужик в очках на пол лица. Видимо решив, что тут прекрасно обойдутся без его скромного участия, очкастый вдавил в пол педаль газа. Тарахтение ушастика перешло в надрывный вой, но прыти машине это почти не прибавило.

— Такие вот уроды советскую власть и просрали, — к чему это я? Хотя да, удары по башке ума не прибавляют, а гибель семьи оптимизма.

Тяну на себя спальник из багажника. Ткань за что–то зацепилась и не поддается. Плевать, выдираю с мясом.

Выбрав место почище, расстилаю спальник. Укладываю на него продолжавшего прибывать в бессознанке ребёнка.

Упираюсь взглядом в бодро догорающий джип.

— Как вы там, парни? Тепло ли вас черти встретили? Надеюсь, тепло.

Не отвлекаться. В багажнике была вода.

Опять лезу опять в багажник.

— Ммама, ммам, — шёпот почти на грани восприятия, да и горящий джип мешает прислушиваться весёлым потрескиванием.

Боясь спугнуть тень надежды, заглядываю в салон.

Бог есть, да! ДА! ДА! — встречаюсь взглядом с сыном.

— Папа, мне сон страшный приснился. А где мама? — лицо и шея сына в крови, и поза неестественная. Несовместимая с жизнью поза, если по–честному.

— Сейчас мой маленький. Папа сейчас, — лихорадочно, но осторожно щупаю сына на предмет повреждений. Плечо минимум вывихнуто, а может и сломано. Лишь бы не позвоночник, Господи, только не позвоночник!

Буду вынимать. Сына вырубится наверняка, но с этим ничего не поделать, вынимать надо.

Заднюю дверь с водительской стороны заклинило, с противоположной вообще смяло как бумагу. Медленно сдвигаю до упора вперед сиденье водителя. Теперь сложить спинку сиденья к рулю. Готово.

— Маленький, пошевели ножкой, умница, а другой можешь? — шевелятся.

Шевелятся!

Теперь мне точно известно, как это, когда гора падает с плеч, во мне три метра роста как–то сразу стало.

— Папа, а где мама? Я к маме хочу.

— Умерла, маленький. Умерла навсегда, — нельзя дать слабину, никак нельзя. Спазм зажимает грудь, слезы размывают кровь на щёках. Привалившись к «девятке», с трудом удерживаю равновесие на ватных ногах. Прижав к себе сына, вдыхаю запах его волос, и никак не могу надышаться.

— Спасибо тебе, Господи, — зажимаю в зубах золотой крестик. Жизнь продолжается. Больше того, она обретает смысл.

Пара машин тормозит на обочине. Какие–то люди спешат ко мне, трясут за плечо, лезут с вопросами.

Но это все неважно.

Важно, что комочек плоти у меня на руках живой и, похоже, относительно здоровый.

Вот уж не думал, что ржавая буханка с красными крестами, заставшая, по всему, ещё Леонида Ильича, на такое способна. Впрочем, когда НАДО, простой советский человек на простой советской технике, способен на чудеса. Этому водиле, по всему, было НАДО, хотя «Страны Советов» больше нет, страны нет, а люди есть. Буханка скорой помощи приехала всего на минуту позже вернувшегося к месту аварии деревенского байкера на «Иже».

— Спасибо тебе, неизвестный водила, — обелиска в мраморе и бронзе тебе точно не воздвигнут. Хотя о чем я, ты как никто в курсе о размерах людской благодарности. Такие, как ты, работают не за благодарность.

Тётка в белом халате нависла над ребёнком из «Опеля». Вторая тянет сына из рук. Отпускаю, сына уносят в скорую.

Что–то милиции нет, непорядок. Ну, нет, так нет, я не опечален этим фактом.

Киваю вернувшемуся к месту аварии байкеру.

О, да он сзади какую–то герлу посадил. Можно понять человека, не каждый день такое, надо успеть урвать ощущений.

— Как звать?

— Коля, а это Натаха, — байкер кивает на девчонку.

— Николай, в «Опеле» сумка женская должна быть. Там документы наверняка есть. Принеси, понадобятся скоро. Наташа, а тебе ни к чему туда заглядывать, — девочка нервно сглатывает и смотрит мне за спину.

Ну вот, блевать побежала. Блевать — это нормально в такой ситуации.

Зрители с понаставленных вокруг машин пытаются потушить джип, получается у них откровенно плохо. Близко подойти боятся, прыгают метрах в десяти от машины. Стояли бы, смотрели с дороги с тем же результатом.

Плотный парень кавказкой наружности, без видимого результата потратив свой огнетушитель, с растерянным видом бредёт в мою сторону. Пытаюсь изобразить жест — «иди сюда».

— Там в багажнике огнетушитель. И во второй легковушке погляди, — сын гор побледнел, но не отступился, вытащил огнетушитель из моей машины.

Ага, а к «Опелю» не хватает духа подойти.

Колян обратно идёт. В руках дамская сумка и пакет. Судя по разводам на искусственной коже куртки, обед Коля возле «Опеля» оставил. Но дело сделал, с характером хлопец.

— Николай, в багажнике «девятки» сумка спортивная лежит. Вытряхни из неё все и положи туда сумку и пакет. — Что в пакете?

— Шмотки детские. Я подумал, что пригодятся, — сейчас опять блеванет.

— Молодец, правильно подумал. Сложил? Молодец, давай сумку, — парня всё–таки выворачивает, это тоже нормально.

А вот и доблестные борцы с огнём. Оперативно приехали.

— Что–то я не понимаю, где милиция? — бардак в стране, но не до такой же степени.

Пожарные, для порядка отогнав зевак подальше, начинают раскатывать шланги.

Воняет жуткой смесью горелого мяса и автомобильной химии, странно мне этот запах доставляет некоторое удовольствие.

Из пожарной машины вылезают два мента, сейчас начнётся.

— Опять раздатка? — интересуется у милиционеров водила скорой.

Сержант кивает, сдвигает фуражку на затылок и начинает наводить порядок.

— Так, граждане, отошли на дорогу! Освободите проезд! Свидетели аварии есть?

Второй мент с дороги заглянул в «Опель». Пару раз обошёл джип, о чем–то долго общался с черным кирпичиком «Моторолы». Хотя, похоже, больше слушал, что ему из рации вещали.

Закончив общение с рацией, лейтенант направился ко мне.

— Вызывай все труповозки из города, к повороту на лесхоз,.. и что–то ещё, — мент на ходу орет в «Моторолу».

Подъезжает милицейский «уазик» и ещё одна скорая, кто–то ещё с мигалками показался. Сержант, суетится — наводит порядок на дороге.

Врач из второй скорой наклоняется надо мной одновременно с лейтенантом. Врач и милицонер смотрят друг на друга, потом на меня.

— Дети? — хрипло шепчу, на большее просто нет сил. — С детьми что? — сверлю взглядом врача.

— Мне нужно вас осмотреть. Детьми уже занимаются, — врач открывает сумку.

— Доктор, для меня дети лучшее лекарство в данный момент. Пять минут я проживу, не сомневайтесь. Мы вот пока с лейтенантом побеседуем, — врач сдвигает брови, но отходит к скорой.

Меня начинает потряхивать, отходняк после стресса начался, по всему.

— Хреново выгляжу? — летеха кивает. — Ко мне вопросы есть срочные? А то хреново мне как–то. Могу отрубиться.

— Нет, у областников пусть об этом голова болит, — лейтенант само безразличие. Через полчаса тут от звёзд не протолкнуться будет. Все службы на уши поставлены. Опрашивать тебя они будут, это дело не наш уровень, — лейтенанта такой поворот событий откровенно радует.

— Что так? — вопросительно смотрю на летеху.

— Очень значимые люди в джипе ехали. Сюда даже ФСБшники мчатся, — не любит, похоже, лейтенант ФСБ. — Дети твои?

— Мои.

— Повезло, что выжили. Тачка твоя в хлам. В «Опеле» вообще фарш, лобовое с «Блейзером»? — лейтенант скорее констатирует, а не спрашивает.

От «уазика» скорой помощи возвращается доктор.

— Если что, коси на шок и стресс. В твоём состоянии не будут приставать долго. Да тут, в общем, и без твоих показаний все ясно.

— С чего такая доброта? Знал кого в джипе?

— Знал, — лейтенант зло сплёвывает и уступает место доктору.

Мигалок на дороге все больше и больше.

— Ну что там док, не томи?

— Сейчас мы их в сразу детскую областную больницу отправим. Там оборудование хорошее и врачи хорошие……

— ДОК! — прерываю мантры врача.

— Нормально все будет. Уж поверьте моему опыту. Укольчик обезболивающий сделаем? — интересуется врач и как–то виновато на меня смотрит.

Последний он у него, что ли?

— Обойдусь. Шить в больничке будут, там и уколют, — довела перестройка страну. Похоже, у них на скорой только йод и бинт в наличии.

Будем надеяться, в больничке лидокаин есть, а то были прецеденты.

Осенние визиты

Провинциальный город на Северо–Западе Российской федерации.

Осень 1996 года.

Из больницы меня довольно банально выпихнули на следующий день. Сотрясение, пара треснувших рёбер, семь новых шрамов от трёх до шести стежков, ну и так, синяков и ссадин по мелочи. Нечего койку занимать, коек мало.

Родной милиции я оказался на удивление не интересен. С утречка, пока я валялся на больничной койке, в палату пришла пара то ли следователей, то ли дознавателей.

Меня недолго помучили вопросами. Кто? Как? Откуда? Куда ехал? Знаком ли с погибшими? И дальше в таком духе. Но все как–то для галочки, без огонька.

Понимают, что трогать меня сейчас, себе дороже. В принесённых в палату местных газетах все первые полосы исключительно о вчерашней аварии и моем нелёгком бремени. И я даже знаю, кто прессе проплатил за это.

Попал я крепко.

В джипе, помимо двух торпед, ехали правая рука местного авторитета — известный бизнесмен по части охранных агентств, и старший сын главы администрации, тоже известный и тоже бизнесмен по части недвижимости. Такой вот пасьянс лёг. Оба «бизнесмена» твари редкостные, так что проблемы у меня однозначно будут.

В том, что проблемы не заставят себя ждать, я не сомневался ни на йоту.

Из газет узнаю, что в джипе везли ба–а–а–альшой чемодан баксов. Но не довезли, а до выборов осталось меньше трёх месяцев.

Так что сейчас всей этой кодле не до меня — экстренно новый чемодан бабла собирают, и чемодан сильно больше прежнего.

Только это не поможет нынешнему главе, если я что–то в местной политической кухне понимаю, а я в ней понимаю.

Скандал в прессе разгорается нешуточный. Электорат в больничке только эту тему и обсуждает. Конкуренты нынешнего главы не дремлют, а тут такой подарок судьбы. От того и чемодан много толще нужен.

Ладно, будем посмотреть, что мне остаётся делать.

У органов ко мне особых вопросов нет. Я потерпевший и от меня лучше дистанцироваться до поры. Однако не забыли взять подписку о невыезде и напомнить, что язык нужно держать за зубами. Все в интересах следствия, естественно.

У выхода из больницы нарываюсь на кучку репортёров.

Слёзно плачусь на камеру о своей тяжкой доле. Увы, но детали происшествия раскрыть не могу, ибо интересы следствия превыше всего. Репортёры тут же отомстили мне, отказавшись подбросить до дома. Хотя это, скорее, хорошо. Кто его знает, как органы отреагируют на такую поездку.

Не удивлюсь, если завтра на первых полосах будет статья о том, как сатрапы режима беспределят в отношении вдовца. В принципе, это именно то, что нужно, чтобы меня оставили в покое.

Бомбила–таксист, скучающий на стоянке у больницы, сперва брать меня отказался. Даже предъявленные деньги не помогли. В целом я его понимаю, видок у меня еще тот.

Однако, узнав в какой аварии я обзавёлся таким милым личиком, таксист метнулся из машины, открыл мне пассажирскую дверь и всю дорогу до дома мучил расспросами. Даже денег взял по минимуму, такой вот бонус получился.

Дом, милый дом. Со стены улыбается супруга, молодая, красивая. Надо бы ленту чёрную купить.

Жену хоронить надо. И, по–человечески, похороны девушки из «Опеля» нужно на контроль взять. А из меня сейчас бегун по инстанциям и кабинетам совсем никакой. Если к этому добавить синяк на пол–лица и шрам через щеку (неглубокий надо заметить, обошлось без швов), да и состояние тотальной отбитости во всем теле, вообще печаль.

Но за меня это никто другой не сделает.

Тяжело плюхнувшись в кресло, придвигаю к себе телефон. Опухший палец скользит по телефонному диску, не попадая в маленькие для припухшего перста отверстия. Ну да ничего, зажатым в кулаке карандашом накручиваю диск телефона.

Повезло — шеф на месте, на ловлю щуки ещё не уехал. Сегодня воскресенье, а завтра праздник. В это время он на все выходные пропадает на рыбалке, осенний жор у щуки, а шеф прожженный рыбак.

Шеф уже в курсе моих проблем, земля быстро слухами полнится.

— Водить сможешь?

— Куда я денусь.

— Виталик тебе мой старый «Форд» пригонит и мобилку занесёт. Что ещё будет нужно, звони. Во вторник на работе появись хоть на час. Извиняй, но нельзя, чтоб твоя банда расслабились. Без атамана твои бандиты вмиг накосорезят, будем, как в прошлый раз, минимум две недели их косяки разгребать.

Шеф сама щедрость — мобилка это определенно круто. Много проблем снимет. А вот «зайди на работу» это откровенное свинство, но деваться некуда, капитализм на дворе.

Впрочем, в прошлый раз мой отдел накосячил строго для того, чтобы шеф проникся значимостью и незаменимостью моей скромной персоны.

По большому счёту другого от шефа я не ожидал, и по части машины, и по части зайти на работу. Мобильник идёт приятным бонусом.

Достаю бутылку «Столичной». Водку откровенно не люблю, но в данный момент водка, по сути, лекарство, а не выпивка.

— Хм, не все так просто, — нетронутая бутылка возвращается на место. — Дел у нас хватит.

О, а вот и Виталик с ключами от «Форда».

Молоденький дознаватель, бравший показания в больнице, без затей поделился информацией — спасенная мной девочка из «Опеля», теперь круглая сирота, круглее не бывает.

Девочка, значит. Я как–то не рассмотрел толком, когда вытаскивал. Из документов на неё только штамп в паспорте матери. А в паспорт я не успел заглянуть, но это поправимо.

Кто отец девочки, неизвестно. Мать работала юристом в коммерческом банке. Родственников никаких абсолютно. Девушка из числа русских, бегущих на историческую родину от благодарных народов Средней Азии.

Симпатичная мордашка на фото в паспорте. Умная, по всему, если без родни смогла выучиться на юриста и устроиться на работу в банк, но с тяжёлым характером. И впахивала так, что товарищу Стаханову впору уроки мастерства брать. Ввиду невозможности пообщаться со мной с утра, мне как раз швы накладывали, органы заехали на работу к девушке из «Опеля». Они ее по номеру машины мигом пробили. А про забранную байкером сумку из «Опеля» я скромно умолчал, даже не знаю зачем.

Милиция выездом к погибшей на съёмную квартиру не напрягалась. Не стал пока никто этим заморачиваться. Даже хозяйку квартиры не стали предупреждать, не до того, праздник завтра.

Не в том смысле, что бухать пора, хотя и это тоже. А в том, что все брошены на обеспечение правопорядка праздничных мероприятий. А тут ещё безвременная кончина «бизнесменов» из «Блейзера» все расклады смешала.

Быстро органы деградировали — что же дальше будет с этой страной?

Странно как–то все с этой аварией. Чутьём на странности я давно обзавёлся. Чутье в голос воет — подвох где–то.

Поскольку милиция на квартиру погибшей еще не ездила, мне самое время туда заглянуть. Ключи у меня есть, адрес дознаватель слил, а я опосля глянул прописку в паспорте — совпало.

Имеется у меня сильный интерес к такому визиту, и попасть мне туда нужно раньше остальных.

Сегодня воскресенье, конец осени, и смеркаться за окном начало рано. Это одни сплошные плюсы с моей бандитской мордой.

Панельная пятиэтажка в ряду дюжины подобных встречает дверью с кодовым замком.

Кончилась советская власть, однако. Мой дом — моя крепость.

Хотя какая это крепость, видимость одна. Замок — отпугивать исключительно честных людей.

Кнопки, которыми чаще всего пользовались немного светлее остальных, вдавливаю все три.

Щелчок, дверь открывает проход во чрево тускло освещённого подъезда.

Пришли, стало быть. Новенькая металлическая дверь без номера квартиры. От греха сверяюсь с номером соседних квартир и номерами на электрощите.

Нормально — мне точно сюда.

Поворачиваю ключ.

Хм, вторая дверь.

О, что это у нас? В проёме между дверьми на вбитом в дверной косяк внутренний двери крючке висят собачий поводок и ошейник. Серьёзный такой ошейник.

За дверью тишина, но это ни о чем не говорит. Потихоньку приоткрываю внутреннюю дверь, просовываю в щель носок кроссовка.

— Здрасти, — вас только нахватало на этом празднике жизни.

С минуту играем в гляделки с кавказкой овчаркой. Молодой пёс, не щенок уже, но до матерого пса пока не дотягивает. Навскидку собаке месяцев семь. Собака долго принюхивается, потом как–то жалобно поскуливая, просовывает нос в щель, но без ожидаемой от этой породы агрессии.

Без резких движений снимаю ошейник с крючка. Пёс начинает радостно подвывать.

Нарушаем, стало быть, устав караульной службы.

— Да понял, я понял, потерпи минуту, — отпускаю дверь и застегиваю на псинке ошейник. Цепляю к ошейнику поводок. Псина порывается проскочить мимо меня к лестнице.

— Пошли, лохматый, — сколько же собака терпела? Два дня, три?

На улице темно и пусто. Только где–то в соседнем дворе на повышенных тонах шумит компания подростков.

Да ты, оказывается, лохматая, а не лохматый.

— Давай, давай, не торопись, — псина излучает такое облегчение, хоть в рекламе памперсов снимай. — Готово? Пошли домой, — дел у нас теперь несколько больше, чем предполагалось.

Пропустив вперед дисциплинированно рванувшего домой пса, закрываюсь в квартире.

Первым делом налить воды в пустую чашку.

Собака бросается к чашке и начинает жадно лакать.

— Не лопни. Чем тебя хозяйка кормила? — инвентаризирую холодильник.

Молоко, сыр, яйца. Во, кусок варёной колбасы, сойдёт пока.

— Жуй, давай. А я пока, если ты не против, осмотрюсь тут, — жадно чавкающая псинка явно не против.

— Мдэ, — одна комната, две кровати, письменный стол, старый шкаф. Как он ещё не развалился бедный? Разрисованные фломастером обои. Ох, ругалась мамка наверно.

Скромно все очень.

Из заслуживающего внимания только новенький ноут и шкатулка с женскими побрякушками.

Хм, неужели нет запаса на чёрный день?

Что–то не верится, что юристы–стахановцы в банке за харчи работают. Не стыкуется что–то.

Запас нашёлся минут через десять, и серьёзный по местным меркам запас, почти три тысячи американских рублей. На квартиру копила, не иначе.

Засиделся я что–то тут, пора и честь знать.

На ход ноги выгребаю в пакет все продукты из холодильника. Чтоб не воняло. Часть выкину по дороге, часть скормлю псине. Вилку электропитания из розетки, нечего свет зря жечь.

Ноут, шкатулку, детские шмотки сгребаю в найденную под кроватью сумку «мечта оккупанта».

— Не рычи, не забуду, — складываю туда же собачьи миски, и подстилку её прихватить надо бы.

— Ко мне. Стоять. Спокойно, девочка, спокойно, — опять цепляю собаку на поводок. — Рядо–о–ом, — псина послушно прижимается к левому бедру.

Хм, да ты дрессированная, похоже.

Заперев двери в квартиру, спускаюсь к машине. Собака, как привязанная, семенит слева у ноги. Точно дрессированная.

Закидываю сумки на заднее сиденье. Собака уверенно заскакивает в открытую дверь и взгромождается на сиденье — автомобилистка значит.

Снимаю дорогие перчатки из очень тонкой кожи. Ага, я предусмотрительный. Заношенные до дыр кроссовки выкину по приезду. Собаку вот только не выкинешь, улика блин.

— Улика, какое у тебя погонялово по жизни?

Лохматая улика риторически молчит.

— Молчишь. Ну, раз молчишь, будем называть тебя — «Эйтыкактебятам».

— Хххрррр.., — не соглашается со мной псина.

— Не нравится? Предлагай варианты.

Вместо вариантов собака тыкается мордой в мою руку.

— Опять молчишь? — жаль, документов на тебя не нашёл никаких. Придётся и этот головняк разруливать со временем.

Хотя, зачем откладывать. Прямо сейчас и попробуем твое погонялово пробить. Слишком уж хорошо ты выдрессирована. Толковых кинологов у нас на деревне всего два. И один из них моя бывшая соседка.

На светофоре срисовываю из записной книжки Ленкин номер.

— Алло, — отвечает из трубки хриплый мужской голос.

А вот ты, урод, мне совсем не нужен, нелюбим мы друг друга еще со школы.

— Ленку позови, у меня вопрос срочный по собакам.

— Дэн, привет. Ты как? Соболезную, держись давай. Помочь чем?

— Ага, помочь. Лен, у тебя кавказы были последние два–три месяца? — вгоняю Ленку в ступор.

— Нее…. Только Муха, но её не было последние два занятия, — вот и пойми женщин.

— Так нее…? Или только Муха. Что за Муха? — псинка напрягается, вот значит, какой у тебя оперативный псевдоним.

— Мухтарка, очень умная и спокойная девочка. Хозяйка у неё с сильным прибабахом правда, — осекается на полуслове Ленка. — Про собаку не было ничего в новостях, как она? — кто про что, а Ленка про собак.

— Муха, голос!

В замкнутом пространстве машины собачий рык давит на уши не хуже выстрела. Мощный голосище, однако.

— Лен, не говори никому о моем звонке. Я сам заеду, как все устаканится, — сбрасываю вызов.

В день «Великой Октябрьской Социалистической Революции», ой прошу пардону, день «Согласия и Примирения», у нас в стране не работает ни одно учреждение. Даже дежурного врача в детской больнице не обнаружилось. То есть он где–то есть, но где конкретно, дежурная медсестра не знает.

— Ушёл на обход, будет через час, — не молодая уже медсестра честно смотрит мне в глаза.

Делаю вид, что поверил.

— Завтра приходите.

Ага, счаз. Есть у меня на вас метод. Бабло неизбежно побеждает зло, вот и тут победило. Пусть и не сразу.

— Что, халат и бахилы накинуть? Не вопрос, — мне не до мелочей сейчас. — Марлевую повязку надеть? О? кей, — вполне разумно с моим–то личиком. Ни к чему малолетних пациентов пугать.

По длинным мрачноватым коридорам медсестра проводит меня почти в самый конец отделения. Маленькая палата с парой металлических кроватей, капельница, окрашенные масляной краской стены, подобие штор на окнах — больничка во всей красе. Хотя о чем я, по местным меркам это почти VIP уровень.

Кроватей в палате две, взрослая и детская. Сына спит на взрослой кровати. Девчонка из «Опеля» посапывает на детской. Руки девочки на одеяле, правая в гипсе, в левую поставлена капельница. Мордочки обоих детей вполне достойны кисти Манэ всосавшего литруху абсента.

— Как они? — интересуюсь у медсестры.

— По руке у каждого сломано. Сотрясения и синяки, — медсестра поправляет одеяло. — Закрытые переломы, недельки на три–четыре в гипсе, — поясняет сестра.

Мне это ни о чем не говорит. Меня били, резали, мелкой дробью прилетало разок, но вот переломов не было.

— Им снотворное дали. В их состоянии нужно больше спать и меньше двигаться. Так что продукты Вы зря принесли, нельзя им пока.

— Себе оставьте к празднику, — протягиваю медсестре сетку.

— Нет, ну что Вы. Не положено, — ломается ещё коза.

— Берите, берите, я такое не ем.

— Ну, если так, — медсестра забирает пакет. У тебя тоже есть дети, порадуй их. С вашей зарплатой не разгуляешься особо, да и платят зарплату в наше непростое время далеко не сразу.

Может, по доброте душевной лишний раз заглянешь к моим.

Выходим в коридор.

— А разве мальчиков и девочек можно в одну палату класть?

— Нет вообще–то, но тут главврач распорядилась. Как раз платная палата освободилась.

Какой поворот, ещё за палату хотят денег снять. Хотя о чем это я, что отдельная палата оказалась свободна — это из разряда чудес.

Многовато что–то чудес.

— Их же с милицией привезли, поэтому видимо. Если новых распоряжений не будет, после праздников переведем в общую палату.

— А забрать их когда можно? — о том, что девочка не мой ребёнок вопрос даже не поднимается, странно все это.

— Послезавтра у зав. отделением узнаете. Если все нормально, то быстро выпишут. С местами в больнице плохо, а после праздников даже в коридорах мест не останется. И с лекарствами плохо. И вообще.

Медицина, похоже, деградирует стремительнее органов.

Два простых гроба скользнули во чрево земли. Мокнувшая под холодным осенним дождем маленькая группка людей окружила пару свежих могил.

— Земля пухом, — три горсти земли сверху, треть пластикового стаканчика водки обжигает пищевод.

— Пей, пей, молодой, не пьянства ради. Тут случай особый, — бригадир похоронной команды муниципальной похоронной конторы, не морщась, проглатывает содержимое стаканчика. — Я вообще–то на похоронах не пью никогда. Даже по грамульке ни–ни, — очень похоже на правду, редкое сочетание для такого места. — Предлагают за упокой постоянно, а если хоть по глотку соглашаться, сопьёшься в миг, — пожилой, крепкий мужик с мозолистыми руками тяжело вздыхает. — Но тут случай особый, сколько лет работаю, а на похоронах «не забранных из морга» впервой наливают. — Пошли, молодой. Нам еще четыре неопознанных хоронить сегодня.

Девушка из «Опеля», несмотря на наличие документов, по части похорон проходила вместе с неопознанными телами, бомжами в основном. Судмедэксперты заключение выдали оперативно. Но вот хоронить очередную партию не забранных из морга тел, должны были только через несколько дней. Что меня решительным образом не устраивало.

С мужиками из похоронной команды удалось договориться быстро, хотя и недёшево. Подкинул им денег на нормальный гроб и венок, и за работу, само собой. А вот сдвинуть похороны на нужную мне дату их начальство отказалось наотрез. Ни деньги, ни уговоры не помогли. Угрожать бесполезно, кладбище это такая синекура, в которой все прихвачено мертвой хваткой. Серьёзный бизнес даже во времена Союза был. Только заикнись на повышенных тонах, к тебе вмиг и братва прикатит, и милиция, да ещё неизвестно, кто быстрее.

Шеф, я думаю, мог бы разрулить эти непонятки, но ему в последнюю очередь нужно, чтобы его подчинённые занимались благотворительностью, вместо того чтобы работу работать. Шефу звонить чревато.

В последний момент начальник похоронного МУПа внезапно согласились пойти мне навстречу, причём за недорого.

Стойкое ощущение странного, не покидает меня уже третьи сутки.

Я выжат насухо, но основная битва ещё впереди. Нужно забирать детей из больницы. С сыном проблем не будет, а вот с дочкой ожидается много трудностей.

Да, именно с дочкой, тут без вариантов. Был бы у неё на этом счёте хоть кто–то, дед, бабка или хоть дядя какой, возможно, я бы сомневался. Не вытащи я её из «Опеля» до приезда скорой, тоже сомневался, но судьба решила за меня.

Поводов для сомнений нет, оставить её совсем одну — перестать уважать себя до конца жизни. А это не наш это метод, решительно не наш. Связала нас авария в один тугой узел.

Через день самым странным образом решилась и эта проблема.

В больничке никто особо не упирался. Я подписал подсунутые врачом бумаги и закрыл вопрос, забрав детей домой.

На этом история заканчивается и начинается совсем другая история.

Начало истории положил поджарый, очень резкий в движениях, скуластый незнакомец. Через день после похорон сидевший на лестничной ступеньке возле дверей моей квартиры.

— Добрый день. Есть минутка? — незнакомец легко поднимается со ступеньки и разглядывает мой фейс. Понимаю его, мое личико все ещё живописно как полотна Манэ, в палитре вот только стало меньше синего и больше жёлтого. Геометрия головы тоже понемногу приходит в норму.

— Кому добрый? — я не в духе.

— Вы не в настроении, понимаю. Но нам НЕОБХОДИМО поговорить. В первую очередь это НЕОБХОДИМО вам.

Классный кожаный плащ у мужика, просто квинтэссенция мечты чекиста–комиссара. Хочу такой же. Похоже, проблемы нарисовались.

— Документы ваши можно взглянуть?

— Я не из органов.

— О как! И что же МНЕ нужно от ВАС? — скептически разглядываю мужика.

— Может, лучше об этом не на лестнице разговаривать?

Открываю дверь, пропускаю незнакомца в квартиру.

— Муха, — незнакомец треплет пса по ушам. Муха не зло, для порядка не более, скалится в ответ.

То, что незнакомец знает кличку псины, заводит меня в лёгкий ступор. Причём рабочую кличку, которая псине привычна. Вот сейчас и проясним, что, да как с этим мутным вопросом.

— Вы знакомы, — киваю на псину.

— Нет, — незнакомец заканчивает с собакой и проходит вглубь квартиры.

Все интересней и интересней.

— Вы не нашли, — гость передаёт мне ветеринарный паспорт на Муху. Машинально отмечаю, что все положенные прививки сделаны.

Меня пасли, а я–то, «007» долбанный, перчатки разрезал, кроссовки выкидывал и Муху оставил.

На фестивале самых идиотских фильмов о шпионах мне не то, что в главной роли сниматься — в жюри сидеть можно.

— Вот ещё, этого вы не могли найти, — мужик протягивает прозрачный пакетик.

Вытряхиваю на ладонь золотой кулон, пару серёжек в виде дракончиков и колечко тоже в виде дракончика. На мой скромный взгляд серьги и гайка очень дорогая и качественная штучная работа.

Но главное не это. Главное, что серьги и кольцо я на трупе видел.

— С Кирпичём банчок метнули? — кто же ты, мил человек? Если смог ЭТО из милиции забрать.

Если мужик смог забрать цацки из милиции, то и другие странности почти наверняка не без его участия.

— Там ещё цепочка порванная была. Но ничего особо дорогого и необычного, так что я не стал с ней заморачиваться. Это её матери. Отдашь девочке, когда подрастёт.

Вот уж не знаю, надел бы я такое? Пожалуй, надел.

— Давайте я вкратце обрисую суть вашей проблемы, — незнакомец без спроса присел в кресло.

— Попробуйте, — сажусь напротив.

— Если кратко, то джип, в ДТП с которым Вы попали, загорелся не сам по себе. В салоне обнаружены следы керосина и жидкого парафина, — холодный взгляд незнакомца смотрит мне в глаза.

— И почему тогда я все ещё жив?

— Есть ресурсы.

— Ресурсы круче ресурсов Феди Круглого и Михаил Петровича?

— Круче. В разы круче, — какой интересный разговор получается.

— И что за интерес у ТАКИХ ресурсов к моей скромной персоне?

— Вот об этом и поговорим, — незваный гость обустраивается в кресле поудобнее. — У вас есть трое суток, потом это перестанет быть тайной.

— И что я должен сделать за эти трое суток? Ведь должен же? — играем в гляделки с незнакомцем. — Вас как зовут, кстати?

— Это неважно, — небрежно отмахивается гость. — Это наша первая и последняя встреча. Вне зависимости от того, достигнем мы соглашения или нет.

Не то, чтобы я испугался. За последние дни я вымотался настолько, что напугать меня очень непросто. Не потому, что я такой смелый, а строго от заторможенности нервной системы на почве последних событий.

— Веришь в иные миры? — выдержав паузу, продолжает незнакомец.

Я что, похож на идиота?

— Нет, не верю.

— А придётся поверить.

— Хм, продолжайте, я весь внимание.

— Иван Петрович, полтора года назад, когда сманивал тебя к себе с текущей работы, предлагал тебе штуку двести зелёных в месяц на тарелочке под хохлому расписанной.

— И при чём тут иные миры? — Иван Петрович именно так и предлагал. Причём в очень приватной обстановке. С глазу на глаз, так сказать.

— При том, что вскорости после вашего разговора, он сам отбыл Туда. Там острый дефицит кадров. А ты, по Их мнению, ценный кадр, — незнакомец протянул мне пару листов бумаги. — Читай, там детали вашего разговора, известные только вам двоим.

— И, где связь? — детали действительно известны только нам двоим.

— Люди Оттуда шлют запросы на тех, кого они хотели бы ТАМ видеть. И подкрепляют это такими вот интимными моментами. В этом мире такие как я отслеживают случаи, подобные твоему и реагируют. Хотят–то многих, но случаи, подобные твоему относительно редки.

— Короче. Что конкретно вы предлагаете?

Суть предложения свелась к следующему. Я бросаю все дела, в течение двух суток пакую манатки и отбываю в сторону северной столицы. Там по указанному в инструкции адресу мне обеспечивают переход в новый мир.

Вот такая загогулина.

— Выбора у тебя нет, — констатирует очевидное незнакомец. — Хорошего выбора.

А то я не понимаю, что нет. Тут, что совой об пень, что пнем по сове, сова в терпилах при любом раскладе. Без детей я бы сорвался в бега — в Белоруссию, на Украину или в Прибалтику. Но если бы у бабушки рос… (борода, конечно же, а не то, что вы подумали), она была бы дедушкой.

— В качестве ещё одного аргумента, что предпочтёшь золото или баксы? — с легкой небрежностью незнакомец выложил на стол толстую пачку зелени и ленту запаянных в полиэтилен золотых монет.

— Это за квартиру, — и упреждая мой вопрос продолжил, — Нет подписывать ничего не надо. Просто оставь себе. Здесь примерно две трети стоимости твоей каморки, — шутник блин. — Насколько мне известно, наследников у тебя нет, — мой наследник едет со мной, так что тут он прав почти.

— У жены есть родственники в Орле.

— Им ничего не светит. Официальный брак вы оформили после покупки тобой квартиры. Так что, тут особых проблем не будет. Продать квартиру за два дня у тебя не получится. Попытка будет стоить времени. А в твоем случае, время дороже зелёной бумаги или презренного металла, — и не поспоришь время явно дороже, а квартиру спихнуть не быстрое занятие. — А мне приятный бонус будет через годик, когда все устаканится, — стало быть, его интерес именно во мне, а не в хате. Навар с хаты более чем на бонус (пусть и хороший) не тянет.

В том, что иных вариантов у меня нет, незнакомец не сомневается ни на йоту. Вариантов у меня действительно не богато.

— Вот тебе инструкция. Через пять дней она саморазложится, так что бежать с ней в инстанции смысла нет, — незнакомец протягивает ещё один лист бумаги.

— Конспирация? — киваю на лист.

— Не особо, так, для порядка. Чтобы не мусорить лишний раз, а то «Гринпис» ругается. Ты умный парень и должен понимать, что без ведома государства такое происходить не может.

Хм, как интересно.

— Государствам обозначили рамки, а государства обозначили свои интересы. И все довольны, — даже не представляю, какими возможностями нужно обладать, чтобы обозначать рамки государствам. — Боевиков с Кавказа тоже куда–то утилизировать надо время от времени. Как и русских, оставшихся за пределами России при развале Союза. Сербы, опять же. Турки–месхетинцы, чтоб их, — незнакомец морщится, как от лимона. — Много народу лишнего по миру.

— В веселое место вы мне перебраться предлагаете.

— Ну, не так все плохо. Даже хорошо я бы сказал.

Ну да, какой купец плохо скажет о своем товаре.

— Так баксы или золото? От себя могу посоветовать, если имеются средства собраться в дорогу, взять золото. Если средств нет, то баксы помогут приобрести все необходимое. Рубли не предлагаю, их у тебя хватает.

Прощай квартирка — сгребаю к себе золото. Баксов и рублей у меня самого с избытком, хватит на сборы.

— Если вы не против, — выщипываю сотенную купюру из середины пачки.

— Вот ещё, для чистоты эксперимента, — незнакомец выдёргивает из пачки и кладёт на стол ещё пару сотенных купюр. — Детей завтра же забирай из больницы. Там не будут упираться, — незнакомец перемалывает последнее зерно моих сомнений.

Этот аргумент покруче стопки рыжья будет. Мой гость до последнего держал на руках козырного туза — мастер.

— Я с твоего позволения откланиваюсь. Через 72 часа вас ждут. Успеешь?

Киваю.

— Инструкция это ещё и пропуск, так что не потеряй. Без него тоже можно, но лучше с ним.

— Секунду, — незнакомец замирает у дверей. — Что посоветуете в дорогу брать? Пулемёта жаль вот нет.

— Пулемёт ТАМ не проблема, — очень весёлое, похоже, место. — Бери то, что может пригодиться при обустройстве на новом месте. Кой–какая цивилизация там есть уже, не на пустое место едешь, но дефицит всего, кроме продовольствия, тотальный, особенно энергии. Заначки у тебя есть, я полагаю, — правильно полагает. — Но, не увлекайся, у тебя два дня на сборы. Ах да, тёплую одежду по минимуму, только на дорогу — ТАМ тепло, даже жарковато местами. А вот нижнего белья и летней одежды бери с запасом и на вырост. Пулевых патронов 12 калибра прихвати, лучше «Магнум», — умеет оптимизма добавить мужик. — Природа ТАМ дикая в основном, так что патроны точно пригодятся. Если любишь чай, бери по максимуму. ТАМ он не растёт почему–то. Перед переходом тебя проинструктируют и подкинут кой–чего для начала. Подкинут не бесплатно, естественно.

— Последний вопрос. Местные неприятности могут туда за мной дотянуться?

— Чисто теоретически — да, — незнакомец улыбнулся первый раз за разговор. — Так ведь и ты, судя по тому, что я видел, та ещё неприятность. Чем джип поджег, если не секрет?

Коротко пересказываю, как все было.

— Опасный ты человек, — от такого и слышу. — Честь имею, — подвел черту незнакомец.

— И вам не хворать.

Прижавшись спиной, оползаю по закрытой за гостем двери. Надо бы стопоря накатить, а то так и свихнуться недолго.

— Ну что, Муха, попали мы в оборот. Без пол–литра не разберёшься, — всегда считал, что Мухтар только кобелей звать могут. Хотя ты же Мухтарка, не Мухтар.

Бутылка опять возвращается на место непочатой. Двое суток это чертовски мало. С учётом того, что мне еще предстоит забрать детей из больнички, критически мало. Похоже незнакомец сильно упростит мне процедуру забора детей, но исходить следует из худших раскладов. Так что ноги в руки и за работу.

Первым делом проверим рыжье и баксы.

Через полчаса не остаётся сомнений, что все по–взрослому. Выдернутые из пачки баксы вполне себе подлинные.

С золотишком придётся потерпеть до утра. Но я отчего–то не сомневаюсь, что советские золотые червонцы с надписью «1976» подлинные.

По дороге домой заскакиваю к Никите — закадычному товарищу по охоте. Нужно мне от него ни много, ни мало: чтобы он по максимуму затарил 12–го калибра и отдал мне «дутый» курковый «Зауэр» 16–го калибра. Из «Зауера» обрез делать будем, пригодится.

Никитос — человек с пониманием, лишних вопросов не задаёт. К обеду обещает подвезти патронов и обрез «Зауэра». Под конец, однако, предупреждает, что внезапно уезжает в отпуск. Два плюс два — я не хуже него складываю. Что же, можно понять человека, это определённо не его война.

Дома монотонно обзваниваю знакомых поставщиков — надо снять с них хоть какие–то откаты напоследок. Те, что успею за два дня.

Закончив со звонками, под пристальным взглядом Мухи пакую шмотки к переезду в иные миры.

Откручиваю от стены оружейный ящик. В ящике «ИЖ-27» двенадцатого естественно калибра и сотня всяких патронов.

Бестолковый кизлярский «Орлан», и толковая самоделка от местных умельцев. Хотя, если подумать, мне не шкуру снимать, а в брюхо пырнуть «Орлан» самое то, что надо будет. Не хотелось бы доводить до этого самого — пырнуть, но тут выбор по большей части будет не за мной.

Армейский бинокль «Б7х35» 1983 года призыва. Сугубо военное изделие тяжеловатое для ходовой охоты, но дарёному коню в зубы не смотрят. Даже если у коня пара крохотных сколов на краю левой линзы. Обзору этот дефект практически не мешает.

Армейский алюминиевый котелок с флягой в брезентовом чехле.

О! Где–то каска была?

«СТ-58» хоть узнаю, как называется, а то, как подарили на четвертной, так и пылится у сына в игрушках.

Надеваю стальную сферу на голову, беру в руки ружье и смотрюсь в зеркало.

Н–да, чего–то не хватает? А чего?

Смирительной рубашки не хватает.

Фонари, капканы, патронташ, дробь, две банки «Сунара», коробочка капсулей «жевело», набор для чистки ружья, масло и прочие охотничьи мелочи. Пулелейки жаль нет, пригодилась бы, я полагаю.

Потом пакую кучу инструмента: перфоратор, шуруповерт, лобзик, малая болгарка. Все в старых потрёпанных корпусах, но с нулевой начинкой. Ремонтом всякого–разного инструмента тоже моя служба занималась. Под это дело я договорился, чтобы в старые корпуса вставили нулевые потроха. После чего списал инструмент, как не подлежащий ремонту.

Два пластиковых ящика со всякой мелочью, наборы ключей и отвёрток, коробки с гвоздями, шурупами и прочим крепежом. Много всего скопилось. К подготовке строительства собственного дома я подходил весьма основательно. Причем дома — это лишь малая толика, необходимая по хозяйству.

Перехожу к одежде. Пакую все в двухместную брезентовую палатку: спальник, болотники, простые сапоги, берцы и прочее, прочее, прочее. Ничего так тючок вышел, с трудом поднимается. Хорошо, что не выбросил коробки из–под бытовой техники. Распихиваю в них всякий хлам смутной полезности: кроссовки, бутсы, спущенный мячик, спортивные трусы, футболки, носки (маловато будет прикупить бы надо), детские шмотки, кухонная утварь, предметы гигиены.

К часу ночи бутылка водки лишается таки девственности, и внезапно обнаруживается, что в шкафах полно вещей жены.

Шубы, перчатки, зимние сапоги и туфли на шпильке мне точно без надобности. А выкидывать жалко. Заворачиваю все это богатство в две старых простыни.

Утром отнесу соседке снизу, комплекция у нее почти как у моей супруги. Девка она неплохая, хотя и дура. В свои неполные двадцать лет успела нагулять смешного карапуза, и вместе с ним повисла на шее у матери. Так что ей вещи лишними точно не будут.

А вот все остальные вещи жены пакую в огромную коробку из–под телевизора. В коробку помещается едва ли треть тряпья. Налицо явный дефицит тары. А еще иголки, нитки, отрезы такни, заботливо заныканные в ожидании второго ребенка пеленки–распашонки и прочие детские вещи, из которых сын уже вырос, а выкинуть жалко.

Дефицит упаковочных материалов решаю путем снятия штор из детской, а вот куда паковать запас провизии ума не приложу. Макарон, круп, специй, консервов, соли у меня весьма солидный запас.

Как не крути, придется завтра искать дополнительную тару.

Ближе к утру бутылка водки показывает дно. А я, дойдя до предела своих возможностей, с мыслью «А не разыграл ли ты меня мил человек?», отбиваюсь ко сну.

Утро красит красным цветом стены древнего кремля. Значит, пора гулять Муху, и вообще нас ждут великие дела.

Сперва заскакиваю на работу, разгоняю по работам личный состав вверенного мне отдела. Разгоняю всех, кроме особ облечённых особым доверием моей персоны. Особы, облечённые моим особым доверием, получают спец. задания. В качестве бонуса нарезаю им куски пирога моих откатов.

Они и забегали. Кто же первый из вас тугодумов сообразит, что место освобождается?

А мне самое время заняться презренным металлом.

Борю я знаю лет пятнадцать. Из них восемь лет мы увлечённо бросали друг друга на татами. Что, надо заметить, у Бори лучше получалось, он был коренастее и тяжелее. Потом судьба развела нас. После школы Борис куда–то пропал года на три. Чтобы через три года всплыть в мастерской по ремонту ювелирных изделий. Так и сидел там помаленьку.

Стоящая возле дверей старушка с влажными глазами, шелестит пересчитываемыми купюрами.

— Осторожнее бабушка. Деньги не светите лишний раз. Время не то сейчас, — бабка скользит по мне затравленным взглядом и прячет деньги в сумку.

— Здорова, Борис! Как сам?

— Ба! Какие люди. Подваливай к нашему столику, — Боря открывает брутальной массивности дверь в свою конторку, вешает на окошко плакат «Ушёл на 10 минут» и опускает жалюзи.

— Нус, с чем пришёл? Кофе будешь? Натуральный, только вчера из Риги привезли.

Кофе я не люблю. Употребляю по необходимости, но не люблю. А после бабкиных взглядов так и совсем кофе не хочется.

Но надо.

— Беда с ними, — Боря колдует у кофеварки. — Пенсии по три–четыре месяца задерживают. Вот и несут последнее. Ща получше стало, а вот в прошлом году думал свихнусь или сопьюсь от такого, — Борис разливает по чашкам сваренный кофе. — С чем пришёл. Опять цепь подпаять? — Боря выкладывает на стол пачку сахара.

— Что скажешь? — кладу перед Борей пару монет.

Пока я отхлёбываю кофе, Боря вскрывает упаковку и укладывает по очереди монеты на весы. Потом подносит монеты к здоровенной лупе.

— Настоящие и думать нех. Банк ограбил?

— Нет, рассчитались за кабель неучтённый.

— Золотом стал брать? Растёшь.

— И им тоже. Кстати, есть, что на продажу?

— А тебе что, изделия или металл?

— Металл.

— Ты понимаешь, хозяин тут не я и нормальной цены дать не смогу. Сколько рыжья–то надо?

По–быстрому прикидываю свои текущие финансы, — Тысяч двенадцать зелени отоварить.

— Это осилим. Соберу монеты и погляжу, что там есть помассивней. Кольца обручальные возьмёшь? — не хочется мне кольца брать.

— В самом крайнем случае. От колец до зубных коронок один шаг.

— Я так и думал. Сюда больше не приходи. Я сам приеду ближе к ночи. Хату не сменил, живёшь все там же? — киваю. — Тоды все, бывай. Работать пора.

Выйдя от Борьки, морально настраиваюсь на битву по забору детей из больнички. Отступать мне некуда, ни Москвы, ни Фермопил у меня за спиной нет.

Битвы, вопреки ожиданиям, не происходит. Даже обидно как то, выдали на руки чужого ребёнка, что там выдали — впихнули.

Куда катится эта страна?

Хотя может, я плохо думаю о людях. Не могут они быть не в курсе, что девочка полная сирота уже пару дней. Весь город обсуждает ту аварию. Будем жить дальше с верой в людей, а то без веры совсем тоскливо. А заодно и с верой в незнакомца. Без его участия тут явно не обошлось.

Дома происходит нечто затмевающее встречу на Эльбе. Муха сходит с ума, Рита клещом впивается в Муху и не отпускает минут десять. Сына интересуется, чего такой бардак дома.

Слава богу, дети не спросили где мама? Потерпите ребятки, у папы дел невпроворот.

Пару лет назад количество различных неучтённых ништяков, прилипшее к моим цепким лапам, превысило разумные пределы и потребовало отдельного помещения под них.

Помещение было арендовано за те же ништяки. Знакомый по спорту в духе времени прихватизировал базу механизации с кучей складов и боксов и понабрал туда арендаторов. База, однако, была расположена на отшибе и большой популярностью у комерсов пока не пользовалась. Так что пару крайних боксов я занял без напряга.

В одном боксе переваливался хабар. Во втором обитало детище немецкого автопрома «Robur LD3000» — неприхотливый дизельный трехтонник, почти без пробега.

Это чудо немецкой инженерной мысли было сменено на три десятка нестандартных плит — пустоток. Ошиблись проектанты на 10 см, бывает. Проектному отделу от щедрот даже премию не уменьшили. Впрочем, это не косяк в объёмах конторы. Так, приятный для понимающих людей косячок.

Бегало чудо немецкой инженерной мысли пусть и не быстро, но экономично, укладываясь в 17 литров солярки на сотню километров. И пока не ломалось, потому как всю свою жизнь простояло на консервации. В целях повышения тактико–технических характеристик «чудо» было слегка модернизировано установкой топливных фильтров от КАМАЗа, сидений от него же, дополнительного аккумулятора на свечи накала и резиной от ГАЗ-52 на заднюю ось.

Резерв родной резины был оставлен для установки на переднюю ось, в виду слабости её ступичных подшипников, быстро рассыпавшихся на каляной резине советского производства.

В придачу к машине шёл движок–донор, КПП, корзина сцепления, редуктор заднего моста, дюжина свечей накала, запасной комплект распылителей. На изредка поездить отличный автомобильчик. Кабина со спальным местом, не как в КАМАЗе или МАЗе, но вполне достаточным для комфортного сна.

Не худший вариант транспортного средства для прорыва одной отдельно взятой семьи в сторону мифических ворот в иные миры. Тем более что других разумных вариантов у меня нет.

Начинаю паковать по ящикам всякую мелочёвку со стеллажей: большой балгарин, сварочник на 230 ампер, гидравлический трубогиб с кучей самодельных секторов, сверлильный станочек, заточной станок, газовые резаки, бензопила, компрессор, самодельная циркулярная электропила, куча электродов и отрезных дисков. Метизы: одних заклёпок несколько тысяч или пара коробок, как посмотреть. Финский шанцевый инструмент, пара составных алюминиевых лестниц. Комплект зимний резины для «девятки». Цветной метал и нержавейку гружу всю. Запихиваю хлысты мелких черных труб и стального уголка.

Если Гайцам попадусь, мне это дорого встанет, но не будем думать о грустном.

Часа через полтора к боксам подгребает бригада местных грузчиков.

За двойной тариф и литр сверху, все путное с моей точки зрения перекачивает из бокса в фургон. Финальным аккордом не успевшие толком разогреться грузчики закатывают в кунг четыре полных бочки солярки.

М–да, рессоры неприятно просели, а ещё дома грузиться. Впрочем, чего я хотел, один наваловский шаровой кран сотка с причиндалами почти на пару пудов тянет. А там только таких кранов одиннадцать штук. Электрических моторов кило на триста лежит. И проводов и кабелей примерно столько же.

К боксу подъезжают лица облечённые моим высочайшим доверием. Про мою нычку они в курсе. Ибо делиться надо, по законам жанра. Я и делился с ребятами. Или они со мной, тут, опять же, все сильно зависит от точки зрения.

— Ну–с, орелики, чего притараканили? — орелики откидывают борт газели и бодро начинают перегружать тюки и коробки.

Немного спецодежды, консервы, сухпай, чай, сахар, сгущёнка. Моторные и трансмиссионные масла, пластичные смазки, пять коробок импортной бумаги «А 4» формата, куча ручного инструмента и расходников. Нормально, в целом.

— Лампы керосиновые где, спички, соль, примус, свечи, батарейки, казан где?

Орелики тычут в здоровенную фанерную коробку, щедро обмотанную скотчем.

Понятно, продолжим допрос, — По медицине что?

Орелики застенчиво смотрят в землю.

— Стало быть, ничего. В целом не страшно, завтра подсуечусь на эту тему. Время вроде есть и варианты есть.

Сдаю ореликам бокс с тонной цемента в мешках, двумя дюжинами рулонов рубероида, и кучей разнокалиберных труб, уголка и прочего сортимента. Объясняю, где найти хозяина боксов и как правильно с ним перетереть за светлое будущее.

— Всё, свободны. Для всего мира и особенно для генерального, я ушёл в запой. Наглухо ушел. «Форд» послезавтра Витале сдадите. Мобила в бардачке, — отдаю ореликам ключи и документы на «Форд». Оставляя след на дорожной пыли, сентиментально провожу пальцами по крылу, — Спасибо старина, выручил.

Орелики бодро запрыгнули по тачкам и укатили в направлении конторы хозяина складов обустраивать свое светлое будущее. Жизнь продолжается.

А мне пора к дому ехать. Теперь я тут инородное тело.

— Где Никитос? Куда пропал? Три раза уже объявиться должен, — что–то как–то ссыкотно мне.

Но делать нечего, еду к дому. «Робур» пока определим на стоянку, во избежание, как говорится.

Дома все сильно лучше, чем в моих предположениях. Дети такие создания, что не могут долго грустить без текущей причины. Смотрят с кровати японское аниме. Муха уютно утроилась между детьми и даже не вышла встречать главу семьи. Непорядок, но на первый раз прощаю псину.

— Пап, там дядя Никита приходил. Сумку большую принёс. На кухне под столом глянь.

Гляну, гляну. Вот только поставлю комп в последний раз почту качать.

— Муха, отвянь, — требующая внимания псина солидно отходит на пару шагов и ложится на пол, умная, зараза.

Никита расстарался от всей души. Три сотни патронов, в основном пуля и картечь. Я так понимаю, он кого–то из нашей охотничьей бригады в помощь припахал. Разнокалиберная дробь, это уже из его личных запасов. Две дюжины латунных гильз двенадцатого калибра и древняя пулелейка особенно сильно греют душу. Точняк всей бригадой скидывались.

— С чем теперь мужики на охоту пойдут? В рукопашную кабана брать будут не иначе. Впрочем, с них и в рукопашную станется.

Под коробками с патронами нашёлся стационарный «Кенвуд», стоявший на ГАЗ 69 Никиты, и портативная радиостанция той же марки. Ещё одна такая же хранится у меня вместе с оружием. Придётся доставать, упустил я момент со связью.

Все это радиоэлектронное богатство в конце лета вернулось с очередной грандиозной стройки в малость неисправном виде (есть у меня подозрение, что кто–то ушлый до меня на него глаз положил и готовил к списанию) и намертво зацепилось за мои липкие ручки. Ремонт там и не потребовался, по сути. Так по мелочи, а списывать когда надо я и сам умею.

Ручные станции били километра на три–четыре, стационарная до двадцати уверенно и до двадцати пяти если повезёт. Для нашей охотничьей бригады то, что надо.

В самом низу сумки скромно притаился обрез «Зауэра», горсть патронов шестнадцатого калибра и свинорез, больше похожий на небольшой меч.

— Террорист, хренов, — все как надо положил, десяток бесконтейнерной, крупной дроби и пять пулевых. В свинорезе опознан штык от «98 Маузера». Ничего так, отлично сохранился тесачок, пригодится.

Пока Муха озорно гремит своей миской, а мелочь вяло ковыряется ложками в тарелках с ужином, сажусь разобрать скачанную почту.

— Не судьба, — подвожу черту под просмотром емайла. На «мыле» ничего ценного не обнаружилось, хотя и ожидалось. Обидно, но такова жизнь.

Бегло просмотрел мессаги FIDO, никому ничего не ответил. Перешёл на городские сплетни. Сплетни в целом радовали фактом того, что о поджоге «Блейзера» пока ни слова. Поставил жирную точку в сборах, раскидав комп и запаковав его в последнюю из оставшихся коробок.

— Муха, гулять пойдём? — Муха всем своим видом изображает готовность гулять.

Противно тренькает телефон — кому я там понадобился, на ночь глядя? Похоже, очередные неприятности, — снимаю трубку.

— У нас непредвиденные проблемы, — радует из трубки голос незнакомца. — Тебя кто–то активно пасет. Кто именно не знаю, но на систему не похоже. Скорее чья–то частная инициатива.

— Братва?

— Думаю да, сейчас дежурит серебристый «Бумер» пятёрка. До этого был «Чероки», — обрисовывает текущую диспозицию голос из трубки.

Это точно братва. Система отправила бы на слежку что–нибудь неприметное.

— Давно пасут?

— В больнице их не было. На базе, где твой грузовик стоит, уже были, — плохо. — У тебя в городе остались незаконченные дела?

Нет, у меня не осталось дел, ради которых стоит рисковать, не забранные деньги и медикаменты погоды не сделают.

— Нет, не осталось.

— Прекрасно. Утром уезжай из города. Сбрось хвост, только не как в прошлый раз, — незнакомец похоже неисправимый оптимист. — В крайнем случае, в точке встречи вас прикроют, но лучше до этого не доводить. Ты меня понял?

— Понял, я понял.

— Удачи, — щелчок и трубка запищала короткими гудками.

Из глубокой задумчивости, в которую я впал после телефонного разговора, меня вывел влажный пятачок уткнувшегося в ладонь Мухиного носа.

— Лохматая, пошли, пройдёмся, — Муха давно согласная.

В припаркованном на выезде из двора «Бумере» минимум двое на расслабоне. Курят, «блатняк» слушают. Диагноз сразу можно ставить. Что только с этим диагнозом делать? В войнушку играть заведомо бесперспективное занятие.

Оторваться от братвы на «Робуре»?

Да он отродясь больше 70 километров в час не выдавал, даже под горку. Хотя, кто сказал, что ехать можно только по асфальту?

В наглую подогнав грузовик к дому, за полчаса распихиваю по нему приготовленные шмотки.

Ребятишки в «Бумере» явно напряглись, но при этом изо всех сил делали вид, что они тут по другому поводу. Лицедеи хреновы, актеры индийского кинематографа и те убедительней играют.

Только бы они «Бумер» на «Чероки» или другой паркетник не поменяли. «Бумер» я сделаю с гарантией. «Чероки», я полагаю, тоже, но это уже сложнее.

Через час после возвращения грузовика на стоянку спускаюсь на первый этаж и аккуратно перекусываю провод перед выключателем освещения. Соседям придётся потерпеть минимум до завтра, а мне свет категорически не нужен.

Еще минут через двадцать в дверь звонит Боря.

Ну–с, посмотрим, что он приволок.

— Чо у вас со светом в подъезде? Чуть ебальник не разбил. Тебе–то без разницы, синяк туда, синяк сюда, а мне это ни к чему, — Боря тормознул в прихожей, разглядывая в зеркало потери, понесённые его экстерьером.

— Да отморозки какие–то завелись, лампочки пиздят. Достали уже.

— Лан, ближе к делу. Зацени, — Борис раскладывает на стол три толстенных цепи, восемь гаек и несколько золотых монет. К каждой цацке аккуратно примотана бумажка. — Четыреста три грамма, пробы разные, я тебе на каждую цацку написал вес и пробу, — Боря демонстрирует запись на примере самой толстой цепи. — Двенадцать триста с тебя, осилишь?

— Осилю, — даже останется немного, плюс рубли есть.

— Я тут по дороге к братве на сход заезжал. В Круглого стреляли, менты и братва город на уши ставят, — вот ведь не вовремя–то как, не наш день, не наш.

— И как?

— Мотоциклист шмальнул картечью из обреза. Две картечины у Круглого в жопе застряли, так что жить будет.

— А мотоциклист?

— Выкинул обрез и ушёл дворами.

— Когда это было?

— Часа в три, у ресторана его подловил.

Меня уже пасли в это время. А значит, по бандитской линии пока гадостей ждать не приходится. Им сейчас не до выяснения моей роли в аварии с «Блейзером». Но всё равно, такой движняк это нездорово.

— Все, не хворай! — Боря не пересчитывая убирает деньги.

— И тебе того же.

Перед сном обязательно нужно помыться и мелких помыть. И Муху, пожалуй, тоже. До скрипа помыть, когда представится следующая возможность одному богу известно.

Будильник поднимает меня в полпятого. Обычно я соня, а тут вскочил как огурец, это от нервов. Не включая света, стряпаю нехитрый завтрак. Привожу себя в порядок, в санузле можно свет включить, там окон нет.

Бужу детей. Помогаю им собраться, с загипсованными руками одевание даётся им непросто.

В темноте рубаем завтрак. Мелочь похоже прониклась моментом и наворачивает за обе щеки, это есть гут. Муха не отстает от мелких, все продукты нужно доесть. Вымыв посуду (соблюдем ритуал), заливаю кофе в термос. Бутербродов я еще с вечера нарезал. Так что все — готов.

Хотя нет, есть еще момент. Перекрываю краны воды и газа, отключаю свет. Теперь точно все.

Присаживаемся на дорожку. Тем паче она у нас длинная и по–любому в один конец.

За ночь «Бумер» сменил «Чероки». Это плохо, но не критично. Есть у меня задумка на этот случай. И дождик накрапывает несильный, что совсем уж в тему.

Свет в подъезде я намертво отрубил ещё вечером, возможно, поэтому наш выход из дома прошёл незамеченным. А может, кемарнули ребятки, не в армии чай, можно расслабиться.

Картина маслом — мужик с собакой и двое малышей в гипсе в пять утра играют в разведчиков. Что поделать, жить захочешь, ещё не так раскорячишься. Заложив изрядный крюк по пересеченной местности, подхожу к автостоянке с тыльной стороны. Вокруг грязно, нагажено и зассано, но выбирать не приходится. С этой стороны в заборе есть дырка, через которую мы, никем не замеченные, проникаем на стоянку.

По одному сажаю мелких в машину. У «Робура» кабина удобная, но высокая, зараза. За сиденьями оборудован спальник не хуже камазовского и даже есть шторки от лишних глаз. Вот там и поедет мое семейство.

По очереди снимаю пакеты с обуви мелких, лишняя грязь в машине ни к чему.

— Залегли сзади. Вести себя тихо. Без команды не выглядывать, — все равно ведь будут выглядывать, но с этим уже ничего не поделать — дети. Закончив с детьми, кое–как оттираю Мухе лапы. Сойдёт для сельской местности. Подхватив собаку под лапы, гружу псину в кабину. Пресекаю на корню Мухину попытку взгромоздиться на пассажирское сиденье.

Обиделась? Ну, такова твоя собачья доля, привыкай.

Сдираю с берцев изгвазданные пакеты и прячу обрез под сиденье.

Прежде чем завестись, обхожу машину по кругу. Не знаю, привычка сработала или интуиция не подвела. Наверно, и то, и другое.

За «Робуром» припаркована соседская «Ласточка».

Почему «Ласточка»? Да потому, что при езде не хуже птицы машет насквозь прогнившими крыльями.

Владелец «Москвича» — мой соседушка сверху. Изрядная скотина, попортившая мне немало нервов. Мало того, что данный гражданин алкоголик и мудак по жизни, так у него еще супруга женщина безотказная, как автомат Калашникова, и производительная как швейная машинка «Зингер». Бурное выяснения отношений по пьяной лавочке для них обычное дело. А уж когда благоверная супружница в очередной раз награждает муженька чем–нибудь венерическим, разбор полетов затягивается далеко за полночь.

И управы на этого кадра нет никакой. Случись что, этого мудака прикроет старший брат — еще больший мудак и пьяница, но при этом ажно целый капитан милиции.

Проколоть «Москвичу» колеса, это как–то слишком по–детски. А вот проверить прицепленный к «Москвичу» тентовый прицепчик и полезно, и приятно.

Позднее осеннее утро еще только собирается вступить в свои права. В густом сумраке дальний угол стоянки охраннику почти невиден. Так еще проведение «досмотра» пройдет под прикрытием робуровского фургона.

— Как–то шли на дело…… н–да, — меня охватывает дрожь азарта. — Ну–с, что там у нас? Опять родной завод обнес?

Точно обнес. В прицепе лежат десять деревянных ящиков. Что там в моих ящиках?

Вот это приз! Если верить этикетке, в ящике трехгранные напильники. Большой дефицит по части точить зубья пил.

Что там дальше? Напильник плоский. Тоже хорошо, там, куда я направляюсь, точно пригодятся. По ящику надфилей плоских, круглых, треугольных. Два ящика с полотнами для пил по металлу.

Беру все!

Ящик штангельциркулей и ящик микрометров. Полезность измерительного инструмента не так очевидна, но не бросать же.

Последний ящик, самый тяжелый — здоровенные плоские напильники. Тоже очень гут, но, чтобы погрузить этот «очень гут», пришлось вскрыть ящик и часть напильников переносить отдельно.

Все.

Хотя нет.

Пошарив у забора, гружу в прицеп десяток кирпичей и мятый колесный диск от грузовика. Жалобно скрипя пружинами, вновь нагруженный прицеп оседает до прежнего уровня. Окончательно восстанавливаю маскировку, зашнуровав тент.

Вряд ли соседушка полезет проверять содержимое прицепа прямо на стоянке. С утра ему, как правило, не до этого. А когда пропажа вскроется, предъявить что–то охранникам стоянки будет весьма проблематично.

Лично мне охранники зла не делали. Так что и я не буду создавать им лишних проблем. Как минимум постараюсь, а там уж как сложится.

Пора заводиться.

— Ключ на старт, — так космонавты говорят. Мелочь уже обустроилась на спальнике и выглядывает из–за занавесок. Им не страшно, им интересно, а вот мне страшно.

Включаю свечи накала, через пятнадцать секунд контрольная свеча под торпедой покраснела — можно заводить. «Дойцевский» движок шумноват и сильно дымит при запуске. Три минуты гоняю двигатель на холостых оборотах.

Виден я торпедам из «Чероки»?

Без толку гадать — ехать надо.

Братва проспала мои подготовительные действия, но на выезд среагировала бодро. Проезжая мимо джипа вижу, как браток за рулём достаёт мобильник.

— Нус, понеслась, — как говорится.

И минуты не прошло, «Чероки» повис у меня на хвосте. Мотор у них прогретый поди, это мне ещё минут десять на ходу прогреваться. Впрочем, я не тороплюсь, пока все по плану.

А по плану у нас потихоньку ехать на базу к моим боксам. Со слов незнакомца в плаще именно там меня вчера выпасли. Значит, скорее всего, знают — на базе одни ворота. Вопрос в том сунется братва за мной на территорию базы или будет ждать у ворот?

Не сунулись, это есть гут. Немногие знают, что на базе есть эвакуационный проезд на территорию соседней котельной.

Подруливаю к металлическим воротам проезда. На этих воротах замка отродясь не было. Створки ворот обмотаны между собой цепью. Звенья цепи прихвачены сваркой.

— А вдруг пожар? А путь эвакуации перекрыт. Непорядок это, так считаю, — будем исправлять.

После пятого проворота лома сварка отскочила.

— Вот теперь порядок, — проезжаю и заматываю цепь на место. Если не приглядываться, кажется, что с воротами эвакуационного проезда все по–старому.

Насколько у ребят терпения хватит? Полчаса, а то и час, думаю мне обеспечено.

Пожарный проезд проходит мимо громады заляпанных ёмкостей мазутохранилища. Оставив за спиной котельную, въезжаю прямо на железнодорожные пути тупиковой ветки. Двести метров до переезда крадусь прямо по полотну путей. Грузовик от души колбасит. Зубы отстукивают чечетку в такт оставляемым за спиной шпалам. Мелким такая езда в радость, Муха недовольно обижено рычит, а я думаю, что у меня минимум один зуб лечить нужно. Пока зуб не болит, но это временно. А вот когда он заболит, лечить его будет негде. Только удалять, причем, скорее всего, удалять придется самому.

Н–да, перспектива.

Задворками почти час крадусь к северной окраине города. Выезды из города пасут, к бабке не ходи. Будем надеяться, северную сторону города пасут не так плотно. На северной стороне выездов из города всего три. Да и пропал я на южной стороне, а там есть, где потеряться, ищите.

Кроме дорог в России, как известно, есть ещё направления. Одно такое направление берет начало в конце огромного гаражного кооператива. Проходит мимо городской свалки к старому карьеру, за которым начинается просека высоковольтной линии.

Через карьер теоретически можно проехать даже на легковушке, я бы проехал, пожалуй. А вот следующие двадцать две версты вдоль высоковольтки от карьера до птицефабрики, тут уже минимум УАЗ или «Ниссан Патрол» и то не факт, что брод проедут. Даже для грузовика это не самая тривиальная задача. Дорога там теоретически есть, но только теоретически, хорошо хоть серьёзных дождей не было уже неделю и глубина в ручье вряд ли больше полуметра. Впрочем, полметра глубины более чем достаточно, чтобы сбросить с хвоста любую легковушку.

Двадцать два километра за час и оторванное зеркало — весьма неплохо в моей ситуации. Теперь десять минут до трассы и самый опасный участок пути — шесть километров по магистральной автотрассе до поворота на щебёночный грейдер, идущий почти параллельно основной трассе. На грейдере меня искать не станут, официально он тупиковый. Только не для того, кто почти пять лет охотился в тех местах. По лесным дорогам можно проехать к лесхозу и проселком выскочить обратно на трассу, совсем рядом с местом аварии. А там до границы области минут сорок, и пост ГАИ на границе с соседней областью можно запросто объехать.

Хм, а не тормознуть ли нам? Навестить места боевой славы. Имеется у меня там интерес.

Не доехав триста метров до магистральной автотрассы, паркуюсь за полуразвалившимся коровником.

— Упорная братва попалась, — оптика «Б7» выцепляет на трассе вчерашний «Бумер».

Ожидаемо, в целом. Ребятки пасут развилку двух крупных дорог. Если выезжать из города по асфальту, другой дороги нет.

Но я уже в километре у них за спиной.

Даже если у братвы в «Бумере» глаза на затылке и оптика не хуже моей, заметить меня с километровой дистанции, да еще в интенсивном трафике, это уже по части невероятного.

Дождавшись особенно густого потока машин, выезжаю на трассу.

— Фу–ух…, — 90 почти километров в час выжал из головастика. — Головастик, не сплохеет тебе? — мотор «Робура» отвечает ровным рокотом. Перегрелся чутка, но в пределах разумного.

Свернув с трассы на грейдер, через пару часов спокойненько доезжаю до места аварии.

Останков машин уже нет. На обгоревшей коре дерева режет глаз пара новых, вычурно ярких венков.

Это мы поправим, так считаю. Я ещё поссу на ваши венки, не сомневайтесь.

Разбуженные затемно, мелкие, к счастью, отбились спать и не видят этого места. Может и не узнали бы место трагедии, но не хочу проверять.

Дабы не отсвечивать лишний раз, встаю, не доезжая поворота с лесхоза на трассу.

— Муха, пошли, разомнёмся, — собака радостно виляет хвостом и бодро выскакивает из кабины.

Недели еще не прошло, а как все закрутилось. Стою на месте, где моя «девятка» нашла свой последний приют. Муха что–то почуяла и впала в лёгкий неадекват.

— Туда я его кидал. Метров на пятнадцать, вряд ли больше, но никак не меньше десяти, — размышляя вслух, нарезаю себе сектор поисков. — Всплеск был, — это я точно помню.

В секторе поиска придорожный кювет как раз пересекается с сильно заросшим полевым арыком. Не знал бы куда кидал, в жизни не нашёл.

— Да ты оказывается АПБ, а не АПС, — на мой личный вкус, АПБ лучше будет, а если глушитель с рамкой приклада раздобыть — совсем красота.

— Здоровенный какой, — машинально пытаюсь засунуть АПБ в карман. Не лезет, зараза. Ладно, так донесу, тут не далеко. Отщёлкиваю обойму, передёргиваю затвор, снимаю с затворной задержки. Подбираю с травы выскочивший цилиндрик патрона. В машине разберёмся с патронами и слегка почистим волыну. А пока нечего тут отсвечивать.

Судя по всему компетентные органы про этот ствол не в курсе. Иначе они тут бы все перерыли.

— Муха, пошли. Нас ждут дальние страны, — сделав крюк в сторону обгорелых тополей, срываю венки в грязь. Не забываю поссать на них, как обещал.

В машине выщёлкиваю патроны из магазина, пересчитываю и протираю. В наличии семнадцать штук. А в магазин входит двадцать, если мне память не изменяет. Разбираю ствол, протираю влагу, остальное потерпит до вечера. Собираю волыну, вставляю набитый магазин.

— Нет тебе пока доверия, но все же лучше чем ничего, — убираю АПБ к обрезу.

Застоялся я что–то, ехать пора.

Почти на самой границе области меня ждет еще одна заранее запланированная встреча.

Ржавые сопли колючей проволоки густо натянуты по двум рядам покосившихся столбиков. Обшарпанный домик КПП жиденько дымит невысокой трубой. Ворота с красной звездой. Растрескавшийся асфальт давно не ремонтированной дороги и змейка бетонных блоков перед воротами. Все как положено в уважающей себя воинской части.

Личного состава в части осталось десяток офицеров и две дюжины набранных по контракту местных мужиков. Из работы в поселке только пилорама и небольшая рыбацкая артель. Так что возможность служить по контракту единственное, что не дает поселку скатиться в совсем уж беспросветное состояние.

Служба у контрактников в основном охранного плана. В зной, в снег, в дождь и с похмелья суровые поселковые мужики вышагивают по тропинке между рядами колючей проволоки, несут службу на десятке караульных вышек, разбросанных по периметру части.

Когда «Варшавский договор» стал неактуален, перед армией в полный рост встала проблема, куда выводить технику и имущество ЗГВ? Страстно возжелавшие независимости, бывшие братские народы добавили армии очередных проблем с техникой и имуществом. Вот тут и пригодились такие вот забытые богом среди бескрайних лесов части и полигоны. Внутри охраняемого периметра встали не очень ровные ряды окрашенной в темно–зеленый цвет техники. Что могло ездить и стрелять, поехало ездить и стрелять, благо нынче есть где. А что ездить и стрелять уже не в состоянии, но по каким–то причинам не подлежит списанию, распихали по таким вот складам.

Воинской частью железной рукой правил подполковник Петров Сергей Петрович. Железная хватка подполковника заключалось не только в поддержании в части относительного порядка, но и в неукоснительной заботе о том, чтобы без его ведома шустрые прапорщики не могли свинтить с вверенной им техники ничего ценного. А свинтить там было что.

Подполковник был человеком весьма своеобразным. Сказать, что подполковник любитель охоты и рыбалки, это ровным счетом ничего не сказать. Сергей был заматеревшим фанатом подобного активного отдыха. И через это ничуть не тяготился должностью в глубоком захолустье, все свободное от службы время отдавая любимым увлечениям и строительству дачи на живописном берегу местного озера.

Судьба свела нас с подполковником на охоте. Слово за слово, стаканчик на крови, приглашение поблеснить щурят по перволедице, и как итог — налаживание взаимовыгодного сотрудничества. Серега грамотно, но не зарываясь, списывал резину, запчасти, топливо, а иногда и технику, взамен получая стройматериалы для своей дачи и зеленые бумажки с портретами мертвых президентов.

В гости к этому замечательному человеку я и собирался заехать, закрыть пару незакрытых вопросов.

КПП встречает меня теплом пузатой протопленной печки и хмурым прапорщиком из местных с сильнейшим выхлопом после вчерашнего.

— К кому? — служивый устало проводит ладонью по заспанной морде.

— Здравия желаю, товарищ прапорщик. К командиру.

— Как доложить?

Ответить не успеваю. За окном визжат тормоза, и в тамбур КПП вихрем врывается командир части.

— Дежурный, автомат твой, быстрее! — подполковник хватает протянутое прапорщиком оружие. Когда подполковник успел отомкнуть магазин, я не успел заметить. Настолько быстрые и отточенные движения у Сергея. Подполковник выбивает из магазина два патрона и прячет их в карман. — Дай пустой магазин, — требует у прапора начальство. Прапор протягивает начальству пустой магазин. — Дэн, чего встал? Ты же на охоту приехал, — не спрашивает, утверждает подполковник. — Хватай ружье и поехали.

Логику подполковника можно понять. Раз я приехал на своем грузовике — значит, на охоту собрался. Да и одет я соответственно.

— Товарищ подполковник, я вообще–то по делу.

Но подполковник неумолим, — Дела двадцать минут подождут. Есть ствол под рукой?

— Ну, как сказать, в общем, есть, — мое ружье упаковано глубоко в недра «головастика», так что обойдусь обрезом. Тем более в данной местности этим никого не удивишь.

— Бери, и поехали, — торопит подполковник.

Сказав детям, что папа скоро, прячу под куртку обрез и запрыгиваю в нетерпеливо ждущий рядом УАЗ.

— Давай, давай не спи! — гонит водителя командир.

— Куда едем? — интересуюсь у Сергея.

— Да тут, на седьмом посту кабанчик в колючке запутался. Будем брать.

Достав из кармана пару патронов, подполковник снаряжает выданный прапором пустой магазин.

До седьмого поста УАЗик долетел минут за десять. На месте нас ждет пожилой, сильно заросший субъект, закутанный в армейскую плащ–палатку.

— Митрич, показывай, — подполковник так торопится, что даже не удосуживается захлопнуть двери УАЗа. Мужик молча направляется вдоль периметра.

Натоптанная по желто–оранжевому ковру опавшей листвы тропинка петляет по мелкому смешанному подлеску. Кристально–чистый осенний воздух пропитанный запахом хвои приятно щекочет ноздри. Где–то чуть в стороне тихонечко журчит ручеек. Птички поют. Слабый ветерок нежно гладит сильно поредевшие кроны. В памяти сами собой всплывают заученные в школе строки Пушкина, очень точно и емко передавшего саму суть русской осени.

Унылая пора! очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса,

Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и в золото одетые леса.

Всё–таки удивительный народ — русские. Все прогрессивное человечество из века в век видело чернокожих исключительно в ударном труде на плантациях, но на плантациях России неграм зябко даже летом. Поэтому Арапа Петра Великого не сгноили во глубине сибирских руд.

И не прогадали, его кучерявого правнука муза вознесла на самый верх поэтического Олимпа.

— Пришли, тута он, — субъект в плащ–палатке отступил в сторону, пропуская вперед клацнувшее затвором калаша начальство.

— Митрич, табельное твое где? — вкрадчиво поинтересовалось начальство.

— Где–где, в оружейке осталось. Я же не пацан малолетний с такой дурой взад–назад по лестнице скакать, — равнодушно пробурчал Митрич.

Выслушав объяснение дичайшего нарушения устава, подполковник тяжело вдохнул, покачал головой и двинулся в сторону хрюкающего где–то в высокой траве зверя.

Скажу честно, понять могу обоих.

И подполковника, которому просто негде набрать других кадров. Потому приходится терпеть тех, что есть.

И пенсионера Митрича, которому просто залезть на десятиметровую караульную вышку, уже подвиг. А уж тащить наверх неудобную трехлинейку это сродни мазохизма. Вот и ходят мужики на пост без оружия. Знают, с этой стороны часть вплотную граничит с болотом, из которого кроме кабана или кикиморы с лешими выйти некому.

Но кабану военное имущество не интересно, а кикиморы, лешие и прочие социальные элементы с местными мужиками предпочитают не связываться. Ибо места тут глухие, а люди живут суровые.

— Ты смотри, какой красавец. Не меньше центнера будет, — подполковник вскидывает автомат к плечу выцеливая зверя.

Хотя чего его выцеливать? Кабан почти неподвижен. Плотно перехлестнутый кольцом колючей проволоки, глубоко впившимся в толстую шкуру, хрипящий зверь прижал уши и развернулся в нашу сторону.

Я даже не стал взводить курки обреза. Это не охота, это расстрел.

Бах!

Чиркнув по кабаньей холке, пуля рвет сталь захлестнувшей зверя стальной петли.

— УИИИИИ, — секач срывается с места.

Судорожно взвожу курки обреза, понимая — не успеваю!

Бах!

Подстреленный зверь падает на землю в паре метров от подполковника.

— Неправильно это, в привязанного зверя стрелять. У зверя должен быть шанс, — спокойный, как танк, подполковник кидает автомат впавшему в ступор водителю. — Митрич, ты тут разделай все как положено, я за мясом машину пришлю через часик.

— Сделаем, — с видом факира Митрич материализует в руке охотничий нож. Прелести охоты ему по барабану. У него чисто житейский интерес — отщипнуть долю от почти центнера свежего мяса. Местные они вообще не охотники, в городском понимании этого термина, они добытчики. Это я могу позволить себе извести десяток патронов на одну тощую утку. А такие вот Митричи будут терпеливо ждать, пока с одного самокрута на дымаре смогут взять две–три птицы.

Всю обратную дорогу молчим каждый о своем. Высадив меня у КПП, подполковник дает команду дежурному, чтобы меня пропустили на территорию части и уезжает в направлении штаба.

Проверив мелких, прячу обрез под сиденье. Застраиваю порывающуюся выскочить из кабины Муху. Люди возле части ходят самые разные, и в голове у них не всегда хорошие мысли. Так что пусть псина посидит в кабине. На случай, если какой–нибудь ухарь из местных захочет заглянуть в мою машину.

Без проблем миновав КПП с сонным прапорщиком, захожу на территорию части. Через сотню метров окаймленная огромными тополями дорога упирается в небольшой плац перед зданием штаба. Все тот же потрескавшийся асфальт, крашеный белым бордюр, блеклые стенды, демонстрирующие приемы строевой подготовки и обращения с оружием и плотная группа офицеров в курилке, окружившая водилу командирского УАЗа. Дымя дешёвыми сигаретами, защитники Родины увлеченно слушают пересказ подробностей командирской охоты.

— Секачина матерый попался, видать, еще ночью в колючке запутался. Я думал, командир его тупо завалит, — рассказчик жадно затянулся сигаретой. — А он говорит, мол, у зверя должен быть шанс. Иначе охота ему не в кайф. И первым выстрелом перебивает проволоку. Кабан как рванет. Я думал все — конец, а у меня тесть бидон первача выгнал. Вечером пробовать звал. Обидно, понимаешь.

— Ты про кабана рассказывай, про самогон после расскажешь, — слушатели возвращают рассказчика в прежнее русло.

— А, ну да. Значитца командир кабана поближе подпустил, и почти в упор — Бах! Наповал, — водила докурил папиросу и утопил окурок в приспособленной под пепельницу консервной банке.

Офицеры, загудели, обсуждая рассказ. Мнения разнились. От — командир прав, как охотник, до — все охотники мудаки, а водки можно и без подобного экстрима выпить. А еще лучше водки и по бабам, потому как после водки все бабы красавицы.

Оставив за спиной курилку, подхожу к длинному, приземистому бараку, в котором размещается штаб части.

Собственно штаб там занимает едва ли треть здания. Остальная часть отведена под расквартирование офицерского состава. Условия проживания соответствующие: печное отопление, вода в колодце и деревянная будка сортира в полусотне метров от здания.

Есть мнение, спартанцы считали себя очень суровыми парнями. Сюда бы такого спартанца или другую голливудскую рембу. Чисто чтобы заценили, как оно, при минус тридцати в подобном сортире большую нужду справить.

Под мысли о спартанцах, рембах и трескучих морозах дохожу до обитой красным дерматином двери командирского кабинета.

В кабинете все, как положено военному начальству. Сверкающий лаком длинный Т–образный стол. Слегка запылившееся знамя части. На стене портрет первого президента Российской Федерации. На столе три стареньких телефона, здоровенный аппарат полевой связи, аккуратная пачка документов, бронзовый бюст товарища Сталина и недопитый стакан давно остывшего чая. За спиной подполковника под портретом президента на специальной подставке красуются два карабина — немецкий «98 Маузер» и что–то имеющее оптический прицел и явно мосинские корни.

— Новая игрушка? — киваю на стойку с оружием.

— Нет. Я свой КО-44 на новую ложу переставил. Тут соседу на склады вооружений пришел вагон ореховых лож. Причем все под списание. Сечешь тему?

Еще бы я не сёк. Если сосед не круглый идиот, за такой дефицит он себе внеочередное звание и квартиру от Министерства Обороны продавит. Заядлых охотников в штабах через одного и от подобного презента никто не откажется. Да и в местной администрации он через это немало вопросов решить сможет. А что останется после всех гешефтов и что не успеют растащить ушлые прапорщики, по–тихому уйдет на продажу.

Ладная ружбайка получилась. Покрутив в руках КО, возвращаю карабин хозяину.

— Серег, а почему ты кабана из «калаша» валил, а не из этой прелести?

— Да я на втором полигоне технику принимал. Прислали тут очередной металлолом. Как узнал про кабанчика, все мысли разом отшибло, сразу в УАЗ и за ворота метнулся.

Подполковник выставил на стол начатую бутылку болгарского бренди, пару стаканов, упаковку шоколада из армейского пайка и принялся строгать на ломтики лимон с толстой шкуркой.

— Серег, а ты ведь промазал первым выстрелом?

Подполковник выдержал паузу, разлил бренди по стаканам. Протянул мне стакан и, посмотрев в глаза, признался, — Промазал.

— Н–де, раз в год и палка стреляет. Я чуть штаны не обмочил, когда проволоку перебило.

— Что, хапнул адреналинчику? — с нотками сарказма в голосе интересуется подполковник.

— Не то слово, хапнул, ноги до сих пор ватные, — честно признаюсь в своих ощущениях.

— Это мы сейчас поправим, — подполковник придвигает к себе бутылку бренди.

— Мне чисто символически наливай, я по делу заехал, — останавливаю подполковника, собирающего разливать еще по одной.

Подполковник игнорирует мое замечание, — Давай не чокаясь.

— Давай, — тут не откажешь.

На третьем круге полковник свою печень не щадит, но мне наливает чисто символически.

— Рассказывай, зачем приехал?

Собственно, что тут рассказывать? С очередным призывом в расположение данной части прибыло два летехи–пиджака. Крепко выругавшись, командир части сел думать, куда приспособить, а главное где поселить внезапно свалившееся на него счастье.

Если с «приспособить» вариантов была масса. Был бы солдат (в данном случае офицер), а уж задачу для него толковый командир всегда найдет. В крайнем случае, круглое потаскают и квадратное покатают. То с «где поселить» вариантов не было, от слова совсем. Не на дачу же командирскую их пускать.

Я так и не узнал, чья светлая голова придумала поселить летех в чудом сохранившейся сторожке, оседлавшей входящую на территорию части железнодорожную ветку.

Сложенное из тёмно–красного кирпича, одноэтажное здание сторожки по своему возрасту вполне тянуло на исторический памятник регионального значения. Однако несмотря на почтенный возраст имело толстые крепкие стены и расположенный рядом силовой шкаф, от которого запитывалось освещение подъездного пути.

На этом прелести строения заканчивались. Печка развалилась, полы сгнили, оконные и дверные проемы давно заколотили деревянными щитами, ржавое железо крыши из последних сил цеплялась за стены прогнившими стропилами.

По части пиломатериалов и столярных изделий, зам. по тылу быстро нашел общий язык с мужиками местной пилорамы. Что на что меняли, не знаю, но окна, двери, потолок, пол и новые стропила местные сварганили за две недели.

А вот с гвоздями, кирпичом, цементом, краской, толем, шифером и прочими стройматериалами командир части напряг меня. С обещанием рассчитаться, как только, так сразу.

Рассудив, что поскольку «пиджаки» получили высшее образование в инженерно–строительном вузе, будет правильным возложить обустройство быта на них самих.

Пару–тройку дней новоиспеченные защитники Родины бухали от безнадеги, потом бухло закончилось и от меня прибыла машина стройматериалов. Сменив хаки на старые ватники, «пиджаки» приступили к обустройству нового своего жилища. А поскольку в строительном вузе у них были неплохие учителя и руки росли из правильно места (ну почти правильного), отремонтировали старое здание так, что командование задумалось, а не доверить ли хлопцам объект посерьезнее. Например, командирскую дачу.

За три недели «пиджаки» заложили кирпичом лишние окна, подновили и подкрасили–подмазали стены, покрыли крышу. Установили в углу возле двери армейскую печку, вдоль стен поставили стол и две скрипучие кровати. И вообще оборзели настолько, что через месяц начали втихушку водить в гости поселковых девок.

Вот за эти стройматериалы и еще кое–что по мелочи, я и предложил Сереге рассчитаться. Ибо, «как только, так сразу» наступило.

В зачет оказанных подполковнику услуг мне очень хотелось поиметь одноосный полуприцеп к моему головастику. Благо у него их не считано ржавеет. Прицепы уложены друг на друга, а все равно места не хватает. И две–три армейские палатки, если, конечно, они имеются в Серегином хозяйстве.

Про развод со стороны человека в кожаном плаще думать совсем не хочется. Слишком уж все круто заварено. И я уже смирился с тем, что дорога мне предстоит дальняя и полезностей придется везти много. И начинать жизнь на новом месте значительно удобней в уюте просторной армейской палатки, а не под открытым небом.

Как Серега решал проблему, мне неинтересно. Тем более что пришлось накинуть сверху еще три сотни баксов. Но через полтора часа на глухой лесной дороге тормознулась «шишига» с прицепом.

За рулем сидит водитель командирского УАЗа. У него с командиром свои, доверительные отношения. И на подобные мероприятия он привлекается не первый раз.

— Принимай аппарат. Махну не глядя. Танка, извини, не было, — в стиле Быкова — «Маэстро» шутит водитель.

— А это что за тюки? — интересуюсь у водителя на предмет уложенных в прицеп громадных парусиновых мешков.

— Палатка армейская УЗ-68, в количестве две штуки, — поясняет водитель.

Вдвоем мы быстро перецепляем прицеп к моей машине, и «шишига» резво уезжает по своим делам, причем в направлении, прямо противоположном расположению части. По всему, шустрый водитель уехал решать какие–то свои проблемы.

А мне своих проблем хватит. Например, как дальше ехать с прицепом, на который у меня нет документов?

Хорошо хоть дальнейший маршрут позволяет проехать по периферийным дорогам районного значения. Встреча с ГАИ мне строго противопоказана. Документов на прицеп у меня нет, а в правах только две категории «В» и «С» и про прицеп там нет ни слова.

Пункт назначения.

Дальние пригороды Северной Столицы.

Конец осени 1996 года.

Поздно вечером того же дня, без приключений прибываю по указанному адресу на дальних подъездах к северной столице.

— Знакомая картина, — до перестройки это была фабрика, сейчас раздербаненная на сотню мелких кусков. Волчий оскал приватизации во всей красе.

У вооружённого гладкой «Сайгой» охранника на въезде интересуюсь, — Где тут «39АТ»?

Охранник поправляет «Сайгу» и указывает на проезд между цехами. Уже начав движение, в уцелевшее зеркало заднего вида замечаю, как охранник подносит рацию к губам.

Ну–ну, перекладываю обрез поближе, АПБ пока вне игры. Но это так, жест самоуспокоения или скорее отчаянья. С двумя детьми под боком воевать не получится в принципе.

Вот и нужные ворота с номером «39АТ». Сигналю, ворота отползают в сторону. На этих воротах охрана совсем иного сорта. Вооруженные «калашами», затянутые в чёрную униформу, очень дисциплинированные ребята. На вид, все за сорок, но все как один — поджарые и резкие в движениях. Физически ощущаю, волчары ещё те. Нет, это определённо не чоповцы из отставников и мой смешной обрез мне тут не помощник, даже дёрнуться не успею.

Метрах в тридцати за первыми воротами, ещё более серьёзная стена и соответствующие ворота. Не иначе сам Церетелли тут мастерство оттачивал.

Поздно очковать, теперь только плыть по течению. Открываю дверь и протягиваю подошедшему охраннику инструкцию от незнакомца. Боец мельком оглядывает кабину и подмигивает детям. Муха скалится, загривок вздыблен — серьёзный настрой у псинки.

— Толковый пёс, службу понимает правильно. В фургоне что? — Мухины потуги совершенно не производят на мужика впечатления.

— Ништяки разные. Мне сказали — «Бери все, до чего дотянешься, ТАМ все сгодится», — разглядываю шеврон в виде перевёрнутой пирамиды над всевидящим оком. — «Великий Архитектор вселенной» одобряет, стало быть?

— Не совсем так, но в целом, верно. Открой кунг, — командует охранник.

Открою, куда же я денусь.

— Нормально, закрывай. Если есть желание передумать, сейчас самое время. Проедешь ворота, потом только один путь, в портал. — Передумаешь за воротами, силой в портал запихнём.

— Бывает такое? — залезая обратно в кабину, интересуюсь у охранника.

— Бывает.

— У меня один вариант остался — только вперед. Даже, ни шагу назад, нет варианта. Только вперед.

— Оружие, если есть, из машины не доставай. Иначе конфискуем, — предупреждает охранник.

Ворота–монстрики медленно отползают в сторону.

Все, как говорят летчики — точка невозвращения пройдена.

За воротами зажатый с трёх сторон корпусами цехов, вымощенный бетоном дорожных плит двор. Вдоль стен выстроился парк военной техники: 157–й и 131–й ЗиЛы, «Шестьдесят шестые» и пара 63–х «газонов», УАЗы, «Урал», КамАЗы, КрАЗ–вездеход, полноприводный МАЗ–топливозаправщик. Даже БТР-60 есть. Такой вот зоопарк.

— По правой стороне крайние ворота твои, — охранник возвращает мне листок–инструкцию.

Пока я не спеша двигался вдоль парка техники, указанные мне ворота гостеприимно отползли в сторону.

Хм, портальная мойка, неожиданно как. Минут пять «Робур» моют и трут вращающимися щётками. Затем так обдувают воздухом, что машину изрядно покачивает из стороны в сторону. Красный свет под потолком сменяется зеленым.

— За буровую установку, на «14А» становись, — командуют из динамиков под потолком.

О тех, не слишком далёких временах, когда тут был заводской цех, напоминают лишь портальные краны под крышей. Гулкое эхо гуляет под сводами огромного пустого пространства, с неброско, но добротно покрашенными стенами, и чистеньким бетонным полом. Все это залито мягким светом новомодных, импортных светильников.

На полу размечены и пронумерованы машино–места. Проезжая вдоль ряда КамАЗов и одного «Урала», жадно разглядываю выстроенную технику. Машины оттюнингованы так, что «Робуру», похоже, стало стыдно за себя, убогого. Мощные бампера, веткоотбойники, явно нестандартные топливные баки, антенны радиостанций, люстры навесных фар, дополнительные запаски.

Ох, ни фига себе. У них и ПАРМ есть, и топливозаправщик, и передвижная лаборатория, и машина радиосвязи с прицепным генератором. И если я правильно понимаю пара скотовозов (зачем только?). Серьёзно подготовились люди. На все машины нанесена эмблема «Архитектора вселенной».

Занимаю отведённое мне место.

— Все, ребятки, приехали. Пошли, разомнёмся, — помогаю моему семейству покинуть машину.

За машиной в стене дверь с таким же, как и на парковке, номером. Ключ в дверях. Нам, видимо, туда.

За дверью комнатка с парой узких кроватей, стол, пара стульев, микроволновка, чайник, небольшой телевизор под потолком. За дверью в противоположном конце комнатки санузел с душем.

Для уставшего от суточного перехода семейства более чем комфортные условия. Тем более, что надолго нас тут не задержат.

— Снимаем куртки, моем руки, а папка убывает на рекогносцировку местности. Как приду, ужинать будем.

— Куда? — два детских голоса сливаются в один.

Даже Муха смотрит на меня с вопросительно–подозрительным выражением на морде.

— На разведку.

— Языка брать будешь? — интересуется сына.

— Нет, буду брать вещи, менее прозаичные и более полезные.

— Какие вещи? — интересуется хозяйственная доча.

— Быстро руки мыть! — оставляю за собой право последнего слова.

Закрыв дверь на ключ, на всякий случай запираю еще и двери машины.

В противоположном конце ангара призывно светятся окна местного офиса. По пути присматриваюсь к припаркованной технике. За буровой лабают Высоцкого на гитаре. Неплохо так лабают, с душой.

При Советской власти в этом углу цеха располагались подсобные помещения. Внизу были раздевалки, душевые и склады под разную мелочёвку. Над ними, на антресолях второго яруса располагались кабинеты начальника цеха, нормировщиков, и прочих людей, потребных для работы цеха. С высоты второго яруса антресолей удобно наблюдать за работой цеха — все как на ладони.

Новые хозяева фабрики не стали менять подобную практику, внизу на дверях надписи «склад N…», «Дезинфекционная», «Карантин».

Поднимаюсь на второй ярус. Через стекло новомодного стеклопакета (богатые буратины) мне машут рукой, — иди сюда, мол.

— Ого, — буратины не перестают удивлять. По части оргтехники кабинет оборудован так, что мой бывший начальничек мог бы позавидовать. Причём все это функционально и без излишеств.

В просторном кабинете сейчас всего двое. Работающая на компьютере девушка примерно моего возраста и махавший мне через окно парень, в данный момент занятый тем, что без затей пялится на формы особы за компьютером.

Особа тонко троллит паренька. Сжимает кисти рук в замок и тянет сцепленные руки перед собой. Устала от трудов праведных, ага. Форменная блузка при этом на разрыв натягивается на немаленькой груди. Хлопчик с видимым усилием отрывается от созерцания вторичных половых признаков коллеги и фокусирует взгляд на моей скромной персоне.

— Я вас проинструктирую о порядке перехода и выдам идентификационные документы, — мямлит хлопчик. — Сейчас вас сфотографируем…..

У особы с немаленькой грудью со стола соскальзывает лист бумаги. Девушка покидает рабочее место и наклоняется (машинально отмечаю отличную растяжку) за ускользнувшим листочком. Вид на это действо не оставляет равнодушным даже меня, а паренёк из местных вообще где–то в нирване. Еще немного и слюни пускать начнет.

— Молодой человек, Вас ничего не смущает? — хлопец пытается сфокусировать взгляд на мне. Получается у него не сразу.

— Ой, простите, Татьяна кого хочешь смутит, — юноша все еще не здесь.

Спермотоксикоз у него, что ли?

— Меня смущают не способные посрамить саму Венеру или Афродиту формы вашей коллеги, — за моей спиной раздается едва слышное фырканье. — Меня смущает, как будет смотреться моя морда лица на фотографии. Детей тоже фотографировать нужно, я полагаю? — хлопчик наконец–то спускается на грешную землю. — Так вот у них лица не менее живописны. Отличные документы получатся, так считаю.

— Да, действительно, что же делать?

Новенький он тут, что ли? Вот свезло, так свезло.

— Где это Вас так? — мямлит хлопец.

Да он, похоже, клинический идиот.

— С Тайсоном пару раундов побоксировал.

— Русланчик, завари кофейку, у тебя волшебно получается, — Татьяна закончила работать с компом. — Завтра выправим вам документы с временным фото. На ТОЙ стороне сфотографируетесь, время у вас будет. Да и портал положительно сказывается на восстановлении после травм, — вступает в разговор девушка.

Забыв про меня, Руслан метеором метнулся к кофеварке.

— А я пока проинструктирую вас относительно перехода. И по снаряжению посмотрим, чем помочь сможем.

Руслан тащит две пластиковые чашки кофе, себе и Татьяне.

— Жениться тебе надо, Русланчик, — девушка делает глоток кофе и смотрит на парня, потом переводит взгляд на меня.

— Ой, возьмите, — Руслан протягивает мне свою чашку.

Да ты же, дебилушко, уже выхлебал полчашки.

— Не пью с молоком и сахаром, — мой тонкий юмор оценен едва заметной Татьяниной улыбкой.

— Машина у вас мало подходит для той стороны. Около стартовой точки вполне сойдёт, а вот если куда подальше, не доедет. Можете у нас технику посмотреть. Можете ТАМ попытаться продать своего «головастика», и уже по месту сориентироваться с новой машиной.

Второй вариант однозначно мой. Перегружать хабар не вариант. Однако посмотреть, что тут есть по части техники, однозначно стоит.

— С удовольствием взгляну на местный автопром, — какой нормальный мужик откажется посмотреть такие игрушки?

— Руслан покажет, он это любит. Места свободного у вас в машине много осталось? — пустой стаканчик из–под кофе улетает в мусор.

— В машине мало, по грузоподъёмности так и совсем критично. А вот прицеп полупустой.

— Вот список минимально необходимого. Посмотрите, чего у вас не хватает, — девушка протягивает мне стопку листов.

Пробегаю глазами по списку.

— Кроме медицины все есть, в тех или иных количествах. И что–то оружия у вас в списке не вижу. Места, как мне порассказали, там лихие, — зарабатываю очередной Татьянин одобрительный кивок.

— Оружие на той стороне продаётся. Во избежание, так сказать. А по медицине, пойдем — поможем вашей беде, — проходя мимо меня, грациозная стервочка прижимается ко мне бедром, вызывая очередной приступ необоснованной зависти у Русланчика.

А кофе мне так и не принесли.

На первом этаже Татьяна отпирает дверь с надписью «Склад N4». За дверью скрывается аптечный склад.

— Стандартный набор взрослого мужчины, — Татьяна ставит на прилавок передо мной большую картонную коробку.

— С женским набором есть разница?

— А как же. Вам — мужикам прокладки, тампоны, противозачаточные препараты и прочие женские радости ни к чему. Зато по бритвенной части тут много и с запасом.

— А вот тут, Танечка, вы не правы, не все так очевидно. — Пробегаю глазами спецификацию на коробке. Половина названий мне ни о чём не говорит. Хм, сотня презервативов. Я как–то упустил половой вопрос, в суете сборов не до того было.

— Двойной, расширенный детский набор, — вдвое большая коробка присоединяется к первой.

— Что такое малый хирургический набор? — киваю на свою коробку.

— Простейший набор для обработки несложных ранений, — поясняет Татьяна.

— Есть что, посолидней? — где я там медицину достану? Подозреваю, что нигде.

— У вас есть медицинское образование? В досье на вас не было ничего об этом.

Хм, досье. Как интересно!

— ТАМ освою. И не только его.

Татьяна с видимым усилием ставит на стол алюминиевый кофр с красным крестом.

— Если, по–простому, здесь расширенный набор полевого медика: скальпели, иглы, зажимы, пинцеты, две спиртовки, две коробки стерилизаторов, простейшие приборы для измерения давления и пульса, медицинские препараты в ассортименте. Потом более подробно ознакомитесь, время у вас будет, — подводит черту Татьяна. — Все очень простое и надёжное.

Простое и надежное — это именно то, что нужно. Недаром тут свой хлеб едят, совсем недаром.

Пока я разглядываю надпись на стерилизационной коробке «Тумботинский медико–инструментальный завод». Где это Тумботино находится? Никогда о таком не слышал, а оно есть. На столе появляется упаковка из шести литровых бутылок, я даже знаю, что это.

— Спирт? — Татьяна кивает.

— Что у нас по цене вопроса? — почти штука баксов, нормально, у меня больше двух на кармане.

— Ещё на тысячу американских рублей прокладок, тампонов и прочих женских радостей на ваше усмотрение, найдём? — Татьяна кивает. — Презервативов пару тысяч, если есть, — если я что–то понимаю в людях, этот товар можно неплохо продать на той стороне. — Индивидуальные и автомобильные аптечки есть?

— А то! — девушка явно одобряет мой выбор.

— Гут, тоже возьму.

В два приёма переношу и с трудом размещаю в машине приобретённое медицинское богатство. Потом рассортирую. Убедившись, что у мелких всё в порядке, иду искать Руслана, на предмет — посмотреть чудеса местного автопрома.

— Руслан, как тут с питанием? — раз уж мне придётся злоупотребить местным гостеприимством, надо решать этот вопрос. Жрать уже хочется, что вообще–то не удивительно, последние бутерброды доели часов шесть назад.

— Ужин уже был, завтрак с 8–00 до 9–00, — оторванный от Татьяны, Русланчик, наконец, обретает человеческий голос. — Через час геологи обещали плов приготовить. С ними и поужинаете, собаку в вольер будете ставить?

Плов — это хорошо, а вот вольер не очень хорошо. Кто там в этом вольере до этого обитал и чем болел, неизвестно. Но глянуть стоит.

— Руслан, иди уже, показывай технику, — парень аж пританцовывает от нетерпения. — Веди, Сусанин.

Следом за Русланом миную заставленный техникой двор. Во дворе, в ворота соседние с нашими, заезжает кавалькада внедорожников, «Ниссаны» и «Мицубиси», нафаршированные не хуже машин геологов.

— Кто такие? — интересуюсь у Руслана.

— Приключенцы или братва под раздачу попала и когти рвёт. Переселенцев при отправке фильтруют по типам. Ваш бокс по спецзаявкам с той стороны, — Руслан отвечает на мой немой вопрос. — Этот обычные переселенцы, их основная масса, — парень кивает в сторону ворот, закрывающихся за колонной внедорожников. — А возле казармы спецконтингент.

Хм, казармы, все интереснее и интереснее. Если у них охрана в казарме обитает, то по логике, это место охраняет армия, а никакой не охранный ЧОП. И армия эта, что характерно, не Российская.

— Спецконтингент?

— Проститутки, не до конца опустившиеся бомжи, откровенно мутная братва, — Руслан явно наблюдает за моей реакцией на подобные перспективы. Молод ты ещё, Русланчик, со мной в такие игры играть. До статуса чемпиона в этой игре мне еще далеко, но в профессиональной лиге я уже давно прописался.

Много вопросов на языке вертится. Но сдаётся мне, неспроста этот разговор затеян. Умерим любопытство, оно порой до добра не доводит.

— Нам сюда, — Руслан протискивается между приоткрытыми створками цеховых ворот.

Я впечатлён, даже задумался о покупке одного из аппаратов, стоящих этом цехе. Золото — штука, безусловно, хорошая, но иметь ТАМ такой пепелац, сильно профитнее будет.

Посмотреть было на что. Руслан тараторил безумолку, рассказывая о достоинствах, представленных внедорожных монстриков. Не втирал тачки, совсем нет. Он был маньяком подобной техники.

Два десятка различных машин: от чего–то, что некогда было УАЗом, до экстремальных кемперов на базе «шишиг» и внедорожных КамАЗов. Техника геологов явно прошла через эти стены. Особняком стоит пара БТР-152, на которые без затей монтируют дополнительно бронирование, для торчащих из десантного отсека ЗУшек (тех, которые 23х2).

— Сколько такой танчик стоит? — прицениваюсь к БТРу.

Выясняется, что БТР мне не светит даже за баксы. Это наводит на мысли о том, что каждый второй отморозок на таком пепелаце за ленточкой не катается.

С экскурсии я ухожу в расстроенных чувствах. Проходимость моего «головастика» по бездорожью не впечатляет, да и грузоподъемность у него далека от рекордной. А что–то внедорожное и одновременно вместительное мне не по карману.

На ход ноги, за остатки наличности прикупил у Руслана две 25–литровых канистры «кастроловского» дизельного масла, пару боковых зеркал взамен утерянного при прорыве из города и портативный электрогенератор 12\24В на мускульном приводе, объединенный в единый блок с аккумулятором на двадцать ампер\часов. Полезный девайс в дикой местности.

У моего грузовичка топчется коренастый бородатый мужик в брезентовой штормовке.

— Коллега, давай помогу, — предлагает свою помощь бородатый незнакомец. Вдвоем мы быстро грузим канистры и генератор. — Пошли плова откушаем, ну и по рюмашке за знакомство, — озвучивает цель своего визита незнакомец.

Видимо Татьяна имела разговор с геологами о моей скромной персоне.

— У меня дети.

— Дети это хорошо. Я вот семьёй не обзавёлся пока. Всю жизнь катался за туманом и за запахом тайги, — грустно и иронично описывает свой жизненный путь бородатый геолог. А дядьке уже сильно за сорок, когда он семью заводить собрался?

Впрочем, я так рассуждаю с позиции своих тридцати лет. Не факт, что к пятидесяти моя позиция не претерпит радикальных изменений.

Вместе с геологом проходим в отведённый моему семейству номер. Муха тихой сапой меняет диспозицию и оказывается между геологом и выходом. Мухины манёвры явно не остаются незамеченными.

— Ребят потеплее одень. У нас на улице накрыто, нам на свежем воздухе привычнее, — синяки и гипсы на руках ребятишек явно заинтересовали мужика, но вопросов он не задаёт, правильный дядька. — Пса тоже бери, отчекрыжим от наших собак мясца на ужин. Собаку вечером от пуза кормить нужно, — в этом я с ним полностью согласен.

Прихватив из кабины литровую бутылку «Смирнова», как раз для такого случая держал, бегу догонять геолога и мелких с Мухой, исчезнувших за неприметной дверью в самом конце бывшего цеха.

За дверью зажатая корпусами цехов и бетонным забором площадка размером в четверть футбольного поля. По верху бетонных заборов хищно вьется спираль «Егозы».

Я не я, за одним из заборов что–то типа крытого решёткой тюремного дворика.

Вдоль одной из стен выстроены вольеры, загоны и разнокалиберные клетки. В дальнем углу в просторных вольерах дремлют пять лаек.

— Наши, — поясняет геолог. — И кони тоже наши, — кивает в сторону стойл.

Вот значит, что они в скотовозах повезут, проникаюсь к геологам все большим уважением.

Длинный деревянный стол под навесом с лавками по обеим сторонам. На столе дымится здоровенный самовар (во блин, хочу такой же, дайте два). Чуть в сторонке, на треноге висит казан не мене впечатляющих размеров (тоже хочу и тоже два), угли под казаном давно прогорели и сейчас едва алеют.

За столом расположилась пестрая кампания из двух десятков мужчин, женщин и нескольких подростков на дальнем конце стола. Семейные, стало быть.

Все собравшиеся за столом чем–то неуловимо похожи друг на друга, бороды у мужчин, дублённые ветрами и морозами лица. Есть какая–то скрытая первобытная сила в этих людях, не хотел бы вставать у них на пути. В то же время от них веет добротой и покоем, этакая квинтэссенция былинной русской силушки. Это мы удачно зашли — очень полезное знакомство.

Здороваюсь с коллективом. Под одобрительное хмыканье выставляю на стол «Смирнова». Это не от того, что народ на сухую сидит, а тут я весь такой внезапный и с литром на кармане. Вовсе нет. Скорее это дань ритуалу, не с пустыми руками пришел человек, уважуху коллективу выказал.

Женщины начинают хлопотать вокруг мелких, наваливают им одну на двоих миску плова. Да им эту миску за неделю не осилить! Приносят чашки с чаем. Мелким кушанье явно по нраву. Рубают за обе щеки, улыбаются даже. Улыбаются, это хорошо, жизнь продолжается.

— По грамульке за знакомство, — здоровенный, бритый налысо детина с явно кавказскими корнями разливает по стаканчикам огненную воду.

— «Хм, серебряные, вот мажоры», — думаю про себя. Хотя, опять же, может в этом есть скрытый смысл, надо уточнить при случае.

Хорошо пошла, закусываю соленьями с тарелки. Черемша вроде, первый раз пробую.

— Марат сегодня превзошёл самого себя, — невысокая женщина с восточной внешностью ставит передо мной миску плова и пиалу чая.

— Спасибо, никогда настоящего плова не пребывал, — вызываю снисходительные улыбки соседей.

Плов превосходит все мысленные ожидания, он сладкий. Лук и чеснок в нем тоже присутствуют, но они тоже сладковатые. Очень приятная фруктовая сладость, курага, изюм, ещё какие–то неописуемые оттенки вкуса. Кусочки баранины — пальчики оближешь, с чаем из самовара на дровах вообще неописуемо хорошо идёт. У меня приключается разрыв шаблона, никогда бы не подумал, что плов может быть сладким. Неторопливо, минут двадцать, смакую каждый кусочек. Мелочь за это время одолела едва треть своей порцайки и осоловело хлебает чай с вареньем.

— Утром в микроволновке подогреете, — миловидная женщина с раскосыми глазами протягивает мне одноразовый контейнер с пловом.

Хорошие люди.

— Давай ещё по одной и собаку свою покормишь, а то слюной захлебнётся.

По одной, это мы с радостью. Загрызаю бриллиантовую влагу квашеным чесночком. Жизнь явно налаживается!

Дойдя до мухиного вольера, кидаю в миску выделенный мне от щедрот геологических кусок сырого мяса на здоровенной кости. И оставляю псинку наедине с этим счастьем.

Как–то спокойно на душе стало. Я до последнего сомневался, что все это не развод, а тут успокоился. Слишком много сил надо вложить в обустройство подобной базы, собрать людей и технику. А ведь мне виден лишь небольшой кусок всего действа.

Возвращаюсь за стол. С водкой никто не гонит. Кто–то налегает на чай, кто–то достал трубочку, гитару вот принесли, умеют люди жить. Приносившая плов женщина с восточными чертами выдала мелким по здоровенному куску лаваша и повела к конским стойлам. Что же, пусть приобщаются, ТАМ лошадь однозначно средство передвижения. Вот только роскошь или норма жизни?

Подобно гуляющей сама по себе кошке, из темноты возникла Татьяна, подсела к расположившемуся с краешка мужчине в форме местной охраны и без затей запустила ложку в его миску с пловом. Не светит тебе, Русланчик, против такого самца совсем ничего не светит.

Пропустили ещё по одной, под это дело геологи поделились своей историей. Орден собирает такие вот поисковые партии за ленточку. Людей подбирали долго, индивидуально прорабатывая каждого, старались собрать маньяков геологии, готовых ради науки махнуть за край света. Укомплектовали техникой по последнему слову. Обрисовали перспективы. Большинству за этим столом для счастья большего и не надо.

Завтра рано утром у них переход.

Несколько раз ловлю на себе взгляд Таниного мужчины. Вот вроде не злой человек скользнул по тебе взглядом, и неуютно как–то стало.

Славно посидели, в конце посиделок геологи, от щедрот таежных, задарили мне пару бутылок настоянной на кедровой скорлупе водки. Посиделки закончились ближе к полуночи. Муху оставляю ночевать в вольере. Не верится мне, что при такой организации у них вольеры не обрабатываются на предмет всякой нечисти.

Уложив мелких по кроватям, постоял пять минут под душем и со спокойным сердцем отбился до утра.

Выспаться толком не удалось. Полночи снилась разная ерунда. Вроде и не просыпался ночью, но и не поспал толком. Под утро, ненадолго, скользнул таки в сон поглубже.

Но — не судьба.

Шум, сопровождающий суету десятков людей, сменяет рев прогреваемых моторов. Едкий запах отработанной солярки просачивается в дверные щели. Все «ни поспать», а на часах полшестого.

С одной стороны — кто рано встает, тому принадлежит весь мир. С другой стороны — я бы еще покемарил минут триста. Но это субъективно. Объективно — мое мнение никому не интересно.

Не спеша, с ленцой одевшись, выглядываю из номера. Надымили–то, начадили. Мелочь уже тут как тут, им интересно. Гипсы, неделю назад бывшие белоснежно–белыми, превратились в нечто темно–серое, ближе к чёрному. В больнице снимать гипс собирались только через две недели. Неделя прошла, да еще за неделю гипс цвета антрацита будет. И рентгеновские снимки были бы совсем не лишними.

— Цыц малявки. Команда была — всем спать! — загоняю детей обратно по кроватям.

Нус, проводим вчерашних знакомцев.

К моменту моего появления, геологи вышли на финишную прямую сборов. Ближние к выходу машины по одной, уже потянулись в открытые ворота. Около меня к «скотовозкам» подкатили пандус и заводят по нему лошадей. Лошадкам вся эта суета явно не по душе, возмущенное конское ржание изредка прорывается сквозь монотонный гул моторов. Со стороны вольеров появляется Марат с тремя лайками на поводках.

— Подержи минутку, — принимаю от Марата два поводка.

Возбужденные суетой лайки тут же натягивают поводки в попытке присоединится к общей движухе.

— А где остальные собаки?

— Уже погрузили. Удачи тебе! Бог даст, ТАМ пересечёмся, — Марат по одной грузит лаек в машину.

— И вам удачи, надеюсь как–нибудь ещё вашего плова попробовать, — жму крепкую руку.

Пятнадцать минут спустя я остаюсь один. Только вой вытяжных вентиляторов, досасывающих последние кубометры задымленного солярочным выхлопом воздуха, напоминает, что здесь был кто–то кроме меня. Опустевшая громада цеха немного давит на психику.

Ну вот, еще и свет погасили. Совсем неуютно что–то. Попробуем еще урвать кусочек сна.

В целом, попытку можно считать засчитанной. Последнее пробуждение в этом мире случилось в начале десятого. Скрупулёзно провожу утренние гигиенические процедуры. Два раза переупаковываю вещи и, поймав себя на мысли, что суечусь как баба, ухожу наводить порядок в фургоне грузовика.

Ожидание перехода струной натягивает нервы, скорей бы уже.

Проснувшиеся дети крутятся под ногами и лезут под руку с тысячей вопросов. Для детей это совершенно нормально. Головой я понимаю, что так и должно быть в их возрасте, но не выспавшегося папку сто тысяч почему начинают вымораживать.

— Пойдемте Муху проверим, а то вдруг её геологи прихватили по ошибке. Рита бледнеет и вихрем срывается в сторону вольеров. Сына не менее энергично припускает следом.

Неудачно я пошутил, надо исправляться.

Обиженная на все человечество, Муха обнаруживается в вольере, где её вчера припарковали. «Собачья радость» обглодана и вылизана до зеркального блеска и, на мой взгляд, стала вполовину короче.

Молодёжь, убедившись, что с Мухой все в порядке, разом успокоилась и оправилась к импровизированной детской площадке в дальнем углу двора. Вчера я её в темноте не заметил, но тут, оказывается, даже и эти мелочи продуманы.

— Иди уже, арестантка, — выпускаю Муху из вольера.

Раз уж детишки нашли себе занятие, воспользуемся моментом и навестим Татьяну или кто там за неё.

Татьяна и Руслан обнаруживаются на рабочих местах. В данный момент они с головой погружены в заполнение и сортировку изрядной кипы бланков и карточек.

— «Социализм — это учёт и контроль», — цитирую Владимира Ильича вместо приветствия.

Шутка, понимания не находит.

— Вроде того. Через двадцать минут приводи детей, сделаем вам документы. Ровно в одиннадцать ваше время, — бормочет Руслан, даже не отрывая взгляда от монитора.

Я, признаться, рад такому течению событий, ожидание ощутимо давит на психику.

— Если захочешь сменить имя, то быстренько решай, на какое, — все так же клацая по клавиатуре, бормочет Руслан.

— Только имя?

— Идентификация по номеру Ай–Ди проводится. Имя исключительно для удобства общения вносим. Многие еще «никнейм» в документы вписывают, ТАМ — это до кучи еще и радио–позывной, — озадачивает меня Руслан.

Оставив офисный планктон трудиться над очередной порцией отчетности, иду за детьми. По дороге размышляя на тему собственной идентификации.

Вот незадача, нынешнее имя оставить и не мудрить или сменить в целях окончательной рубки хвостов. «Погонялово», сиречь оперативный псевдоним, он же — «никнейм», это вопрос серьезный. Как ты лодку назовешь, так она и потонет. Шучу — поплывет, конечно.

Хотя нет, плавает — известно что, известно где. А наш крейсер пойдет.

Под протестующее Мухино рычание, увожу молодёжь в номер. Надо им слегка перья почистить, перед визитом за документами. А мне лишних десять минут, над вопросом идентификации себя любимого поразмыслить.

— Готовы? С богом, — под отзвуки шагов в пустой громаде цеха, топаем к офису.

В офисе моё семейство пропускают через кабинку, в которой с нас делают фото.

— Имена, фамилии, какие вписывать будем? Ник придумал?

— Имена старые. Мою фамилию всем троим. Ники одинаковые с кем–то возможны?

— Нет. Если хочешь, прикинь на компе, что свободно по никам, — Руслан кивает на комп у входа.

Хм, как интересно, не более двух слов, написание исключительно латинским шрифтом. Если ник уже занят, поле него следует номер.

Поозоруем немного. Стучу по клаве — «Pidorok». Ахренеть, свободны номера от третьего и дальше.

— Хорош прикалываться. Смена кончается через полчаса, — с нотками явного недовольства в голосе Руслан пресекает мои эксперименты.

А вот так попробуем — «ingeniero». Во, ништяк — эсперанто тут не в моде. Всего два слова на эсперанто знаю, а пригодилось.

Буду — Den ingeniero.

— Руслан, готово, — откидываюсь на спинку стула. Вроде ни о чём вопрос, а как будто три километра пробежал, причем все три в гору.

— Это на португальском? — стуча по клавишам, интересуется Руслан.

— Нет. Это эсперанто — язык интеллектуальных меньшинств.

— Держи, интеллектуал, — Руслан дует на зажатые в руках куски пластика. Получаю на руки три горячие, пластиковые карточки. С одной стороны наши фотокарточки, имена, сегодняшнее число и восьмизначный номер, с обратной знак «Архитектора вселенной» и цветной штрих код по граням пирамиды.

— Ваши документы — «Ай–Ди», если по–простому. Фото временные. ТАМ новые сделаете, когда лица в норму придут. Карточки не тонут, выдерживают температуру 230 градусов, подделать их практически невозможно. Кроме того, Ай–Ди, одновременно являются вашим платёжным средством — аналог банковской карты, на них зачисляют средства и с них же производится оплата.

— Скоро твоё время, собирайся, — прерывает коллегу явно уставшая за смену Татьяна.

Нам собраться, только подпоясаться, укладываюсь в полчаса, даже успеваем разогреть в микроволновке и доесть на четверых вчерашний плов.

На месте парковки машин геологов, ползает уборочная машинка, из крайнего номера выносят кипу постельного белья. Порядок тут, однако. Молчаливые уборщики уже ждут, когда мы освободим помещение.

— Экипаж, в машину, — подсаживаю мелочь в кабину.

Хм, что с собаками делает животворящий кусок сырой баранины, сожранный на ужин — Муха запрыгивает в кабину, едва я открываю правую дверь. Чувствуется мощь в собаке.

Холодный мотор чихает солидным облаком дыма, секунд через десять под крышей заводят свою прощальную песню вытяжные вентиляторы. Ворота с печальным скрежетом откатываются в сторону, намекая — пора ехать. Закладываю дугу в проём ворот.

— Направо по диагонали, — незнакомый голос, из громкоговорителей, напутствует в дальнюю дорогу. Не Татьянин голос, и не Руслана, видимо другая смена заступила.

Подруливаю к указанным воротам. Над воротами, красный свет сменяется зелёным, створки ворот уже гостеприимно раскрыты.

— Посмотрите на солнышко, — детям передалась меланхолия моего настроения.

Все вместе щуримся на диск холодного, осеннего солнца, периодически ныряющего в тяжелые облака. Мир вокруг блекнет и теряет краски: серый бетон дорожного покрытия, темно–коричневые стены старых фабричных корпусов, свинцовое питерское небо и полумгла за открытыми воротами. Где–то совсем рядом басовито гудит тепловоз, и стучат на стыках рельсов вагоны, наводя на мысли о том, что снабжение за «ленточкой» осуществляется не только автотранспортом.

Перед смертью не надышишься, последний шаг делать все равно придется. Закрываясь, створки ворот тушат последние, пусть и минорные, но такие родные краски этого мира. Вот и все, что–то сейчас будет. Меня слегка колбасит, страхи и сомнения накатываются неприятной волной. Вдох–выдох — поздняк метаться, загоняю эмоции в дальний угол сознания и осматриваюсь по сторонам.

Крашеные серой краской, кирпичные стены и потолок, бетонный пол, впереди металлическая платформа. Металл платформы матово–блестящий, как бывает на свежих, не успевших окислится срезах. За платформой металлическая арка с кучей развешанных по ней непонятных приборов. Судя по толщине подведённых кабелей, энергопотребление у арки, как у башенного крана. Шланги гидравлики, по сечению не уступают силовым кабелям. Воздух в рамке слабо мерцает — как над асфальтом в жару, возможно там действительно жарко, скоро узнаем, насколько.

Из двери в боковой стене появляется взлохмаченный парень в синем комбинезоне, опускаю стекло.

— Здорова, я Харон, — запрыгнув на подножку, представляется лохматый.

— Сам придумал или подсказал кто?

— Что у тебя там? Айдишники давай, — парень игнорирует мое замечание и просовывает башку в кабину.

М–да. Друг, ты бы хоть иногда голову мыл. Да и юмор у тебя не к месту.

— Собака, дети, — протягиваю Ай–Ди.

— Значит, так. Слушай сюда. Сидите спокойно, не шевелитесь, это не больно. Глаза лучше закрыть. Массу с аккумулятора можешь скинуть по–быстрому? Собаке скомандуй, чтобы тихо сидела, или могу снотворного выдать.

— Справлюсь. Массу отрублю, не вопрос, — нажимаю на кнопку отключения массы, свет в машине гаснет, стрелки приборов ложатся на ноль. Дизель, как ни в чём небывало продолжает тарахтеть на холостом ходу, ему отсутствие электричества не помеха.

— Раз понял, заезжай на платформу, как коснёшься отбойников глуши мотор. На той стороне сразу заводи и съезжай, — лохматый исчезает в двери.

Сдаю вперед до касания бампером отбойников. Глушу мотор.

В платформе под машиной лязгает что–то металлическое, помещение заливает противный свист.

— Держи Ай–Ди, — вернувшийся парень протягивает наши документы. — Минута до перехода, — лохматый нахлобучивает наушники и снова скрывается за дверью. Свист нарастает.

— Глаза закрыли. Расслабились. Не боимся ничего, папа с вами, — во что же я всё–таки влип? Муха! Лежать! Место! — пытаюсь переорать свист. Муха нервничает, однако, команду выполняет — хорошо тебя выдрессировали.

Потоки воздуха в рамке превращаются в колышущееся зеркало, в котором отражается лупоглазая морда «Робура», я и дети за лобовым стеклом. Свист уходит в ультразвуковой диапазон. Глажу нервничающую Муху по морде.

Рамка с мерцающим, зеркалом начинает наползать на платформу. Снимаю руку с собачьей морды. Неуловимый миг и зеркало проникает в кабину, потом я исчезаю в нем.

Пытаться передать ощущения от перехода — бесполезное занятие. Понять, что есть переход можно — только испытав лично.

Точка отсчета.

База Ордена. 38 число, 8 месяц, 16 год.

— Ну, блин, приехали, — выпустив воздух из лёгких, открываю глаза. Закрыл таки в последний момент. И заодно забыл, как дышать.

— Рррруууу, — подает голос Муха.

— И не говори. Сам обалдел, — соглашаюсь с собакой.

Не обманули. Адреналинчик шалит в организме, кисти до белизны стиснули руль. Расслабляю мышцы — так и до судорог недалеко.

Вот, блин, еще и губу прикусил, сплевываю сгусток крови на бетон пола. Хм, боковое стекло я так и не поднял. В открытое окно тянет пыльным, горячим, но в то же время, неестественно свежим воздухом.

Ну, это как раз понятно — озон выделяется, либо в процессе перехода, либо при работе аппаратуры портала.

Пока в голове хаотичными табунами скачут мысли, осматриваюсь на предмет — куда же меня вывела тропа войны.

Впереди все залито насыщенным красным светом и в этом мареве ни черта не видно. Виден кусок пола из бетонных плит и сводчатый, отливающий цинком потолок. В зеркалах заднего вида, истекая красными бликами, тает зеркало портала.

Брр, в «DOOM» играть надо было поменьше, а то мерещится всякое.

Ох, б…, — так и заикой стать недолго — приемная платформа неожиданно содрогается с металлическим скрежетом и лязгом гидравлики. Красный свет сменяется нежно–изумрудным.

Интересные тут светофоры, не заметить невозможно в принципе.

Не будем игнорировать столь ненавязчивое предложение — свалить с платформы.

Попытка завести машину, заканчивается обломом. Не успев толком испугаться, вспоминаю про отключенную «массу». Со второй попытки неостывший мотор схватывает сразу.

Под нежное мурлыканье дизеля на малых оборотах крадусь к яркому полукругу света в противоположном конце ангара.

Новый мир слепит ярким южным солнышком, пробирает до мурашек глубиной нереально прозрачного — до самого космоса неба, придушивает раскалённой влажной духотой.

Тело под зимней одеждой покрывается липкой противной влагой. Погода напоминает бархатный сезон в Крыму или Абхазии.

— Хотел в теплые страны на курорт слетать, вот слетал, по–полной, — под такие невеселые мысли проезжаю по стрелкам на бетонных плитах вдоль ряда однотипных сводчатых ангаров.

Оцинкованные ворота большинства ангаров закрыты. Пустовато как–то вокруг, даже птичек не видно.

За ангарами выезжаю на площадь размером с футбольное поле, огороженное высоким забором. Треть площади покрывают бетонные плиты, оставшаяся часть — укатанный щебень.

Ага, стало быть, люди здесь все–таки есть, а то пустота начала ощутимо давить на психику. У одноэтажного домика из бетонных панелей, выполненного в лучших традициях отечественных ДСК, припаркована дюжина разномастных автомобилей и трактор с прицепом.

Хм, сам домик из бетонных панелей, вот скатная на четыре стороны, кровля из полуметрового слоя соломы. Даже не соломы, а камыша, пожалуй. Что характерно — снопы камыша на крыше уложены и подрезаны очень аккуратно. Под скатами камышовой крыши шелестят лопастями вентиляторов наружные блоки кондиционеров. Такой вот сюрреализм.

А вот это уже интересно, конденсат от кондиционеров тонкой струйкой бежит в импровизированную клумбу. Из засыпанной мелким щебнем тракторной покрышки произрастает ядовито–красного цвета пальма. Не то чтобы пальма, так, пальмочка, метра полтора высотой. И не то чтобы вся красная, местный хлорофилл в ней явно присутствует, но впечатление создается именно ядовито красное.

Занимаю крайнее место на стоянке у домика и начинаю сдирать с себя начинающие прилипать к телу тёплые вещи, на улице никак не меньше двадцати пяти по Цельсию.

У мелких с раздеванием дела не продвигаются — гипс мешает. Обливаясь потом, помогаю детям избавиться от лишней одежды. Мысленно хвалю себя за то, что прислушался к совету Татьяны и загодя приготовил летнюю одежду. Хвалить меня — любимого, окромя меня же — любимого в ближайшей перспективе решительно некому.

Минут десять, пыхтя и обливаясь потом, привожу форму одежды в соответствие с текущим моментом: майки, шорты, лёгкие шлепки на ногах. Тёплую одежду пока за сиденье закину, потом разберёмся, что с ней делать. И надо бы кепки прикупить при таком–то солнышке. Хотя, лично я уже созрел до сомбреро с метровыми полями.

— Ну что, зайцы, заценим местное гостеприимство? — зайцам по фигу. У них проблемы поважнее имеются — расчесать зудящую кожу под гипсом.

Поскольку на дверях не написано — «Китайцам и собакам вход воспрещён», вваливаемся в двери всей кодлой, с Мухой включительно. Через небольшой тамбур, логично, нечего жару в помещение пускать, попадаем в офис. Довольно просторное помещение, кожаные кресла и диваны, журнальные столики с кучками ярких брошюр. Вдоль стен застеклённые стойки как в банках, под стеклом информационные плакаты на разных языках.

И никого.

— Полистайте пока журналы, — пристроив семейство на диван, сам иду к окошку с надписями на русском.

На стойке притаилась кнопка вызова, нажмём, мы не гордые.

Буквально через минуту появляется женщина в серой форме с неизменным знаком архитектора вселенной, и сообщает мне про фюнф минутен.

Довожу, что я «ихь ферштее». Наливаю себе воды из стоящего в углу кулера, успеваю выпить всего глоток, остальное тут же отбирают мелкие. Коротая минуты, бесцельно брожу по залу, рассматривая развешанные на стенах информационные плакаты.

«Фюнф минутен» растягивается минут на двадцать.

— Ваши Ай–Ди пожалуйста, — наконец–то до нас снизошли.

Женщина лет сорока, с грубоватыми чертами лица и короткой стрижкой, в неизменной серой форме забирает наши айдишники. — Приветствую Вас на территории Новой Земли. Как добрались? — фальшиво улыбается тетка.

— Спасибо, хорошо.

— Если у вас есть староземельные деньги, тут последнее место, где их можно обменять на экю.

Выгребаю остатки наличности.

— Ознакомитесь пока с брошюрой, об особенностях местной финансовой системы, — тетка пересчитывает мою мелочёвку и подводит итог, — Семьдесят три экю.

Киваю.

— Экю зачисляем на ваш Ай–Ди. Кроме того вам зачисляется 1000 экю и по 1000 экю за ваших детей. На Ай–Ди ваших детей зачисляется по 500 экю по программе поддержки переселенцев с детьми. Но снять эти средства можно только по достижении четырнадцати лет. Четырнадцати местных лет, — ценное уточнение. — Либо их могут снять в экстренной ситуации службы Ордена. Например, если потребуется экстренная медицинская помощь, — заученно–монотонно бубнит тетка.

Разумно, я согласный на такие расклады.

— За собаку ничего не положено? Ну, нет, так нет.

— Если у вас есть драгоценные металлы или камни, советую поменять их в местном отделении банка Ордена на экю и зачислить средства на ваш Ай–Ди. Тут бывает небезопасно. Курсы обмена в брошюре. Кроме того советую приобрести за 20 экю справочник по особенностям Новой Земли.

Приобретаю без вариантов.

— Что–то пустовато у вас тут. Курортный сезон ещё не начался?

— Скорее уже закончился. Через месяц начнется сезон дождей. Последние конвои на юг и запад уже ушли. На север ещё пару недель собирают конвои, но север — это не для русских.

— Север не для русских? А для кого он тогда, для негров, что ли?

— В справочнике все есть на эту тему, — поясняет тетка. Видимо, не я один задаюсь подобным вопросом. — Сейчас я провожу вас к доктору на осмотр и необходимые прививки.

В двери, ведущей в недра здания, щелкает привод замка. Стало быть, дальше этой комнатки просто так не пройдёшь.

Доктор оказался голимым негром. Здоровенный, лысый негрила, со зловещим шрамом на полморды, и татуировками малопонятной белому человек тематики. Вылитый каннибал.

А он точно доктор? Может, Орден из экономии в доктора набирает шаманов на полставки?

Негрила в белом халате, с плотоядным оскалом, вколол пневмошприцом уколов на всех. Даже Муху не обделил вниманием, шприц хоть другой взял для собаки.

Демократично тут по части медицины — примерно, как в центральной Африке. Вот интересно, если бы я коня провозил, он бы и коню уколы колол? Или овец отару гнал, вот тут ему было бы, где развернуться.

Прощаемся с доктором и возвращаемся к русскоговорящей тетке.

— Через сутки можете покидать базу, — прилепив к морде дежурную улыбку информирует нас тетка.

— А можем не покидать?

— Можете, но не более трёх полных суток. Потом вы ОБЯЗАНЫ покинуть базу, — заманчивые перспективы.

— А где тут можно перекантоваться, пару дней?

— На территории Базы есть бесплатное жилье Ордена и частный мотель фрау Марты. Советую — остановиться у неё. Переселенцев перед сезоном дождей почти не осталось, и вам это обойдётся совсем недорого. К тому же лучше сразу соответствовать статусу белого человека.

А тетка, похоже, не лишена чувства юмора.

— Может мне с таким статусом к вам в Орден, на работу устроиться?

— Не возьмут. Сотрудников Ордена вербуют на Старой Земле. Хотя не без исключений. Кроме того, поскольку массовый прием переселенцев закрыт до окончания сезона дождей и глядя на вашу выдающуюся внешность, рискну предположить — вы на Старой Земле сделали, что–то очень неординарное, от чего вам пришлось срочно перебраться сюда. Больше того. Не думаю, что ошибусь, если предположу, что у вас там были проблемы в плане лишения жизни нескольких человек. Сколько, если не секрет?

— Пятеро.

— И все неординарно?

— Все.

— Тогда вам прямая дорога в протекторат Русской Армии. Впишитесь как родной.

— Вам Ванга не родственница часом? Или вы прошлое по руке читаете?

— Что вы. Постоите на приеме переселенцев пару лет — еще и не такому научитесь.

— Не постою.

— Возьмите, — тетка протягивает мне электронные часы без браслета. — Местное время отличается от земного. Порядок местного времяисчисления описан во второй главе справочника. Если у вас есть оружие, хранить его на территории базы Ордена разрешается исключительно в транспортном средстве. Переноска оружия по территории базы только в специальной опечатанной сумке.

— И где можно разжиться столь ценным девайсом?

— На выезде из карантинной зоны, справа от дороги будет арсенал. Гельмут вам все подберёт.

— Скажите, а в курортный сезон вся эта поляна бывает заполнена? — киваю в окно.

— Да, иногда до краев.

Прощаемся и выходим обратно на карантинную стоянку.

Бедная Муха, жарко тебе в твоей шубе. Надо срочно тебе воды налить.

Со стороны зоны порталов раздается гул моторов. Через полминуты из–за крайнего ангара выкатывается старенький «Опель–Рекорд» с двухосным автодромом на прицепе и кемпер неизвестной мне марки.

Чего–то я не понимаю, как они на этом тут ездить собрались? В ряду машин карантинного офиса, внедорожными признаками обладает едва ли треть.

О чем это говорит?

Да ни о чем в принципе. Слишком мало информации для анализа.

Пока я достаю Мухину чашку, кавалькада паркуется рядом с моим «головастиком». Знакомый сладковатый запах ганжи расплывается, едва в машинах открываются двери. Не иначе, ребята стресс от перехода сразу снимать начали. На номерах машин «S» — Швеция, вроде. Шведы, стало быть, заглянули на огонёк.

Шведы, точнее, шведки и латиноамериканского типа парень, выгружаются из машин и начинают приводить свой прикид в соответствие с местными реалиями. Наше присутствие их совершенно не смущает. Парочка шведок вполне симпатичные на мой вкус. И подержаться есть за что. Пользуясь случаем, разглядываю шведок во всех пикантных подробностях. Девки, ничуть не смущаясь, старательно отсвечивают своими прелестями.

Если в одном отеле остановимся, надо поближе познакомиться. После косячка самое то — стресс снимать.

— Двух недель не прошло, как жену похоронил, а уже на баб заглядываюсь. Нехорошо как–то, — стыдит меня собственная совесть. — Совесть, так что теперь, жизнь кончилась?

Совесть молчит. Но молчит укоризненно.

Номера на шведских машинах наводят на мысль, что неплохо бы скрутить с моей машины российские номера. Кто его знает, как тут к русским относятся.

Прикрутить номера обратно дело недолгое.

Надо было в офисе поинтересоваться, как тут организован учёт транспорта? Как с правами? И что по правилам дорожного движения? Однако возвращаться в офис не хочется напрочь. Умеет тётка отбить интерес к общению.

Тем временем дети цветов закончили с переодеванием, или, скорее, с раздеванием. Навешали на шеи гирлянды висюлек и всей гурьбой двинули в мою сторону.

Подошедший первым растаманистого вида латинос, протягивает мне косяк и пытается проехать по ушам.

— Данке, — прячу косяк в карман. Стресс сниму попозже.

Указываю на дверь в офис ордена. Дети цветов бодро рванули в офис, даже двери машин не закрыли. Святая простота во всей красе. Хотя, может, у них в Европах так принято.

Топтавшийся возле меня растаман обеднел еще на один косяк и бросился догонять, исчезнувшую в прохладе офиса, прекрасную половину человечества.

Но, не дойдя до дверей офиса, тормознулся около растущей из клумбы–покрышки ядовито–красной пальмы. Не иначе, сейчас будет проверять, можно ли из данного растения получать ароматный дым.

— Ай! Ой! Фак!!! (и прочая непереводимая игра слов), — ну вот зачем тянуть твои шаловливые ручки к красной пальме?

Ох, долбоебушка, он еще и в рот пальцы сунул. Растамановские вопли как отрезало, а глаза у парня стали очень печальными и на выкате.

Давай еще придержи глаза, а то выпадут.

Растаман не стал запихивать выпученные глаза обратно в череп. Двух попыток хватило для выработки рефлекса.

Я сразу подозревал красную пальму в подобном коварстве. Если бы дети полезли ее потрогать, мешать не стал бы. Но у мелких нашлись дела поважнее.

В отель шведки заселились раньше меня. Проблемы безопасности их, похоже, нисколько не заботили и оружейный лабаз Гельмута не прельстил.

А зря.

Арсенал — три арочных металлических ангара, соединённых по фасаду бревенчатой галереей — этакая буква «Ш», палочкой фасада к дороге. Судя по доносящимся из арсенала приглушенным хлопкам, там еще и тир в одном флаконе.

Массивная дверь мелодично звякает медным колокольчиком. В галерее арсенала жарковато, солнышко от души прожаривает стальные скаты ангаров. Из глубины помещения слегка тянет кисловатым запахом сгоревшего пороха, оружейной смазкой и деревом. Вдоль всей галереи раскинулась брутальная деревянная стойка. На стене за стойкой расставлены и развешаны различные стреляющие девайсы.

Многообразие оружия поражает воображение. Такого разнообразия по части стреляющего железа мне не приходилось видеть даже в кино.

— Гутен таг, герр Гельмут, — здороваюсь с хозяином оружейного рая. Гельмут — невысокий седой мужичок предпенсионного возраста. Песчаного цвета майка обтягивает необычайно жилистый торс, что там ниже пояса не видно из–за стойки. Левая рука Гельмута прикрыта кожаной перчаткой с обрезанными пальцами. На запястье, из–под перчатки проглядывает пятно старого ожога. На правой руке, на мизинце не хватает последней фаланги. Тёртый дядька.

Гельмут откровенно разглядывает мои шрамы с ещё не снятыми швами, гипс на детях и синяки на всех сразу.

— Гутен таг, — немец излучает совершенно искреннюю улыбку. Заскучавшая на улице Муха без спроса протискивается в дверь. Команду «место» она не получала, вот и трактует ситуацию в свою пользу.

Лицо немца меняет выражение на «как лоха последнего меня развели».

— Принял вас за соотечественников из ГДР. Транспорт у вас очень специфичный. Давно таких «головастиков» не было, — поясняет свою мимику хозяин лабаза.

Скрутил номера, называется. Конспиратор из меня, как пуля из этого самого.

— Что–то конкретное нужно, или будете выбирать? — Гельмут говорит на русском, практически без акцента.

— У вас прекрасный русский. Если можно, хотелось бы поближе осмотреть всё это изобилие. Никогда не приходилось встречать столько разного оружия в одном месте.

Вместо ответа Гельмут открывает дверь в стойке.

— Правый бокс — советские стволы, — мужика, похоже, нисколько не смутило, что дети, как ужаленные, ломанулись в глубину склада, по дороге тыча пальцами в стреляющие железки.

Ангар на высоту человеческого роста заставлен разнокалиберными зелёными ящиками. Часть ящиков открыта, выставляя напоказ свою смертоносную начинку.

Чего здесь только нет!

Прямо у входа здоровый штабель ящиков с ППШ.

Пропускаю его сразу. На дистанции метров до 150 вполне себе машинка. На мой вкус, стрелять из «папаши» удобно, он достаточно массивен, чтобы при слабом патроне его не уводило. Больше сказать ничего хорошего о нём не могу. Стрелять из ППШ может и ничего, а вот таскать такую дуру неудобно — диск выпирает, патроны в диске гремят, спиральные пружины наверняка ослабли от времени и с полного магазина он еще нормально стреляет, а вот с половины диска и меньше начинаются перекосы. Хотя, с другой стороны, 71 патрон в диске — это аргумент. Спиральную пружину можно привести в чувство. Лежать автомат в основном в машине будет, так что тяжесть и эргономика не критичны.

Надо бы ценой поинтересоваться, а потом выводы делать.

В следующем штабеле сложены ППС.

Вот другое дело. Творение истощенного блокадным голодом инженера Судаева компактнее, магазин у него падает патроны как надо. И сам по себе магазин удобный, несколько штук запросто можно по карманам рассовать, они нетяжёлые. И на мой вкус, ППС поточнее «папаши» будет.

Что там дальше у нас?

О, РП-46 — мощный девайс, вот только мне совершенно бесполезный. РПД, старший брат, так сказать, тоже мимо.

Штабель ящиков с СКСами.

Опять не пляшет, я на стене в первом зале «калаши» видел.

«Мосинки» с откидным штыком. Тоже не то, особенно если они военного года выпуска.

СВТ. Пара ящиков всего. Видимо, пользуются спросом, раз их так мало. Только вот беда, я с ними дела никогда не имел.

КО-44 тут как повезёт и откровенное говно может попасться, а может и вполне себе нормальный девайс. Полагаться на удачу в таком вопросе не наш метод. Смотрим дальше.

Наганы. Откуда Орден выгребает такой антиквариат? Хотя в восточной Европе много складов с советским оружием осталось. Да и не только в Европе и не только с советским.

С наганом я не дружен. Видел, как человек из него чудеса творил, но тот человек ещё в СМЕРШе служил. Так что смотрим дальше.

Достаю из ящика ТТ.

ТТ мне всегда нравился. Плосковат, правда, но простой, надёжный и, главное, я из него всегда лучший результат выдавал. И цена должна быть смешная. Берем на заметку.

«Макаровы», ну это бред.

«Стечкин».

«Стечкин» у нас по сути уже есть. АПБ даже получше будет, на мой личный вкус. И к нему глушитель крепится, что немаловажно.

«Калаши» пошли — те, которые АК. Неплохо, но лучше что–нибудь поновее.

РПК с банками магазинов. О, РПКС, вот тут стоит подумать. На обратной дороге присмотрюсь к ним поближе.

РПК-74 точно мимо — 5,45 не рассматриваю в принципе.

О, АКМы. Достаю один из ящика, примеряюсь. И металлические магазины есть. Смотрю че почём — 500 экю. Если ничего лучше не будет, надо брать АКМ и не мудрить.

Металлический грохот за соседним штабелем прерывает мои размышления. Мелочь пытается оседлать станкач неизвестной мне модели. Рискну предположить, «пулемет Станковый Горюнова», я их только на картинках и видел.

На шум из–за штабеля ящиков выглядывает Гельмут. — Совьетский зольдатен, вы есть окрушены, — немец хватает из ящика ППШ без магазина. — Таааааа, советский зольдаен, тафай сдавайся, — Гульмут делает вид, что стреляет из «папаши» по мелким.

— Русские не сдаются! Мочи фашиста! — пыхтящая от натуги детвора пытается за ствол развернуть пулемёт в сторону немца.

Не дожидаясь пока в него прицелятся главным калибром, немец ныряет за штабель и, пригнувшись, заходит в тыл пулемётному расчёту.

— Хенде хох! — Гельмут вырастает за спиной у ребят.

— Урааааа! — пулемётный расчет, размахивая грязными гипсами, бросается врукопашную. С минуту слышно детское пыхтение.

— Подобрали что–нибудь? — немец кладёт «папашу» на штабель зелёных ящиков и сморщившишь трет коленку. На войне как на войне, рукопашная не прошла для «фашиста» даром.

— Не успел закончить осмотр экспозиции. А что вы посоветуете?

— Смотря для чего? — отвечает немец, отправляя детвору обратно играться в пулемётчиков.

— Для жизни. В войну играть с двумя детьми на руках я точно не собираюсь.

— А где ваша… Хм, к русским поедешь?

Вот и правильно, не надо спрашивать — где наша муттер. — Не знаю пока, но думаю — да.

— Что–то из оружия уже есть в наличии?

— АПБ, вертикала 12 калибра и обрез 16.

— Что по деньгам?

— Оружие, последнее, на чем буду экономить, но денег у меня немного, — немец похоже ждал именно такого ответа.

— Гут. Зер гут. Комм, — Гельмут исчезает за ящиками. — Вот, со складов ГСВГ сюда попали. Две последних остались, очень гут для этих мест, — Гельмут открывает прислонённый к стене длинный ящик.

В ящике стоят две СВД. Деревянный приклад и накладки. Явно не штатный, толстый резиновый затыльник на прикладе. ПСО-1 на месте. С виду винтовки как новые.

Собственно, как раз то, что я и искал.

Что меня смущает в СВД, это длина. Быстро из кабины с ней не выскочишь. И не постреляешь из кабины, но кто сказал, что ехать придется в кабине? Я совсем не Рембо, что бы там не говорили про пять трупов. Случись крупного зверя стрелять автоматный патрон ни о чём, имею печальный опыт с «Сайгой».

— Сколько? — вынимаю из ящика правую винтовку.

— Тысяча экю с оптикой и пятьюдесятью патронами на пристрелку. Это немного больше стандартной цены. Но, с этими винтовками я поработал лично и уверен в них полностью. После сезона дождей русских будут принимать на новой базе. Так что мой склад освобождают от советского оружия. На этой базе будут принимать исключительно переселенцев из Западной Европы. А они плохо берут советское оружие.

— Беру. Прилично у вас остатков на складе остаётся. Куда их пристроите?

— Что–то китайцам отправим, тут недалеко. Что–то Русская Армия выкупит. Патронов сколько возьмёте? Есть немного снайперских со стальным сердечником, — Гельмут раскладывает на столе здоровенную брезентовую сумку.

— Цинк найдётся? Тут можно пострелять поблизости?

— Конечно. Стрельбище в карьере сразу за периметром. На КПП покажут, где именно, — немец аккуратно пакует винтовку в сумку.

— Магазинов сколько нужно?

— Семь.

— Ещё нужно что?

— Две сотни патронов к АПБ, пару запасных магазинов и кобуру. Если есть, приклад и глушитель. По ножам есть что–нибудь?

— Продажа спецсредств Орденом разрешена исключительно для сил самообороны анклавов. Так что глушитель законным путем тебе не купить. А нож и кобуру купишь в городе. Я подскажу, к кому обратиться.

— С вас 1322 экю, — Гельмут выкладывает на прилавок цинк винтовочных патронов, магазины к СВД и АПБ, пачки пистолетных патронов.

Отдаю Гельмуту свой Ай–Ди и распихиваю хабар по сумке.

Немец вставляет айдишник в прорезь терминала, поколдовав с ним пару минут, возвращает мне пластиковую карточку. — Айн минутен, — немец ставит на сумку две пломбы. — Вы в гостиницу, я полагаю?

— Правильно полагаете.

— Обождите, я сейчас закрою тут все и покажу, где гостиница. Нам по дороге.

Улица встречает непривычно влажной духотой. К особенностям местного климата еще привыкать и привыкать. А пока, закинув сумку в кабину, подсаживаю туда же несостоявшихся пулемётчиков.

Со стороны карантинной зоны мимо нас проезжает грузовик неизвестной мне марки. Кузов грузовика плотно заставлен деревянными поддонами.

— Хм, куда он их потараканил, интересно? И главное, откуда — мыслю вслух.

— На разборку. Поддоны аккуратно разберут. Досочки пойдут на мебель или в стройку. Даже гвозди отрихтуют для продажи, — Гельмут стоит на крыльце арсенала и щурится на вечернее солнышко. На боку немца появилась внушительных размеров кобура, на плечах куртка с эмблемой Ордена.

— Что, даже гвозди дифицит?

— Около орденских баз получше со снабжением, но всё равно даже гвозди в дефиците. Завтра по графику Гуннар из арсенала пустые ящики забирает, ящики тоже хорошо покупают. — Разрешите, я сяду за руль до кемпинга? Вспомню молодость. У меня в бригаде половина парка таких «головастиков» была.

Хм, бригадир, говоришь. Бригада у тебя была, похоже, отдельная или особая.

— ТАМ комбригом были? — интересуюсь у немца. Подсадив Муху в кабину, обустраиваюсь рядом на пассажирском сиденье.

— Найн, начальником штаба. Из–за этого, после объедения Германии, пришлось сюда перебраться, — немец пытается запустить двигатель, но тот остыл и не схватывает, лишь плюётся клубами сизого дыма.

— Питание на свечи накала выведено отдельно — вон та кнопка. Индикатор накала свечей справа под рулем, — немец секунд десять жмёт на кнопку, потом снова пытается завести мотор. Мотор подхватывает почти сразу.

— Разумное решение, в этом мире лучше держатся простых и надёжных решений, — «головастик» выруливает на бетонку. — Вещевые склады, советую завтра заглянуть, — немец кивает на проплывающую за открытым окном копию арсенала. — Сейчас на складах партия снаряжения для бывшей Родезии. Советую купить пару комплектов. Снаряжение качественное, германского производства, очень хорошее для местного климата. Заказчик не забрал заказ, а Орден выкупил по цене тряпок.

Заглянем, обязательно заглянем.

Хм, форму по цене тряпок. Оружие по цене металлолома. Орден нигде своего не упустит, — придерживаю свои мысли при себе.

— Налево КПП и выезд с территории базы. А мы уже приехали, — немец аккуратно паркуется в кармане за двухэтажным зданием.

Ндэ, местные архитектурные изыски продолжают поражать. Двухэтажное здание из светлого камня. Оконные проемы выложены красным кирпичом. Скаты высоченной крыши покрыты черепицей (похоже из той же глины, что и кирпич). От зноя окна прикрыты деревянными ставнями. Кованая вывеска над входом добавляет домику средневекового антуража.

Сквозь стекло просматриваются кухня, ресепшен и зал ресторанчика примерно на половину здания. Зал ресторана переходит в крытую уже знакомым мне камышом террасу. Всё по–немецки чистенько и аккуратно. Хм, а с противоположного от автостоянки торца гостиницы находится интересное сооружение — коновязь. И судя по стоянию брусчатки под ней, конь тут никак не роскошь, а самое, что ни наесть средство передвижения.

Следом за немцем прохожу на ресепшен. К запахам жареного мяса и свежей выпечки, примешиваются неизвестные мне приятные ароматы. Судя по ароматам, кормят тут отлично. И хотя есть пока не хочется, жара так сказывается, пожалуй, перспективы вкусно порубать откровенно радуют.

За стойкой приятная арийской наружности женщина цедит пиво в глиняную кружку. Если бывают стопроцентные немки, то фрау Марта немка на все сто двадцать процентов, просто канон арийской женщины.

— Гутен абент, фрау Марта, — будем вежливы, и воздастся нам.

— Гутен абент, — фрау с улыбкой поворачивается в мою сторону, по мере разглядывания деталей моей не блестящей внешности, улыбку сменяют морщины над бровями. Что с этим поделаешь, морда лица у меня сейчас откровенно уголовная.

— Гютен таг, — рапортует пулемётный расчёт. Впавшая в легкий ступор фрау не знает, как реагировать на нашу компанию.

— Не мучай мои уши, — Гюнтер проходит за стойку и целует немку в щеку.

Я нечто подобное предполагал с самого начала.

— Номер с одной большой кроватью на всех не устроит? — получив утвердительный кивок, Гюнтер кладёт на стойку ключ.

— Семнадцать экю — номер, стоянка машины, баня, ужин и завтрак на всех, — озвучивает ценник вышедшая из замешательства фрау.

Нам достался самый дальний номер. Что в принципе хорошо, меньше шума будет. И с шикарным бонусом в виде торцевого балкончика. Сам номер не поражает красотой убранства — двуспальная кровать, пара тумбочек, кресло, зеркало, открытая вешалка, санузел с душем. Грубоватая мебель явно местного производства, не удивлюсь, если она ведёт родословную из тех самых разбираемых Гуннаром поддонов. В помещении витает дух арийского орднунга, нигде ни пылинки, на застеленной кровати ни складочки.

С безжалостностью восточных варваров сваливаю на идеальную геометрию покрывала, прихваченные из машины сумки.

И что–то душновато в номере, будем проветривать.

С балкона открывается симпатичный пейзажик, жаль, бинокль из машины не прихватил. Умная мысля, как известно, приходит только, когда уже поздно что–то менять.

За небольшим гостиничным садом–парком, виднеется торец длинного одноэтажного здания с плацем — казарма местной армии к бабке не ходи.

Плац упирается в широкую насыпь метров четырёх в высоту. По гребню насыпи между двумя рядами столбов с колючей проволокой пролегает накатанная колея. По моему скромному разумению местные вояки на машинах по этой дороге периметр патрулируют.

Что там сразу за насыпью с балкона не разглядеть, но не удивлюсь, если там окажется небольшой ров. Зато видна однообразная равнина, разбавленная редкими вкраплениями зелени. Ещё дальше до горизонта чернело море.

— Папка, это море? — неразлучная парочка в гипсах аж рты открыла от восторга.

— Ой, папка, смотри, пропеллеры какие большие на башнях крутятся, — новая волна восторгов.

— Это ветрогенераторы, электричество из ветра вырабатывают.

Если честно, я сам их впервые вживую вижу. Но общий принцип детям донести могу.

Стук в дверь прерывает созерцание местных красот и чудес. Кто там по нашу душу пожаловал?

Пожаловала копия фрау Марты, только лет пятнадцати от роду. Копия вручает мне здоровенную стопку полотенец и постельного белья.

— Данке шен, — забираю белье.

— Битте шён, — копия, стрельнув взглядом по детям, убегает в сторону лестницы.

Орднунг у них тут, однакоз. Вон как «арбайтенпостахановски» делают.

— Молодёжь, есть мнение, что пора проверить местную баню.

Молодёжь особых восторгов не выказывает. Ну и ладно, в конце концов, я тут главный.

Оставив детей под охраной Мухи, выхожу из номера.

Застав за стойкой Гюнтера, интересуюсь у перебиравшего бумаги немца, где тут баня и как обстоят дела на предмет постираться?

— Баня во дворе, за бассейном. Бельё завтра отдай Марте, она постирает. Экю за фюнф килограмм, — гуманный, в общем–то, ценник.

— Днём? А пораньше никак нельзя? — интересуюсь из чистого любопытства.

— Найн. — Стирают, гладят, пылесосят строго, когда батареи на максимуме, — делаю вид, что понял, о чем речь. — У нас баня общая и ходить в нее принято голыми. Если стеснительный в полотенце завернись, — немец возвращается к бумагам.

Чего мне стыдится? Шрамы украшают мужчину, а синяки это не навсегда.

Баня оказалась укрытым от лишних глаз за живой изгородью бревенчатым сарайчиком, размером пять на пять метров. С деревянной, покрытой дерном, крышей. Стеклянная дверь, ступенчатые лежаки вдоль стен. Напротив входа пышет жаром печь из толстых металлических листов. На печь навалена куча камней. Над камнями подвешена здоровенная медная чаша, наполненная камнями помельче.

В одном из камней на половину толщины просверлено отверстие, в которое в данный момент симпатичная шведка заливает воду из миниатюрного ковшичка на длинной ручке. Постепенно выкипая, вода создаёт очень приятную влажность. Температура в бане невысокая по русским меркам, стрелка термометра не дотягивает до отметки 80 градусов. Откуда–то из под потолка, тихонько звучит приятный инструментальный мотив.

Голая шведка очень приятный бонус к бане. Знойная девка — высокая, стройная, с третьим размером груди, ещё не успевшая обзавестись целлюлитом.

Залив воду, девушка укладывается на лежак.

Следуя примеру шведки, расстилаю полотенца на лежаках. На нижний ярус пристраиваю мелочь, их, похоже, надолго не хватит, сам залегаю мордой к дверям на верхнем ярусе.

Ух, дивно хорошо! Только сейчас приходит понимание, насколько же я вымотался за эти дни. Осторожно трогаю свежий шрам на боку, чешется, зараза.

Предварительно напряжённый материал (знаю, что не любой) имеет повышенную зону упругости. Я, похоже, преднапряжён до состояния — дальше некуда. Будем надеяться на повышенную упругость моего организма.

Не проходит и пяти минут, мелкие начинают канючить и проситься отпустить их в бассейн.

Можно с переломами в бассейн? Если брызги попадут на гипс то, скорее всего, ничего страшного не произойдёт, а вот если его целиком намочить, может и расслоиться. Не будем рисковать.

— Так, слушать сюда. В бассейн разрешаю только ноги опустить. Самим в воду не залезать. Почему? Потому что тут водятся невидимые рыбы. Мне дядя Гельмут сказал. Все, свободны.

Вода в камне выкипела. Зачерпываю новую порцию из деревянной кадушки. В кадушке с водой плавает тряпочный мешочек, набитый травой или листьями, оттого и пар такой душистый.

Укладываюсь обратно на лежак. С моего места через стеклянную дверь хорошо видна мелкая часть бассейна (с умом люди строили, учитывали этот вариант), мелочь азартно скачущая вокруг бассейна, и Муха, залёгшая в тенёчке у живой изгороди. Разомлев, прикрываю веки и на какое–то время ухожу в себя, даже пропускаю момент, когда ушла шведка.

Ух, хорошо прогрелся, теперь надо бы окунуться в водичку.

Вода в бассейне, прогретая за день местным солнышком, не кажется приемлемым вариантом. Иду на звук льющейся воды, за баню.

О, душик! Душик — это гут. Под душем шведка вся в мыльной пене. Всё–таки Европа это совсем другая культура. Залажу под соседний душ.

Ох, хорошо!

Из водной неги меня безжалостно выдёргивает шведка. Судя по протянутой мочалке и красноречивым жестам, от меня требуется потереть ей спину.

Это мы с радостью. С физиологией и половой ориентаций у меня все в полном порядке. Физиологические изменения моего организма не остаются незамеченными шведской стороной. Шведка, улыбаясь, о чем–то ласково лопочет на своем, проводит пальчиками по моим шрамам на боку, приятно, черт возьми, и опускается на колени.

Только бы мелкие не заглянули. А если кто другой заглянет, мне сейчас без разницы (дальше строго для тех, кому 18+).

На ужин моё семейство прибывает уже после заката. Занимаю угловой столик на четверых, примостившийся в дальнем углу обширной крытой террасы. Подальше от дымящего, как паровоз, растомана. Ни к чему детей плохому учить, успеют ещё научиться.

Копия фрау Марты приносит плетёную корзиночку с булочками и столовыми приборами, зажигает на столе пару свечей и исчезает в направлении кухни.

Хороший сегодня вечерок — душевный. Температура чуть за двадцать, с моря тянет свежестью и немного гнилыми водорослями — ну не бывает абсолютного совершенства, местные кузнечики (или не кузнечики) выводят рулады. Обстановка откровенно расслабляет.

За всем этим абсолютно не верится, что еще несколько часов назад был промозглый холод и мокрый снег поздней российской осени.

Откинувшись на спинку скамейки, осматриваю контингент в зале. По диагонали от меня, в окружении пары шведок постарше, дымит растоман. Впрочем, шведки тоже дымят, но поскромнее.

Через столик от них, за брутальным подвешенным на кованых цепях столом, парни в форме Ордена смешались с остальной частью шведской тусовки. Что характерно у пары орденских вояк по пистолету на боку. Принимавшая совместно со мной водные процедуры сильфида угнездилась на коленях у одного из вояк с пистолетом. Одной рукой бравый воин придерживает девушку за талию, а второй наглаживает упругие женские бедра. Свобода нравов, во всей красе.

За шумной орденско–шведской компанией угрюмо ковыряются в тарелках трое колоритнейших персонажей. Чего только стоит красный пиджак, надетый на футболку с логотипом киевского Динамо и кожаные штиблеты на босу ногу. На персонаже, сидящем с кислой мордой в мою сторону, золотые цепи в палец толщиной и небрежно брошенный на стол мобильник.

Вещь, в понимании братвы, статусная, вот только совершенно бесполезная. Это я уже уточнил.

Так мыслю. Когда мои соотечественники добьют трёхлитровую бутыль «Смирнова», явно прихваченную с собой с родины, они начнут искать неприятности. И, по всему, найдут их, не отходя от кассы. Орденские вояки пялятся на троицу братков с откровенным вызовом.

Справа от меня пара средних лет без фанатизма тянет «красное», разливая его по бокалам из небольшой керамической амфоры. Чуть дальше еще пара занятых столиков, но с моего места не видно, кем.

Хм, вся мебель на террасе, хоть и вполне симпатичная, но очень массивная. Столешницы — сантиметров десять толщиной, скамьи — минимум пудов по пять весом. Понимающему человеку это говорит о многом.

Копия фрау Марты водружает на наш стол овальное деревянное блюдо с кусками обжаренного на кости мяса и горой тушёной квашеной капусты. По периметру все это обложено соленьями. Пара глиняных кружечек и кувшин с морсом дополняет все это великолепие.

Самый здоровый кусок мяса копия без затей тут же оправляет под стол. Гордое дитя кавказских гор обламывает наивную немецкую фройляйн, сделав морду кирпичом и всем видом показывая, что мясо ей совершенно не интересно и вообще она вегетарианка.

— А как ты думала? Мы ещё мороженное в -30 по Цельсию едим, — перекладываю мясо Мухе под морду, ну вот, процесс пошёл. Копия интересуется по поводу тринькен и биер?

— Яволь, — без вариантов. Сбылась мечта идиота — наконец–то попробую немецкого пива.

Всего–то нужно было для этого в новый мир попасть.

Под лиричную музычку приступаю к кормлению своего семейства. Нарезаю мелким мясо кусочками, дальше они уже сами справляются зажатыми в здоровых руках вилками. Загипсованные руки я им на шеи подвесил, а то машут почем зря.

Не забываю и себя, любимого. Капуста и мясо выше всяких похвал. Никогда не представлял, что тушёная квашеная капуста может быть такой вкусной. На лицо второй за сутки разрыв шаблона. Мясо, похоже, сперва отварили и лишь потом обжарили на открытом огне. Тоже очень вкусно, хотя и ожидаемо.

Копия приносит три кружки, больше похожие на скромные ведра. Глиняная кружка достаётся мне. Две оловянные с крышками, да ещё и именные к тому же, фройляйн уносит в отдельную беседку в глубине гостиничного садика.

— О, чего это они вскочили? — орденские вояки разом вскочили и не очень старательно изображают стойку смирно. Боец, усадивший на колени шведскую сильфиду, пытается изобразить «смирно», не выпуская аппетитную шведку из загребущих лап. Остальные пытаются не заржать. Шведки смеются в полный голос.

На террасу входит Гельмут в компании мужика в орденской форме. Судя по всему, орденские вояки именно на него стойку делали. Гельмут с явным одобрением хлопает по плечу зольдатена с девушкой на руках, и уходит вглубь садика к столику с оловянными кружками.

Вот, оказывается, у кого тут персональные кружки.

Ужин катится к своему логическому завершению. Если кто по недомыслию решит, что это когда все, что могло влезть в организм, съедено, должен его огорчить, в нашем случае — это когда у моих соотечественников все будет выпито.

Добив «Смирнова», братва организовала себе неприятности, не сходя с места.

Самый здоровый из них — детина с ярко выраженными надбровными дугами при попытке покинуть гостеприимный столик не совладает с гравитацией Нового Мира и пытаясь сохранить равновесие заваливается под стол орденских вояк.

Вояки, в целом беззлобно, ржут над страдальцем.

Страдалец с трудом принимает вертикальное положение и неожиданно проводит резкую двойку по ближайшему орденцу.

Боец Ордена, которому прилетело первому, вскакивает почти сразу — тоже крепкий малый. А вот тот, что держал шведку на коленях, похоже, пропустит все оставшееся действо и возможно утреннее построение — чистый нокаут, можно счёт не открывать. Сильфида, завалившаяся на пол вместе с вырубленным бойцом, змеёй ввинчивается под ближайший стол. Чувствуется, есть у неё опыт в подобных заварушках.

Махач стремительно набирает обороты. Бойцов Ордена шестеро, а нет уже пятеро — гориллоподобный здоровяк отправил в нокдаун ещё одного оппонента. Но тут же был сбит на пол двумя бойцами Ордена. Оставшиеся поделились на две пары и под женский визг с энтузиазмом метелят друг друга.

Вот уж не знаю, в чью пользу в конечном итоге это закончится.

Что характерно, никто из бойцов Ордена не потянулся за стволом, драка им явно в охотку.

Гельмут со своим собеседником, как ни в чем не бывало, наблюдают все это гладиаторское действо со стороны.

Клоун в шлёпанцах и красном пиджаке отлетает в мою сторону. Фокусирует мутный взгляд оставшегося не заплывшим глаза на мне и выдаёт сакральное, — Тыы чеёё б…!

— Отвали, — с двумя детьми за спиной драка последнее, что мне нужно.

— Ааа… сука! — клоун переходит в атаку.

— Але, болезный, — а как же твой предыдущий оппонент? Успеваю скомандовать мелким, — Брысь под стол!

Драчуном никогда не был, но два десятка суровых побоищ район на район за спиной имею, и такие джигиты мне не первый раз встречаются.

И вообще, у меня было трудное местами детство.

Подныриваю под первый удар. Левой рукой захватываю клоуна за красный пиджак над ключицей. Рывок на себя — ткань трещит, но не рвется.

Все, из такого положения уже не пробить нормально.

Локтём блокирую невнятные попытки противника пробить с правой. Пару несильных плюх по спине пропускаю, но это так, рабочий момент, не более.

Правой рукой захватываю за запястье левую руку клоуна в красном пиджаке. Секунд десять танцуем в захвате. Невнятную попытку удара коленом блокирую встречным ударом своего колена.

Что–то зольдатены орденские не спешат на выручку и в вдвоём увлечённо отоваривают одного противника. Тот пока держится на ногах, но строго потому, что орденцы откровенно тянут развлечение.

Клоун в малиновом пиджаке выше меня ростом и тяжелее килограмм на десять. Долго мне его не удержать, надо бы захват за шею перевести, а там все, уроню уже без шансов.

Не успеваю. Малиновая ткань рукава выскальзывает из захвата. Обретший относительную свободу, бычара пытается вбить меня корпусом в стену за моей спиной.

Освободившейся рукой хватаю клоуна за отворот пиджака и обеими руками резко дергаю на себя, одновременно пытаясь ударить лбом в переносицу. Получается более чем удачно. В момент, когда меня припечатало к стене, инерции толчка и усилий моего рывка с избытком хватает для встречи моего лба с переносицей оппонента. Ощущение — как кувалдой в лоб получил. На адреналине развиваю успех повторным ударом.

Клоун в пиджаке поплыл.

Рывком разворачиваю противника спиной к себе и захватываю локтевым сгибом за шею. Фиксирую захват второй рукой. Секунд десять придушиваю противника в захвате. Все готов, можно отпускать.

Кровью из развороченного носа меня залил, скотина. И футболку новую порвал. Пробиваю по тушке под ногами. Вот падла, еще и шов на руке разошелся, от души добавляю тушке еще.

Впрочем, пребывающей в бессознанке тушке сейчас без разницы, что немного обидно.

Бойцы Ордена наконец–то сбили с ног последнего из славянской тройки и пакуют его в наручники. Уже упакованному в пластиковые наручники, гориллоподобному зачинщику драки достается особенно сильно, его отоваривают без сантиментов. О, даже на голову ему прыгнули.

— Давненько у нас не было гутен драки, — немец на пару со своим собеседником с интересом разглядывают тела на полу. — Отличный удар, где служил?

— В стройбате, — это у меня юмор такой.

— Тогда понятно. Русские секретные части, там такие звери служат, что им даже оружие не положено. Вижу, это есть правда, — старый немецкий солдат отнюдь не чужд особенностям русского юмора.

— Зачем стройбату оружие? Пока противник читает карту, стройбат успевает сменить рельеф местности.

— О! Такого я ещё не слышал, — немец уступает место бойцам Ордена. Первым делом орденцы оттаскивают продолжающую пребывать в бессознательном состоянии тушку в красном пиджаке от скалящейся Мухи. И только потом пакуют в наручники и утаскивают с террасы.

Хм, а Муха, если подумать, большой молодец. Сразу заняла позицию перед детьми. И судя по ее виду, посторонним к ней соваться, решительно не стоило. Моему противнику повезло, что я его не в Мухину сторону уронил.

— Муха, а может ты свою мостолыгу недожранную охраняла? Нет? Ладно, верю.

Жизнь на террасе возвращается в привычную колею. Братков и так и не пришедшего в себя бойца Ордена унесли с террасы. Судя по звуку работающего мотора, за ними к гостинице вызвали машину. Копия фрау Марты шваброй наводит лоск на полу. Фрау Марта приводит в порядок столы — вечер продолжается.

— Что–то я притомился за день, не пора ли нам ко сну? — дети явно против «ко сну», хотя их вид говорит об обратном. Опять злоупотребляю своим положением главного и, попрощавшись с немцами, увожу семью спать.

Уже засыпая, ловлю себя на мысли — нужно было перед отъездом из города у одного неприятного типа тысяч тридцать баксов в долг взять, под пять процентов в день. Косяк, однозначно, косяк за мной, сейчас бы имел КамАЗ–вездеход, три тонны солярки на прицепе и АКМ с ПКМом. И Мухе новый ошейник справил бы — заслужила.

База Ордена.

39 число, 8 месяц, 16 год.

Просыпаюсь с рассветом, сна ни в одном глазу. Бессонница на нервной почве? Хотя, если немного подумать, то сутки в новом мире длиннее земных и ночь, соответственно, тоже на пару часов дольше. Широтность надо учитывать опять же.

Штирлиц подумал, ему это понравилось, при случае он решил подумать еще. Вот сейчас самый подходящий момент подумать ещё. И почему Штирлиц, а не Исаев? Понравилось бы русскому разведчику, героическому товарищу Исаеву, что потомки его исключительно немецким имечком величают?

Ой, сомневаюсь.

Не ценят Вас, товарищ Исаев, потомки. Вот товарища Чапаева ценят, как никого другого, и в анекдотах величают исключительно по имени и отчеству.

Где тут справочник за 20 экю валяется? Будем почитать, пока есть возможность и голова свежая.

Сына за ночь разлегся поперек кровати. Аккуратно перекладываю его головой на подушку, поправляю одеяло. Лежащая у двери Муха открывает глаза, убеждается, что все в порядке, и снова погружается в чуткую собачью дрёму.

При свете крохотного ночника, на час погружаюсь в изучение купленных вчера материалов по Новому Миру.

По итогам прочтения вопросов больше, чем ответов.

Что делать с золотом? За неграбительский процент золото с Земли можно поменять на экю — местные орденские деньги, или орденские золотые монеты — золотые экю. Деньги в свою очередь можно зачислить на Ай–Ди.

Из финансовых структур в этом мире присутствует исключительно банк Ордена. Не удивительно в целом и похоже на правду. Откуда тут еще банкам взяться?

Пожалуй, стоит перевести золото в экю и открыть счет в банке Ордена. При себе оставлю пять местных золотых монет и процентов десять от общей суммы в наличных экю.

Как раз и начнем сегодняшний день с посещения банка.

На сегодня мне забот хватит. А вот с завтрашнего дня придется ломать голову на тему — как жить дальше.

Я даже не удивился, когда из карты этого мира узнал, что территория, отведенная под заселение русским, находится в самых дальних ебенях этого мира. Дальше просто некуда, там океан дальше.

Из справочника следует, что в сухой сезон доехать до русского анклава возможно на обычном грузовике. Вот только есть у меня подозрение, что эти обычные грузовики все сплошь с отечественными аббревиатурами. И никакие «Рено», «Фусо», и «Вольво» в тех местах не водятся. Не их ареал обитания. А мое транспортное средство, если объективно, проходит именно по последней категории.

Ладно, будем решать вопросы по мере их поступления, а пока на повестке дня подъем и завтрак.

— Да–да–да, сперва тебя погуляем, не рычи, — успокаиваю Муху, имеющую собственное мнение на распорядок дня. Запираю номер на ключ и спускаюсь на ресепшен.

В воздухе витает аромат свежей выпечки, кофе и жареной свинины (герой не знаком с понятием бекон). В зале гостиничного ресторанчика уже оживленно, в основном от орденских гвардейцев, их тут не меньше взвода завтракает.

Показываю фрау Марте на Муху. В ответ немедленно получаю очаровательную улыбку и спустя минуту веник и металлический совок.

— Муха, даже не представляю, как ты мою заботу отрабатывать будешь.

Спустя полчаса уже всем семейством вкушаем местный завтрак. Завтрак поражает мое совковое воображение. Только что испеченные булочки, несколько сортов колбасы и сыра, соки и джемы, неизменный кофе, масло, сливки, тонкие ломтики жареной свинины. Грамотно пожрать тут любят и умеют. Только вот чай в меню отсутствует напрочь.

Мысленно потираю волосатые лапки — прислушался к умным людям и затарил чая в дорогу.

К моменту, когда я уже перешёл к кофе, а дети отпросились поиграть в гостиничный садик, у столика нарисовался вчерашний компаньон Гюнтера по пиву и с отрешенным видом, не говоря ни слова, выложил на стол золотую цепь.

Знакомая цацка, вчера поверх нее был малиновый пиджак надет. Серьезная цепь, грамм на тридцать потянет.

На выходе из гостиницы успеваю перехватить Гюнтера и прояснить непонятки с цепью.

— В арсенал приходи, там поговорим, — на ходу бросает немец.

Приду обязательно, поговорить — это я с радостью. Вопросов у меня выше крыши накопилось.

Поговорить получилось только во второй половине дня. Сперва на час застреваю в банке Ордена, обменивая золото на его местные эквиваленты.

Мелкий лысый азиат монотонно взвешивает, определяет пробу и выводит ее на развернутом ко мне экране монитора.

Все цифры сошлись с Борькиными записями.

В конечном итоге становлюсь обладателем 11000 экю на счете в банке, 1000 экю золотом и почти двух тысяч наличных экю.

Много это или мало по местным меркам?

С одной стороны, за СВД пришлось отдать почти десятую часть этой суммы. С другой, на эти деньги у Марты можно пару лет прожить. Мало информации для анализа. Попробуем на вещевых складах добыть информации о местных ценах.

Вещевой склад встречает звенящей пустотой, все выметено под метелку. Местный кладовщик по–русски не понимает совершенно. Когда я уже совсем, было, отчаялся, до кладовщика дошло слово «Родезия» и он потащил меня на улицу.

Там, под навесами были свалены распотрошённые тюки защитного цвета.

Гюнтер не обманул, в тюках удалось нарыть неплохие шмотки, хотя, что там лукавить, откровенно хорошие и нужные.

Я примерил пару курток длиной до середины бедра, с девятью карманами, поясом и капюшоном. Блин, удобные какие. Зря я «ореликов» за спецодеждой гонял, не пляшет она тут.

Курток беру четыре штуки, одну сразу надеваю на себя.

Шорты чуть выше колена, с шестью карманами — тоже мечта, взял пяток. Три панамы, похожие на советские армейские — для Туркестана и южнее. Стопку маек и футболок, носков без счета, кладовщик просто завернул их в еще одну куртку. Все шмотки цвета хаки, добротные, прочные и неожиданно удобные. К армии, на мой скромный взгляд, никакого отношения не имеющие. Для кого в Родезии подобные тряпки шили? Хотя, кто ее знает, местную специфику.

Встал мне весь этот шопинг в 22 экю. Что есть зер гут, как сказал бы Гельмут.

Ни обуви, ни штанов, ни детской одежды купить не удалось, что совсем не гут. В этом возрасте дети набирают массо–габаритные характеристики не хуже качков на стероидах. Через полгода максимум их нынешний гардероб придется сменить.

И не перетасуешь ничего. Дочка по габаритам сыну не уступит, да и нечего тасовать будет, сносят все до дыр.

Обувь опять же где–то брать надо. Теоретически дети могут и босиком побегать. Но, как тут со змеями и всякими ядовитыми насекомыми дела обстоят? Не успел я дочитать до этого места. И как–то белым людям босиком ходить не по статусу. Лапти я плести не умею, в крайнем случае, опорки стачаю. А что, у товарища Сталина отец сапожником на хлеб с чачей зарабатывал, и я не переломлюсь. Хотя продукция фабрики «Скороход» все же предпочтительнее будет.

— Если тут всякие гады ползучие и прочие злые насекомые в траве водятся, нужно портянками обзавестись, — мыслю вслух. Яловые сапоги у меня прихвачены в дорогу.

Под эти невеселые мысли доношу тюк с одеждой до гостиницы.

— Ох, е…?! — на стоянке, в метре от моего «головастика», припаркован спортивный кар с эмблемой черного коня. Ладно, шведы — долбоебушки, их техника вполне пройдет по видимому из номера куску дороги. Но подвеска «Феррари» гарантированно скиснет после десяти верст по местной дороге. Да и бензовоза с высокооктановым бензином что–то не наблюдается.

Проходя холл, понимаю, что все еще хуже. С фрау Мартой беседует гламурный тип, наряженный в очень дорогие тряпки.

Мдэ, да он еще и в перчатках. Это в такую–то жару. Хотя, может это испанец или макаронник и для него это не жара вовсе, а так — слегка прохладно.

В кресле у окна с томным видом развалился слащавый паренек — «Милый друг» не иначе.

Забираю у фрау Марты ключ от номера. Гламурный юнец всем своим видом демонстрирует брезгливость.

Мне даже не смешно. Нас выпихнут с базы одновременно — послезавтра, утром. И я спецом тормознусь на старте. Заценю, как у вашей «Феррари» колеса отвалятся.

В номере быстренько прогоняю семейство через душ, переодеваюсь в купленные шмотки, будем сразу привыкать к ним. Удобно, кстати. Оружейную сумку на плечо, все, идем на местное стрельбище. Вот только надо бинокль прихватить. И воды, а то становится жарковато.

Вместо воды добрая немецкая фрау выдала в пластиковой бутылке местного морса. И жестом пояснила, что бутылку неплохо бы вернуть.

Вернем, не вопрос.

И вообще, а не пощипать ли пидорков на трассе? Что–то мне их взгляды не нравятся.

Судя по тому, что я успел узнать об этом мире, перераспределение их собственности произойдет очень быстро. В том, что в свою очередь найдутся желающие перераспределить мою собственность, я тоже не сомневаюсь ни на йоту.

Вот только, что у ахтунгов может быть ценного? Мужские духи и стринги? Не самые полезные в хозяйстве вещи. И вообще скромнее надо быть. А в моем положении нужно вести себя в двойне осторожно.

Мысли о перераспределении ценного и не очень прерывает вид на КПП и «бесплатную» зону проживания.

Что сказать? Зона, она есть «зона». Три десятка снятых с колес пассажирских железнодорожных вагонов расставлены на манер бараков в концентрационном лагере. Друг от друга вагоны отделены металлическими решётками метра четыре высотой, да еще и с «егозой» по верху. Вышки по углам. Причем ограждение площадок, судя по характерным отметинам, пулестойкие. И пулемет на ближней вышке наводит на размышления о буйном нраве постояльцев.

В данный момент занято четыре вагона. Около них припарковано несколько машин, в тенечке сидят люди. У ближнего ко мне вагона–барака стайка детей гоняет мячик. В визге ребятни проскакивают знакомые интонации, болгары или сербы? Пожалуй, что сербы. С дисциплиной у них плохо, но с какой стороны за автомат держаться они должны знать.

Сербы, это неплохо в целом. Надо будет справки навести.

А вот и КПП. Не ДОТ — «миллионник», конечно, но, тем не менее, впечатляет. Монолитный железобетон, узкие щели бойниц, пара пулеметных бронеколпаков на крыше второго яруса. В бетонное тело крыши вмурованы опоры наблюдательной вышки. Хм, еще и радар на вышке. По флангам дот прикрывает пара сложенных из бетонных блоков полукапониров, занятых незнакомой мне «броней». Справа от здания КПП автомобильный шлюз. Слева калитка пешеходного шлюза.

Средств на КПП Орден не пожалел. Сооружение призвано одним своим видом гасить в зародыше любые мысли о возможном нападении.

А вот службу несут так себе. Одинокий боец лениво выбрался из тенечка под натянутой в два ряда маскировочной сеткой. Перекусил тросик на оружейной сумке, и явно собрался вернуться на тапчанчик в тени.

Э.. не, болезный. А как я на стрельбище попаду?

Мимике и жестам в процессе выяснения — куда тут идтить на предмет пострелять, мог позавидовать сам Джим Керри. Если я правильно понял служивого, нам по тропинке вдоль границы базы и вон за тем холмиком направо.

Придется проверять опытным путем.

Что называется — почувствуй себя опытным кроликом. Хотя опытный — это решительно не мой случай. Мой случай — что–то между неопытный и подопытный.

Опытный путь, спустя двадцать минут, выводит к карьеру, в котором оборудовано местное стрельбище. Оборудование заключается:

— в положенной на бок здоровенной катушки из–под кабеля. Это, стало быть, столик, чтобы разложится.

— расстрелянной в хлам деревянной стенке на противоположном конце карьера.

Судя по слою и ассортименту гильз на песке, стрельбище пользуется бешеной популярностью.

Пострелушки начинаю с отстрела семнадцати «родных» патронов к «АПБ».

Надо же, без осечек. Зря я о них плохо думал.

Увязавшаяся за мной Муха, вальяжно разлеглась в тенёчке под кабельной катушкой. Истерики на стрельбу у собаки не наблюдается, что не может не радовать.

А что за патроны нам немец подсунул?

Та–та–та…

Пули дырявят раскрашенный детским фломастером кусок картона. Особо не стараясь куда–то попасть, добиваю остатки магазина в автоматическом режиме, работает и ладно.

С тридцати шагов делаю две серии по десять выстрелов в наколотые на вбитые в стенку автоматные гильзы, листы А4 формата.

Восемь попаданий из десяти выстрелов в первой серии и столько же во второй.

— Пап, дай жахнуть?

— А кто кашу на завтрак не доел? Торжественно клянетесь завтра слопать все, что наложат? А послезавтра? А послепослезавтра завтрака может и не быть, и это не повод для радости.

Делаю еще одну серию из десяти выстрелов. Опять восемь попаданий, как–то не так теория вероятности в этом мире работает.

Остатки магазина дети достреливают с моих рук.

Нужно что–то малокалиберное достать, под 5,6 мм. Я даже на «ТОЗ-8» согласен, хотя магазинный вариант будет предпочтительней. Раз уж тут оружие как хлеб продают, лучше мелких сразу приучать им пользоваться.

Под мысли о стрелковой подготовке подрастающего поколения, отстреливаю пару патронов из обреза. Исключительно с целью — быть уверенным, что обрез в норме.

На сладкое зарабатываю себе ноющую боль в плече от приклада «СВД» и звон в ушах. Судя по прицельной шкале (высота мишенной стенки примерно моего роста) дистанция стрельбы метров триста пятьдесят. «СВД» уверено превращает в дуршлаг последний из прихваченных с базы кусков картона. Отличный девайс, однозначно стоящий вложенных средств.

После пострелушек в приподнятом настроении перехожу к чистке оружия.

— Ой, смотрите, змея, — дочка прячется за Муху.

Метрах в двадцати от меня стрельбище пересекает змеюка, полметра длиной, но толщиной с руку.

— Папка, давай ее застрелим, чего она тут ползает?

Мысль, безусловно, здравая — одно дело по неподвижной стенке шмалять, и совсем другое по небольшой подвижной цели. Но, АПБ уже почищен, из обреза неспортивно, а СВД разложена на куске брезента.

— Нет. Патроны денег стоят, а кошелек у нас не бездонный.

— Тогда мы ее камнями забросаем, — доча мгновенно вооружается парой камешков, а сына здоровенной кривой палкой.

— А ну стоять, бояться! — гашу наступательный порыв в зародыше. — Боитесь? НЕТ! А вот это зря — надо бояться. Значит так: никаких змей, ящериц, кузнечиков и вообще любое зверье руками не трогать. Палками без спроса не бить. Ягоды, листики, цветочки не жрать! ПОНЯТНО!

— Уползла……., — доча роняет камушки на слой гильз.

Ну, вот как с ними бороться? Надо было им дать потрогать красную пальму на карантине. Она там вот для таких случаев и посажена.

А морса, налитого доброй немецкой фрау, мне не удалось попробовать. Папы и лохматые собаки вполне могут дожить до полудня без питья, тем более небо сегодня затянуто облачной дымкой.

В качестве мести за выпитый в два лица морс, загоняю мелочь спать. Оставлю Муху в качестве няньки, ну и радиостанцию, чтоб орали, как проснутся.

Думаю, пара часов для похода к Гельмуту у меня есть.

Географическо — этнографическая глава.

База Ордена. 39 число, 8 месяц, 16 год.

Немец обрадовался мне — как родному.

— Не идет торговля сегодня? — это я из вежливости интересуюсь, надо же с чего–то разговор начинать.

— Найн, утром испанцы купили пару FN FAL и все на этом, — немец явно не против почесать язык.

— Гельмут, с чего вдруг такая доброта? — демонстрирую немцу полученную за завтраком золотую цепь.

— За мальчиками Рутгера, как говорите вы — русские, косяк. Драку устроили в моем заведении, так еще и не пресекли нападение на гражданских с детьми. Если эта история дойдет до начальника базы, у Рутгера будет неприятный разговор, а он этого не переносит. Не дать своим мальчикам стравить пар он тоже не может. Спрос за порядок на сто миль в округ именно с него, и озабоченные бойцы ему ни к чему. Так что считай, он купил твое молчание.

— Мдэ, однозначно, предложение из тех, от которых не отказаться, — ладно, один вопрос прояснили.

— Я вижу, ты уловил саму суть проблемы. Идем, сварю нам по чашке кофе.

Под ароматный напиток прошу немца поделиться мыслями о русском анклаве.

Со слов немца получается примерно следующий расклад. Ареал расселения русскоязычного населения располагался вокруг Новой Москвы и Новой Одессы (далее по тексту просто Москвы и Одессы).

Причем изначально Одесса позиционировалась как Украинский анклав. Но, в новый мир выдавливается многочисленное русскоязычное население национальных республик. В этом мире люди очень быстро учатся стоять за себя. Поэтому в ответ на москаля или кацапа сперва следует очередь из пулемета, а потом у тех, кто выжил, поинтересуются — а какого Вам собственно надо.

Создалась уникальная, принципиально отличная от всех остальных анклавов, ситуация. Население русского анклава состоит не из искателей приключений или криминальных элементов, а из обычных граждан вынужденных искать новую родину. Криминала у русских тоже хватает, но в отличие от остальных наций, очень высок процент технических специалистов.

Что может подвигнуть немецкого бюргера на переезд в Новый Мир? Бюргеру и в родном дойчланде хорошо. Бывшие сотрудники «Штази» не в счет — это я про Гельмута.

Похожая ситуация сложилась только у сербов. Но сербы, не мудрствуя лукаво, решили, что они тоже русскоязычное население.

Русские так и расселялись бы себе в районе Москвы. Но два года назад в бассейне Амазонки нашли нефтяные поля.

Тут следует отвлечься на краткое описание состояния дел с горючим в Новом Мире.

Этот Мир остро нуждается в топливе для транспорта. Производство биотоплива позволяло выживать, но не более. Самопальные пепелацы с газовыми генераторами тоже не спасали, в виду их малого количества, да и везут они исключительно себя, а не полезный груз.

Для своих нужд Орден протаскивает ГСМ порталом, а вот остальные крутитесь, как хотите. Хотя тот же Орден с удовольствием закупал бы топливо здесь, а еще лучше получал бы его на халяву.

В нефтяных маслах, битуме и прочих продуктах нефтеперегонки также имелась все более нарастающая потребность.

Почему Орден не наложил лапу на производство нефти? Ну да, новый мир — новый шанс для всех. И вообще Ордену не потянуть еще и такой проект, и прочее бла–бла–бла.

Перевожу на русский — Орден, похоже, просто проспал открытие месторождений. Не удивлюсь даже, если окажется, что нефтяные поля нашла экспедиция русских.

И, буквально через месяц, русский анклав рванул на освоение новых территорий. Ветераны Афганистана и других горячих точек с разбегу выпилили всю немногочисленную шушеру с берегов Амазонки. А наличие большого числа гражданских специалистов позволило в кратчайшие сроки развернуть кустарное производство топлива.

Нефть — как известно, кровь войны. Русская экспансия получила эту самую кровь.

Вы же, русские, запрягаете долго, но если поехали, вас не догонишь. И не остановишь.

Ага, мы такие. Твои предки, Гюнтер, не раз пытались это сделать и ни разу это у них не получилось. Вслух я этого немцу не говорю.

Орден смирился с ситуацией и стал понемногу закупать топливо у русских. Вернее менять его на промышленное оборудование. И вроде все понемногу вставало на накатанные рельсы. Но в этот сухой сезон между Москвой и промышленной зоной на Амазонке произошел вооруженный конфликт за право торговли горючим.

Вот уж не удивительно. Чтобы Москва, пусть и новая, упустила шанс пилить финансовые потоки? Нет, так не бывает.

На сегодня конфликт перешел в вялотекущую стадию. По мнению немца, стороны накапливают силы, чтобы в следующий сухой сезон поставить окончательную точку в этом вопросе.

Орден занял позицию — и вашим, и нашим, только поставки топлива не прекращайте.

— Получается, я прямо на войну приеду? — как–то мне не улыбается такая перспектива.

— Не совсем так, — немец убрал чашку и подошел к развешенной на сене карте. — Смотри. Вот, где–то примерно здесь расположен поселок Демидовск — это промышленная столица русских. Где–то южнее находятся лагеря подготовки боевиков РА. РА — так называемая Русская Армия. Сейчас эта группировка в альянсе с Демидовском против Москвы.

Москва пытается контролировать пути транспортировки топлива в сторону Форта Ли и дальше на восток. Это очень лакомый кусок трафика.

В обратную сторону Москва не пускает поток переселенцев, стараясь насытить населением свои окрестности.

Но тут уже Москва влезает в интересы Ордена, как по части получения топлива, так и по части миграционной политики. Да и само принудительно задерживаемое Москвой население не в восторге от подобного.

Про себя думаю: «Чтобы приводить население к относительной покорности, Москва, по старой доброй традиции, найдет работу для массы криминальных элементов, в избытке поставляемых сюда Орденом. Как минимум феодальный строй получается, а местами возможно и рабовладельческий».

Не хочется мне в Подмосковье, совсем не хочется.

— Так что проехать в составе конвоя к Демидовску можно, — продолжает немец. — Кроме того, насколько мне известно, вокруг Москвы очень плодородные почвы и именно она, по сути, кормит население русского анклава. Проблему продовольственной зависимости Демидовск и РА парируют поставками топлива в обмен на продовольствие, вверх по течению Амазонки в зону латинских анклавов. Если я, что–то понимаю в стратегии, следующий сухой сезон начнется с установления Москвой контроля над Одессой, и скорее всего это у Москвы получится. А вот контролировать дороги в восточном направлении у Москвы не получится. Все остальные анклавы будут против этого. Вам, русским, не привыкать воевать против всего мира, но в Демидовске тоже русские, так что стать гегемоном Москве точно не светит. Если проскочишь зону, подконтрольную Москве, и осядешь в Демидовске, без работы не останешься.

В целом план немца можно принять за основу. Нефтеперерабатывающее производство вряд ли кто–то осмелится тронуть напрямую. За контроль над ним будет неслабая грызня, но вот само производство она обойдет стороной.

— А как туда лучше добираться?

Немец налил себе новую порцию кофе и явно настроился на продолжение разговора.

— Добраться до Демидовска можно по морю до Новой Одессы и далее с топливным конвоем до Демидовска. Либо по суше до Виго и северным маршрутом через Аламо на Алабаму. И уже там опустится к Демидовску в объезд Москвы.

Что–то немец упорно меня от посещения Москвы отваживает? Оснований не доверять немцу у меня нет. Впрочем, и до конца верить — тоже. Будем аккуратно искать второй слой истины.

— После Виго можно проехать прибрежным маршрутом до Форта Ли и там подняться на Алабаму и уже от туда опускаться на Демидовск. Но я не советую ехать этим маршрутом. Основные действия развернутся именно на нем. Янки наверняка захотят откусить кусочек топливного пирога. Вояки янки слабые и плотной зарубы не выдержат. Кроме того янки разобщены. У Техаса свои проблемы, у Американской конфедерации свои, в основном с сепаратистами Невады и Аризоны.

— Очень похоже на то, что Орден тотально насаждает старый добрый принцип «разделяй и властвуй», — но вслух этого не говорю. Как не крути, Гельмут человек Ордена.

Немец тем временем продолжает, — Максимум, чего смогут добиться янки это скромного процента за прохождение конвоев. Но на этом маршруте в следующий сухой сезон будет неуютно.

— Хорошо, а в чем разница: северный путь через территорию янки и приморский путь через территорию янки?

— В том, что на приморском пути Москва может снабжать свои части с моря, а до северной дороги они просто не доедут.

— А если морем?

— Морем еще хуже. Во–первых — максимум, что можно провезти морем, это то, что унесешь на себе, о машине речь не идет в принципе. Судов здесь пока очень мало, и они зафрахтованы на годы вперёд под перевозку промышленного оборудования. Во–вторых — по воде ты приедешь в Новую Одессу в самую горячую точку Нового Мира. Стоит ли так рисковать с двумя детьми?

— Согласен, не стоит. Будем прорабатывать вариант движения по северному пути. А как лучше пройти по северному маршруту?

— Неправильная постановка вопроса. Для тебя сейчас актуальнее проблема — где и как пережить сезон дождей. За это время необходимо сменить машину на что–нибудь покрепче. Если бы твой «головастик», был во внедорожном варианте, можно было бы рискнуть ехать на нем, но в таком виде он вряд ли доедет. Если решишь эти две проблемы, то просто купишь место в конвое.

— И где лучше решать эти две проблемы? Гельмут не ходи вокруг да около. Говори прямо, что от меня нужно?

— Хм, гут. Прямо, так прямо. Мой брат–Вольф держит автомастерскую в Порто–Франко. Отвезешь ему груз от меня?

Сдается мне, этот груз будет прямо со складов Гельмута. Влезать втемную в торговлю оружием последнее дело. Не влезать поздно, слишком много сказано уже.

— И много груза?

— Около тонны.

В машину мне больше груза не впихнуть при всем желании, но прицеп у меня почти пустой и немец это видел. Тем более что у других пребывающих на базе переселенцев грузового автотранспорта я не видел. Пикапы, кемперы, микроавтобусы и откровенные легковушки.

Так что предложение Гюнтера не лишено логики.

— Как дорога до Порто–Франко?

— Нормальный просёлок, гарантированно доедешь. Я видел твою машину, и могу с уверенностью сказать — ты опытный водитель. К тому же плохие дороги для русских — среда обитания.

Держу паузу. Немец явно волнуется, потом как–то сникает. — Через две, максимум три недели дороги станут непроходимы, у меня просто нет другой возможности переправить груз Вольфу.

— Ладно, показывай, что там у тебя.

— Пошли, — немец устремляется к двери во внутренний дворик.

— Что у тебя там?

— Бочки с карбидом, электроды, сварочная проволока, в бочках моторное масло, топливная аппаратура, четыре внедорожных колеса, — нормально в целом, я очень боялся увидеть в прицепе ящики зеленого цвета.

Хотя по местным меркам, это не меньший, а возможно и больший дефицит, чем всякий огнестрел.

— И каковы шансы, что ради такого меня не завалят по дороге? А, Гельмут, что скажешь?

— Ты доедешь, русский, до цели тебе чуть менее трехсот километров по спокойной дороге. Побережье у баз активно патрулируется Орденом.

— Хорошо, что по оплате? И мне потребуется дополнительное топливо.

— Две сотни сейчас и две сотни Вольф отдаст по приезду. Четыре канистры биодизеля будут завтра утром. Смешай его в пропорции один к трем с соляркой.

— Да, а не наебнется топливный насос от такой смеси?

— Что, не понял?

— ТНВД не выйдет из строя на твоем биодизеле?

— А…, найн. Тут все на биодизеле ездят. Больше, чем в равных долях его лучше не мешать. Хотя, некоторые на чистом биодизеле умудряется ездить.

— Гюнтер, еще момент. У меня грузовой крюк может не выдержать перегруженного прицепа. Тут можно разжиться подобным?

Грузовой крюк у меня действительно держится на честном слове. Для пустого прицепа (пара палаток не в счёт) по асфальтовой дороге вполне сойдет. А вот для полностью загруженного, да еще по бездорожью, имею сильно отличные от ноля шансы не доехать.

— Вообще не вопрос. Завтра утром отведу тебя в разделочный цех.

— Куда?

— В разделочный цех. Там разбирают технику, неспособную покинуть территорию базы. Сюда умудряются приезжать не только на спорткарах, но и на городских автобусах.

— Хм, а как люди Ордена их через «ворота» пропускают?

— Люди Ордена Там и люди Ордена Тут, это немного разные люди.

— Понятно, проблемы индейцев шерифа не волнуют.

— Как–то так, — соглашается немец.

— Грузиться когда будем? Завтра утром? Заметано, если, конечно, ты нейдешь мне еще по цинку патронов к винтовке и пистолету. Не понял, что значит и сотни хватит? Гельмут — немецкая морда, торг здесь неуместен, так считаю. Полторы сотни и твое благословление в дорогу? Ох, умеешь ты убеждать. Калибр напомнить? Нет, ну прекрасно.

Что–то засиделся я у немца, пора и честь знать. О, как раз и рация моя ожила. На ход ноги еще раз проговариваю с немцем совместные действия на завтра.

Весть остаток дня, если конечно не считать обмен полученной утором цепи на три сотни экю, провожу в праздном безделье.

Если хочешь добиться чего–то, нужно прикладывать усилия к достижению цели. Приложению ваших усилий, как правило, хотя к чему лукавить — всегда противодействуют другие силы. И чтобы не тратить своих сил напрасно, человечество придумало такую замечательную штуку, как смазка. В том смысле что, не подмажешь — не поедешь.

У меня имелось пара литров замечательнейшей смазки. И потратить ее я собирался на смазывание органов пищеварения Гельмута и Рутгера.

Оба нужных мне персонажа нарисовались часа за два до заката и уселись за столик в саду. Любят люди уединение. Вокруг них сразу начала суетится светловолосая девушка. Что–то ее не было вчера видно.

Самое время для моего выхода.

Сперва поднимаюсь в номер за смазкой. На роль смазки сегодня назначается семидесяти градусный самогон, настоянный на скорлупе кедровых орешков и еще каких–то сибирских травах.

Три месяца назад, будучи в командировке прикупил пять литров этой амброзии у одного сибирского шамана. Если и утрирую про шамана, то не очень сильно. Есть у меня подозрение, что эти самые сибирские травки вполне могли быть со шляпками.

С литра у персонажей может харя треснуть, а ноль пять всё–таки маловато. Стеклянная емкость в 0,75 литра будет оптимальной дозой. И бутылка красивая, лаконично гладкая из прозрачного стекла без ненужных изысков.

— Не помешаю?

— И что там есть у тебя? — немец сходу распознал геометрию предмета завернутого в панаму. — Водка не есть, лучший напиток по здешней жаре, — когда немец втянется в разговор, чешет по–русски лучше отдельных не титульных наций России. А вот так с ходу, говорок у него далек от совершенства. Впрочем, я по–немецки изъясняюсь еще хуже.

— Нет, Гельмут, у тебя ведь нет самовара? Мой самовар, вместе с балалайкой спрятан в самой глубине фургона. А поскольку русские пьют водку исключительно из самовара, придется нам попробовать несколько другой напиток.

— А где же тогда твой медведь? К водке, самовару и балалайке обязательно положен медведь.

— Так ведь на старушке Земле зима скоро, медведи спят уже. Пришлось вместо медведя собаку взять.

— Я винтер, забыл совсем. Так что будем дегустировать?

— Гельмут, ты и дальше будешь мне глазки строить, или нам таки рюмки принесут?

Немец делает неопределенный жест в сторону террасы. Буквально через минуту на столе появляется четыре аккуратных стопочки. Еще через минуту на соседнем стуле обустраивается фрау Марта.

— Я вижу, советская оккупация Европе не прошла даром, — разливаю бриллиантовую влагу по стаканчикам.

— Не понял?

— Вы тоже, как русские, после первой не закусываете?

— Посмотрим, стоит ли это вообще пить не то, что закусывать.

— За ваш замечательный отель, — содержимое стаканчика волной ледяного огня прокатывается по пищеводу, остается только послевкусие кедрового ореха и таежных травок (со шляпками).

— Гут, зер гут, очень необычный вкус. Что там намешано?

— Ха, намешано. Мы — русские если и мешаем, то исключительно пиво с водкой. А подобную амброзию мы настаиваем.

— Хорошо, что там настояно?

— Не там, а на чём. И не пора ли нам по второй? А то, пока мы болтаем, фрау Марта и господин Рутгер заскучали? Пора, ну не вопрос. За новую Землю! — опрокидываю второй стопарик.

Вторая прошла еще лучше первой, на столе наконец–то появился закусон. А Марта начала мне выговаривать по–немецки.

На мой взгляд, у Марты странный немецкий. Моих познаний немецкого хватает, чтобы понять, Марте очень интересен рецепт пойла.

— Не играй словами. Марта теперь не оставит тебя в покое и меня как переводчика.

— Я покупал этот напиток у шамана в глухой сибирской тайге. А они свято хранят свои шаманские тайны.

— Интересные бутылки у сибирских шаманов.

— Я канистру покупал, это я уже дома разливал по мелкой таре.

— Канистру? — немец, реально не понимает, о чем я говорю. Слова понимает, а вот смысл сказанного до него не доходит.

— Давай еще по одной, и как я вижу, ваш ужин несут. Это очищенный пятидесяти градусным морозом самогон, настоянный на скорлупе кедровых орешков и сибирских травах, каких именно не спрашивай, я не знаю. Честно не знаю, — проглатываю крайний стопарь, закидываю его кусочком твердого сыра.

В это время немец активно пересказывает содержание нашего диалога, даже закусить забыл.

— Русский, а как морозом самогон очищают? Марта просто ест меня взглядом.

— Известное дело. Выносят на мороз таз и лом, и по лому переливают самогон в таз. Спирт не замерзает и сливается по лому в таз, а вся сивуха примерзает к лому. В фатерлянде, после того, как выгнали Эйнштейна, что, физику преподавать некому? Морозов сибирских нет? Так это — большой плюс фатерлянду. Я пошел, детей покормлю, пока мальчики Рутгера опять в гладиаторов играть не начали. Вы давайте без фанатизма с выпивкой, лучше будет половину на следующий раз оставить.

Немец пытается мне в спину рассказать про матерых волков. Вот только эти матерые волки не знают известной любому русскому первокласснику истины.

Про то, что, сколько волка не корми, а у слона все равно толще.

Кружка отличного темного пива. Колбаски из мелко порезанного мяса, именно порезанного, а не пропущенного через мясорубку. Спаржа под сладким соусом. Дивно хороший ужин. Не потолстеть бы на такой кормежке.

После того как Марта реквизировала у моих собутыльников остатки пойла, Гюнтер принялся полировать выпитое пивом. А вот Рутгер сперва впал в задумчивость, не иначе диагностировал чакры на предмет открытия. Потом отловил растамана, реквизировал у него щепотку травы и прозрачную круглую терку.

Интересный прибор, кстати. Состоит из двух стыкующихся половинок, на внутренних поверхностях которых расположены ряды зубчиков.

Рутгер засыпал порцию реквизита в прибор, добавил местного табака и, вращая половинки прибора в противоположные стороны, с задумчивым видом принялся измельчать получившуюся смесь. Достигнув ему одному известной степени зернистости продукта, ловко скрутил самокрутку и дунул так, что у растамана слюни перестали в пасть помещаться.

Процесс наблюдения за открыванием чакр самым безжалостным образом прервали утренние гламурные персонажи. Как там их по–научному называют? Геи вроде или не геи? Пидарасы, и точка.

(Поборники прав меньшинств идут на юх. пидар это книжка такая, я в википедии видел, все претензии к ней, если что — я тут не при делах).

Вот ведь падлы, веранда полупустая, какого им именно соседний столик приглянулся? Какая–то у меня иррациональная нелюбовь к подобным персонажам, можно ли их мужчинами называть?

От шаманского пойла тянет поразмыслить о природе мироздания, о темной его стороне.

Ведь точно не бабы? Или бабы? Тут как посмотреть.

Вот если взять сферический в вакууме труп такого пассажира, это будет мужской труп. Медицинский факт, не убавить — не прибавить.

С другой стороны ведут себя как бабы, это ведь от головы, от внутреннего естества идет.

Я тут в интернете читал, есть такие кадры, член себе отрезают и на его месте дырку сверлят. Совсем конченые.

И ведь лично мне, они ничего плохого не сделали. Спасибо советской власти, добрую половину жизни я даже не подозревал об их существовании. А увидел вживую пару лет назад во время командировки в культурную столицу.

Теперь вот могу лицезреть во всех пикантных подробностях в метре от себя.

Муха, вот что тебе стоит рыкнуть на сладкую парочку? Я ведь знаю, ты можешь рыкнуть так, что тут не только эти двое, тут половина посетителей жидко обделается.

Только вот Мухе мои терзания безразличны, ее интересы сейчас строго вокруг недоеденной колбасы.

Нет, они определенно испытывают мое терпение. Вот зачем пытаться меня трогать, еще и на мелких пальцем показывать. Может, они еще и педофилы? Чего пристали? Сидел, никого не трогал, колбасу жрал вкусную. Я начинаю заводиться. Мальчиков Рутгера нет, кстати. Так что пока меня оттащат, у кой кого могут и тяжкие телесные приключится.

О, хоть немец рядом нарисовался. То ли увидел мои затруднения, то ли пиво кончилось. Второе вернее всего.

— Гюнтер, чего им от меня надо? — сказал бы позабористей, но немец не поймет, туго у него с этим аспектом великого и могучего.

— Подожди, русский, не мешай, — немец вступает в переговоры со старшеньким из симпатичных.

Говорила мама — учи английский.

— Русский, у тебя проблемы. Доктор Энрике говорит, что вам нужно срочно снимать швы. Особенно мальчику.

— Он что, хирург? — половая ориентация врача разом отходит на задний план с перспективой вообще исчезнуть.

— Да, пластический. И не возражай. Мне нужно, чтобы ты доехал до Вольфа, а не бегал по местным знахарям, когда у твоих детей воспаление начнется. Кто бы сомневался, немецкая рациональность во всей красе. Немец даже слегка протрезвел от таких новостей.

— И что теперь делать?

— Тут сиди. Сейчас принесут инструмент и доктор Энрике, все сделает в лучшем виде.

Сам процесс снятия швов не занял много времени. Милый друг доктора принес флакон спирта (откуда знаю, что спирта, да по запаху). И подобие женского косметического набора. Не знаю, может у пластических хирургов орудия труда такие, но сомневаюсь.

Док протер спиртом руки, ножнички, пинцет и за десять минут избавил меня от шовного материала. В паре мест было откровенно больно, но в целом, очень аккуратно сработано, даже кровь нигде не выступила.

С детьми док провозился дольше. Пришлось посадить их на колени, чтобы не ерзали. Закончив со швами, Энрике, поцокал языком, рассматривая проделанную работу, и принялся педантично протирать руки и инструмент спиртом.

— Гельмут, что с меня по деньгам? — немец перебросился парой фраз с Энрике.

— Считай это жестом доброй воли. Или инвестицией доктора Энрике в будущее. Мир Новой Земли большой, но иногда в нем бывает тесно.

И вот что после такого думать о подобных людях? Всю сознательную жизнь один анатомический аспект особенностей их совокупления тотально перевешивал все, что о них могло быть сказано хорошего. Но, будем судить о людях не по тому, что о них говорят, а строго по тому, что они делают. Начнись у ребят воспаления от не снятых вовремя швов, как бы оно повернулось в местном климате, и у кого в ногах пришлось бы валяться, что бы спасти их?

Пожалуй, с пидарасами это я погорячился. Пусть будут геи, заслужили.

Пять месяцев спустя, доктор Энрике придет к мысли, в этот день он сделал самый важный инвестиционный вклад в новом мире. Но это будет уже совсем другая история.

База Ордена.

40 число, 8 месяц, 16 год. Ночь–Утро.

Влажная, приторно–теплая духота новоземельной ночи заполнила крохотный мирок номера запахами гниющих водорослей и звуками сошедших с ума ночных тварей. Мелким хоть бы хны, сопят как два паровоза, а вот нам с Мухой неуютно.

Мухе по причине несоответствия климата начинающему отрастать к зиме густому подшерстку, там — целую вечность назад, вот–вот должна начаться зима.

Мне из–за беспорядочно мечущихся в голове мыслей. Завтра последний день в уютном и спокойном мирке Орденской базы. Потом хочешь, не хочешь, а придется выезжать в мир. Где рано или поздно столкнёшься с теми, кто оставляет отметины на броне орденских вышек и против кого выстроены фортификации Орденской базы. Да и других, не столь откровенно отмороженных, но от того не менее мутных граждан будет в переизбытке.

А что у меня в активе против подобного контингента? Исключительно я сам, четыре ствола и подросший щенок кавказкой овчарки. Как–то не в мою пользу расклад получается. И в прикупе к раскладу, единственная на сегодня точка опоры и маяк, до которого еще добраться надо, — Вольф.

Немец сказал, его брату нужны толковые люди. Соврал? Нет? Или люди нужны, но я не подойду по каким–то критериям?

Я бы еще долго изводил себя терзаниями о дне грядущем, но по коридору в номер напротив прошлепали постояльцы. А спустя пару минут, сквозь неплотно подогнанные двери, в мой номер стали проникать донельзя раздражающие звуки. Как будто, качки в спортзале с большими весами работают. Вот только, нет тут спортзала, и качков не наблюдалось, и ритм для качков явно великоват.

Хороший доктор человек, душевный можно сказать, но всё–таки пидарас.

Как ни странно, вся эта противоестественная возня помогает уснуть. Сперва, правда, пришлось перебраться на балкончик на раскатанное там лоскутное одеяло. Стрекот и визиг ночных обитателей нового мира напрочь заглушил звуки возни в соседнем номере.

Утро полно неприятных сюрпризов. Мухе за ночь стало совсем худо. Сил доплестись с нами на завтрак у нее еще хватило, а вот жрать она решительно отказывается. Нос на ощупь сухой и горячий, дыхание очень тяжелое, как будто псина всю ночь бежала на износ.

И поделать с этим ничего нельзя.

С трудом собрав в кучу свои познания немецкого, удается узнать у Марты, что негритянский коновал, изображающий местного доктора, собаку смотреть не будет. Он вообще не доктор, а санитар. Местного доктора перевели на новую базу, а замены ему пока не прислали.

Немного успокаивает тот факт, что вроде как это нормально и должно скоро пройти. Опять же если я правильно перевел сказанное Мартой.

Доктор Энрике добавляет остроты в и без того не лучшее начало дня. Добавляет вполне тривиально, мимоходом протягивая руку. И вот чего его неуклонно тянет занять соседний столик?

Сухую крепкую ладонь я пожимаю. Надеюсь, педантичный доктор хорошо вымыл руки после вчерашней ночи. Однако моя секундная заминка с ответным рукопожатием не остается незамеченной.

Хорошо, что я уже закончил с завтраком. К еде я теперь категорически не притронусь, пока не отскребу руки с мылом. Что поделать, мое детство проходило не в толерантных Европах, а в рабочих кварталах провинциального советского городишки. И толерантность в нас воспитывали к кому угодно, но только не к подобным гражданам.

— Знаешь Гюнтер, все–таки ваша старушка Европа заповедник непуганых идиотов.

— Was? Почему ты так решил?

— Ты видишь тут хоть одну машину из России?

— Найн.

— Это потому, что мои соотечественники прибывают сюда на нормальных транспортных средствах. Спорим, скоро тут будет на одну «Феррари» больше?

— Если бы вы, русские, строили нормальные дороги, русских машин тут было бы не меньше, чем европейских.

— Гюнтер, в Росси нет дорог. Есть только направления. Ты уже в курсе, папа рассказывал? Все, молчу–молчу. Давай выбирать, зачем пришли. И это, я бы тут поковырялся, на предмет полезного в хозяйстве.

Мы с немцем стоим на въезде на местную автосвалку. Объективно не только авто, но и прочего хлама. Однако автомобильная тематика превалирует.

Зажатая с трех сторон невысокими насыпными валами, отсыпанная мелким щебнем площадка на две трети заполнена различным автохламом, родной стихией которого был исключительно асфальт. Не наш российский — щербатый, покрытый шрамами трещин летом, заполненными грязной водой выбоинами весной и метровыми сугробами зимой. А гладкий, ровный, провоцирующий загнать стрелку спидометра за 200 км/час европейский. За спиной остались металлические обтянутые сеткой ворота, три стоящих рядом морских контейнера, придавленные сверху цивильного вида бытовкой.

— Хоть до ночи ковыряйся, я договорюсь, — немец сама доброта.

— Отчего не до утра? Или в темноте сюда местная фауна забредает?

— Не знаю, я по ночам сплю. И мне нужен отдохнувший водитель. У тебя, русский, есть одно полезное свойство, вам русским несвойственное. Ты не ищешь приключений, смотря в ночь.

— Э… это как, Гюнтер?

— Найн, не так, — немец беззвучно шевелит губами, подбирая правильные слова. — На ночь глядя, так правильно. Русский, а ты точно русский? — ехидно интересуется Гюнтер.

Это мне за папу ответка, так полагаю. — Ищешь во мне четвертинку арийской крови? У тебя отец на каком фронте служил? А чего это мне язык прикусить? У меня только бабка с сестрой от всей их деревни в живых остались. С остальными рассказать, что было? Не надо? И почему я должен такое забывать? А Гюнтер? Мы не враги, но между нами сорок миллионов трупов. Много насчитал? Так я и немцев посчитал. Из песни слов не выкинешь, слышал про такое?

Пару минут мы с немцем тупо пялимся в разные стороны.

— Пап, а можно мы вон в ту машину без крыши порулить залезем?

— Можно, — отпускаю мелких играться в шоферов.

Есть у меня чувство, я сюда очень удачно зашел. Тут можно поиметь много вкусного. Причем совершенно бесплатно.

Приминая прорастающую сквозь щебень местную флору, обхожу останки обглоданного начисто автобуса. Аккуратно так обглоданного. Нигде не видно ни осколков битого стекла, ни пятен пролитого масла, ни выдранных с мясом узлов и деталей.

— Тут даже на авторазборке немецкие педанты работают, — это я так, мыслю шепотом.

— Найн. В этом мире все имеет свою ценность, несопоставимую с привычной тебе по миру старой Земли. Сиденья, металл, стекло, резина, обшивка салона, двигатель, мосты — все пойдет в дело.

Мне немного обидно, от столь скромной оценки моих умственных способностей. Но хорошо смеется тот, кто смеётся последним.

— Я не глядя скажу, мы шли сюда напрасно.

— Что, разве это не подойдет?

— Что это, Гюнтер? Тут пусто. Э.., болезный, тебе сплохело, что ли? Ты это, не путайся под ногами. Иди лучше свою лавку оружейную открывай, а я тут придумаю, что–нибудь. Что русскому хорошо, то немцу смерть. Слышал про такое? Ну, раз слышал, иди, готовь патроны. И по дороге договорись с местными парнями, чтобы не лезли ко мне с глупыми вопросами. Много я с вашей помойки не вывезу.

И начну я, пожалуй, вон с того «Ниссана». Очень уж у него сиденья удобные.

Потом пройду по кругу, оценю обстановку. По тому, что, как, в каком порядке снимают и куда складывают, понимающий человек может сделать немало выводов.

Если повезет, откручу немного трофеев. Мне без трофеев нельзя. Мне детей кормить и собаку, если не сдохнет.

С пользой провожу первую половину дня. Удалось затрофеить немало ништяков. А заодно, собрать ворох фактов, проходящих по категории — разведданные.

Люди, с низкой душевной организацией во главу угла ставят именно ништяки. С них и начнем.

За первый час, я обогатился аккуратно снятыми с «Ниссана» креслами. Очень уж они мне приглянулись, не толстые и очень эргономичные. Следующим номером шел автобус мест на тридцать. Марку сказать не берусь, ибо часть корпусных элементов с него уже сняли. Впрочем, это лишь облегчило доступ к нужным узлам: мощному, двадцати восьми вольтному генератору фирмы «Bosch» с очень приличным амперажем. И четырьмя, практически новыми, амортизаторами.

Отчего я так уверен, что новыми? Так, на спидометр не поленился глянуть, этот автобус практически с завода сюда приехал. Самое ликвидное с него сразу скрутили, а доставшиеся мне мелочи оставили на потом.

Дальнейшие поиски принесли: гидравлический домкрат для грузовика, несколько разнокалиберных ключей, пару отверток, автомагнитолу с парой динамиков, метров тридцать различных медных трубок и десять метров пневмошланга. Пара легковушек поделилась ремнями безопасности, при необходимости пущу их на стропы. Трактор, без двигателя и переднего моста, отдал пару фар в металлическом корпусе и пару зеркал на длинных кронштейнах. Задняя половинка ржавой автомобильной рамы делится последней оставшейся деталью — так необходимым мне прицепным крюком.

Финальным аккордом долго присматриваюсь к симпатичному пневмокомпрессору на предмет — стоит ли овчинка потраченного времени. В итоге — отличное на первый взгляд состояние, наличие независимой системы смазки и моя личная жаба побеждают.

Слегка утолив жажду поживы, примерно до степени — взял бы еще, но больше не увезти, поднимаюсь на более высокую ступень душевной организации и обобщаю разведданные. Более высокой душевной организации, вне всякого сомнения, способствуют: припекающее градусов до двадцати пяти солнышко, поставленное в тенечке кресло «Ниссана» и прихваченный в термосе литр пива.

Обитатели этой автосвалки — очень рачительные люди. В начале цикла переработки попавшие сюда машины лишаются колес. Неснятые колеса отсутствуют как класс. Даже низкопрофильные широченные колеса, полагающиеся спортивным карам, и те отсутствуют.

О чем это говорит?

Скорее всего, о том, что, несмотря на все трудности с топливом, движение по дорогам нового мира достаточно активно.

Где искать снятое автостекло, даже гадать не надо. Что не установят на живые машины, то вставят в окна. Умельцы, способные привести криволинейные автостекла к более плоскому виду, найдутся.

Находят применение сиденья машин, материалы обшивки, различные поручни, шланги, разобранные поэлементно рамы, но тут ситуация не носит тотального характера. То ли под заказ разбирают, то ли просто оставляют на потом.

Моторы с машин либо сняты целиком, либо оставлены в неразукомплектованном виде. Видимо до вторых еще не дошли руки.

Исключение составляют моторы с навороченной электроникой. Эта категория машин лишается: генераторов, радиаторов, стартеров, высоковольтных проводов и прочих, мешающих им отправиться в пресс, деталей.

Да–да, тут у выходящих на море ворот имеется даже гидравлический пресс. Не силен в вопросах подобного прессования. Но, на мой взгляд, очень остроумная конструкция получилась. От одной Гидравлической станции высокого давления, через два гидрораспределителя запитывается либо пара гидроножниц для резки элементов силового каркаса легковушек, либо непосредственно гидравлика пресса.

Отставив в покое пиво в термосе, не ленюсь ознакомиться с техпроцессом поближе. Избавленные от всего, что можно снять при помощи отвертки и гаечного ключа, кузова машин разрезают на небольшие куски. Основа техпроцесса — пара гидравлических ножниц, вступает в работу там, где не справляются кувалды и огромные зубила на приваренных ручках.

Небыстрый процесс, на перекусывание одного элемента уходит пара–тройка минут. Пресс работает еще более неспешно, выдавая прессованные брикеты массой от двадцати пяти до полста килограмм.

Кроме брикетов кузовного железа присутствует небольшое количество брикетов прессованного алюминия и, совсем уж скромное, закопченных медных. Рядом со штабелем параллепипедов прессованного кузовного железа навалена гора колотого чугуна.

Выводы из увиденного делаю следующие. Первый и главный — здесь уже есть зачатки металлургии. Больше подобные брикеты применить негде. Второй, не менее важный, до места переплавки металлолом везут морем. Иначе смысл его складывать у «морских» ворот? И дорога от базы вторчермета в сторону причалов теряет смысл.

А вот возят металлолом небольшими партиями. Грузят, если не вручную, то при минимальной механизации процесса погрузки.

Прочие, но, тем не менее, важные моменты.

Газорезка кислородно–ацетиленовая. Среди груд металла валяются не меньше трех десятков кислородных баллонов. Следовательно, где–то неподалеку имеется кислородная станция.

Ацетилен получают из генератора типа «колдун», а значит уже налажено производство карбида.

Рискну предположить, что переплавка металлолома и производство карбида налажено в одном и том же промышленном центре. Кокс необходим в обоих техпроцессах. Лично я попытался бы наладить бартерный обмен карбида на металлолом. И нет оснований считать, что местные глупее меня.

Возвращаюсь к термосу с пивом и продолжаю делать скучные, но полезные выводы. Авиация тут если и летает, то исключительно Орденская. Гражданская, а возможно и военная авиация нового мира разгромлена на базах подобной этой, не хуже, чем авиация РККА была разгромлена Люфтваффе в начале войны.

Остатки. Нет, не так. Останки трех самолетов и вертолета в данный момент служат игровой площадкой моему потомству.

Ага, бросая на меня не сулящие ничего хорошего взгляды, местные работяги открывают крайний склад–контейнер. Внутри контейнеров по стеллажам аккуратно разложено демонтированное с машин оборудование. Собственно другого я и не ожидал увидеть.

Все — пиво допито, трофеи погружены, и обеденное время практически подошло. А у меня до обеда еще есть планы.

— Гюнтер открывай ворота, грузиться будем. И неплохо бы прикрыть груз брезентом. Кстати, где мои патроны?

— Там открыто, заезжай. Канистры стоят около ворот, а брезента у меня нет, — немец выкладывает на стол патронные пачки.

— Нет, так нет, — мой груз что ли. Снимаю куртку и заворачиваю в нее патроны.

— Хальт! (стой нем.)

— Может мне еще и руки поднять? — поворачиваюсь к немцу.

— На вещевой склад загляни, там выдадут. Я договорюсь.

— Хм, Гюнтер, а ты точно немец? Где такие немцы побывали там евреям делать нечего.

Немец усвоил урок, на провокацию не поддаётся и возвращается к обслуживанию пары крепких молодых ребятишек цыганистой наружности. С немцем парни общаются на английском, а вот между собой, на чем–то, похожем на итальянский или на испанский. Я на этих языках, дай бог, дюжину слов знаю.

У ворот меня ждут два пластиковых пятидесятилитровых бочонка с обещанным биодизелем. А вот не буду я тут танцы с бубном устраивать. У меня баки под крышку заправлены. Как я его смешивать буду?

Принимаю смелое командирское решение — тару из–под биотоплива считать своей собственностью. Придя к согласию с самим собой, приступаю к погрузке прицепа.

Немец — скотина, так и не вышел помочь. Мы ведь не договаривались, что он помогать должен. Он и не помогает. Орднунг, однако.

Закончив с погрузкой, решаю, что на сегодня все — хватит! Укатали сивку крутые горки, надо для себя пожить полдня.

Остаток дня жру, пью пиво, греюсь в бане, плескаюсь в бассейне. Одним словом отрываюсь, как умею.

База Ордена — дорога на Порто–Франко — окрестности Порто–Франко

40 число, 8 месяц, 16 год.

Вот и все, сказка пребывания на базе закончилась. Прогревая мотор, «Робур» муркает за транспортным шлюзом базы.

— Гельмут, молись за меня и жди завтра радио от Вольфа.

Пропустив мимо ушей дежурную ответную реплику, поворачиваюсь к немцу спиной и совершенно искренне от души улыбаюсь встающему над морем пока еще не жаркому утреннему солнышку.

Отъехав от базы на полкилометра, заряжаю стволы. Посмотрим поближе, каков ты — Новый Мир.

Вот уже час мой «головастик» неспешно катит на северо–запад в сторону местной столицы — Порто–Франко. За длинный сухой сезон красноватый грунт дорожной колеи укатан до твердости бетона и на скорости в тридцать километров в час колеса «головастика» практически не поднимают пыли. Радиостанция, настроенная на частоту, отведенную для коммуникации на трассе, прикинулась немой и не издает ни звука. Исподволь закрадывается паникерская мыслишка — «А правильно я настроил радиостанцию?». В любом случае, ехать надо.

Первый десяток километров пути от основной дороги отходят боковые ответвления. Куда они ведут, непонятно, но видимо, что–то по близости есть.

На десятом километре в стиле Илюхи Муромского упираюсь в перекресток. Назад на базу не пущают. Прямо по курсу шлагбаум с надписью «STOP» и часовым в будке. Вот только будка бетонная с узкой амбразурой и торчащим из этой самой амбразуры стволом пулемета. За шлагбаумом и будкой змеится уходящая за горизонт дорожная колея. Налево нам пока не надо, рано нам налево. Нам направо — на Порто–Франко.

Километров через двадцать попадается первый ручеёк. В конце сухого сезона это едва заметная нитка теплой мутной воды, колеса помочить не более. Но основательно вымощенный плоскими гранитными валунами брод намекает, что в сезон дождей ручеек превращается в речку почти метровой глубины и шириной метров двадцать.

Мое появление поднимает с водопоя стадо местных травоядных, похожих на земных антилоп. Похожих я «В мире животных» видел. Вот только рогов у местных антилоп что–то многовато. Или это мне мерещится от жары?

Хм, сквозь открытую от зноя форточку двери «ПСО первый» позволяет убедиться, что ничего мне не мерещилось и рогов у антилоп действительно четыре.

— Пап, не стреляй, пусть бегают, — две пары детских глаз смотрят на меня с укором.

Увлекся я, не заметил, как большой палец правой руки сдвинул предохранитель СВД.

— Держитесь крепче, сейчас потрясёт немного.

Ставлю СВД на предохранитель и аккуратно проезжаю мощение брода. Прицеп — зараза, то дергает за зад, то дает ощутимого пинка моему головастику. Что, в общем, не удивительно, это — моя первая в жизни поездка с груженым прицепом.

По мере удаления от брода местность вокруг постепенно меняется. Эпохи назад вылизанная морем и отшлифованная ветром, ровная как стол приморская низменность сменяется холмами. В океан разнотравья вклиниваются рощицы кустарников и невысоких, похожих на земные баобабы, деревьев.

По залитой солнцем равнине снуют стайки четырехрогих антилоп, и неспешно кочуют в поисках свежей травы стада крупных копытных, похожих на смесь лося с буйволом.

Где травоядные, там и хищники. Но детально разглядеть санитаров саванны не получается. Слишком высока трава и слишком быстры хищники.

Ну и ладно, не очень–то и хотелось. Еще успею наглядеться на местные красоты.

Прямо по курсу движение, из мощного облака пыли проявляется автомобильный конвой.

Повинуясь требовательным жестам пулеметчика, точащего из люка идущего головным гантрака, принимаю вправо и останавливаюсь в паре метров от дорожной колеи.

Передернув затвор АПБ, взвожу курки обреза и спокойно складываю руки на руль. Против спарки крупнокалиберных «Браунингов» в кузове обшитого сталью «Унимога» мои пугачи не аргумент.

Поравнявшись со мной, гантрак притормаживает. С видом полного безразличия на лице терпеливо жду, пока боец за пулеметной спаркой рассматривает мою машину.

Боец на пару секунд встречается со мной взглядом, потом гаркает в прикрепленную на груди рацию что–то похожее на — «О? кей! Форвард!». Утробно рыкнув мотором, гантрак с буксом срывается с места.

Мимо меня неспешно проезжают четыре переделанных из грузовиков автобуса, автокран, дюжина бензовозов и несколько внедорожных легковушек. Замыкает конвой второй гантрак.

Серьёзно тут к проблеме безопасности на дорогах подходят. И мне решительно не стоит торчать тут, как три тополя в известном месте.

Не проехав и километра, притормаживаю у миниатюрного кладбища. Над морем травы возвышаются семь холмиков, сложенных из валунов и крупных булыжников.

Пять могил венчают добротные, сколоченные из струганного бруса кресты. На горизонтальных перекладинах крестов готическим шрифтом выжжены имена. Под перекладиной крайнего креста, в такт ветру покачивается выцветшая кукла.

Две могилы с другого края увенчаны красными звездами. Не знаю, возможно, где–то еще в мире хоронят подобным образом. Но я, отчего–то твердо уверен, с этими двумя погибшими я разговаривал на одном языке.

Глушу мотор в акте короткой минуты молчания. Раз уж остановился, заодно переключусь на запасной бак и отпою Муху водой. Псине не стало лучше, но и ухудшения не наблюдается, что вселяет определенный оптимизм.

Еще через час дорога опять выходит на морское побережье. Одолеваю затяжной подъем и принимаю вправо, на укатанный пятачок возле дороги. С этого места виден солидной кусок еще одной орденской базы. Очень удобное для обзора место, любопытные зрители укатали солидную площадку. Даже на тракторах заезжали, судя по следам.

Выдав детям бутылку прихваченного в дорогу морса, в компании с «Б7х35» и термосом пива залезаю на раскаленную крышу моего грузовичка.

Ну–с, что там у нас? Не вавилонскую башню, часом, строят?

А строили много чего интересного. Не знаю как по части приема переселенцев, значительная часть стройплощадки скрыта от меня складками рельефа. Но вот по части материально–технического снабжения это монстр, даже по земным меркам.

Чего стоят огромные емкости–башни под топливо. Рядом с емкостями, если я что–то понимаю в стройке, возведен корпус электростанции. Иначе, зачем там труба градирня торчит и линия ЛЭП?

От склада ГСМ и электростанции в сторону терминалов основной базы тянутся лента асфальта и нитка железнодорожного полотна.

Сами терминалы толком не рассмотреть даже в семикратное увеличение бинокля. Но уверенно могу сказать — бетонные полуцилиндры приемных терминалов этой Базы не идут ни в какое сравнение с ангарчиками Базы, через которую прибыл я. Не удивлюсь, если железнодорожное полотно кончится у соответствующего размера порталов внутри этих ангаров.

На морском берегу устроена небольшая верфь. Пара козловых кранов, невысокий башенный кран, несколько продольных стапелей, мачты освещения, контейнеры складов и виденный мною на первой базе пассажирский вагон–офис.

Работа на верфи буквально кипит. Слепят глаза искусственные солнышки электросварки, ветер доносит звук работы отбойных молотков и басовитое гудение еще каких–то механизмов. На ближнем стапеле красят смонтированный фальшборт морского баркаса — очень похожего на суденышко из «Белого солнца пустыни». Башенный кран ставит фок на тридцатиметровую двухмачтовую шхуну. Что творится под козловыми кранами с моей позиции не видно, мешают корпуса достраиваемых судов, но на фоне остальных судов развитая кормовая надстройка судна под кранами смотрится заметно более высокой и широкой.

От приемных терминалов маневровый тепловоз толкает многоосную платформу с лишенным надстроек корпусом судна.

Однозначно, каменный век местного судостроения канул в прошлое. Я хоть ни разу не судостроитель, но на мой скромный взгляд, суда до тысячи тонн водоизмещения здесь строить вполне могут.

Переношу взгляд на видимую мне часть базы. Лента асфальтовой дороги змеится от стройплощадки вглубь территории. На верхушке доминирующей над местностью прибрежной сопки монтируют радиовышку. По склонам сопки разбросано с десяток построек разной степени готовности.

Со стороны материка Базу охраняют два фортификационных сооружения, родные братья КПП базы, через которую я попал в этот мир. Причем фортификация специально выставлена напоказ, чтобы одним своим видом остужать не в меру горячие головы.

Остается опасность визита плохих парней с моря. Но уверен, невидимые мне радар, вертолетная площадка, патрульный катер, а возможно и пара установленных на берегу корабельных пушек (с Ордена станется) сведут на нет эту проблему.

Хм, а ведь это не следы не тракторных гусениц избороздили площадку, облюбованную мной для наблюдения. С этой точки не только полбазы как на ладони, но и дорога на протяжении трех километров в каждую сторону. Стратегическая точка, а стратегические точки принято контролировать. В том числе с применением гусеничной бронетехники.

Хватит рассиживаться. Пора ехать, пока сюда злые дядьки на броне не нагрянули с проверкой. Сделав большой глоток холодного пива, спускаюсь в кабину. Мне еще задаренного немцем топлива долить надо, как раз баки опустели на треть.

— Папка, а если нас гаишник остановит, а ты пьяный. Штраф платить придется.

— Если нам гаишник попадется, мы его машиной переедем и дальше покатим.

Мне Гельмут так и сказал, буквально — «Увидишь староземного полицая, пытающегося тебя остановить — стреляй сразу». В этом мире правила дорожного движения предельно демократичны — каждый ездит, как умеет. Впрочем, эта вольница с лихвой компенсируется тяжестью наказания за содеянные правонарушения. Полумер этот мир не признает. Гоняй, как хочешь, но если собьешь человека — до суда можешь не дожить.

Без происшествий преодолеваю оставшуюся часть пути. После шаманских манипуляций по смешиванию топлива, движок стал работать ощутимо мягче. Для шумного двигателя воздушного охлаждения это большой плюс, в салоне становится заметно тише.

По мере приближения к городу, движение на дороге становится интенсивнее. Еще раз уступаю дорогу конвою. Грузовики, автобусы — переделанные из грузовиков, наливняки и неизменная пара гантраков в охранении.

Гантракам первого встреченного мною конвоя больше подходило определение — броневик. Эти же похожи на хищных зверей острыми углами наклона броневых листов, чудовищными ходами подвески, вылетающими из–под колес камнями и стволом автоматической пушки, торчащей из невысокой широкой башни.

Проезжая мимо меня, хищники местных дорог даже не сбросили скорость.

Время от времени оживающая радиостанция транслирует переговоры на трассе. Говорят в основном на английском и немецком. Разок в эфир прорывается родная речь. Кто–то с позывным Паук забил стрелку Татарину на главной после заката. Или «на Главной», я не понял толком, что за «главная». Но, однозначно, это где–то в городе, и город уже рядом.

С чего начинается город? Не со смога ярким солнечным днем и не с электрического зарева ночью, не с шума машин и мельтешения людей, нет. Город начинается с мусора и испоганенной природы. Сперва пропадают животные, потом исчезают и без того редкие в сухой степи деревца. Вдоль дороги начинают попадаться кучи мусора и, наконец, вдали показывается сам город.

Порто–Франко — столица незалежных орденских владений на диком туземном берегу. Центр торговли, финансов, развлечений, город–порт, город–крепость, пуп земли и прочее, прочее, прочее.

От просторов степи Порто–Франко прикрылся дымовой завесой, чадящей жирным дымом свалки. «Головастик» ныряет в шлейф сизого отвратного дыма, неспешно сносимого в сторону моря вечерним бризом.

Проскочив дым, попадаю в раскинувшийся по обеим сторонам дороги табор. Сбившиеся в кучки люди, составленные в круг машины, палатки, дым костров и запах готовящийся пищи. Группа негров, под аккомпанемент орущей магнитолы, выделывает акробатические па дикого африканского танца. В сотне метров от негров невозмутимые, как само небо, сыны востока свежуют только что забитую животину. Тут же собаки выясняют права на шланги сизых, полных дерьма кишок и прочую отвергнутую людьми требуху. Кони, коровы, бараны, овцы, голые дети и гоняющие мяч подростки.

Судя по запаху, нужду без затей стравляют тут же.

Справа вспыхивает потасовка между кучкой негров и парнями цыганистой наружности. Дерутся предельно жестко, без компромиссов, холодняк и дреколье идут в ход практически сразу. Со стороны цыган к драке подключаются бабы. Наперерез мне, через дорогу к неграм спешит подкрепление. Спустя минуту, за спиной хлопает первый выстрел.

Чумазые дети норовят вскочить на длинную подножку «головастика». Сбрасываю скорость до двадцати километров в час и кладу обрез на торпеду. Шоб было, а то взгляды у местного населения недобрые.

Детей сменяют страшные, как вся моя жизнь, девки вполне определённого рода занятий. Между замызганными, больше похожими на шатры, палатками огромный лысый детина пристроился сзади к поставленной на четвереньки толстой негритянке.

— Ной! Ты определенно мужик, матерый человечище. Легенда по всем статьям. Нечета раскачанным быкам–беспредельщикам вроде Геракла или Язона. Вычеркнуть из красной книги Гидру, придушить пещерного льва (хотя может он сам сдох от старости, у льва теперь не спросишь), почистить то ли королевский сортир, то ли королевские конюшни (хотя есть мнение, в те времена это почти одно и то же). Разве же это подвиг? Тем более с сортиром и гидрой получился незачет.

А вот целый год терпеть подобный кагал в замкнутом мирке ковчега. Вот уж где нужно иметь нервы толщиной с канат и стальную волю.

Под мысли о делах давно минувших дней наконец–то доезжаю до пересечения центрального тракта с местной кольцевой дорогой.

Прямо не пущают полосатый шлагбаум и злые дядьки с американскими автоматами.

Не пущают и не надо. Мне налево — на север, вдоль прикинувшейся городской стеной невысокой насыпи с рядами колючки по гребню.

По моему скромному разумению, вся эта бутафорская фортификация преследует одну цель — не допустить прорыва нежелательного автотранспорта на территорию города.

Опровергая мое предположение, замечаю идущий вдоль периметра патруль. Патруль, время от времени проверяет состояние фортификаций.

Нет бы, по доброй европейской традиции, навешать на колючку пустых консервных банок. Блюдут политес.

На отсыпанном галькой грейдере объездной дороги прибавляю до крейсерских сорока километров.

Полоса земли между лентой кольцевой дороги и границей города также забита переселенцами, но тут другой мир.

Первое, что бросается в глаза — однородность людской массы. Нет ярко выраженных очагов концентрации по национальным или иным признакам. Хотя, может и есть. Тут почти все белые. Пойми, кто француз, а кто австралиец.

Второе — подобие геометрической расстановки или как минимум отсутствие хаоса в этом вопросе. Сказывается две тысячи лет европейского общежития.

Прилично народу собрали, я бы тысяч семь–восемь предположил смело.

Не успев толком осмотреться в местных реалиях, упираюсь в северный КПП.

Ого, а тут все по–взрослому. Поскромнее, чем на Базе, но без поддержки серьёзной брони и тут ловить нечего.

Я так понимаю, прикинувшаяся капониром бронетехника — классика местного архитектурного стиля.

И еще занятная деталь — площадка перед КПП и уходящая в сторону городской застройки улица вымощены камнем. Добротное такое мощение, не хуже улиц старой Риги или Таллина. Яркий пример того, что с асфальтом проблемы, а нормальную улицу иметь хочется.

Мне опять налево, на трассу в сторону местного фатерлянда.

Хм, с северной стороны города табор практически отсутствует. И свалка отсутствует. Ощущается присутствие белого человека. Что меня смущает — практически полное отсутствие отечественной техники. Где тут мои соплеменники кучкуются?

А вот и они, накаркал, называется. Сбрасываю скорость — надо присмотреться к народу.

Десятка два разнокалиберных джипов, два 131–х ЗиЛа и «шишига» составляют местный автопарк.

Группа раздетых по пояс поджарых мужиков, отсвечивая синевой расписных торсов, играет в карты, на составленных вокруг стальной бочки пластмассовых стульчиках.

Не рубится и не режется, а именно играет. Бесстрастные лица, скупые движения и непередаваемый НЕРВ напряжения внешне спокойных игроков. Судя по выкладываемым на бочку патронам, играют именно на них.

Хе–х, деньги на бочку, это как раз про подобный контингент.

За грузовиками десяток рыл «быков» принимают на грудь, под шашлычок.

Хмурый парень в камуфляже чистит «СВД», соседи ему определенно не нравятся.

Последними стоят два полноприводных микроавтобуса с девицами, внешность которых не оставляет сомнений в их профессии.

Нет уж, я лучше к белым людям за периметр, чем к подобным «соотечественникам». Должны же где–то быть и нормальные русские люди.

Выданная немцем карта говорит, что мне осталось совсем немного. Десять–пятнадцать минут хода по тракту. Проехать топливный завод. И сразу сворачивать с тракта на проселок, ведущий в сторону моря.

Все. Я на финишной прямой. Еще усилие и я увижу клетчатый флаг сегодняшнего заезда.

Обнесенный стандартной фортификационной линией топливный завод остается по левую сторону.

Архи–стратегический объект, по местным меркам.

Я ожидал от него большего. Стройных рефракционных колонн, пузатых емкостей под готовое топливо, бетонной стены по периметру и вкопанного танка на КПП.

А по факту, всей фортификации: окоп, насыпь, жиденькие ряды колючей проволоки, да пара сторожевых вышек по углам.

Сам завод — здоровенный каменный сарай под ржавой металлической крышей, дюжина разнокалиберных баков по периметру, пяток сараюшек поскромнее и заправочная станция на две колонки.

Над одним из баков вьется облачко пара — греют что–то, но без фанатизма так, подогревают скорее.

Выполняя малопонятные операции, по двору заводика ползает обшарпанный погрузчик.

Чувствую себя немного обманутым.

Заскочить, цены на топливо глянуть?

Или ну нафиг — успею еще.

Пока я прикидывал, заезжать или нет, проскочил поворот на завод. Расцениваю это как знак свыше и начинаю высматривать отворот направо — к морю.

Нормально немец окопался. Замки по холмам громоздить, это у тевтонов в крови.

Справа овраг с текущим по дну ручейком. Слева обрыв к морю. Между ними зажата ровная площадка размером с половинку футбольного поля. Традиционная каменная стена метра полтора высотой. Откатные ворота, изготовленные из отрезанной от морского контейнера боковой стенки, приветствуют надписью «MAERSК». Солидных размеров каменный дом с панелями солнечных батарей на черепичной крыше. Внушительный каменный сарай, неизменный ветряк. По двору разбросаны несколько единиц автотехники различной степени комплектности. И тишина.

Мне тут явно не рады.

С подножки машины разглядываю двор.

Хм, будка собачья есть, а собаки не видно. И что характерно, не слышно. Странно все это, собака лаять должна.

Сую АПБ сзади за ремень — большой зараза, нужно кобуру срочно покупать, и яйца не отстрелить бы.

Обрез оставлю в машине, светить оружием в руках не хочется, а скрытно пристроить его некуда.

Эх, Муха, как бы тут твое собачье чутье пригодилось. Словно прочитав мои мысли, Муха просовывается в дверь и тяжело спрыгивает на землю.

— Долг превыше всего — вот это по–нашему, — чешу псину за обрезками ушей.

— Муха! Да ты линять начала. Выдергиваю клоки густого зимнего подшерстка. — Попозже вычешу тебя основательно. А пока поработай немного, милая.

Псина подходит к щели между воротами и забором. Нос сморщен, верхняя губа натянулась в легком оскале. Кто–то там явно есть. Сидит прямо за воротами и делает вид, что его там нет.

Стучу в ворота.

Тишина.

Придется лезть на стену.

А не хочется, неуютно на стене.

Но придется.

С молодецким — «Хак!» запрыгиваю на верхушку стены, впритирку с воротами.

И сразу присесть. Нечего отсвечивать.

С не менее молодецким рыком, Муха запрыгивает на стену рядом со мной.

И сразу морду вниз, под стенку.

Поняв, что ее позиция раскрыта, из тени забора выходит немецкая овчарка, именно такого засаданца я и ожидал увидеть.

Не хотел бы я с такой собачкой один на один сойтись. Не рычит, не дергается, не выглядит напряженной. Вот только, взгляд не замирает на одном месте ни на секунду и чуть дергается нос.

— Оцениваешь, кто опасней? Я или Муха. Так мы оба не подарки.

В глубине сарая колыхнулась тень. Еще один диверсант в засаде?

Третьего засаданца опять спалила Муха — сделав стойку на старую «Татру». С полминуты там ничего не происходит. Потом, на секунду, мелькнула коленка. Причем коленка явно детская.

На ломаном немецком, пытаюсь донести до сидящих в засаде на меня любимого, или не на меня, что не добавляет оптимизма.

— У меня груз от Гюнтера для его брата Вольфа.

А в ответ тишина.

Еще попытка.

— Ребята, заберите груз по–хорошему, отдайте двести экю и расстанемся друзьями.

Опять тишина. Только овчарка выбрала приоритетную цель. И эта цель — не я, обидно понимаешь, не ценят меня.

— Я сейчас уеду в Порто–Франко. Ночь уже скоро, мне пожрать и баиньки пора. А не акробатом по заборам тут скакать. А вы, ебитесь, как хотите, Гюнтер груза напихал на десять тысяч экю. Продам, мне как раз хватит сезон дождей пережить. С вином и шлюхами.

Надо же, я даже вспомнил, как шлюха на немецком.

— Пап, мы тут долго стоять будем? — моим детям давно хочется поразмяться, целый день в кабине это очень непросто для ребенка. Для ребенка, у которого в роддоме забыли достать шило из попы — пытка.

— Сейчас поедем, — реально достало клоуна изображать. Вижу, что у Вольфа дома проблемы, но это его проблемы — не мои.

Проблемы Вольфа не заметит только слепой: рассыпанные на подъезде к дому гильзы, свежие пулевые отметины на стенах, изрытые тяжелыми колесами подъезды к дому. Определенно, совсем недавно тут стреляли. На полноценный бой не тянет, так перестрелка, но перестрелка это в любом случае нездорово.

Тень из сарая материализуется в белобрысого подростка лет шестнадцати. Уже не мальчик, но назвать его парень — немного слукавить. В руках у подростка несоразмерно большой карабин «Mauser 98». Шевеление за «Татрой» превращается в мальчишку одиннадцати–двенадцати лет. В полном соответствии с канонами жанра, под мышкой у мальчугана болтается «Шмайсер» тот самый который МР-40. Эхо войны — не иначе.

— Парни у вас третьего брата, с MG, не имеется?

В рядах гитлерюгенда шутка понимания не находит.

Очень похожи, честно. Не на тот гитлерюгенд, который под названием «12 танковая дивизия» давал просраться союзникам в Нормандии и был окончательно поставлен раком моими предками в битве при озере «Балатон». А на тех мальчишек, которых с одним фаустпатроном на троих бросали под советские танки.

Нескладные подростки, с несоразмерным их габаритам оружием и огнем тевтонского духа в глазах. Закрывающие глаза челки, бритые затылки, шорты на подтяжках — хоть сейчас римейк на «Гордость нации» снимай в цвете.

Паренек с винтовкой, аккуратно положил ствол на забор и что–то высматривает у меня за спиной. Автоматчик, как полено, перехватил тяжелый для него автомат и сместился к овчарке.

Я–то вижу, что ему дико страшно, и он интуитивно ищет защиту.

Овчарка никак не поменяла своего поведения. Для нее мы с Мухой по–прежнему — цели.

Наконец убедившись, что по окрестностям не засели неприятности, парень с винтовкой подошел ко мне.

— Вы от дяди Гюнтера?

— Нет, меня Красный Крест прислал. И прицепил сзади полторы тонны барахла для вас. Мне можно во двор заехать, или отсюда будите свое барахло таскать?

Подросток прислоняет винтовку к стене и отпирает огромный замок на воротах.

— Помоги откатить ворота и заезжай. Курт, не спи, за тобой наблюдение.

Мальчишка с автоматом забирается на капот «Татры». Овчарка занимает позицию в открытых воротах. Серьезный пес.

Окрестности Порто–Франко. Волчье логово.

Сутками ранее. Руди — сын Вольфа.

От отца вторую неделю нет известий. Так бывает когда он уезжает в долину Рейна, бизнес есть бизнес. А нам с братом остается — ждать.

Заканчивается третий день, с момента как заболела мама. Вызванный по рации доктор осмотрев маму, сказал, что все серьезно и забрал ее с собой в Порто–Франко.

Мы с братом ждем, привычно выполняя работу по хозяйству и ежесекундно ожидая, когда на дороге наконец–то появится машина отца.

Мы почти взрослые. Мы не можем подвести отца. Порядок и дисциплина должны быть всегда. Чтобы не случилось, этот камень в фундаменте немецкого общества должен оставаться незыблемым.

Мы — немцы.

Обычно у нас тихо. Пробка топливной фабрики плотно затыкает единственную ведущую к нам дорогу. Мало кто осмелится безобразничать у топливной фабрики. Охранники топливного концерна крайне суровые люди и перейти им дорогу решаются лишь окончательно потерявшие связь с реальностью. А прибывший по тревоге патруль, пленных брать не будет. Найдут раненого — пристрелят или броней переедут.

И бросят гнить у дороги — в назидание.

Патрулю есть за что стараться. Благодарность топливных магнатов не обойдет патруль стороной.

Но не бывает правил без исключений. Вчера, за час до заката, две новенькие банды сцепились между собой. Им оказалось мало просторов окрестной саванны, и они затеяли свою возню на тракте возле поворота на наш проселок.

В конце сухого сезона жизнь переселенца не стоит и ломаного экю. А если за ним не стоит мощный анклав, то даже ломаный экю — слишком большая цена его жизни.

Не размениваясь по мелочам, на мордобой и поножовщину, оппоненты сразу перешли к перестрелке. Гулять, так гулять.

Охрана топливной фабрики накрыла их из пулеметов еще до того, как гильзы от первых выстрелов упали на землю. Высадив по ленте в сбившихся в кучу бандитов. Пулеметчики перезарядились и скупыми очередями прижали бандитов к земле. Изредка, удалое тявканье пулеметов перекрывалось солидными хлопками выстрелов крупнокалиберной снайперской винтовки. Снайпер отстреливал расползавшихся по сторонам бандитов.

Фабрике необходимо продержатся меньше пяти минут. Спустя пять минут бронемашины манёвренной группы северного КПП, дав пару очередей крупным калибром, отутюжили отморозков.

Кому повезло не получить крупнокалиберную пулю и не попасть под колеса бронемашин, уложили на дороге мордой в землю.

В местах, где валялись те, кому повезло меньше, звучат хлопки отходной молитвы контрольных выстрелов.

Охрана топливной фабрики, и бойцы патруля крепко знают свое дело. Других тут не держат. Семь минут с момента первого выстрела, и боевые действия на тракте можно считать оконченными.

В самом начале заварушки пара пикапов вышла из–под огня и рванула по нашему проселку в сторону моря. То ли бандиты поумнее оказались, то ли им просто повезло. Пулеметчики с вышек не стали отвлекаться по мелочам. Уходят и ладно, им платят за сохранность фабрики, а не за бандитские головы. Тем более что проселок тупиковый. С беглецами пусть патрульные разбираются, они любят это дело.

Два мальчишки притаились за каменной оградой. Несоразмерные оружию, вспотевшие детские ладошки стискивают оружие. Руки предательски дрожат от страха, ноги наливаются слабостью.

Но, мы — немцы.

Ждать до последнего. Начнешь стрелять раньше, бандиты уйдут к побережью, отсидятся по кустам до сумерек, а потом вернутся. Так уже было.

Выстрелишь позже, пикапы прорвутся к дому. Стрелять необходимо строго, когда машины врагов втянутся в дефиле между двумя рвами, выкопанными перед домом.

Сколько детского пота и слез пролито на дно двух неглубоких — по пояс, идущих параллельно ограде дома, канав. На рытье двухсот шагов канавы у братьев ушла половина сухого сезона. Копали, естественно, в свободное от работы по хозяйству время. То есть рано утром и в обед — на самом солнцепеке. В суровом мире Новой Земли детям давали суровое воспитание.

Пацанам повезло. Неопытный, а может быть раненый, водила головного пикапа не справился с управлением и влетел передним колесом в канаву.

Второй пикап резко затормозил.

Бах!

В радиаторе заднего пикапа появилась аккуратная дырка калибром 7,92 мм.

До открытия ответного огня, Руди успевает поймать в прицел водителя головной машины.

Бах!

Руди выстрелил — цель обосралась. Неприятно, но не смертельно.

Бах, бах, бах…!

Курт дал короткую очередь в никуда и нырнул в укрытие.

Подросток с карабином сменил позицию. От пикапов начали отвечать огнем.

Бам!

Бам!

Заряды дроби кувалдой ударили в сталь ворот.

Вжииик!

Впритирку к верхнему краю ограды прошелестела пуля из чего–то крупного.

Семеро бандитов рассредоточились по канаве, ставшей им окопом. Восьмой — обосравшийся, мешком вывалился за пикап.

Бах, бах, бах!

Курт высунул автомат над оградой и опять дал очередь, не глядя.

Ответные выстрелы тут же вышибают облако каменной крошки из забора.

Бах!

Парнишка с карабином не прицельно выстрелил в сторону нападавших.

На этом осада закончилась.

Появившаяся за спиной у бандитов, бронемашина патруля скупой очередью из крупнокалиберного пулемета оповестила участников перестрелки о своем появлении.

Не с целью кого–то убить, нет. А так, ненавязчиво намекнуть залегшим в канаве, что пора выходить с поднятыми руками. Дежурство подходит к концу, бравых парней из патруля ждут радости квартала красных фонарей. А тут, какие–то отморозки в войнушку поиграть вздумали — непорядок.

Шестеро нападавших, побросав стволы в кучу, сложили руки за голову и обреченно плюхнулись на колени. Двое самых отчаянных рванули к оврагу.

Бух! Бух! Бух!

Первого из беглецов, крупнокалиберные пули буквально развалили на две неровных половины и полведра фарша в придачу. Пулеметчик на броне явно готов к подобному развитию событий.

Второму беглецу удалось сигануть в овраг.

Все, теперь рванувшая к оврагу бронемашина ему не противник. Максимум, что сделает экипаж, не слезая с брони, причешет низкорослую зеленку парой очередей.

Однако у старшего из пацанов имелось свое мнение на этот счет.

На ходу выхватив «МП-40» из рук младшего брата, паренек вскочил на ограду со стороны оврага.

Бах! Бах! Бах!……

Остаток магазина «МП» добавляет сложности в скоростной спуск беглеца.

Бах! Бах! Бах!

Пули выбивают фонтанчики земли совсем рядом с беглецом.

Бах! Бах!

Есть! — Беглеца сбивает на землю.

— Шайзе! Найн! — беглец поднимается на ноги и, прихрамывая, продолжает спуск. Но, уже не так резво.

Бах!

Все — ушел, патроны кончились.

Пару секунд парнишка на ограде пребывает в ступоре. Потом спрыгивает во двор, нечего из себя мишень изображать.

Попал он или нет, неизвестно. Скорее всего, попал, но вот насколько крепко?

Патруль не стал заморачиваться с проверкой судьбы беглеца. В тесноте оврага получить пулю от подранка — это запросто. Сколько парней уже так облажалось, отправляясь вместо квартала развлечений прямиком к местному пастору.

У патруля и без беглеца забот хватит. Обыскать и упаковать в наручники переживших бой бандитов. Собрать оружие. А потом, мать его, еще придется отчет писать.

Формальность — предъявлять городскому судье правонарушителей, никто не отменял. Впрочем, и здесь у патруля выйдет неплохой гешефт. Его придется разделить с судьей, но так даже лучше. Оставшиеся в живых бандиты, отправятся на принудительные работы куда–нибудь в угольные копи Портсмута, или гладиаторские ямы Нью–Рино. В любом случае благодарность покупателей живого товара не минует патрульных. Все при деле.

Патрульные забрали себе неповрежденный пикап и все оружие. Они в своем праве.

Пикап с пробитым радиатором закатили во двор немцам. Даже отец пацанов признал бы такой дележ трофеев справедливым.

Останки разорванной пополам тушки спихнули в край канавы и закидали землей, уменьшив дефиле перед домом на пару шагов. А, что не спихнули, то за ночь подберут мелкие падальщики из местной живности.

— Руд, дамы квартала красных фонарей давно интересуются, почему, такой герой как ты, избегает их общества? — старший патруля, как умеет, пытается приободрить пацанов.

Руди не знает, что ответить. Он бы рад попасть в квартал развлечений. У него даже отложена сотня экю на этот случай. Но как к этому отнесется отец?

Патрульный истолковывает молчание парня по своему. — Завтра утром я зайду в больницу. Справлюсь у дока о вашей матери. Будь в двенадцать часов на связи. Два раза вызывать не буду.

Подобные вольности в обращении со связью, мягко скажем, не поощрялись. Но старший патруля клал с прибором на такие условности. Он слишком многих влиятельных людей устраивал на своем месте. А серьезный бизнес не любит резких перемен.

Ночь и следующий день прошли для пацанов в тревоге и посменном дежурстве. Это не считая дел по хозяйству.

Руд в положенное время вышел на связь, но ничего нового не узнал. Мама в порядке, но еще недельку док продержит ее около себя. От отца и его людей известий нет.

Если бы собаки умели говорить, Хэйо — матерый кобель немецкой овчарки, мог бы о многом рассказать молодым хозяевам. Ветер щекотал мокрый собачий нос неподвластной человеку палитрой запахов, отдавался в лохматых ушах мириадами недоступных уху человека звуков.

Он рассказал бы молодым хозяевам, что враг в овраге, медленно ползет к морю, оставляя за собой приторно пахнущие капли крови.

Пес бы спустился, проверил врага, но чутье подсказывало — нужно оставаться с хозяевами, особенно с младшим. Молодые хозяева могли воображать о себе что угодно, но пес уверен — главный в стае сейчас он.

На закате, в монотонный шёпот бриза, вплелись нотки урчания дизельного мотора.

Сперва мальчишки обрадовались, опознав в приближающейся машине, детище родного — восточногерманского автопрома. «Робур» с болтающимся позади прицепом, особо не сбрасывая скорости, уверенно миновал дефиле перед домом и замер у ворот. Водитель встал на подножку и принялся рассматривать дом.

Вчерашние бандиты в сравнении с незнакомцем казались добрыми бюргерами. Густо покрытое свежими шрамами лицо незнакомца никак не располагало к доверию.

Пацанва заняла позиции в мастерской и за стоявшим во дворе грузовиком. Хэйо распластался под стеной у ворот.

Незнакомец обронил несколько фраз на незнакомом языке. Пару минут за воротами происходила непонятная возня.

Хаак.

Незнакомец вскочил на ограду.

Руди скрипнул зубами, ворота полностью скрывали гостя.

Секунду спустя, рядом с присевшим на корточки незнакомцем на стену запрыгнула собака, по размерам не уступавшая Хейо.

Хейо, отлип от стены и отошел на пару шагов вглубь двора.

Для себя пес давно решил, кто в паре, сидящей на заборе, самый опасный. Незнакомец почувствовал его сразу как приехал. Хэйо ничем не выдал своего присутствия, но звериное чутье подсказывало — незнакомец ЗНАЛ, что Хэйо ждет его по эту сторону ограды. Чужую собаку он тоже учуял сразу. Запах и звук выдавали молодую крупную самку.

Чужая сука, не оставляя псу вариантов, сразу нацелилась на перехват Хэйо. Противники определились. Теперь слово за хозяевами.

Незнакомец почесал шрам на щеке и поправил, засунутый сзади за ремень, пистолет. Бросалось в глаза — ствол создает гостю определенные неудобства.

Руди медленно — по миллиметру, сменил позицию.

Но чужая собака, его учуяла. И, мотнув мохнатой головой в сторону мастерской, глухо зарычала.

Незнакомец на ломаном немецком принялся объяснять, что он доставил груз для их отца.

Закончив фразу, незнакомец вычисляет местоположение Курта. И повторяет попытку объяснить, зачем он тут. Не дождавшись результата, незнакомец выдает фразу, в которой половина слов неприличного содержания, а вторая половина не имеет к немецкому языку никакого отношения.

Из машины на незнакомом языке, незнакомца окликает детский голос. Незнакомец, на том же языке, кротко отвечает. Судя по голосу, гость раздражён.

Нужно решаться.

Не направляя Маузер в сторону гостя, Руди покидает занятую позицию. Зажав автомат под мышкой, из–за грузовика выходит Курт.

— Парни, у вас третьего брата с MG, не имеется?

Причем тут третий брат, которого нет? И пулемета тоже нет — отец забрал с собой.

Руди пристально изучает местность пред домом. Все спокойно. И Хэйо реагирует только на незнакомца и его собаку. Значит, незнакомец один.

— Вас прислал дядя Гюнтер?

— Нет, меня Красный Крест прислал. И прицепил сзади полторы тонны барахла для вас. Мне можно заехать или отсюда будете свое барахло таскать?

Дядя Гюнтер, иногда присылал отцу такие вот посылки и работников хороших присылал. Если этот гость от дяди Гюнтера, нужно, чтобы он дождался отца.

Во–первых, за посылку нужно платить.

Во–вторых, Руд успел рассмотреть двух маленьких детей в машине гостя. В–третьих, в компании взрослого не так страшно.

Руди решается, — Помоги откатить ворота и заезжай, — и брату, — Курт не спи, за тобой наблюдение.

Окрестности Порто–Франко.

40 число, 8 месяц, 16 год. Вечер.

— Эээ…. Брезент оставь, он мой. И ящик не трогай. Видишь, нет его в списке. А раз нет, значит тоже мой. То–то. Распишись вот тут. Как зачем? Орднунг должен быть во всем. Орднунг, он или есть, или нет. Согласен? Ну, раз согласен, подписывай.

Руди нечего возразить. Незнакомец, оказавшийся русским переселенцем, при разгрузке прицепа постоянно делал отметки в бумаге, написанной почерком Гельмута. Все сошлось, кроме здоровенного зеленого ящика, уложенного на самое дно прицепа.

— Тебя как зовут, кстати?

— Рудель, Руди.

— А брата?

— Курт.

— А меня зови — Русский. Я привык уже.

— Ну что, Руди, заценим, что в ящике неучтенном?

Руди вопросительно смотрит на меня. А, ну да, я на русском к нему обратился, бывает.

Откидываю металлические застежки на торце ящика.

И нифига. Крышка ящика дополнительно приколочена парой гвоздей. Забиваю под крышку лезвие топора.

Хрясь!

Хе–хе, Гельмут, я рад, что не ошибся в тебе.

Ящик до отказа забит цинками и патронными пачками. Особенно радует глаз непочатый цинк патронов к «СВД». Впрочем, и пачки патронов 7,62хЗ9 тоже пригодятся. На перспективу.

Хм, вот ведь хитрюга. Гельмут именно для меня вложил в ящик этот цинк с патронами и патронные пачки. Значит, не исключал подобного развития событий.

Остальное содержимое ящика отдаю немцам, не будем борзеть сверх меры. И так нормально получилось.

Попытки братьев сдвинуть ящик к краю прицепа, откровенно вселят.

— Руди, найди тару помельче, и переносите это богатство в дом по частям.

Я даже не буду пытаться двигать этот ящичек. Навскидку, в нем почти центнер веса.

Пока дети, и немецкие, и припаханные злым папой, русские таскают в дом огненный припас, обстоятельно осматриваюсь, на предмет, куда меня занесло и как нам тут жить дальше.

Хозяйственные постройки тыльной стороной формирующие фасад обращенной к морю стены, выполнены единым блоком и поделены перегородками. За сараем, где была позиция Руди, расположены сенной навес, конюшня и курятник.

Все постройки сложены из похожего на твердый известняк неотёсанного камня. Кладка аккуратная, с внутренней расшивкой — мастер делал. Попробуйте из кирпича ровный угол вывести, я посмеюсь над вашими потугами, а тут камень неотёсанный. Клали на известковый раствор. Я специально кладку поковырял, чтобы убедиться. Под балки дверных проемов приспособлены подозрительно знакомые швеллера. Из подобных швеллеров была сварена транспортная платформа портала. Все это перекрыто уложенной без гвоздей тёмно–красной черепицей.

Со стороны оврага, выполненные в том же архитектурном стиле, располагались навес кузни, закрытый сарай непонятного назначения и летний душ с баком сверху.

За домом нашлась скромная деревянная банька.

Вся территория двора вымощена гранитным булыжником.

Основательный мужик Вольф. Если в этом мире так автослесаря живут, я попал по адресу.

— Руд, вы закончили? Ну, раз закончили, доложи, что есть у нас на ужин?

Хм, ничего? Это неприемлемо, так считаю.

— Руд, а вы сами, что едите?

Минут через пять немец доносит до меня, что они с братом третьи сутки на колбасе и сухарях.

Это категорически неприемлемо. Будем исправлять.

— А из продуктов есть что? — Я присматриваюсь к пестрой курице.

Руди долго и нудно перечисляет, что имеется в наличии из харчей. Половину сказанного не понимаю. Но и того, что я понял, с лихвой хватает, чтобы не выносить пеструшке смертный приговор.

Копченое мясо на кости, шпик, колбаса, фасоль, крупа, репчатый лук, морковка, мне больше и не надо.

По–хозяйски обустраиваюсь на кухне. Дровяная плита, очаг, громадный буфет и массивный стол по центру.

Пока я прихваченным из машины тесаком рублю подкопчённые кости, Руди разводит огонь в очаге. Залить водой котел. Засыпать туда три горсти фасоли и горсть гороха, пусть набухнут немного. Судя по виду — бобы еще десять дней назад зеленели на грядке и сильно размачивать их не нужно. Рубленые кости в котел, котел подвесить на крюк в очаге. Как закипит, посолим и перца с лаврушкой добавим. В буфете нашелся солидный запас специй. Впрочем, на столь праведное дело, как кормление детей, выделить немного специй из своих запасов мне было бы совсем не в напряг.

Оставив Руди мешать варево и шевелить дрова под котлом, выгадываю полчаса свободного времени.

За полчаса успеваю принять душ, загнать под него детей, вычесать Муху. Отправив закончивших работы по хозяйству немцев принимать водные процедуры, снимаю пробу с варева. Нормально получилось.

Задвигаю котел в угол очага. Крошу на сковородку пару кусочков шпика и ставлю сковородку на угли.

Вызывая бурчание в животах, по кухне растеклись ароматы похлебки.

— Слюни подобрали, десять минут потерпеть осталось, — гарнизон дома дружно рассосался по углам. Что слово животворящие делает, немцы и собаки моих слов не поняли, но по углам метнулись быстрее моих мелких.

Пока на сковородке топится сало, мелко настрогав лук и морковь, обжариваю овощи.

К запаху похлебки примешивается аромат жареных шкварок и лука. Пробую обжаренные овощи, м… вкусно.

Подавив в себе желание, облизать большую деревянную ложку, заправляю похлебку.

Все — кушать подано.

Детский интернационал выгрызает мясо с костей и заедает теплой похлебкой.

Неплохо бы еще стаканчик шнапса, для аппетита. А в буфете как раз стоит пара пузырей на этот случай.

— Руд, часовых будем выставлять? Да. Тогда моя вахта утренняя.

Окрестности Порто–Франко.

01 число, 9 месяц, 16 год. Утро–День.

Утреннюю вахту русский совместил с приведением в порядок стоящего в углу двора пикапа с простреленным радиатором. К моменту, когда скрипнувшая входная дверь явила миру заспанного бойца гитлерюгенда. Русский успел основательно раскидать потроха пикапа. В кузове пикапа лежали аккумулятор и пробитый пулей радиатор. А русский, напевая вполголоса, чистил аккумуляторные клеммы куском мелкой наждачной бумаги.

— Гутен таг, зольдатен. Зарядку будем делать, или истинным арийцам сперва нужно позавтракать с кофе?

Из всего сказанного заспанный немецкий подросток понял только — доброе утро и кофе.

— Да, да, кофе это гут, — истинный ариец явно не против хорошего завтрака.

— Раз гут, через двадцать минут построй отделение на кухне.

— Was? (что? нем)… — переспрашивает немец. Мой немецкий очень далёк от совершенства.

— На кухню через двадцать минут приходите.

Еще на заре я успел проверить курятник на предмет двух десятков яиц. Пнул полезшего на разборки петуха и пообещал возмущенным курицам место в кухонном котле вне очереди. Помогло мало, но душу отвел.

Прихватил из своих запасов банку сгущёнки, пачку галет, сгреб в совок чутка древесного угля из кузни. И отбыл в утренний наряд по кухне.

Наворачивая яичницу с колбасой и кофе с молоком (пусть и сгущённым), немцы делятся переживаниями от позавчерашней перестрелки.

Довольно поучительный рассказ получился. Немного непонятный в силу моих слабых познаний в немецком, но очень эмоциональный.

После завтрака немцы продолжают рассказ уже на местности.

— Хм, один ушел, говоришь. Раненый?

Что–то в «ПСО первый» никаких следов на песке пляжа не видно. А значит, с некоторой вероятностью, в овраге под домом может ползать злой басурманин. А ну как он решит вернуться, поквитаться с пацанами из гитлерюгенда? А если он еще корешей позовет — совсем беда.

Проверку начинаю с тщательного осмотра видимой части оврага в СВДшную оптику. Выжженная солнцем травка, сухие кустики, птички летают и никаких намеков на присутствие человека.

Придется спускаться проверять. Не хочется, а надо.

Что лучше взять АПБ или обрез? Оба сразу не взять, не выйдет — сбруи у меня пока нет, а хотя бы одна свободная рука нужна для спуска. Делаю выбор в пользу АПБ. Запасной магазин в карман, все — готов.

— Руд, смотри за оврагом, увидишь что, кричи. И оставь «Маузер» в покое. Просто наблюдай, — получить в спину увесистую маузеровскую пулю мне совсем не улыбается. Какой из Руди стрелок мне неизвестно, так что, пока будем считать, что плохой и ружье ему ни к чему.

— Муха, вперед, — псина резво начинает спуск в овраг. Пару секунд спустя к ней присоединяется Хэйо.

Вот, это дело. С таким прикрытием можно по оврагам лазить.

Цепляясь за высохшие пучки травы, успеваю спуститься до половины склона.

Так…, убежавшие вперед собаки подают голос. Что–то нашли, похоже.

А немного до моря не дополз. Я сажусь на корточки возле лежащего головой к морю тела. Именно тела, трупный запах не оставляет сомнений, что передо мной именно труп.

При жизни это был рослый худощавый парень, с солидной примесью негритянской крови. Судя по многочисленным шрамам, в том числе пулевому на предплечье, в прошлом убиенный пацифистом не был, а был явно беспокойной личностью.

Вот и добегался, Руди прострелил ему ягодицу и, очень похоже, при спуске убиенный вывихнул или сломал лодыжку. Ни отползти, ни рану толком перетянуть не смог. Изрядное количество засохшей крови говорит само за себя.

Пора переходить к шмону, а то солнышко припекать начинает и придется что–то с телом придумывать. Скорее всего, вытаскивать наверх, а там уже по обстоятельствам.

Шмон дал даже меньше, чем ожидалось. Сотню экю мелочью, Ай–Ди, пакетик ганжи и презерватив в потрепанной упаковке.

— У нас — русских принято последний патрон беречь, а у вашего брата последний гандон.

Из оружия нашлись: нафиг ненужный клон АК не пойми чьего производства, пара смотанных изолентой магазинов и ущербный нож.

Хм, а убиенному по накурке грезились всякие Вуду и Ктулху. Иначе, зачем ему связка пестрых амулетов и выжженные на дереве автоматного цевья знаки ритуального характера.

Автомат с виду почти новый, вот нафига было его художественной резьбой по дереву портить. Стрелять «калаш» хуже не будет, а вот продать его придется за меньшую цену.

На этом все, заляпанные кровью тряпки и рваные кроссовки в зачет ништяков не идут.

Серьга вот еще, похоже, золотая в ухе болтается. Отрезать мочку, что ли? Ладно, так снимем, не переломимся. А то вдруг тело предъявить попросят, а у него пол–уха отрезано. Рассказывай потом, что убиенный был идейный последователь Ван Гога по части расширяющих сознание препаратов.

И ведь не совру практически.

Что же ты в бега–то бросился? Что у тебя есть такого ценного, ради чего жизнью рисковать стоило?

Единственное, что приходит на ум, это — ты сам.

Придется труп наверх волочь и предъявлять, кому положено.

Рассовав ништяки по карманам, закидываю автомат за спину и, накинув на ноги трупа петлю из снятого с него же ремня, помаленьку тащу тело наверх.

На половине дистанции ко мне присоединяется Руди. Вдвоем, да еще прихватив собак за ошейники (пусть тоже работают), скоро затаскиваем тело на площадку перед домом.

— Руд, что в подобных случаях положено делать?

— Вызовем базу патруля в городе. И слушаем, что они скажут.

— Вызывай, — я пока помоюсь, а то как–то неуютно после возни с трупом.

Окрестности Порто–Франко.

01 число, 9 месяц, 16 год. День.

Развалившись в тенечке на вынутом из фургона автомобильном кресле, Русский лениво добивал прихваченное с Базы пиво.

Бам! Мячик приложился о ворота с поблешей надписью «Maersk». Ворота философски скрипнули.

— А–а–а–а!!!

Бам! Хэйё отгреб гипсом по хребтине.

Ррррррр! Хрясь! Пришла Мухина очередь получать по загривку загипсованной рукой.

— Ты, Муха давай, перестраивайся. Плюрализм и гласность остались за порталом. Здесь царят дикие нравы, и нога прокурора тут не ступала, — русский оторвался от созерцания горизонта и уставился на кучу–малу у себя под носом.

По двору с визгом и лаем носились трое детей и пара собак. Муху не пришлось упрашивать, поучаствовать в пинании мячика. Гордый арийский кобель продержался пять минут. После чего решил, что без него игра идет как–то вяло — без огонька, и активно подключился к суматохе во дворе.

— Руди! Иди сюда! К нам едут гости! — русский сделал солидный глоток пива, поморщился и со словами «нагрелось падла» вернулся к созерцанию горизонта через «ПСО первый».

— Что там? — примчавшийся из конюшни арийский хлопец, машинально добил остатки пива из термоса.

— Гости, — русский протянул немцу СВД и со вселенской тоской во взгляде перевернул пустой термос.

— Мдэ.. Все хорошее имеет свойство быстро заканчиваться (на русском).

— Что? Эта машина из штаба городского патруля, — немец вернул русскому винтовку.

— Пива свежего они нам хрен привезут (на русском).

— Что? — переспросил не понимающий русского подросток.

— Тревогу по гарнизону будем объявлять? Нет? Ну, нет, так нет. Иди, встречай дорогих гостей.

Любитель холодного пива смешно шмыгнул носом. Утренний бриз сошел на нет, и от забора потянуло трупной вонью. Надо было тело оттащить подальше от забора, фиг бы с отбрасываемой забором тенью, повалялось бы часок на солнышке.

Скрипнули тормоза, хлопнула дверь.

— Та–а–ак, а не прокурор ли по наши души явился? Если не прокурор то, как минимум следователь, — пробубнил русский. — Пора и мне пойти, поручкаться с приехавшими.

Из припаркованного у ворот открытого двухдверного «Лэнд Ровера» вылезла странная пара.

Водитель — тощий нескладный парень, одетый в не поразмеру большую форму, бодро бросился проверять обстановку вокруг дома. И преклонных лет тетка с пистолетом на боку и фотоаппаратом на шее.

Тетка с ходу занялась ездой по ушам Руди. Парень, мигом растеряв арийскую спесь, понурил голову и терпеливо внимал. Не–не, нефиг прессовать моего боевого товарища, у меня на него большие планы.

При моем приближении незнакомка продемонстрировала знание русского.

— Добрый день. Простите, не знаю, как вас зовут.

Отличный русский, вообще без акцента. Очередной привет от Штази?

— А что, Руди — плохой мальчик, не сказал? А раз не сказал, видимо, у него были новости поважнее представления моей скромной персоны. С кем имею честь?

— Для вас, фрау Ширмер. Ваш вопрос, как раз в моей компетенции.

Знойная была в молодости тетка. Хотя и сейчас проскакивают бесенятки в глазах, есть еще порох в пороховницах.

— Отлично. Фрау Ширмер, Руди уже поведал вам детали?

— Я бы хотела услышать вашу версию событий.

В этот момент, тощее недоразумение в орденской форме решило заглянуть во двор.

Клац!

Зубы Хейо щелкнули возле любопытного носа.

РРРРРРР!

Продолжила, запрыгнувшая на ограду, Муха. Вот ведь спелись, как будто всю жизнь вместе. А ведь сутки назад были готовы порвать друг друга.

Над оградой выросли три детских головки.

Солдатик, отдать ему должное, за автомат с испугу хвататься не стал. Тихонько отошел назад и уселся в «Ровер».

— Кыш отсюда, — головы исчезли. — История, проста как лом. Руди поведал мне эпическую сагу о нападении бандитов на его дом. Как два маленьких, но безумно храбрых арийских юноши отбивались от басурманских полчищ. Потом прикатили ваши солдаты и спасли мальчишей–кибальчешей. Но один подлый враг пытался скрыться от праведного правосудия в овраге. Сами посудите, мог ли Рудольф допустить такое? Немец он или где? В итоге враг получил пулю в жопу и уполз в кусты, зализывать раны. А поскольку покойный акробатом явно не был, то зализать рану на заднице, оказалось для него непосильной задачей. Вчера, в гости к Вольфу заехал я — любимый. Утром Руди поведал мне свою печаль, и с первыми лучами солнца мне пришлось лезть, проверять судьбу беглеца. А то, как–то неуютно с бандитом под боком. Сам клиент в этот момент уже был мертвее мертвого. Пришлось извлечь труп из оврага пока местные шакалы не понабежали завтракать. Шакалы, как я заметил, тут зело злые и здоровые. Вкратце все. Вопросы будут?

Я специально употребил в рассказе несколько легких русских загибов — посмотреть на реакцию фрау Ширмер. Фрау на загибы не отреагировала никак.

— Что у него было из вещей? — немка извлекла из красивой пачки длинную тонкую сигарету. Щелчок изящной золотой зажигалки и в трупную вонь вплетаются тонкие, ароматные нотки дорого табака.

— Пародия на автомат Калашникова, немного мелочи, и один потрепанный гандон. А вот Ай–Ди еще, — отдаю фрау Ай–Ди покойного.

— Вы знаете, у Нас полагается премия в тысячу экю за убитого бандита. Необходимо предоставить тело или доказательства подтверждающие факт смерти преступника.

— Вообще не вопрос. Сейчас Руди сбегает, пилу с топором принесет. И мы с ним вмиг голову отчекрыжим. Он за уши подержит, а я, так и быть, с пилой и топором поработаю. Сойдет за доказательство?

— А вы шутникт. Как вас все–таки зовут?

— Руди, называет меня Русский, но Шутник тоже хорошее имя. Еще я откликаюсь на имя Дэн.

— О? кей, Шутник, отчекрыживать ничего не нужно. Хватит Ай–Ди убитого и фотографии трупа, — фрау Ширмер постукивает по фотоаппарату у себя на шее.

Надо же, она слово «отчекрыживать» без запинки произнесла, я оценил.

— Как будете делить призовые деньги?

— Если отпиливать ничего не надо, то пополам.

— Гут. Жду вас с Руди у себя в офисе через три дня, оформим формальности.

— Хм, фрау Ширмер, а почему именно через три? Вольф приедет?

— Нет, Вольф, приедет сегодня ночью. Но следующие пару дней он будет очень занят. А вам эти пару дней лучше не покидать этих стен. И…. похороните тело.

На этой оптимистической ноте, фрау Ширмер подводит черту под нашим разговором.

Глядя вслед удаляющемуся джипу, подвожу итог:

— Стало быть, следующие пару дней будут зачищать табор перед городом. Надо цепляться за Вольфа двумя руками, и еще зубами в придачу, на дорогах в ближайшее время будет небезопасно. Причем чем дальше, тем страшнее.

Гости уехали, и гарнизон дома вернулся к обычному распорядку дня. Собаки завалились вздремнуть в тени. Трое младших исчезли в доме, по каким–то своим детским делам. Руди ушел заканчивать дела на конюшне. Русский достал из пикапа пробитый радиатор, сунул палец в пробитое пулей отверстие и со словами, — Если нет прачки, отдуваться придется дворнику, — поволок испорченную деталь в тень.

У Руди получился крайне удачный выстрел. Старая добрая маузеровская пуля перебила теплообменную трубку радиатора, и больше ничего не задев, вышла из крыла в паре сантиметров над колесом.

Не люблю я алюминиевых радиаторов, в принципе не люблю. Случись неприятность, медный радиатор можно запаять, а вот алюминиевый только выкинуть. Но, поскольку нового радиатора взять негде, придется чинить имеющийся. Хотя бы до состояния — шоб доехало до города и привезло обратно.

Сперва вооружившись кусачками и самодельным ножом с коротким, косым лезвием вырезаю алюминиевую ленту между поврежденной трубкой и соседними. Освободив от ленты по десять сантиметров в каждую сторону от пробоины, кусачками перекусываю теплообменную трубку. Ровняю края.

Хорошо бы в обрезанную трубку набить двухкомпонентного клея, но клея у меня мало и, тратить его на чужой пикап, жаба задушит.

Во, только подумал, сразу плохо стало. Не, не будем вступать в конфликт со столь опасным противником — моим личным мутантом хомяка и жабы. Где–то у меня был захомячен почти выжатый тюбик герметика. Герметик тоже вполне годный вариант под данную задачу.

Пережав обрезки трубок в пяти сантиметрах от срезов, набиваю в трубки герметик. Пассатижами с длинными губками аккуратно плющу трубки, герметик выдавливается наружу. Можно было сэкономить герметик, выполняя эту операцию по очереди, с верхним и нижним куском трубки, забивая вторую излишками, выжатыми из первой. Но великого смысла в подобной экономии в моем случае нет. Чтобы добраться до остатков герметика, тюбик и так пришлось разрезать и вывернуть наизнанку.

Теми же пассатижами аккуратненько загибаю конец сплющенной части трубки. Обжимаю. Потом загибаю еще раз. И еще. Повторяю операцию закручивания сплющенного конца со второй трубкой.

Ну вот — так мы победили сырость. Надеюсь что победили. Сделать лучше, чем есть, у меня не получится. Так что, втыкаем радиатор обратно в пикап и идем обедать. А после обеда устроим тест на герметичность.

Послеобеденный тест на герметичность радиатор прошел успешно. Ехать на таком в Демидовоск я бы не рискнул, а вот на пробег до Порто–Франко и обратно даю гарантию.

Под восторги Руди немного погонял движок на холостых оборотах — нормально.

А гонять его долго нам нельзя, топливо беречь надо. Солярки и так на два пальца на дне бака осталось. Остальное я рано утром слил в баки «головастика», мне нужнее.

И снова потянулось ожидание. Хуже нет, ждать или догонять. Знойное новоземельное солнышко буквально по миллиметру сползало к горизонту. Собаки переползли вслед за тенью на другую сторону двора.

С к у ч н о.

Скучно, это конечно на порядок лучше, чем неприятности, но все равно нездорово.

Разнообразие в вялое течение дня вносит младший из немцев. А заодно приоткрывает мне еще один аспект местного бытия.

Парень углядел в полосе прибоя, прибитый волнами к берегу, приличных размеров древесный ствол. Немцы мигом схватили двуручную пилу, топор на длинной ручке и были готовы рвануть на разделку добычи.

Они там развлекаться с пилой будут, а мне тут скучать? Вот уж нафиг. Я, между прочим, еще утром порывался пилой или топором поработать. Вместо зарядки.

Курта не пришлось упрашивать остаться на охране дома. Да и Руди мое участие пришлось явно по вкусу. Хотя моих мотивов в помощи с дровами он не понял. Другая культура, что с них взять.

Руди явно не в первый раз проделывает подобную операцию. Пилить ствол на месте, где его прибило к берегу, не самая разумная мысль. Распилишь, потом таскай на своем горбу до дома. Посему, у дерева были отрублены и отпилены все суки. Ствол закатили обратно в море и, усадив на него моих–мелких, спокойненько потолкали в сторону дома.

Мои опасения на счет ужасных местных акул, кракенов и прочих нехороших обитателей морских пучин Руди развеял сразу. Мол, тут днем, если не заходить глубже, чем по грудь, можно ходить смело. А вот южнее, не стоит. Даже днем, и даже по грудь.

Второй ходкой сплавляем срубленные сучья. Соль наждаком пилит не до конца зажившие шрамы. Мелкие пытаются расчесать ранки. Приходится включить злого папу и довести до детишек всю пагубность подобных действий.

Мелкие послушались, но обиду затаили. Ох, папка, отольются тебе в старости детские обидки. Если доживешь, конечно.

Следующие два часа, вооружившись двуручной пилой, распиливаем ствол и сучья на полуметровые чурбачки. В длинных перекурах Руди устраивает мне ликбез на тему «откуда берутся дрова».

Казалась бы дрова на юге, много ли их надо? Выяснилось, что много.

Сибирских морозов в данной местности не бывает. Даже отрицательных температур не бывает. Плюс десять — двенадцать по Цельсию, это уже трагедия и катаклизм вселенского масштаба. Но даже такие «холода» Руди смог припомнить всего пару раз.

Однако готовить каждый день на чем–то надо. Баньку истопить без дров не получится, и коптильня без дров тоже работать не может. В сезон дождей протопить камин бывает весьма кстати. Вот и получается, что несмотря на подарки подкидываемые морем, дрова приходится докупать.

В Порто–Франко ситуация стоит еще острее. Там готовят значительно больше. А ведь кроме готовки, в городе есть еще дюжина пекарен, коптильни, пивоварни, бани, прачки, а табор за периметром вообще отдельная тема.

Я, сдуру, заикнулся про электроплиты. Немец посмотрел на меня, как на идиота, но снизошел до объяснений очевидного. Местный ценник на электричество настолько суров, что местное население потребляет его по самому минимуму. В идеале не потребляет вообще, обходясь солнечными батареями.

Купить дров получалось на порядок дешевле, чем купить потребное для тех же нужд количество электроэнергии. Со слов Руди в Порто–Франко использование каменного угля находилось под негласным запретом — нефиг дымить, у нас тут почти курорт, а никак не промышленная окраина. Помешанный на экологии чиновник из мэрии даже продвигал идею введения ограничения использованию дров. Но дальше стадии разговоров дело не пошло. А Тут, это вам не Там, и горе эколог срочно перековался в колониста и убыл куда–то за Рейн.

Дровяной бизнес поделен между немецкими землями и азиатскими анклавами. Немцы пытались «цивилизованно» использовать преимущество географического положения и полностью подмять торговлю с Порто–Франко под себя. Дикие азиаты тонко по восточному намекнули (спалив пару поселений), что для них такой расклад неприемлем. В итоге стороны пришли к компромиссным решениям, и потянулись с севера груженные лесом, дровами и древесным углем: кораблики, пароходики, джонки и прочие суденышки.

Допилив ствол, тут же гашу наступательный порыв Руди по части колки дров. Колоть сырые дрова — занятие неблагодарное, а откровенно мокрые, это уже из разряда мазохизма. Не то чтобы мне немца жалко, нет. Не умеешь работать головой — работай руками, но ему ночью четырехчасовую вахту стоять, а спящий часовой мне определенно не нужен.

На склоне, рядом с тропинкой от дома к морю, складываем дрова на просушку. После чего, прогулявшись вдоль побережья, собираем одну на двоих охапку плавника. Отполированная водой палочка толщиной с большой палец признавалась годной, палка толщиной с руку вообще праздник. Так и живут.

Опять потянулось монотонное ожидание. Немцы, слегка разнообразили монотонное течение времени, устроив покатушки на лошадях. Мелкие в полном восторге. Я наоборот. Десяти минут в седле мне хватило, что бы уяснить, что лошадь не машина и не велосипед. Однако, в местных реалиях вполне достойное средство передвижения. И со временем придется его осваивать.

Покатушки плавно перетекли в ужин. Ужин сменился отбоем ко сну. Вольф все не ехал.

Танцы с волками.

Окрестности Порто–Франко. 02 число, 9 месяц, 16 год. День.

Утреннюю движуху вокруг Порто–Франко я тривиально проспал.

Парень собирался встретить отца, подписавшись стоять «собачью» вахту. Похвальный порыв и вставать на пути столь благородных побуждений я не собирался. А посему отстояв «на часах» свое время, попытался уснуть. И вот тут–то, меня подстерег жесткий облом.

Какую бы уверенную морду лица я не делал днем, себя–то не обманешь. Завтра нарисуется камрад Вольф, отсчитает мне две сотни долга и выпнет на вольные хлеба за ворота. Или не отсчитает две сотни долга, а просто выпнет, патронов я у него побольше, чем на двести экю подрезал, вот и зачтет.

Чтобы торговаться, нужно иметь за душой что–то более весомое, чем двое детей и собака. А то, что я сыновьям Вольфа помог и по хозяйству кой–чего сделал, так оказанная услуга товаром не считается.

Таким образом, промучившись пару часов, под утро сон таки заборол дурные мысли, и я наконец–то уснул.

Спалось на удивление крепко. Вот ведь ни разу не праведник, и конченный наглухо негодяй тоже не про меня. А давил на массу, именно в духе этих самых праведников и негодяев.

Снились мне черно–белые сны, в стиле старого военного кино. Стальные коробочки фашисткой бронетехники, поднимая клубы пыли, по пыльным грунтовкам рвались на восток. Не переделанные из тридцатьчетверок киношно–бутафорские танки, а именно немецкие начала войны Т–I и Т–II щедро разбавленные чешскими Т35 или Т38, я их толком не различаю. За танками катили колонны бронетранспортёров и грузовиков под завязку забитые солдатами в фельдграу.

А по обочинам дорог, в направлении, противоположном рывку серо–стальной ленты вермахта, тянулись бесконечные толпы советских военнопленных. Рвущиеся с поводков собаки, хлопки выстрелов в тех, у кого не осталось сил идти и обреченность на лицах людей, бредущих на запад. И снова выстрелы.

— Во б….я! — рывком сажусь на кровати. М–дэ, поспал, называется, приснится же такое. Босыми пальцами ног пытаюсь нашарить задвинутые под кровать шлепки. За оком давно день, а меня не будят. В чем подвох?

Хм, похоже, выстрелы мне не приснились — действительно стреляют. Стреляли почти на грани слышимости, рискну предположить, что где–то возле Порто–Франко.

Бодро собрав себя в кучу, вываливаюсь во двор. О–па, и колонны бронетехники меня не на пустом месте кошмарили. От города в северном направлении тянется колонна разномастных автомобилей.

— РУДИ–И–И–И–И! Б…! Чо за херня тут творится!?

— Вас? Нихт ферштее, — взлохмаченный парень выскакивает откуда–то справа.

— Вот ведь племя тупорылое, как вы Толстого с Пушкиным читать–то будете, так и помрете в невежестве.

Перехожу на язык Гете (Гете, от подобного сравнения бился бы в припадке, но это его — Гете проблемы), — Что есть это, там на дороге?

Головой–то я понимаю, что это перед сезоном дождей разгоняют табор возле города. Цирк уезжает. И уезжает, не забыв прихватить с собой всех до одного клунов. Клоуны тут решительно никому не нужны.

Все это понятно. Но! Почему не доложили?!

— Руди, мать его! — вроде и не ору, но паренек принял строевую стойку, а псины поспешили сделать вид, что их тут вообще не было. Привалившись спиной к особенно крупному валуну в кладке, готовлюсь слушать доклад.

Если кратко, то из сумбурной речи потомка ариев следует примерно следующее. Еще до рассвета началась операция на стратегические окружение города. С севера учувствуют силы немецких земель и азиатских анклавов, с запада англичане, испанцы, техасские рейнджеры (ну это да, какое же кино без техасских рейнджеров). Из города и всех направлений сразу патрульные силы под флагом Ордена. Под утро, почти час, к городу шли колонны броневиков, топливозаправщиков, местных автобусов и просто длинномеров. На море, кстати, тоже было на что поглядеть. Анклавы задействовали не только автотранспорт, но и бундесмарине. А я обидно проспал проход эскадры, было бы любопытно взглянуть на местные «Тирпиц» и «Чиен–Иен».

Уже через пару часов трафик потянулся в обратном направлении. Первым конвоем уехали немцы, австрийцы и всякие скандинавы. Это как раз понятно, эти загодя готовились и организованно убыли первым номером. Сейчас вот китаезы пылят.

Как я понял, в этом мире последователи Мао вполне мирно уживаются с иными категориями китайских граждан. Одна страна — две системы, во всей красе. Систем сильно поболе двух будет, но, тем не менее, между собой китаезы уживаются относительно мирно.

А ближе к вечеру, погонят тех, кто уезжать совсем не хочет. Точнее сегодня вывезут тех, кто хочет, но не может. А вот завтра и послезавтра всех остальных.

Со слов парня следовало, что в сторону Виго и Портсмута уйдут подобные караваны, но в сильно меньшем количестве. Ордену в последнюю очередь нужно, чтобы мимо его баз взад–назад толпы народу кочевали. Потому основную массу переселенцев выпихнут на северный тракт, подвел итог немец.

— Руди, сдается мне тут половина не доедет до своих анклавов? Даже больше скажу, им в принципе некуда ехать. Куда их гонят? — делюсь своими сомнениями с немцем.

Очень меня эта тема беспокоит. Не верю я в то, что вся эта полукриминальная братия заживет честным созидательным трудом. Не верится мне в сказки, особенно в сказки со счастливым концом.

У подобной ситуации есть два пути развития.

Путь первый — всю эту кодлу заставят заниматься созидательным трудом. На плантациях Техаса например. Ага, бичи надсмотрщиков, ночевка в клетках, работа в кандалах, подобный подход у техасцев в крови.

Путь второй — на просторы местных пампасов вырвутся несколько тысяч лихих людей. Причем людей в большинстве своем занимавшихся подобными промыслами все свою жизнь. А учитывая, что это не первый этап, в пампасах может стать тесно и очень неуютно.

Ох, как же мне не хочется через полмира к русским продираться.

А придется.

— До окончания сезона дождей их дислоцируют по лагерям беженцев. А потом заставят расселяться дальше, — немец присел рядом со мной.

— Ага, лагеря беженцев. Колючка в три ряда, вышки по углам и надпись «Jedem das Seine» над воротами.

— Можешь предложить другой вариант? — после долгой паузы отвечает немец.

— Руди, я знаю, что иных вариантов нет. Но, как минимум, хотелось бы смотреть на мир с этой стороны колючей проволоки. А еще лучше, быть от подобных мест на максимально далеком расстоянии. У русских неприятие подобного на генетическом уровне.

Какое–то время мы с Руди молчим каждый о своем.

— Руди, много народу остается в городе пережидать мокрый сезон? — увожу разговор от скользкой темы.

С задумчивым видом парень чешет на плече шелушащуюся от солнца кожу. — Тысяч пять, может больше. Если есть деньги, купить место в гостинице, жить — пока деньги не кончатся. И специалистов берут. Строителей в основном. Город — одна сплошная стройка. Техников берут. Если денег хватит, можно кусок земли в городе купить. Мотель открыть или мастерскую, или бордель.

Что же у тебя все мысли исключительно о борделе, хотя это как раз нормально.

— А русские есть в городе?

— Есть. Мотель и две автомастерские держат. Может еще что–то есть, я не в курсе. Новая Москва офис строит, там лучше поспрашивай.

— Руди, а комнату в городе снять, сколько по деньгам получится?

— Как договоришься. На весь сезон могут и по десять экю в день сдать, а если с паркингом для грузовика и с питанием, то двадцать.

Это получается одна–две тысячи экю. Думать надо, деньги, в принципе подъемные.

— Вольф выходил на связь?

— Вечером будет.

— Руди, у вас фамилия Вольф. Почему вашего отца Вольфом зовут? Как его имя?

— Вольфганг. Но ты зови Вольф, это его радио позывной.

— Ну, раз твой Волк вечером в родное логово нагрянет, то что–то мне подсказывает, что он будет совсем не прочь, от души пожрать чего–нибудь домашнего и в баньке погреться. Пошли к встрече готовится, а я тебе помогу. Советом, естественно, так что губу особо не раскатывай.

Окрестности Порто–Франко

02 число, 9 месяц, 16 год, вечер.

Следующие пару дней я проходил словно на автопилоте, а в хозяйстве Вольфа воцарился хаос. Вместе с хозяином дома, на огонек заглянуло без малого две дюжины головорезов из сил самообороны немецкого анклава.

Подняв облако красно–коричневой пыли, к дому Вольфа подкатили пять шушпанцеров, типа — железный гроб на колесах.

Симпатичные броневички у немцев. Сразу и не скажешь, тут их клепали или из–за ленточки протолкнули. Как по мне, так два точно фабричные изделия (речь идет о бронемашинах марки «Saxon», но герой в них пока не разбирается). Еще одна бронемашина, похоже, также фабричная, но побывавшая в переделке и восстановленная силами местных умельцев.

А вот последние два, шуши чистой воды. Слегка бронированный «Унимог», с ярко выраженными ремонтно–эвакуационными функциями. И здоровенный трехосный грузовик с бронированной кабиной, впечатляющих габаритов бампером и листами брони, прикрывающими бензобаки и частично задние колеса.

Что характерно, паркуются фолькштурмовцы так, чтобы пулеметы бронемашин простреливали все пространство вокруг дома. Непрострелевыемые сектора остались лишь со стороны моря. Как мне показалось, ребятки расставили технику подобным ордером на одних рефлексах, не преследуя конкретной задачи, обороняться от кого либо.

— Рядовой Рудель! Рядовой Курт! Вы призваны в армию! Доложить обстановку, и заступить в караул по охране вверенной вам бронетехники! — высокий поджарый бритый налысо мужик, зычно надрывается за воротами. Надрывается, одновременно почесывая морду вскочившего на забор Хейо.

— Тпруу. Стоять, боятся, — придерживаю рванувшего к забору Руди.

— Вас? — немецкий юноша само недоумение.

(Was — Что. нем.)

— Руди, пора взрослеть. Пока нет отца, ты хозяин в этом доме. Вот и веди себя как хозяин, а не как мальчишка, — опускаю плечо немца. — Муха, вперед, проверь кто там, — лохматый комок взлетает на стену рядом с Хейо. Не ждали? Бывает.

Руди, сделав глубокий выдох, переложил маузер на локтевой сгиб и не спеша двинул к воротам.

— Добрый вечер, герр Хофман. Я сожалею, но до приезда отца вам придется обходиться своими силами.

Во, нормально, а то нашли молодых. У меня на молодых большие планы.

— О…, растешь мой мальчик. Скоро старина Уве будет отчитываться перед тобой, — ну вот смутил–таки парня. — Руди, у вас гости?

— Да, — парень пускается в краткий пересказ событий последних дней, одновременно открывая замки на воротах.

Мой выход, пожалуй.

— Добрый вечер, герр Хофман.

— Добрый…….

Втроем откатываем скрипучие ворота на пару метров. Вслед за командиром немцы просачиваются во двор. Вместе с бойцами просачиваются три ящика шнапса, пара бочонков пива, освежеванная антилопа и запах ганжи.

С ходу продемонстрировав серьёзность подхода к отдыху, хорошо знакомые с географией вольфова хозяйства, гости бодро рассосались по интересам. В основном в сторону бани. Чистота залог здоровья, а что ящик шнапса с собой прихватили, так это исключительно для дезинфекции и профилактики дизентерии.

Шнапс у немчуры оказался вполне на уровне. Продегустировав за знакомство стартовый стаканчик, отказываюсь от продолжения банкета. Мне для терок с Вольфом жизненно необходима трезвая голова. Да и в дальнейшем было бы неплохо оставаться трезвым, но при этом всё–таки соблюсти политес и немного принять на грудь с немцами.

Уже затемно, когда гости отшумели и отбились спать, у меня состоялся разговор с Вольфом.

Ввалившись в родные пенаты, хозяин дома первым делом закрылся с потомством. По всему, заслушивал доклад об изменениях в политической ситуации и проделанной работе. Потом, Вольф о чем–то долго тёр с Уве, и лишь после этого снизошёл до общения с моей скромной персоной.

Развалившись на, притворившемся садовой скамейкой, автомобильном кресле медитирую на остывающую жаровню с дотлевающими фиолетом угольками. Под жбан хорошего пива и тишину новоземельной ночи медитируется особенно хорошо.

Согнав дремлющего Хейо, на соседнее кресло плюхнулся хозяин дома. Полночь скоро, а у мужика ни в одном глазу. Так и надорваться недолго.

— Как супруга? — провожаю взглядом Хейо, с трудом отползающего на место новой лежки. Страдалец, мля, меньше надо было мяса жрать. Дорвался, понимаешь, до халявы.

— Хорошо, скоро у меня будет еще один ребенок, — что–то я не пойму этих немцев. Вольфу что, поговорить по душам больше не с кем? Хотя, я же единственный бодрствующий, да к тому же еще и трезвый, ну почти трезвый.

— У нас — русских, такие новости принято обмывать. На удачу.

— Твои деньги за доставку, — на крышку стоящего между нашими креслами ящика ложится аккуратная стопка экю.

— Хех, мои первые заработанные на этой земле деньги, значит мне и проставляться. Как вы герр Вольф, не против, пропустить по стаканчику?

— Традиции нужно чтить. У тебя какие планы на жизнь? — вот так вот сразу быка за рога. Сдается мне, у немца есть ко мне предложение — это есть гут.

— У вас есть предложения? — выуживаю из ведра, заранее замоченную остывать, поллитру той самой настойки на шляпках.

— Да, мои люди вернутся в Порто–Франко не раньше начала сезона дождей. А мне нужен хотя бы один человек здесь, в окрестностях города.

— Мои функции? — разливаю амброзию по стопочкам.

— Видел этот кагал вокруг города? — дождавшись утвердительного кивка, Вольф развивает мысль. — Пока это стадо доедет до места, они потеряют не меньше десятка машин. Возможно больше, таких больших конвоев как в этом году еще не было. Мне сообщат, где будет брошена сломанная техника. После этого ты, Руди и Мартин выезжаете на место, и либо эвакуируете машину сюда — в город, либо на месте демонтируете все ценное. О, майн гот! Что туда намешано? — принимаем с моим работодателем по первой.

«Намешано» это у вас семейное, похоже. Вот ведь нерусские.

Отдышавшись, немец продолжает, — Ваша зона ответственности двести миль на север и северо–запад от Порто–Франко. Получаешь восемь процентов от стоимости эвакуированной техники. Если у тебя руки растут не из зада, то в сезон дождей сможешь еще заработать на ремонте техники.

Что тут скажешь, в моем положении это воистину царское предложение. Этой ночью удача улыбнулась мне до зубов мудрости. Теперь можно пару месяцев спокойно врастать в местные реалии. В опасное место Вольф своего сына на не пошлет, а значит и мне ничего особо страшного не грозит. То, что мои дети остаются у Вольфа, по сути в заложниках? Так его сын ровно настолько же попадает в зависимость от меня. Безопасность он им обеспечит, насколько это вообще возможно в этом мире. Плюс еще денежек срублю, и обрасту связями с людьми. Одни сплошные плюсы.

— Согласен? — немец греет в ладонях очередной стопарь.

— Яволь.

Так я устроился на первую в новом мире работу.

Окрестности Порто–Франко.

07 число, 9 месяц, 16 год. День.

Через несколько дней фолькштурмовцы отбыли в сторону Европейского союза, урвав у Ордена контракт на проводку остатков пригородного стойбища. Хотя правильнее было бы назвать эту проводку конвоированием или этапированием.

В дальнюю дорогу немцы убывали кристально трезвыми и очень злыми. Трезвыми, потому как орднунг. А злыми, потому как мехвод одного из шушпанцеров сломал ногу при попытке спуститься к морю.

Обрадованный этим известием, Уве визжал так, что его визг был слышен на топливной фабрике, а храбрые немецкие (и не только немецкие) зольдатены, от греха, попрятались за броню шушпанцеров. В итоге, Уве выклянчил у Вольфа третьего номера моей эвакуационной партии — Мартина. В обмен, Уве брал на себя повышенные соцобязательства — угробить любую машину на выбор Вольфа из вверенного ему конвоя. И как мне показалось, если Уве и преувеличивал, то совсем немного. Вот и езди после такого с местными конвоями.

Не успела осесть пыль за сделавшим ноги фолькштурмом, как герр Вольф смазал лыжи в сторону города, на предмет вырвать из цепких лап доктора свою ненаглядную. В качестве лыж Вольфу приглянулся починенный мною пикап.

Логично в принципе. Наверняка Вольф попытается впарить тачку переселенцам. Цунами принудительного выселения задрало спрос на автотехнику до небес.

— Вольф, если будешь продавать пикап, имей в виду, у него радиатор на честном слове работает.

Немец морщится как от зубной боли. — Твой немецкий ужасен. Нет, продавать пикап я не буду. Эти люмпены, — Вольф неопределённо взмахивает в сторону города, — не дадут хорошей цены. За мокрый сезон доведу машину до ума и с началом нового сухого сезона продам.

Что тут скажешь — очень верный подход. Недовольные качеством проданного авто, могут спросить с продавца, подловив его вдали от обжитых мест.

— Гут, тогда мне вечерком нужно скататься до города. Автомат продать, прикупить кой чего в дорогу и зайти в гости к фрау Ширмер. Сам знаешь, эта фрау из тех людей, приглашения которых лучше не игнорировать.

— Гут. Езжай, я договорюсь на КПП, тебя пропустят.

— Вольф, я Руди возьму с собой в город? Половина выручки с автомата и убитого бандита его.

Дождавшись утвердительного кивка, продолжаю. — И это, Вольф, может, хватит уже парню с порножурналами в сортире ныкаться? А ну как, от этого дела у парня болезни какие разовьются, или волосы на ладонях вырастут.

— Болезни разовьются, если шляться где попало……. В «Розовую чайку» зайдите. Там хоть и дороже, но с гарантией на винт не намотаете лишнего, — лицо немца принимает хитрое, но при этом трогательное выражение. — Вот возьми, отдашь Руди в городе, — немец протягивает мне сотню экю.

— Вольф, мы вроде как за призовыми деньгами едем. У нас будет, чем заплатить.

— Да, верно. Ну, тогда не тратьте слишком много.

Вот и пойми этих немцев, то деньги на гульбу впаривает, то много не тратьте.

Глядя вслед удаляющемуся пикапу, ору, — Руди! Иди сюда, — и шёпотом, с нотками загадочности проезжаю по ушам, подбежавшему парню. — Рудольф, пора тебе становится мужчиной. Вечером мы вкусим радостей квартала красных фонарей. Так что сдай порнографию брату и собирайся в город.

Ну вот, покраснел как помидор, сейчас начнет из себя целку строить. — Не ссы, с твоим фатером я договорился. Не сдашь брату порнуху, останешься вечером дома. Давай — действуй!

До вечера больше ничего примечательного не приключилось. Если, конечно, не принимать во внимание, что Руди каждые три минуты метался взглянуть, не возвращается ли отец. Хронический спермотоксикоз такая штука, ага.

Из города Вольф вернулся один и не в духе. Доктор оказался упертым малым, и на раз посылал по известному адресу не в меру заботливых мужей.

Мой отъезд в город на час притормозили мои собственные дети. Сходили на рыбалку вместе с младшим немцем, сына умудрился намочить гипс до такой степени, что домой он вернулся, сверкая молочно–белой кожей на месте загипсованной руки. Более ответственная Рита, доволокла до дома останки своего гипса.

Вот блин, не было печали. Пощупал, потрогал, разве что не понадкусывал детские ручки. Нормально все, вроде. Уплотнений нет, от боли не морщатся, где надо все гнется, где не надо не гнется. На этом мои познания в медицине иссякли. Пожертвовав куском бинта, подвесил мелким руки на перевязи. И строго настрого наказал — рук из перевязи не вынимать и ничего больными руками не хватать.

Уговоров хватило на пятнадцать минут — дети.

— Вольф, ты завтра в больничку поедешь? — дождавшись утвердительного ответа, прошу, — Возьмёшь завтра с собой к доктору моих малявок?

— Не вопрос, с тебя полста экю Доку. И когда закончите дела в городе, заскочите в госпиталь, заберите Урсулу. Док обещал до вечера с ней закончить. Сломанная нога ей стрелять не помешает, пусть хоть так свой косяк отрабатывает.

Урсула это, тот самый сломавший ногу мехвод Уве. И есть у меня подозрение, что не только мехвод. Очень уж аппетитные формы у тетки. Решительно непонятно, по каким целям Вольф собрался стрелять? Но даже со сломанной ногой опытный человек в экипаже это громадный плюс.

— Как радиатор на пикапе, не парил?

— Радиатор? А что с ним не так? — удивился Вольф.

— Ну, как бы, твой старшенький в нем дырку прострелил. Пришлось подлатать немного.

Немец лишь неопределенно пожал плечами.

— Руди, автомат взял? Ну, раз взял, грузи свой зад в машину, поехали. Нас, в особенности тебя, ждут великие дела.

В наглую, проигнорировав требования к хранению оружия в Порто–Франко, Руди даже не подумал паковать трофейный автомат в спецсумку. Пристроил ствол у себя между ног и откинулся на спинку сиденья.

— Руди, а не отберут у нас автомат на посту? Ну, нет, так нет, тебе видней. Яйца себе не отстрели. Обидно будет без яиц остаться за час до первого раза.

Порто–Франко.

08 число, 9 месяц, 16 год. День — Вечер.

До города без проблем добираемся минут за пятнадцать. У северного КПП застаем готовящийся к отправке очередной конвой.

Такого в этом мире я еще не видел. Новый тип новоземельного транспорта — клетка на колесах. Народу в них набито так, что можно только сидеть или стоять. Чисто белых лиц в клетках не видно, в основном негры, арабы, латиносы. Вся эта пестрая братия орет, бьётся в истерике, пытается расшатать прутья клеток. И ровным счетом, не производит никакого впечатления на охрану. Кричат о чем–то мартышки в загоне — дело житейское.

Дальнейших подробностей местных автоперевозок разглядеть не удается. Руди перекинулся парой слов с охраной и нас пропустили на территорию города.

— Русский, за тем кирпичным домом направо, и ищи место для парковки.

А занятный городишко этот Порто–Франко. Каменные или кирпичные двухэтажные и изредка трехэтажные домики вытянулись вдоль мощеных крупным, тесаным камнем улиц. Черепичные и металлические крыши, сверкают панелями солнечных батарей. Несмотря на многочисленные стройки, в городе по–европейски аккуратно и чистенько. Что при наличии запредельного количества дармовой рабочей силы не удивительно.

Отдельно стоит отметить попадающиеся через равные промежутки времени люки канализации и решетки дождеприемников. Вместе с мощеными дорогами это даже не говорит, а просто вопит о серьезности подхода к городской застройке. Кроме Ордена некому вложить средства в строительство дорог, отвод ливневых вод, прокладку водопровода и канализации.

Сразу за северным КПП замечаю невысокую пузатую водонапорную башню, еще год, другой и разрастающаяся городская застройка закроет на неё обзор со стороны дороги.

Следом за водонапорной башней обращает на себя внимание пожарное депо на три машины и школа. Я даже притормозил, посмотреть на это чудо.

— Руди, оставь в покое автомат, что ты его, как член наглаживаешь. Оставил? Молодец. Смотри сюда, вот это П–образное здание — школа?

— Ага, в прошлом году достроили, — парень не знает, куда пристроить шаловливые ручонки, волнуется перед вечерним забегом в ширину.

— А вы с братом почему не в школе?

— На весь мокрый сезон отец отправит брата в Веймар. Там школа конечно пониже, зато учат лучше. А я уже отучился.

— Националист хренов, нацист даже, — бубню себе под нос на русском.

Не зря местная администрация свой хлеб ест, ох не зря. Домики в городе хоть и разномастные, но границы улиц обозначают очень четко. Деревянных строений очень мало. Тростниковых крыш нет вообще, только метал или черепица. При местной жаре и дефиците воды противопожарные мероприятия должны соблюдаться свято.

И еще деталь, дома не перегружены фортификационными излишествами, большие витрины и живые изгороди вместо заборов вполне рядовое явление.

Вроде все просто, но за этой простой стоит чья–то железная воля. В противном случае тут был бы филиал махновцев на выезде.

— Приехали, — Руди прерывает мои наблюдения на самом интересном месте.

Вслед за парнем захожу в оружейную лавку.

Ох, мля….. куда ж ты меня привел? Оружие в магазине в принципе было.

Но, что это было за оружие.

Манерные охотничьи ружья от Бенелли соседствовали с трещотками «Узи». А слабо тут еще и «Борз» людям впаривать? Трещотки сменялись витриной с разномастными револьверами.

В принципе, не имею ничего против револьверов, но тут у половины револьверов дуло короче моего мизинца.

Зачем такую дуру с собой таскать? Исключительно, чтобы в плен не сдаться. Или в качестве грузила на рыбалке подобный девайс привязать?

М14, М16.

Во, G11, вроде, я их только на картинке видел.

Манерные охотничьи винтовки от Браунинга, Мосберга, и прочих неизвестных мне производителей. Начищены, отполированы, сверкают нержавейкой и ложами из дорогого дерева.

Мелкашки на полстены расставили, клоуны, блин. Руди, б….., нам в оружейный магазин нужно, а не в цирк. Я начинаю закипать.

Хорошо, не успеваю высказать парню своих мыслей.

Как выяснилось, Руди привел нас строго туда, куда нужно.

Бегло осмотрев принесенный ствол, продавец сообщает, что купит этот кусок говна за двести пятьдесят экю и не центом больше. И торг здесь неуместен. И исключительно из уважения к герру Вольфгангу, он отдаст бабло сразу, а не после реализации. И что больше такое говно в этом городе никто не купит.

В итоге сходимся на трех сотнях за ствол, пару магазинов и патроны.

Если подумать, то нам дали нормальную цену за ствол. На перепродаже этого металлолома продавец больше сотни экю не наварит. Причем сотня, это очень оптимистичный прогноз.

Пока продавец отсчитывает Руди наличность, трачу три минуты своей жизни на детальный осмотр увешенной мелкашками стены. Хе–хе, а Руди в этот лабаз вдвойне удачно меня привел. Я даже тихонько хихикнул, не сдержав возгласа удовлетворения. За кучей манерных агрегатов, в самом углу, в ожидании моего пришествия в этот магазин, скромно приютился ТОЗ-78.

Иди–ка сюда, мой сладкий, папа тебя с пристрастием рассмотрит. Погонял туда–сюда затвор, извлек пятипатронный магазин, осмотрел, общупал и не нашел к чему придраться. Явно не первой свежести ствол, но состояние, на первый взгляд, более чем хорошее. Ремня нет, но это, ни разу не фатально. Приклад зачем–то слегка заужен, но сделано все культурно. Надо бы прицениться.

Обошлось без долгих торгов с заламыванием рук, вырыванием волос и сбиванием цены по пол экю в час. Сорок экю и я становлюсь обладателем ТОЗа. Еще сорок экю и я запихиваю в сумку двадцать пятидесятипатронных пачек с малокалеберными патронами.

Начать приучать мое потомство к стреляющим железякам, вполне достаточное количество, а по итогам расстрела этих двадцати пачек будем посмотреть.

Стоя в самом центре города с незачехлённым ружьем в руках, интересуюсь у немца. — Руди, почему патроны к мелкашке такие дешевые? В чем подвох?

— А нет подвоха, с таким калибром в буше нечего делать. Лучше уж совсем без оружия, чем с таким.

— А тебя отец из чего стрелять учил?

— Из пулемета. Пошли к фрау Ширмер, а то не застанем ее на месте.

— Пулеметчик, пробегись до пикапа, спрячь ружье. А то заметут нас почем зря. Доказывай потом, что мы как раз и шли сдаваться в местный околоток.

И глядя вслед резко взявшему со старта немцу, — Не будем нарываться на неприятности, не наш это метод. И сбрую под обрез, тесак и прочие крайне полезные в местном быту девайсы не купил. Как бы потом не пришлось сожалеть о несодеянном.

Следующим пунктом развлекательной программы этого вечера значилось посещение застенков местного гестапо. И штурмбанфюрера Ширмер в частности.

В маленьком уютном кабинете на втором этаже городского околотка добрая немецкая фрау подсунула нам под нос две готовые анкеты. Не поленилась собственноручно заполнить бланки к нашему приходу.

— Мальчики, своей рукой вписываем номера Ай–Ди и ставим подписи вот здесь и вот здесь. Поставили? Гут, завтра на ваши счета перечислят по пять сотен экю. — Руди, мой мальчик, у тебя наверняка есть дела в городе, ступай с богом. А тебя, Шутник, я попрошу остаться.

Стало быть, в Штирлицев играть будем. Будем тормозить и четче следить за базаром. Эта фрау за базар спросит легко и непринужденно.

— И, чем обязан такой чести?

— Русский, какие планы у тебя на ближайшее время? — фрау Ширмер переходит на русский.

— С какой целью интересуетесь? — я не люблю делиться планами, особенно когда их нет.

— Молодой человек, я бы советовала вам выбирать выражения. В этом доме вопросы задаю я, — сверкнув золотом пера на доисторической ручке, фрау Ширмер выводит свою подпись на анкетах.

— Продался в крепостные к Вольфу. На более прекрасное далеко, планов пока не строил. Возможно, двину на запад к русским. А возможно, осяду у немцев. Вольф утверждает, что мой немецкий уже не похож на хрюканье. И за мокрый сезон я могу прогрессировать до состояния, когда честные бюргеры не будут разбегаться от меня с криками: — Красные в городе!

— С кем–то из соотечественников уже успели пообщаться?

— Нет. Они тут вообще есть, мои соотечественники?

— Есть. Мало, но есть. Русский, я собственно, почему веду с тобой разговор. В зоне ваших анклавов на западе творится много нехорошего. Москва и Демидовск на грани полномасштабной войны. Мне без разницы, пусть рвут друг друга как хотят. Но……, — фрау изящно прикуривает тонкую сигарету, — Отголоски ваших разборок докатываются досюда. А здесь и без этого проблем хватает.

— Как я понял, Москва опирается на беглых новых русских капиталистов. А Демидовск оплот старой — коммунистической гвардии?

— Ты понял в корне неправильно. Москва опирается на финансовые ресурсы там, за ленточкой. У большинства влиятельных москвичей за ленточкой имеются серьезные деньги, которые позволяют им безбедно жить здесь, получая все, что нужно, через базы Ордена. Лишние заморочки с развитием производства им просто не нужны. Взять под контроль торговлю это вполне в духе Москвы, а вот развитее производства не их стиль. Демидовск же, напротив, сделал ставку на развитие собственной промышленной базы.

— А я тут при чем? Где Москва с Демидовском и где я?

— Пока ни при чем, но все может поменяться. Чей путь развития симпатичен лично тебе?

— Путь Демидовска, но я не оперирую понятиями симпатично — несимпатично. У нас — русских, есть хорошая поговорка про то, что рыба ищет, где глубже, а человек где……, — даю немке закончить фразу.

— А человек, где лучше. С такими людьми, как ты, работать сложнее всего, никогда не знаешь, чего от вас ждать.

— Нет. Человек ищет не, где глубже, а где рыба. И я бы предпочел, чтобы со мной вообще не работали. Я тихий, мирный отец двоих детей и местные политические разборки мне до известного места.

На минуту в маленьком кабинете повисает тишина, фрау Ширмер вдыхает ароматный дым дорогого табака, а я беру паузу.

— И, кстати, фрау Ширмер, а чью сторону приняли власти Порто–Франко? Судя по тому, что я не раз слышал об открытии московского представительства в Порто–Франко и ничего не слышал об эмиссарах Демидовска, рискну предположить, что Порто–Франко оказывает знаки внимания именно Новой Москве.

— Формально все именно так. Москва сумела вышибить из Порто–Франко людей Демидовска. Передел сфер влияния для многих в Москве — единственная профессия. Эту партию Москва выиграла за явным преимуществом. Порто–Франко центр этого мира, а Демидовск подобный расклад не устроит никаким образом. В Демидовске лидеры тоже не сахар и они обязательно вернутся в Порто–Франко за сатисфакцией. Вернутся вооруженными до зубов и очень злыми. Так что, ваши разборки обязательно дотянутся и сюда. Сейчас в Порто Франко меньше сотни русских, так что к тебе придут, не сомневайся. Если у тебя будет информация, которой стоит поделиться с немецкой фрау, поделись. Кто знает, где и какая рыба ловится.

— Гут, я подумаю. А теперь, с вашего позволения, я пойду. А то, как бы у Руди терпение не лопнуло, ну или еще, что не лопнуло.

На этой оптимистической ноте покидаю гостеприимные застенки местного гестапо.

— Ну что Руд, хватит тут контрфорс изображать, пошли делать из тебя мужчину, — сходу, беру в оборот прислонившегося к стене местных застенков парня.

(Если кто не знает что такое контрфорс, гугл вам в помощь, ибо знание, только тогда знание — когда приобретено усилием мысли, а не памятью (с) кто–то из великих (на гугле можете уточнить, кто именно).

— Нет, сначала едем в госпиталь. Уточним, что с Урсулой. Если слишком поздно за ней приедем, док может этого не оценить.

— Да ладно, не выкинут же ее на улицу. А и выкинут, со сломанной ногой она далеко не убежит. Догоним.

— Нет, не выкинут, но и нам до утра не отдадут. Док — крайне суровый мужик. Он считает, что во вселенной существует всего два мнения, его и неправильное. И на все неправильные мнения ему плевать (на самом деле Руди завернул слово куда крепче). Для него не существует авторитетов.

— Убедил. Поехали, посмотрим на местную больничку. И по пути надо бы вкусностей прикупить, я детям обещал. Как тут с медициной, в городе и вообще, в целом?

По дороге в госпиталь с заездом за вкусняшкам Руди кратко дает мне расклад по местной медицине.

За городом с медициной все плохо или очень плохо. А на значительном отдалении от Порто–Франко с медициной, чуть хуже, чем никак. По столицам анклавов квалифицированные доктора иногда встречаются, и аппаратура есть, местами. А вот системных поставок медикаментов практически нет.

Откуда Руди знает столь интимные моменты о медикаментах? Так они с отцом делают для Дока (и не только) машины, заточенные именно под перевозку лекарств.

И самые выгодные и самые безопасные конвои те, что перевозят медикаменты.

Выгодные понятно почему, а безопасные в силу того, что напавший на такой конвой становится не просто вне закона, он становится вне понятий. Хотя, последнее время, все чаще встречаются отморозки вообще без понятий.

В самом городе имеется небольшой медицинский центр Ордена. Но этот центр обслуживает интересы Ордена, и обычным людям туда ходить не стоит. Могут помочь, не бесплатно естественно, а могут и не помочь, как повезет. Остальной рынок медицинских услуг поделен между двумя частными клиниками, десятком практикующих докторов и Доком.

В местных раскладах Док фигура почти мифическая. Каким ветром к гоям Порто–Франко занесло представителя богоизбранного народа, и почему Дока с почетом не отправили в Зион, знает только он сам.

Бывший советский военный хирург, успевший побывать в переделках от Заполярья до в Афганистана, с началом перестройки ненадолго перебравшийся на землю обетованную, и резко сваливший оттуда в Новую Землю.

По прибытии в Порто–Франко, Док сходу оценил ситуацию и выбил из Ордена изрядный кусок земли и кредит на постройку медицинского центра.

Через месяц после прибытия в город Док развернул палаточный госпиталь из десятка палаток. Через год переехал в первое здание своей больницы. А через три года полностью закончил строительство медцентра, имея штат в сто с лишним голов первоклассного персонала — врачей, аптекарей, санитаров, водителей, охранников.

Построив больничку, Док не тормознул на достигнутом. А нагнул под себя практически всю перевалку лекарств к северу от экватора. Оседлать этот бизнес пытались и пытаются многие, но систему выстроил только Док. Аптечные склады во всех крупных поселениях этого мира. Отлаженная система доставки медикаментов. Свои транспортные конвои, суда и даже относительно регулярно летающие легкомоторные самолеты. Свое развивающееся производство лекарств. А главное, возможность закупать за ленточкой почти все, что нужно.

Вот к такому непростому человеку мы собирались заглянуть на огонек.

Ндэ…, серьезность притязаний в этом мире Док обозначил еще на подъезде к храму местной медицины. Ведомый Руди пикап медленно проехал вдоль длиннющего и высоченного кованного вручную забора. И это только видимая мне часть. Не многие новоявленные олигархи России могут позволить себе подобное там — за ленточкой.

За оградой виднелись аккуратные, сложенные из брусков серо–желтого камня корпуса медицинского центра. Основательные домики — высоченный цоколь, два этажа и еще мансардный этаж. Крыша блестит панелями солнечных батарей и воткнутыми между ними устройствами непонятного мне назначения с надписью «Siemens».

Проходя через ворота, Руди запросто поручкался с охранником и поинтересовался, где их величество — император местной медицины. Охранник лишь неопределённо качнул головой. Но парню этого оказалось достаточно, и он бодро рванул куда–то в глубину больницы.

Вот щегол, даже не дал осмотреть составленный во дворе больницы автопарк, а там было много приятных глазу понимающего человека машин. Особенно мне глянулся трёхосный аналог «буханки» от «Вольво» (главный герой никогда не видел «Вольво Лапландер»).

Как–то слишком уж по–простому все получается, пацан с улицы запросто входит к местному олигарху. Хотя это я с улицы, а судя по поведению Руди, он вполне право имеет.

Ага, пришли, похоже.

Что сказать, Док оправдывал легенды о себе.

На изящной скамеечке, закинув ногу за ногу, восседал седой, как лунь, еврей предпенсионного возраста.

Восседал не просто так, а демонстрируя всему миру свои сибаритские наклонности — макал зефирку в чашку какао, откусывал крохотный кусочек, и снова топил зефирку в какао. Аппетит доктору пыталась испортить пятерка молодых девушек в белых халатах. Док мучил девок каверзными вопросами, девки пытались что–то мычать то ли в ответ, то ли в оправдание.

Даже не понимая, о чем идет беседа, могу с уверенностью сказать, что за исключением крайней справа симпатичной девчушки получалось у девчонок откровенно плохо. Но Дока это скорее забавляло, чем напрягало.

Руди, по–свойски плюхнулся на скамейку рядом с Доком, подрезал с подноса зефирку и оценивающе уставился на девичьи коленки. Схарчить зефир Руди не успел, я тоже его люблю. К тому же я еще не пробовал местного зефира, так что моему организму зефир однозначно нужнее.

Док, к великому разочарованию Руди, свернул экзекуцию и отпустил девушек, благословив на дорогу, — С глаз моих курицы безмозглые. И на…(зачем)… мне все это нужно на старости лет?

Причем благословлял доктор на великом и могучем. А значит, неплохо было бы втереться в доверие к столь значимому человеку.

Имея дела с людьми подобными Вольфу, Доку, или той же фрау Ширмер, на тебя как бы распространяется маленькая толика их влияния. А совокупность этих толик позволяет намного увереннее чувствовать себя в этом мире. Случись что, я знаю Дока, Вольфа, фрау Ширмер и много других страшных слов.

— Док, отец велел заехать Урсулу забрать. Когда за ней заехать? — забыв поздороваться, зачистил Руди.

— Недель через пять заезжай, — по всему, Док остался не удовлетворен экзекуцией младшего врачебного состава, и Руди оказался вполне подходящей кандидатурой для продолжения банкета.

— И что я отцу скажу? — парень как–то сразу потерял напористость.

— Привет предавай, пламенный. Все…, иди, давай. Дай уже спокойно посидеть пенсионеру.

— А у вас, молодой человек, какой интерес к старому еврею? Болезни какие? Или мучит что? — это уже в мой адрес.

— Совесть, доктор. Совесть. Даже не знаю, что и делать. Все средства перепробовал, не помогает, — говорю с Доком на великом и могучем.

— Молодой человек, не занимайтесь самолечением. С таким диагнозом доктора вам не помогут. Вам в храм прямая дорога, совесть это по их части.

— А где тут храм ближайший?

— А хрен его знает. Я, знаете ли, атеист.

— Ну что же, если в этом храме медицины бессильны мне помочь, придется как–то с этим жить дальше. Зефир у вас очень вкусный, и приятно было познакомиться…….

— Аркадий Соломонович, — представился доктор, — Но официоз чужд этим забытым богом землям, так что можно просто — Док. Возьми еще кусочек в дорогу, не стесняйся.

— Если без официоза, то Дэн. За предложение, конечно, спасибо, но много сладкого вредно. Мне даже страшно подумать, сколько тут стоят услуги стоматолога. Так что, Аркадий Соломонович, всего вам наилучшего и долгих лет. А мне пора Руди догонять, а то, как бы он с расстройства без меня не укатил.

Что ж, по всему первый шажок к знакомству сделан, будем просчитывать дальнейшие ходы.

А теперь к жрицам любви, пришло время грешить.

Порто–Франко и окрестности.

08 число, 9 месяц, 16 год. Вечер.

В окружающее северный КПП пятно света, жалобно рыча подтраивающим мотором, въехал слегка покоцанный пикап.

— Итс май лайф, — стереосистема пикапа хрипло надрывалась единственным уцелевшим динамиком.

— Итс май лайф, — подвывал стереосистеме русский. Подвывал исключительно, чтобы стереосистеме не было скучно мешать уснуть обитателям Порто–Франко.

Руди, развалившись на пассажирском сиденье, пялился на дорогу с идиотской улыбкой на все лицо. Лишение девственности не прошло бесследно для неокрепшей детской психики.

Часовой у ворот засунул бритую бошку в открытое окно пикапа, неодобрительно посмотрел на пристроившийся между коленок подростка «ТОЗ». С пониманием глянул на пузатую глиняную бутылку, к которой периодически присасывался водитель. Одобрительно хмыкнул при виде пребывающего в нирване Руди. И кивнул — проезжайте.

— Борн ин Африка — завывали новый шаманский мотив русский и магнитола.

То, что русский пел о рождённом в Африке, поклонник причесок от товарища Котовского, списал на загадочную русскую душу.

В борделе мне откровенно понравилось. Выбранная мною (главным образом за то, что знала три десятка слов на русском) полька дело свое знало крепко. За пару часов мне и спинку под душем потерли, и массаж расслабляющий сделали (хороший, кстати), и еще много всякого интересного, в основном в устной форме. Уплаченных пятнадцати экю оказанные услуги однозначно стоили.

К лишению девственности Руди в «Розовой чайке» подошли со всей серьезностью. Судя по его виду, с ним работали минимум две мастерицы–ударницы своего нелегкого ремесла. Да и сам парень семью Вольфов не опозорил и выложился, как в финале чемпионата мира.

Эх, сейчас бы кемарнуть минут шестьсот, да вот только что–то не нравится мне вид хозяина дома.

— Где Урсула? — что–то герр Вольф какой–то дёрганый.

— Док себе оставил, не может оторваться от ее прелестей. Сказал, что не простит себе и тебе, ага. Ик… Если, столь прелестное создание превратится в колченогое страшилище. Через месяц, говорит, заезжайте. А, да, и еще велел тебе привет передавать. Пламенный. Вот передаю.

— Шайзе, — и шикарный загиб покрепче (как лексикон обогатил, стервец), — вижу вечер у вас прошел успешно. Не дав мне вставить слово, Вольф продолжил: — Сейчас всем спать. Подъем через шесть часов и у вас будет очень длинный день. Дай ключи от пикапа.

Ну вот, напустил загадочности и, как наскипидаренный, умчался в город. Я уже начинаю жалеть, что починил этот пепелац.

Разворачиваю заторможенного Руди в сторону двери дома, — Пошли баиньки, гардемарин. Насчет длинного дня твой фатер явно не шутит.

Окрестности Порто–Франко.

09 число, 9 месяц, 16 год. Утро–День.

— Смотри, вот ваша цель, — карандаш, зажатый в грязной от машинного масла пятерне Вольфа, оставил отметку на карте.

— Я бы доехал туда часов за шесть–семь. Нда…, — немец почесал заросший щетиной подбородок, — Вам нужно добраться туда до темноты. Руди! Не спи, тебя это тоже касается, — отлюбил старшенького суровый фатер. — По дороге особо не отвлекайтесь, если попадется обычная машина, обшманали быстренько и ходу дальше. Если упустим новенький «Унимог», все остальное даже затрат на топливо не покроет. Если все же попадется что–то ценное, оттащите в сторонку и накинете маскировочную сеть. Потом с вашими призами разбираться будем. Понятно?

— Угу, — мне то все понятно, а вот Руди норовит заснуть стоя.

— Дальше. Как прибудете на место, сразу готовьте «Унимог» к эвакуации, но до утра не прицепляйте его к «Ящерке»…, — немец на пару секунд задумался о чем–то своем. — Оптимальным вариантом будет закинуть передний мост на «Ящерку», но тут как повезет. Уве передал, что у «Унимога» от передних колес одни лохмотья. А что там на самом деле, увидите только на месте. Местные пейзане за сутки полмашины разберут и до границы с Техасом унесут. А уж задние колеса точно сопрут. Если закинуть передний мост на эвакуатор не удастся, ставьте запаски, в «Праге» лежат четыре штуки. Цепляйте «Унимог» на жесткую сцепку. Русский ты на «Праге». Рудольф, ты на «Унимоге». Если удастся зацепиться только на трос, то Рудольф едет в «Ящерке», а ты на «Унимоге».

Все так. Я физически сильнее и как водитель явно опытнее парня. С жесткой сцепки он никуда не денется, а вся нагрузка ляжет на того, кто поедет на головной машине. Если придется тащить приз на удавке, то тут в буксируемом «Унимоге» ехать однозначно мне. С неработающим гидроусилителем Руди физически не провернет руль. Да и меня может надолго не хватить. Вот только не понятно что за «Прага — Ящерка» такая.

Хак!

— Руди! Не спи …………!!! — в этот раз Вольф расщедрился на затрещину. Ювенальная юстиция — это не про здесь.

— Гидроусилитель, как ты понимаешь, работать не будет. Погоду обещают солнечную. Так что, по приезду скинешь килограмм шесть–восемь.

— Ты еще с меня три процента за фитнес удержи. Тренер, блин.

— Дальше. До утра «Унимог» к «Ящерке» не цеплять под страхом смерти, в самом прямом смысле. Сохраняйте подвижность бронемашины. Основной закон местной жизни, кто потерял подвижность, тот первый кандидат в герои. Хочешь жить, до последнего имей возможность маневра. Машины равные вашей по бронированию и проходимости, есть только у анклавов. И то не у всех. Но если совсем прижмет, бросайте все и уезжайте. Жизнь, она одна, другой не будет. А топливо отработаете.

— Ага, счаззз. Ты еще проценты на упущенную прибыль накрути.

— Что из оружия брать будешь? — игнорирует мой выпад немец.

А что я буду брать? Не на себе нести, так что все брать и буду: СВД, АПБ, обрез. — Пулемет возьму, если дашь, — вдруг и правда даст. Тяжело в деревне без пулемета.

— Двенадцатый калибр возьми. На дистанции до полста метров из него по зверью работай. Самое то будет. Так, дальше…..

Вот кулацкий подпевала, зажал–таки пулемет.

— Вольф, светает уже. Нам выдвигаться давно пора. Сам же говоришь цигель–цигель, того, решающий фактор.

— Да, гут, — немец как–то сник, — Таблицы условных кодов не потеряй, ориентиры запомнил…?

— Запомнил, запомнил. Не переживай ты так. Сам же говорил, на пятьсот миль все вокруг вычищено. Присядем на дорожку.

С этой русской традицией немец явно знаком и полностью ее одобряет.

— Во, б…..(ярко выраженная положительная эмоция)…!

Выйдя из дома, я едва не подвернул ногу на ступеньках. И все от свалившегося на меня счастья. Я все гадал, что за «Ящерка» такая.

За воротами стояла квинтэссенция понятия «бронемашина». В самом прямом смысле, бронированный грузовик или грузовой броневик. Причем не полукустарный гантрак, а полноценное заводское изделие.

(Речь идет о Чехословацкой бронемашине Praga M53\59 — Ješt? rka, в переводе с чешского — ящерка).

— Вольф, у тебя что, дед его с войны в сарае прятал?

— Нет, это чехи придумали в середине пятидесятых. У вас — русских, вся техника рассчитана на езду по колено в говне. И к асфальту ее подпускать нельзя. Вот чехи и поставили бронекорпус на свое лучшее на тот момент вездеходное шасси. Конечно, проходимость похуже, чем у ваших бронемашин, но зато четыре тонны везет, в легкую. Мы с братом два десятка подобных сюда протащили, на этом и поднялись.

— Сколько в ней веса?

— Чуть больше семи тонн.

— А движок?

— Шесть цилиндров, сто сил, охлаждение воздушное.

— Воздушное, говоришь? А как он в местной жаре и пыли, не греется?

— Нормально, чехи их в Ирак и Ливию поставляли.

Хм, передний мост у бронемашины портальный, это есть гут. Три моста — десять колес, как на советских довоенных бронеавтомобилях. Проходимость это снизит, как ни крути, а задним колесам придется вторую колею пробивать. Зато грузоподъёмность, как бы не больше, чем у ЗиЛа.

На броне шрамы пулевых отметин, но сквозных пробоин не видно. Броневой лист какой–то подозрительно толстый.

Обхожу бронемашину по кругу. На корме машины подъёмник и лебедка.

— Три тонны поднимает, — заметил мой интерес Вольф.

Руди уже закинул мешок с продуктами в кабину, и норовит завалиться спать на свернутой в плоский тюк маскировочной сети.

Мама дорогая, кабина полный атас, впятером разместиться можно и не шибко тесно будет.

— Рацию не трогай, там все настроено. Рудольф умеет на ней работать.

Ага, и рация есть. Причем что–то навороченное, от бывших вероятных противников.

Занимаю водительское место. Даже эргономично, хотя обзор не очень. Над головой приоткрытый квадратный люк. Это уже местная кустарщина, но без люков тут никуда. Над пассажиром люк круглый — явно заводская конструкция.

Шильдики, возле многочисленных рукояток, на месте. Разберусь, что зачем. Как она заводится–то? Вот так, пожалуй. Во, завелась и мягко молотит на холостом ходу, чувствуется, следят за машиной.

Понаблюдав за моими действиями, Вольф возвращается к напутствиям в дорогу, — бронемашину не посадите на брюхо. На ней застрять непросто, но если застрянете, выбраться самим у вас шансов практически не будет.

Ээээ, герр Вольф, вот это ты зря. На моей родине твой супергрузовик даже за средство повышенной проходимости никто считать не будет. Хотя грузовик знатный. Для сольных грузовых перевозок по местным пампасам оптимальная машина.

Так что жизнь налаживается, даже без пулемета.

— Сделай все как надо, не будь мудаком.

— Прорвемся, не впервой. Береги моих малышей, — жму немцу лапу.

Вслед плавно набирающей ход бронемашине устремляется лохматый лающий шарик. Притормаживаю и подсаживаю Муху в кабину. — Ну да, куда уж мне без тебя?

Судя по виду, лохматая абсолютно согласна с постановкой вопроса, что без нее никуда.

Повторно торможу возле выезда на трассу. Я тут вчера пять бутылок пива в набитом мокрыми тряпками мешке заныкал. Чисто, чтобы дальняя дорога нам короче показалась, ага.

К северу от Порто–Франко.

09 число, 9 месяц, 16 год. День.

Поскрипывая рессорами на ухабах, рыча мотором на подъемах, выбрасывая из–под брюха сизые клубы выхлопа, сухопутный броненосец размеренно укладывает под колеса километры дороги. Эх, мне бы еще башню главного калибра, со стволом калибра хотя бы 12,7 мм. Объективности ради надо заметить, что пока нет целей даже под 7,62. Но хотеть–то это не мешает.

Руди с Мухой давят на массу, а у меня сна ни в одном глазу.

Километров через десять настолько осваиваюсь с управлением бронированным монстриком, что позволяю себе начать рассматривать местные пейзажи и потихоньку отхлебывать пиво из заныканой бутылки.

Местные пейзажи не впечатляют, все та же монотонная саванна до горизонта. Пару раз проезжаю мимо проржавевших до состояния никому не нужности остовов малолитражек. Судя по отсутствию в останках характерных дырочек, машинки отошли в верхнюю тундру естественным образом. Вдоль дороги изредка попадаются следы цивилизации в виде рваных покрышек, пестрых обрывков непонятно чего и редких ответвлений от основной дороги в сторону океана.

Через час попадается первый трофей достойный внимания — легковой «Фиат» выпуска середины восьмидесятых. Капота, колес, сидений «Фиат» уже лишился. Двое парней под руководством мужика в пропитанном маслом комбинезоне обдирают с «Фиата», оптику и подкапотные потроха. Не сбрасывая скорости, приветствую конкурентов парой коротких гудков. Конкуренты судорожно втягивают бошки в плечи, машут мне в след кулаками и демонстрируют интернациональные жесты с отгибанием среднего пальца. Во даже стволы похватали, озорники.

Разбуженный ревуном Руди вскакивает и с энтузиазмом таранит бестолковкой бортовую броню. Мне показалось или в бронелисте образовалась вмятина?

Ан нет, это тень так легла — броня в полном порядке.

Бешено вращая налитыми кровью глазами, потомок ариев высказывает, что он обо мне думает. — Ты какого хера творишь? Мозги наглухо закоротило…., — и много других теплых слов.

Обалдевшая от такой же подставы Муха, скатывается куда–то под сиденье. И смешно дрыгая задранными к потолку задними лапами, обиженно тявкает, выражая полную солидарность с арийцем.

Вот спелись, гады, а не бибикнуть ли мне еще разок?

Тянусь к рукоятке ревуна. Вот, так–то лучше. Руди зажимает ладонями уши, а псина начинает биться совсем уж в припадке.

— На, глотни, — протягиваю немцу почти допитую бутылку. — И, спи дальше, я больше не буду.

В три глотка добив бутылку, Руди заваливается дрыхнуть дальше. Знатно его вчера укатали девки.

Муха обустраивается покемарить на прежнем месте, но одним глазом косится в мою сторону в ожидании очередной подставы.

Заскучал я маленько, с кем не бывает. А тут такое развлекалово. Не удержался, извиняйте.

Собственно, весь кипеш приключился из–за того, что вместо стандартного гудка, на бронемашину установили тепловозный ревун с приводом от автомобильной пневмосистемы. Бип! — и на пару минут ты оглох, а мелкие формы жизни в радиусе ста метров массово переселились в поля вечной охоты.

И снова монотонный калейдоскоп пейзажей. Хоть бы машина встречная попалась, хотя откуда ей взяться. Чтобы попасться мне навстречу, нужно было ехать ночью, а ночью тут стараются не ездить.

Проснувшийся червячок голода, тихонечко сверлит внутренности. Быстро он что–то проснулся, то ли выпитое пиво так сказывается, то ли свежий воздух.

Выуживаю из прислоненного за водительским сиденьем мешка с харчами сверток с хамоном.

Там — за ленточкой ничего подобного мне пробовать не доводилось. При советской власти с разносолами была тотальная напряженка. А с приходом демократических ценностей, подобные вкусности попадали исключительно во внутримкадье или культурную столицу. К нам, на периферию почему–то доезжала лишь продукция «Анкл Бенца» или «Доширака». Тоже, говорят, питательно, но лично я не пробовал.

Вчера, покупая вкусняшки детям, наткнулся на подобное чудо. Сперва меня смутил душок, исходящий от подвешенного на костяной крюк сыровяленого свиного окорока. Но матерый продавец мигом впарил мне на пробу тонкую почти прозрачную полоску мяса. Схарчив презентованный кусок, я понял — надо брать.

Вот только цена в сорок экю за кило, мигом вернула меня на грешную землю — плебеям подобные лакомства вкушать не положено.

Со слов, бьющего себя в грудь и активно жестикулирующего продавца, выходило, что это товар завезен ОТТУДА. И не просто ОТТУДА, а аж из самой Кастилии.

Пока не женюсь на дочке местного олигарха, придется глотать слюни и смотреть на хамон издали.

Положение спас зашедший в лавку Руди. Уловив мой интерес к мясному продукту, немец мигом опустил цену до экю за килограмм.

Рвавший рубашку на груди продавец, проследил мой тоскливый взгляд, упирающийся в разделочную колоду с воткнутым в нее полуметровым тесаком. И пришел к очень правильному выводу — на первую покупку, не лишним будет сделать пятидесятипроцентную скидку, и сразу настрогать мясца тонкими ломтиками. Огромный мир Новой Земли иногда так тесен.

По выходу из лавки, я выпытал из Руди детали работы местной пищевой промышленности. Лучший хамон производили в Виго. В тех местах произрастали деревья с плодами, похожими на гипертрофированные до размеров футбольного мяча орехи каштана. Сидя на диете из этих самых каштанов переростков, свиньи за неполный местный год набирали под два центнера веса, а их мясо приобретало особые нотки вкуса. А добываемая на местном побережье соль усиливала вкусовые качества мяса.

Со слов Руди выходило, что местный хамон по вкусовым качествам заруливал лучшие староземельные сорта для гурманов. Вот его и впаривали по космическим ценам залетным пассажирам, вроде меня.

Сам Руди подобные мясопродукты не любил, безоговорочно отдавая предпочтение расово верному шпику.

Развернув сверток с хамоном, вдыхаю аромат вяленого мяса и кладу на язык первый тонюсенький кусочек. Мясо настолько нежное, что жевать его практически не надо. Через пару минут само рассосется, заставляя вкусовые рецепторы требовать новой порции.

Муха, мигом просекла, что без нее едят что–то страшно вкусное, да еще с таким непередаваемым ароматом. Псина перелезла через спящего немца, попутно наступив лапой на саму ценную часть арийского организма.

— Руди, хамончика пожуешь? Ыыыы.. шайзе, это, я так понимаю, нет. Ну, нет, так нет. Наше дело предложить, — скрючившемуся в позе эмбриона немцу сейчас действительно не до мяса. Когда тебе полцентнера весело пропрыгает по яйцам, актуальными становятся несколько иные ценности.

Оправляю под язык очередную пластинку мяса и выдаю Мухе остатки куска.

— Нде, лохматая, это не про тебя медведь бегемоту говорил, «таким бы хавальником, да медку хлебнуть», — Муха со всем согласна, только дайте еще кусочек.

Руди, оклемавшийся до состояния — хочу сатисфакции, зло пинает Муху под зад.

Это он зря. Мгновенно растерявшая весь пацифистский настрой псина, на всю глубину своей немаленькой пасти прихватывает немца за каблук берца.

Немец пытается пнуть собаку второй ногой. Псина дергает немца на себя. В результате бестолковка Руди опять проверят прочность бортового бронелиста. Карма у него, видимо, такая.

— Уу… останови, — под пристальным взглядом Мухи, немец вываливается наружу.

— Муха, еще по кусочку? — псина аккуратно, одними губами, берет предложенный ей кусок. — Вот как такое миролюбивое существо можно топтать фашистским сапогом? — Миролюбивое существо, не жуя, заглатывает свою порцию и толкает меня влажным носом под руку, требуя продолжения банкета.

— Муха, а ты задембелевала не рано? — псина, всем видом демонстрирует, что все путем и пора выдавать очередной кусочек. А вот борзого духа, уныло топчущегося снаружи, кормить не надо. Духам вредно много есть. Они от хорошего питания не в меру борзыми становятся, и пинаться, почем зря, начинают.

Справив насущные потребности молодого организма, а заодно заборов боль в отдавленных причиндалах, немец уселся на пассажирское сиденье. Скрипнула закрывающаяся бронедверь.

— Руди, порулить нет желания?

— Найн, я командир экипажа, а с обязанностями мехвода и унтерменш справится, — вот щегол, огрызается еще.

Унтерменш тем временем разогнал бронемашину до крейсерской полусотни километров в час и размышлял, на предмет, а не ударить ли по тормозам перед очередной дорожной колдобиной. Да так, чтоб бронемашина тормозила юзом. Чисто проверить командирской бестолковкой прочность лобовой брони.

Пропустив еще несколько проржавевших остовов, натыкаемся на заслуживающий пристального внимания трофей.

Я бы проехал мимо и не заметил. А вот глазастый немец углядел диссонанс в местном пейзаже. Ему проще — баранку крутить не надо и трофей притаился с его стороны.

— Тормози. Тут останови, — бронемашина замирает почти посередине долины эпохи назад проложенной крупной рекой.

— Что там?

— Вылезай, сам посмотри, тебе полезно будет, — Руди присел возле едва заметной колеи уходящей в сторону от дороги.

И хитро так место выбрано, в низине между двумя поворотами, где невысокий колючий кустарник подступает к дороге почти вплотную. На обочине след тщательно затерт, но в сухой траве змеится едва заметная колея.

— Что–то внедорожное тащило на удавке легковушку, — озвучиваю свое виденье событий.

— Угу. Досюда ее буксировали, а тут топливо слили, разгрузили и утащили прятать вон в те кусты, — Руди махнул, в сторону невысоких, но густых зарослей и согнулся, раздвигая жухлую траву на обочине.

— Что там? Мусор по обочине раскидан?

Немец утвердительно кивает, и поднимает из придорожной травы упаковку пальчиковых батареек, — Торопились.

— Трава от дороги примята. Выезжая обратно на дорогу, тягач должен был вторую колею оставить. Поищем ее?

Немец отрицательно качает головой, — Выехали они, скорее всего, предварительно сделав крюк по долине. Трава не так примнется, со ста метров следов не заметишь. А потом вон там по каменистым осыпям на склоне холма, вернулись на дорогу. На камне вообще следов никаких не останется.

— Руди, если тут легковушку протащили, нам сам бог велел проехать, — немец снова утвердительно кивает.

Подключаю передний мост и врубаю пониженную передачу, сдаю на десяток метров назад и, заложив дугу максимально возможного радиуса, выезжаю на едва заметную колею.

— Руди, вертикалку мою возьми, — из–за многочисленных кустов видимость падает до тридцати метров. Выскочи нам навстречу местная зверушка, двенадцатый калибр будет очень весомым аргументом в споре — кто тут главный.

Пользуясь попавшимся ровным участком, меняю патроны в обрезе и передергиваю затвор АПБ.

Но, обошлось — спустя пять минут неспешного виляния между кустов натыкаемся на легковой «Фольксваген», припаркованный на небольшой полянке.

Руди, сменив Маузер на мою вертикалку, по пояс высунулся из люка, и азартно крутит башкой по сторонам. — Примни траву и кусты по периметру, — просит парень.

Разумно, мало ли какие гады сидят в кустах и ползают в траве.

Хрумкая веточками кустов, бронемашина накатывает колеи по сторонам от трофея.

— Гут, задом сдавай к нему, — с трудом откинув кормовые бронедвери, подросток перебирается в открытую часть кузова. — Еще немного, все, гут. Глуши мотор.

Немец спрыгивает на землю. Сняв с борта длинный шест с развилкой на конце, обходит поляну по кругу.

Я не тороплюсь покидать уютные внутренности бронемашины. Высунувшись из люка, изображаю огневое прикрытие. В отличие от немца, у меня на ногах потрепанные кроссовки, а не берцы с надетыми поверх крагами из твердой кожи. С таким эквипом местные змеи ему не страшны.

Приеду, первым делом куплю себе такие же.

У Руди в комплекте к крагам есть еще наколенники из той же кожи, но сейчас парень не стал их надевать.

Взмах шеста, Руди прижал что–то к земле, поворот шеста и новый взмах. Коричневая лента рожденной ползать змеи, извиваясь в воздухе, отправляется в сорокаметровый полет.

— А башку отрубить ей не надежнее? «Гринпис» ругаться не будет, я гарантирую.

— Нет, не надо. На запах крови через полчаса все зверье в радиусе трех миль сбежится.

Логично. Век живи — век учись.

— Вылезай, осмотрим машину, и захвати ящик с инструментами, — немец втыкает шест в землю.

Вечность назад, фактически в прошлой жизни я выбирал между «Ауди» и таким же вот «Фольксвагеном Пассат универсал». По доброй новоземельной традиции колеса с машины сняты, и машина покоится на четырех заботливо подложенных чурбаках. В остальном находка выглядит перспективной, борта оцарапаны, но не помяты, пластиковые бампера отсутствуют напрочь, но как раз такие мелочи тут никому не интересны.

Подергав двери, Руди пожимает плечами и выносит прикладом вертикалки стекло задней двери.

Хрум!

Стекло осыпается внутрь машины, а парень ныряет в салон «Фольксвагена». Осмотрев салон и не найдя там ничего ценного, немец отпирает двери и капот машины.

— Дизель, два литра — немца аж колотит от радости, шалит адреналинчик.

— Как потрошить машину будем, командир?

— Я сниму радиатор и оптику, а ты снимай задние стойки. Как снимешь, попробуем ТНВД снять, и вообще все, что под капотом снимется. Что не открутится, пневматической УШМ срежем. Эх, жаль такой двигатель бросать, — немец вытирает нос перепачканной пятерней.

Мелко мыслит, я даже слегка разочарован в парне, на уровне чернозадых — разбил окно, спер магнитолу и бежать. Особо дерзкие еще нагадить в салоне могут, для куража.

В этот раз спишем на молодость, а в дальнейшем попробуем воспитать в парне крепкого хозяйственника.

Хотя, зачем откладывать, вот прямо сейчас и начнем воспитывать.

— Вы, немцы, тактики от бога, а вот стратеги никакие. В сравнении с русскими, конечно, — начинаю воспитательный заход. — Машину сюда спрятали при движении конвоя из Порто–Франко. Так? А раз так, то появиться в ближайшее время, бывшие владельцы нашего «Фольксвагена» не могут. Сам говорил, по ночам тут не ездят. Ближайший город, в котором ночуют перед плечом до Порто–Франко, это Веймар. И если предположить, что оттуда выехал рано утром, это место только вечером проедешь. Следовательно, время у нас есть. А время, оно деньги в буквальном смысле.

— Что предлагаешь? — немца начинает колотить еще сильнее.

— Снимай, как хотел, оптику и радиатор, воздушный фильтр и бачок омывателя. Я пока верхние крепления стоек скину. А потом заведем траверсы под днище, за них приподнимем «Фольксваген» и срежем крепления подвесок и крепеж двигателя. Тут срезать–то десять гаек. И вообще все срежем, что срежется.

Вот, что мне в немцах нравится, к поставленной цели прут, как носороги. Поняв, что инструктаж окончен, «командир» принимается потрошить моторный отсек. А вот что не нравится — это узость мышления, продолжим воспитание.

— Руди, ты не с того начал. Крышку капота сними сначала, а то если он тебе на голову упадет, мне обидно будет. Чем я прочность брони нашего шушпанцера проверять буду?

Наставляя парня на путь истинный, заглядываю на спидометр найденыша.

Хм, а помирать–то ты рано собрался. Полста с хвостиком тысяч километров пробега и меньше пяти лет от роду для подобной машины — детский возраст. Это при условии, что спидометр на второй круг не пошел.

Лично я в полсотни верю: сиденья не обтрепались, резинки на педалях практически не вытерлись, руль как новый. Нефиг думать, хороший–годный приз взяли.

Пока Руди мучается с радиатором, не спеша скидываю верхние крепления амортизаторов. Затем, припахав себе в помощь победившего–таки радиатор немца, пытаюсь завести под «Фольксваген» траверсы.

— Руди, а нафига тут эти железяки? Это ведь штатные устройства бронемашины, для чего их использовали?

— При их помощи зенитку снимали с машины и оборудовали стационарную огневую точку, а броня отходила в укрытие, — немца аж распирает от возможности поучить унтерменша.

— Хм, интересная задумка. Давай, показывай, что ты там наковырял под капотом…

Установить траверсы с первой попытки не получилось. И со второй не получилось. Мешали трубы и «банки» выхлопной системы «Фольксвагена».

Можно было, по–простому, вырвать их с мясом или тупо забить на них. Но внезапно проснувшийся в Руди «матерый хозяйственник» не мог смириться с таким кощунством.

— Русский, да ты перегрелся в кабине. Они ведь почти новые, двадцать экю наверняка возьмем, если повезет, то и двадцать пять.

Пришлось зацепить несчастный «Фольксваген» за подвеску, приподнять лебедкой одну сторону градусов до шестидесяти. И, вооружившись пневмо–УШМ, нырять под легковушку и пытаться отрезать все, что отрежется.

Остроты ощущений добавляло отсутствие на бронемашине ручного тормоза. Возможно, в юные годы броневичка он и был, но ближе к пенсии по каким–то причинам отсутствовал. И подсунуть под колеса у запасливых немцев нечего, курортники блин. Будет свободная минута, первым делом башмаки под колеса сделаю.

— Руди, ползи в кабину, прижми тормоз к полу и не вздумай отпустить.

Перекрестившись, ныряю под днище раскачивающегося на тросах «Фольксвагена». И вдыхая полной грудью едкий, солярочный выхлоп, с мыслями о своих восьми процентах, расчленяю трубу резонатора.

Озверев от циркового выступления в газовой камере, окончательно прихожу к мысли, что ломать, так ломать, без полумер и компромиссов.

— А–а–а–а–а…! Держите меня семеро.

Ж–ж–ж–ж–ж–ж–ж! Надрывается УШМка и немец оттаскивает в сторону срезанную с петель дверь. Ж–ж–ж–ж! А–а–а–а–а–аб..!

— Шайзе! — Руди обжигает пальцы о свежий срез.

Ничего, в его возрасте это крайне полезно, радикально меняет геометрию организма, и руки начинают расти откуда надо.

Зацепив за междверную стойку труп многострадальной легковушки, лебедкой втаскиваем ее на траверсы и не торопясь разделываем тушку, извлекая металлические потроха.

Пару раз на дороге было какое–то движение, но никто не рискнул сунуться в кусты, проверить, что за ударники капиталистического труда шумят на всю долину.

Ближе к финишу из кустов вылезло местное свиноподобное, обиженно хрюкнуло и бочком, бочком, вдоль стены зарослей пересекло открытое пространство. Спустя пару минут, пришлось хватать лежащие в кабине стволы и занимать круговую оборону. В сторону, куда скрылась псевдосвинья, топча и ломая невысокую растительность, на манер рвущейся на Берлин «тридцатьчетверки», пронеслась туша местного хищника. На поляну тварь не сунулась, предпочитая смять окрестный кустарник. То ли уже наученная держатся от человека подальше, то ли запах отработанного топлива и раскалённого металла показался ей несъедобным.

Через три часа на долину опустилась тишина: не гремит разбираемое железо, притих тарахтящий дизель, замолкла УШМ, не режут слух местных обитателей душевные загибы русской речи и короткие лающие (и чего уж там, довольно однообразные) немецкие обороты.

— Руди, грабли свои убрал от пива. Нам только твоей блевотины не хватало для полного счастья. У тебя там как, пупок не развязался? — немец испуганно прижимает руки к животу, отрицательно мотает головой. — Это есть гут. Канистру с технической водой доставай. Мыться будем.

Немец, шатаясь, скрывается за бортом машины. Это не от усталости, нет.

Для работы пневмо УШМ пришлось почти все время гонять двигатель «Ящерки» на холостых оборотах. Вот за три часа и надышались солярочным выхлопом.

По–хорошему, сейчас бы отдохнуть минуток сто. Но чуйка подсказывает, что мы и так злоупотребили гостеприимством местной долины.

Пять минут, прислонившись спиной к нагретой солнцем броне, посидеть в тишине, потом стащить с себя пропитанную маслом, гарью и потом робу. Помыться, насколько хватит воды. И рвать отсюда когти, пока не замели.

Выезжая обратно на дорогу, останавливаюсь в месте, где проложенную колесами колею пересекает след здоровенной животины, обошедшей нас за кустами.

— Ох, ни хрена себе следочек, — в ссохшийся до твердости бетона красноватый грунт вдавлены отпечатки копыт размером с грампластинку. Вдавлены на глубину не меньшую, чем глубина следа, оставленного нашим броневиком, и расстояние между отпечатками побольше моего полноценного шага.

Кого я тут хотел напугать двенадцатым калибром? Против таких монстров только «ДШК», а лучше «КПВ» может считаться за аргумент.

И у немца не поинтересуешься подробностями. На мероприятия по личной гигиене у него еще хватило сил. А вот дальше у парня начались дикие спазмы, и пришлось ждать, пока он отблюется до желчи, и только потом на себе втаскивать в кабину.

В кабине немец свернулся калачиком на маскировочной сети и затих.

У меня у самого все признаки отравления налицо, но крутить баранку я пока могу. А вот на парня отравление подействовало куда сильнее. То ли потому, что я старше и у меня организм покрепче, то ли просто особенность организма.

В результате на какое–то время я остался без напарника. Сколько могут длиться последствия отравления, я не в курсе. И все, что мне остается, это утешать себя мыслью, что к вечеру, ну, край к следующему утру, Руди оклемается.

— Лохматая, тебе лучше всех, слиняла в сторонку и отлеживалась в тенечке. А мне, по всему, весь остаток дня на морально–волевых баранку крутить.

Лохматая обнюхав след, скребет когтями бронелист под дверью. Всем видом демонстрируя — кто–то отсюда валить, пока не замели, собирался? Давай, подсаживай меня в кабину, пора сваливать, а то тут какие–то следы страшные и запах непонятный.

Дальнейший путь до «Тропы четырех» прошел без приключений, немец страдал на подстилке из маскировочной сети, Муха дрыхла в ногах у немца, а бронемашина исправно накручивала на кардан километры маршрута. Редкие встречные машины и небольшие конвои. Бесконечные пологие холмы, покрытые невысокими деревцами и пожухлой от зноя травой. Стада местных травоядных, беспокойно крутящих головами при звуке работающего мотора. Редкие, обглоданные до последнего болтика, остовы машин на обочинах. И две разбитые колеи, убегающие вперед до самого горизонта.

Почти у самого поворота на «Тропу четырех» в зеркале заднего вида бодро нарисовалась тройка багги. Я уже настроился на неприятности, но обошлось.

На ровном участке дороги, стараясь держать скорость не ниже тридцати километров в час, освобождаю одну колею. Ревущим моторами тарантайкам этого вполне хватает для обгона.

Глубокий до головокружения выдох — пронесло. Решительно необходимо что–то решать, а то я тут к тридцати годам поседею без пулемета.

Провожая взглядом проглатывающие неровности проселка огромными ходами подвесок багги, едва не проезжаю мимо него.

Местные деревца на высоту трех человеческих ростов проросли сквозь скрученную винтом раму, остатки кузова и кабины того, что когда–то было мощным, полноприводным грузовиком. Сюрреалистичная композиция получилась — ржавый автомобильный остов, нанизанный или, скорее, пронзенный стволами деревьев.

Какой груз мог так раскорячить не самый хлипкий грузовик? Топливо? Боеприпасы?

И какое он имеет отношение к названию — Тропа четырех?

Под едва ощутимым нажимом кончиков пальцев, останки кабины грузовика рассыпаются коричневой пылью. Монотонный шепот ветра стихает, уступив место мгновениям покоя и тишины, изредка нарушаемой потрескиванием остывающих механизмов бронемашины.

Есть в этом месте привкус страшной, мистической тайны из почти былинных времен начала освоения этого мира.

Бр–р–р–р…. Аж мерзкий холодок малодушия по спине пробежал.

А местный гид, как назло, слюни пускает и палубу заблевать норовит. Ему не до мистики, понимаешь.

— Руди, зацени, девки голые голосуют, подвезем? О! Ожил. Вот она сила слова животворящего.

Убедившись, что его в очередной раз цинично поимели, немец аккуратно подвинул Муху и уселся на своей лежке. Быстро умнеет или это у него уже рефлекс выработался — собак почем зря фашистскими кирзачами не пинать.

— Тропа четырех. Так что, еще час можешь дрыхнуть. А потом собирайся со своим арийским духом и начинай высматривать ориентиры, мы будем почти у цели. Мне на этом автобане будет не до осмотра местных красот, машину бы на дороге удержать. Так что, крутись, как хочешь, но наблюдение за тобой. Не нравится мне эта тропа, есть ощущение, что тут кто–то недавно проехал. А твой папаша втирал, что тут ездят не чаще двух раз в месяц.

Не нравится мне все это. Сильно не нравится.

На кратком военсовете, устроенным Вольфом перед нашим убытием на задание, предлагаю немцу свой план действий в дальней точке автопробега чехословацкой бронемашины по местному бездорожью.

— Ну нафиг. Вольф, если я замечу чужое присутствие, даже не замечу, а просто почувствую, что что–то не так, я проеду место, где ребята Уве спрятали «Унимог». Ну…. Примерно вот досюда, — карандаш ставит едва заметную отметку на три километра дальше цели. — Делаю вид, что я по своим делам мимо проехал. Потом прячу бронемашину, а сам ножками, по холмам выйду вот сюда, — карандаш оставляет еще одну отметку на карте. И понаблюдаю за местностью. Будет нужно, сутки в кустах просижу, но буду твердо уверен, что мы на месте одни.

Как мне показалось, Вольф подрастерял изрядную долю уверенности в том, что в холмах безопасно настолько, чтобы отпускать туда сына. Но, выхода у него нет, бизнес есть бизнес и слабины он не даст — не та порода.

— Гут, так и делай. Рациями на месте не пользуйтесь. Прослушать вас вряд ли смогут, но факт вашего присутствия засекут наверняка. Там высокие холмы вокруг и дальность портативной связи максимум пять километров. А движение возможно только по просеке. Бежать там некуда. Понял?

— Вольф.

— Что?

— Как в холмах на предмет хищников? А то, пока я по кустам партизана изображаю, меня за филей местный лев не прихватит?

— Крупные хищники в холмы не заходят, им простор нужен. А в холмах кустарник да косогоры. Из зверья водится мелочь одна, но ты особо не расслабляйся, стая мелкоты опасна для одиночки. Да и мелкота понятие относительное.

— Ага, вот поэтому я Рудольфа оставлю в бронемашине. Пусть охраняет. Заодно и эфир послушает, я в этом вопросе мало отличная от ноля величина.

Немец улыбается чему–то своему и утвердительно кивает.

120 миль на северо–восток от Порто–Франко.

09 число, 9 месяц, 16 год. Вечер.

Человек предполагает, делает прогнозы, строит планы, а новоземельные боги от души повеселятся над ними.

Исходя из увиденного за то недолгое время, что я нахожусь в этом мире, рискну предположить — первым, проникшим в этот мир, был никакой не обвешанный аппаратурой яйцеголовый. А лет этак за пятьсот до первого ученого, в этот мир прополз пожиратель сердец пернатый змей — Кетцалькоатль, выпнутый из–под света Солнца адептами приколоченного к кресту пацифиста. А чтобы пернатому было не скучно под местными звездами, те же — несущие слово божье душки с крестами, без всяких Рагнарёков оправили вслед за пернатым змеем одного не в меру хитрого обитателя Асгарда. Просидев пол тыщи лет на диете, сладкая парочка бросилась наверстывать упущенное.

Чем дальше бронемашина удаляется в холмы, тем выше и плотнее становится растительность. Полчаса, и видимость упала до тридцати метров, сжатая высокими кустами и невысоким подлеском просеки. При том, что «дорога» выписывала порой весьма забавные загогулины, как я тут обратно с трофеем на хвосте поеду? Тут даже развернуться негде.

Еще час и скрывшееся за холмами дневное светило прорезало резкие тени по неосвещенной стороне холмов. По часам еще верных три часа светового дня, а видимость местами такая, что хоть дальний свет включай. Растительность достигла размеров, когда создается ощущение, что едешь по бесконечному темно–зеленому тоннелю.

И след, свежайший след, ушедшей в нужном нам направлении машины.

— Руди, не поменять ли нам планы?

Скрипнув рессорами и зашипев стравливаемым тормозной системой воздухом, бронемашина замирает перед пересекающей дорогу речушкой.

— Слушай сюда. Вот это седло между холмами отделяет нас от цели. И нашуметь мотором мы пока не успели. Так? А раз так, то сколько голов может поместиться в машину, которая прошла перед нами?

Руди спрыгивает на землю, с минуту разминает затекшее тело и склоняется над дорогой.

— Две оси, след не глубокий и не широкий, между осями чуть больше двух метров, покрышки очень изношенные. Небольшой грузовик или большой пикап, что то типа «Лапландера» или «Унимога» ранних годов выпуска. Хотя нет…. Там везде мосты портальные стоят, а эти полдороги мостом подравняли. Скорее на ваш гражданский «УАЗ» похоже, но немного шире в колее.

— Брони у них нет, иначе след глубже был?

— Нет. И смотри. Вот тут они останавливались, а потом чтобы тронутся, немного назад сдали, — немец кончиком ножа приминает растительность между колей. — Масло, и вот еще капля, и вот еще тут.

— Угу, клоуны какие–то, — аккуратно срезаю стебелек с каплей масла. Хм, о сколько нам открытий чудных. — Руди, понюхай это то, о чем я думаю?

Немец, как наркоман кокс, обнюхивает стебелек, разве что на вкус его не пробует. — И….?

— Включи голову, запах резкий? Ну вот. У какого масла запах резкий?

— Трансмиссия.

— Верно. А теперь вот этот лист занюхни.

— Почти не пахнет. Эта капля моторного масла.

— Верно мыслишь, — у них из всех щелей масло сочится. Какой отсюда вывод?

— Машина изношена и за ней не следят.

— Это следствие, а причина? Не тужься, эти ребята в жизни под капот не заглядывали. И, на мой взгляд, водила у них всю жизнь, катался исключительно по асфальту. Как ты верно заметил, они даже тронуться толком не смогли. Если доводить машину до подобного состояния, то пешая прогулка по местным пампасам неизбежна. Я бы на такую прогулку не решился, без крайней необходимости, слишком велики шансы не дойти. Давай пока будем считать, что имеем дело с залетными фраерами, а не с местным аграрием, выжимающим последние крохи ресурса из груженого репой пикапа. Лучше перестраховаться.

— И каков новый план? — немец чешет за ушами Муху, дорвавшуюся понюхать, чего там — на дороге нашли интересного.

— План такой. Это место единственное за последний час, где можно съехать с колеи без перспективы не выехать обратно. Вот мы и съедем. У ручья дно сплошной камень, ни ила, ни песка нет практически, как по автобану проскочим. Тридцать метров и нас не видно, прячем нашу «Ящерку». Вы с Мухой остаетесь на стреме возле брони. А я сползаю на горку, и оттуда осмотрюсь по сторонам.

Немец план одобрил, но внес в текущий расклад свои пять копеек.

— Вместе пойдем, случись что, мне одному не отбиться. И не возражай, русский, вместе…

— Может, ты и прав, вместе, так вместе. Пройдись вдоль ручья, проверь не сядем на брюхо в этой речушке?

Немец кивнул и в компании Мухи двинулся вдоль берега.

Место для парковки нашлось, лучше не придумаешь.

В полутора сотнях метров вниз по течению нашлась замечательная полянка, ближе к реке преходящая в небольшой пляжик.

Что особенно ценно в том подарке судьбы, на полянке имелась возможность развернуть машину. И, как следствие, выезжая обратно на дорогу, не придется корячиться по ручью задним ходом.

Вторым, чуть менее ценным плюсом, возможность наконец–то толком помыться. И пусть из моющих средств в наличии всего один обмылок местного, серого, похожего на тамошнее «Хозяйственное», мыла. Его вполне хватает, отмыть въевшийся запах отработанного топлива и разводы дорожной пыли.

— Руди, готов? Раз готов — попрыгай.

— Зачем?

— Как зачем? В голливудских фильмах всегда прыгают перед выходом на задание, наудачу наверно. Выше прыгай, вот так, гут. А почему я не прыгаю? Перед выходом на задание русским положены не прыжки, а наркомовские сто граммов. Сам товарищ Сталин в медицинских целях рекомендовал. А поскольку наркома я тут пока не встречал, придется мне на сухую идти.

Натягивая яловые сапоги, ловлю себя на мысли, что не зря их в этот мир прихватил — пригодились. Карабкаться по косогорам в кроссовках или горных ботинках оно, конечно, половчей было бы. Но ровно до того момента, пока тебя какая–нибудь змеюка не укусит, а змеюк тут много и все как одна зело опасные и ядовитые, как моя бывшая теща.

Там — в прошлой жизни, я их у знакомого летехи сменял на мешок муки и коробку консервов. Точнее, муку, консервы и немного денег я ему просто отдал, парню тупо семью кормить нечем было. Буквально нечем. У него жена на пятом месяце, и все эти пять месяцев ему жалование не платят. Самого лейтенанта в части кормили, а голодная жена в пустой съемной комнатушке ждет, пока служивый со службы вернется, с четвертинкой хлеба, тайком прихваченной из столовой. И ведь деньги в часть, пусть и с задержками, но перечисляли. Но не в меру жадный начфин обналичивал положенные младшим офицерам средства и вкладывал их в бумаги МММ. В предсказуемом финале — Леня Голубков исчез с экранов, начфину дали недлинный срок, а офицерам выплатили положенное. Как раз к началу чеченской войны и выплатили, на дорожку. Дорога у лейтенанта получилась в один конец, и на одного друга детства у меня стало меньше.

Вот эти самые сапоги мне и были насильно задарены, когда лейтенант пришел отдавать занятые деньги.

Портянки, сапоги, штаны из плотной ткани, купленная на базе Ордена «родезийская» куртка. Купленная там же шляпа мне сейчас ни к чему, обойдусь капюшоном. Свёрнутый в рулон кусок брезента. СВД, четыре магазина и нож за голенищем. Все — к выходу готов.

Была бы нормальная сбруя, прихватил бы еще короткоствол, ножик повнушительней и еще много чего бы прихватил, но пока придется обойтись бюджетным вариантом.

— Руд, пожрать взял? На троих? А флягу? И бинокль взял? То–то, хватай бинокль и пошли, прогулка перед ужином очень способствует хорошему аппетиту.

Прикрытая сверху ползучим кустарником уютная расщелина отлично приютила в своем чреве пару человек и лохматую собаку.

— Руди, как отдышишься, доставай хавчик. Воду пока не трогай, нам тут при хорошем раскладе минимум всю ночь торчать. При плохом значительно дольше. Выхлебаешь воду, росу собирать пойдешь. Это для меня с Мухой. А сам, как солдат Пустынного Лиса под Тобруком, будешь жажду утолять. Оцени перспективы.

Немец перспективы оценил, судорожно сглотнул, но на уполовиненную им же флягу коситься не перестал.

Мы и прошли–то всего ничего — километра четыре максимум. По низу холмов растительность густая и продираться через нее с винтовками за плечами не самая лучшая идея. Пришлось притормозить ломанувшего как танк немца и потратить четверть часа на поиски более приемлемого варианта подъема.

Приемлемым вариантом оказалась утоптанная узкими копытцами звериная тропа. Начинаясь у ручья, звериная тропка провела нас через самую густую — нижнюю часть зарослей. И растворилась ближе к вершине холма между обломков скал и невысоких кустарников. Но дальше уже и без тропинки можно бодро топать.

Первое место выхода на гребень гряды холмов оказалось крайне неудачным. Укрыться решительно негде и обзорность никакая. Пришлось забирать у, норовившего отдохнуть, парня бинокль, сидор с продуктами и пройтись по тыльной стороне холма в поисках более подходящего наблюдательного пункта.

— Отдышался? Хлебни немного из фляги и доложи, что видел.

— Ыхыхых буль, буль, буль. А что я должен был увидеть? Буль, буль…

— Следы на звериной тропе видел? А раз видел, что про них скажешь?

— А что с ними не так? Следы как следы…. — а сам на флягу косится.

— Не так с ними то, что у ручья нет свежих следов. Местные копытные длительное время активно пользовались тропой к водопою. А сейчас свежих следов на тропе нет. Будь я там — на Земле сказал бы, что стадо спугнули. Так что пока примем это за рабочую версию. И достань уже пожрать.

Пока немец возится с нехитрыми продуктами, достаю бинокль и, виртуально разбив видимую местность на квадраты, приступаю к детальному осмотру территории.

Н–дэ, темновато уже. Еще полчаса, и сумерки окончательно превратятся в ночь. Устроившись на брезентовой скатке, дожёвываю тонкие пряные колбаски, хлеб и увядшую за длинный жаркий день зелень. Попутно с полезным приемом пищи размышляю о приятном и не очень.

«Унимог», за которым нас сюда отправили, никуда не делся. Стоит себе, метрах в восьмистах от нашей позиции, и уезжать никуда не собирается. Даже не разут, насколько с моей позиции видно. Это, безусловно, плюс.

Следов посторонней активности я не заметил, а вот это уже, скорее, минус. Потому как Муху постоянно что–то беспокоит. Собака периодически поднимает голову с лап и прислушивается к чему–то. Послушав с минуту, укладывает морду обратно на лапы и только изредка подрагивающие обрезки ушей реагируют на недоступные человеческому уху звуки.

— Руди, твоя вахта. Почувствуешь, что засыпаешь, не строй из себя героя, растолкай меня на смену. Но без резких движений, нутром чую, мы тут не одни.

Раздав ценные указания, заваливаюсь на брезент, прислонившись к теплому собачьему боку. Ух, сейчас посплю наконец–то, а то глаза слипаются. Хорошо бы часиков шесть–семь придавить, но вряд ли парнишка столько выдержит.

120 миль на северо–восток от Порто–Франко.

10 число, 9 месяц, 16 год. Ночь–Утро

У сна удается урвать не более получаса. Немец трясет меня за плечо и кладет ладонь на рот. Прикладывает палец к губам и вкладывает в руку бинокль.

Что он в темноте углядел? Соколиный глаз, блин. А ну–ка, что там у нас? Ох, ни хрена себе — чего–то я недопонял в этой жизни.

В сотне метров от «Унимога» горел костер.

Если разобраться, то недопонял я не так и много.

Ночью нас тут явно не ждут, и не только нас, вообще никого не ждут.

Вот и решили ребятки развести костерок, ужин приготовить. Да и не так страшно возле огня. Дикий зверь огонь и запах дыма обойдет стороной. Так что не все так нелогично, как показалось при первом взгляде.

— Руди, местное зверье огня боится?

— Не знаю, — виновато проблеял немец. — Боится наверно.

— Хреновый из тебя Соколиный Глаз, раз не знаешь.

Поскольку людей у костра до сих пор не схарчили, будем считать, что без особой нужды местное зверье на огонек не заглядывает.

Пока у костра шел процесс готовки ужина, удается достаточно детально, рассмотреть только одного персонажа.

Присвоим ему кличку — Малыш.

Да и то, пока все что можно о нем сказать — низкорослый, худосочный подросток. Большего, ночью да на почти километровой дистанции, не разглядеть даже в отличную немецкую оптику.

По остальным информации еще меньше, но пока у костра появлялись трое.

Да, точно трое. Малыш закончил кашеварить, и вся троица собралась у костра.

Первым снял пробу тучный мужик, с хаером длинных волос. Раз ему первому пожрать положили, предположим, что он в этой тройке главный. Поскольку то, что он главный совсем не факт будет у нас — Жирным.

Последний персонаж из тройки мне понравился меньше всего. Он единственный, кто сидел у костра с оружием. Пусть будет пока — Опасный.

Отужинав, Жирный и Опасный растворились в темноте, предоставив Малышу нести ночную вахту.

— Руд, я досыпать. Вводные на дежурство те же, — еще до того как немец пробурчал что–то утвердительное я уснул.

Утро красит нежным цветом склоны древнего холма. Что–то меня на поэзию потянуло, что неудивительно — немец дал мне возможность от души выспаться, светает уже.

— Руди, отбой. Сдай оптику. Ночью все тихо было?

Утвердительно кивнув, немец заваливается на нагретое мной место. Совсем пацан еще, тебе бы в школу ходить, а не в войнушку на задворках мира играть. Словно прочитав мои мысли, парнишка ворочается во сне, плотнее вжимаясь в теплый собачий бок.

Незаметно — по кванту вступает в свои права утро. Непроглядную тьму новоземельной ночи сменяет молочно–серый рассвет.

— А на небе тучи. А тучи как люди…, — вот ведь привязался модный слоган. Впервые с момента моего появления в этом мире, небо затянуто плотной облачностью.

Оборачиваю ствол СВД, загодя припасенной в кармане, лентой зелёной ткани. Проверяю, чтоб нигде ничего не бренчало. Пора.

— Руд, просыпайся.

— А, чего? Что случилось? — не выспавшийся немец трет заспанные глаза.

— Слушай сюда. Я пойду, пройдусь — взгляну на супостата вблизи. Если у меня что–то не сложится, я буду отходить вон по той промоине, слева от нас. Пропусти меня на гребень холма и работай по преследователям. Тут меньше ста метров, хоть одного да подстрелишь.

— А может вместе?

— Не может. Ты остаёшься. Можешь пока покемарить в полглаза. Ближний радиус Муха покараулит, а когда все начнется, ты услышишь. Как начнется, включай рацию и действуй по обстановке, но укрытия без команды не покидай.

— Яволь, — немец явно не согласен с моим решением, но дисциплина у него прописана на генном уровне.

— Муха, место, — хлопнув немца по плечу, покидаю уютную расщелину. Мне почти три версты в обход позиции наших конкурентов топать.

На три километра отмеряю себе час–полтора времени. Спешить мне некуда.

Сперва закладываю петлю по тыльной стороне холмов.

Выйдя к впадине между двумя холмами, продолжаю движение по ней.

Все, пришел. Дальше только плавно. Посмотрел, куда поставить ногу — сделал шаг, посмотрел — еще шаг, замер, посмотрел по сторонам, прислушался. Человек — он в лесу всегда чужой, если, конечно, не Дерсу Узала или Чингачгук, то несвойственный лесу звук издаст, то стаю птичек поднимет, то мелкого зверька спугнет, и обязательно принесет с собой чужеродный лесу запах. А мне до Дерсу Узала, как Борису Николаевичу до товарища Сталина.

Это только кажется, что я бесплотной тенью скольжу по склону. Видимость обманчива. Будь у конкурентов собачонка, я бы сюда даже не сунулся.

По себе знаю, проведя несколько часов в лесу, непроизвольно начинаешь вычленять несвойственные лесу звуки, аномальность поведения лесных обитателей и прочие нюансы.

А эти — у костра, тут явно больше суток просидели. Так что вся надежда на крепкий утренний сон, плавность хода, осторожность, дующий в лицо ветерок и немножечко на удачу.

Четыреста метров до цели, темп движения снижается еще вдвое. Я и раньше старался не отсвечивать на открытых местах, а теперь и вовсе вжимаюсь в каждую тень, прячу силуэт на фоне кустов и скал.

Двести метров. Начинается полоса густого подлеска. Опускаюсь на четвереньки, потом на пузо. СВД мешает, зараза, но с этим ничего не поделать — когда покупал, знал, на что шел. Убирая с дороги сухие веточки, аккуратно — по сантиметру, просачиваюсь под нижним слоем веток. Огромный плюс моего маршрута — от сидельцев у костра меня скрывает десятиметровая, поросшая мхом и чахлыми деревцами скала.

Финиш — я на позиции. Ветками не хрустел, птичек не спугнул, единичные не в счет, а стаи, тьфу–тьфу–тьфу, не попадались. Насекомые в моей стороне ненадолго притихли, но с этим уже ничего не поделать. Будем надеяться, на общем фоне это останется незамеченным.

Теперь тихонько убрать с места лежки веточки, камешки, и крупные сухие листья. Плавно просунуть ствол СВД под между корнями, не удержавшегося на скале, сухого деревца… И что там — у костерка происходит?

А ничего не происходит.

Положив двустволку на колени, Малыш привалился спиной к дереву и, периодически почёсываясь во сне, вовсю нарушает устав караульной службы.

Малыш–то, совсем и не малыш.

Оно, конечно, росточка в нем метр с кепкой и то, если на носочки встанет. А вот возрастом он уже сильно за тридцатник, при этом выглядит, так и вовсе на полтинник. Грязный как бомж, последние пару лет он не мылся совершенно определенно. Может, действительно бомж? Хотя, какой он бомж, цыган голимый.

Одет в несоразмерный хлипкому телосложению, порванный и местами прожжённый пиджак, накинутый прямо на голое тело. Закатанные наполовину былой длины рукава, вырванный с мясом, нагрудный карман, видимый мне боковой карман, оттопырился, набитый чем–то под завязку. На ногах, то ли шаровары, то ли спортивные штаны типа треники.

Ох е… Рядом с мужиком стоит пара коротких резиновых сапог. И это по местной–то жаре.

Ага, а вот и Толстый зашевелился.

Да как активно. Явно не в духе человек, пока не выпьет утреннюю чашечку кофе и не выкурит первую сигарету. Или чего покрепче не выкурит, я бы даже сказал — дунет.

В оптику, да с сотни метров Толстый оказался еще отвратительнее. Черные, мелко вьющиеся, сальные волосы, мясистый нос, двойной подбородок, испарина на лице, тяжелое дыхание и вымученные движения. А ведь ему еще и тридцати нет. Где же ты так обильно жирка нагулял в наше тяжелое время?

А одет–то манерно. Расшитая черная рубаха, обтягивающие штаны! И это с такой–то жопой — модник хренов. Вот он, пыхтя и лоснясь потом, натянул короткие кожаные сапожки на каблуке.

Хм, клиент становится все интереснее. В расстегнутой на груди рубахе обильно блеснуло желтым, и хорошо так блеснуло — на сотню грамм минимум. И на руке у него неслабый браслетик, и вызывающе массивная серьга в ухе.

Ох, и позадавал бы я тебе вопросов, но боюсь нам не найти общего языка. В буквальном смысле. А тащить тебя до толмача может встать — себе дороже.

Что там третий у нас? Спит, натянув одеяло на голову. А где твоя волына? Ты же с ней не расставался. Сдается мне, этот кадр в обнимку со стволом спит.

Развивший бурную активность, Толстый, подбадривая себя гортанными криками, слегка пнул носком сапога закутавшегося в одеяло Опасного и направил стопы к Малышу. Тут уже прилетело без сантиментов. Собравший мощи в кучу Малыш, с низкого старта рванул к костру раздувать погасшие угли и готовить завтрак.

Правильно — нефиг на посту дрыхнуть, в этих местах это чревато.

Вполне корректно, нежно даже, разбуженный Опасный зло зыркнул в спину бредущего в мою сторону Толстого и завалился спать дальше. Зыркнул — как нож в спину всадил. Явно метит в главные.

Малыш раскрыл сумку с продуктами, воровато огляделся по сторонам и выудил из сумки что–то съедобное, часть тут же оправил себе в рот, часть кинул в покрытый сантиметровым слоем копоти котел.

Толстый отошел в сторонку от стойбища, спустил штаны и присел на корточки. Но что–то место ему не понравилось и, придерживая рукой приспущенные штаны, Толстый отправился в поисках лучших мест.

Повиляв по кустам, как собака на выгуле, Толстый таки нашел подходящее под его задачи место и присел по новой.

Нет, ну это уже за гранью беспредела! В новом мире, где плотность населения меньше, чем в Гренландии, нашелся феерический засранец, цинично справляющий свою нужду в двух десятках метров от моего укрытия.

Процесс дефекации на новом месте опять не заладился. И без того отвратно–жирная морда Толстого налилась фиолетом.

Хоть бы глаза пальцами прижал, а то они от натуги того и гляди, из глазниц выскочат. Будешь потом на ощупь их в говнище искать. Шумно выпустив газы, Толстый испустил стон облегчения пошел на новый заход.

Вот ведь мучается, засранец. Придется мне взять на себя функции доктора. Не проктолога, нет, патологоанатома.

Причиндалы, что ли Толстому отстрелить? Сидит он удачно — успеет увидеть, в какую сторону его яйца полетят. Вот только оружия у Толстого не наблюдается, а значит, оставим его на потом. Для первого выстрела есть более приоритетные цели.

Угольник прицела упирается в середину грязного одеяла.

Сто метров — мишени как в тире.

Вдох, выдох.

Нельзя до бесконечности тянуть кота за известное место. Когда сюда шел, понимал — дорога в один конец. Разойтись по–хорошему не получится.

Вдох, выдох.

Все — табору пора уходить на небо.

Вдох, выдох.

Ба–бах! Ба–бах!

СВД лягается в плечо. Опасный выкатывается из под одеяла, но это уже агония.

Бах! Бах!

Дуплетом садит Малыш.

Быстрый какой! Дробь осыпает деревья в моей стороне.

Вот только и Толстый тоже в моей стороне.

Завизжав, как свинья, на бесконечной высокой ноте, отклячив прыщавый зад жирный засранец пытается уползти в кусты. Вот только со спущенными штанами это чертовски непростое занятие. Штаны зацепились за торчащий из земли корень и не пускают толстяка в спасительную зелень кустов. Хорошие штаны, качественные — трещат, но не рвутся.

Ба–бах!

Преломивший двустволку малыш отлетает в одну сторону, двустволка в другую.

Ба–бах!

Малыш принимает позу, как нынче модно говорить — несовместимую с жизнью. У Толстого открывается второе дыхание, треск ломаемого дерева и рвущейся материи. Хорошие штаны были — даже обидно немного, я ставил на штаны.

Бах, бах, бах, бах!

Какой поворот сюжета — в руке у Толстого внушительных размеров пистолет. Где же ты его прятал?

Бах, бах.

Даже не в мою сторону стреляет.

Бах, бах!

Оставь один патрон — застрелиться.

Ба–бах!

Толстый хватается за живот.

Ба–бах!

Точно в лоб. Отмучился.

Что там у нас Малыш и Опасный — не ожили? Малыш валяется все в той же позе. Опасный слабо дергается в конвульсиях.

Ба–бах! Ба–бах!

Это вам по контрольному выстрелу. Мне внезапно ожившие решительно не нужны, у меня дети. Магазин с единственным оставшимся патроном в карман. Вставить в СВД новый, девятый патрон из предыдущего магазина остался в стволе, так что затвор не трогаем. Пора сходить помародерить. Ах, да, совсем забыл. Включаю рацию.

— Руд, не разбудил?

— Что там у тебя случилось, ты цел? Отходишь ко мне?

— Я стал на четыре экю беднее. Заводи наш шушпанцер и приезжай, сам все увидишь.

— Русский, собака к тебе рвется. Отпустить?

— Нет, с собой ее бери. Тебе нужнее.

У меня, если какой хищник и окопался поблизости, то от устроенной канонады давно слинял подальше отсюда. А вот немцу еще по кустам топать.

Ну–с, пора заценить, что у нас в трофеях.

Спуск в обход приютившей меня скалы, вывел прямиком на полянку, куда так неудачно заехал на постой табор. Причем, судя по обложенному камнями кострищу и основательно оборудованным лежкам, заехал надолго. Причем все это наводит на нездоровую мысль о том, что тут может объявиться кто–то еще.

Отставить мандраж, время дорого, а потому вперед.

Спуститься, прислушаться.

Природа притихла, еще не придя в себя после устроенной канонады. На стоянке никто не хрипит и не дергается. Только ноздри щекочет кисловатый запах стреляного пороха.

Присаживаюсь над трупом Малыша. Из оттопыренного кармана пиджака на траву выпала пара дробовых патронов шестнадцатого калибра. И чем ты был вооружен?

Запущенная двуствольная горизонталка Crvena Zastava. Это кто у нас? Болгары, югославы? Никогда раньше не слышал о такой марке.

Хорошее ружье. Было. Когда–то. Легкое, прикладистое. А сейчас, легкий шат стволов, но это лечится. Раковины в стволах — цыган, похоже, чистил ружье еще реже, чем мылся. Дерево приклада в состоянии — проще выбросить. Бойки в неожиданно хорошем состоянии.

Посмотрим, куда тебя приспособить. Не удастся продать за вменяемую цену, еще один обрез сделаю.

Вытряхиваю содержимое продуктовой сумки (ничего ценного) и укладываю туда разобранную двустволку, выгребаю из карманов малыша патроны.

Воняет–то от тела так, что меня даже подташнивает слегка. Делаю над собой усилие и проверяю остальные карманы трупа — пусто. Уже собираюсь переходить к Опасному, но задеваю полу пиджака. Так–так, и что там у нас?

Подрезав подкладку, извлекаю на свет невзрачный Ай–Ди.

Все интереснее и интереснее.

С Ай–Ди на меня смотрит некрасивая женщина лет сорока — Melanie Nash. Найденный Ай–Ди незначительно отличается от моего. Размер, шрифты, стилистика — все то же, а вот исполнение более топорное и пластик другой. Мой Ай–Ди ножом не сразу проткнешь — я проверял, а тут надпись наполовину стерлась. Явно более ранняя версия Ай–Ди.

Все, больше ничего интересного, переходим к Опасному.

Любящему поспать с утра цыгану достались две пули в спину, и третья контрольная в шею. Причем первая или вторая попала точнехонько в позвоночник. Учитывая, что стрелял я по силуэту под одеялом, очень удачно получилось, для меня удачно.

Опасный сделал меня богаче на:

— румынский клон «калаша» — PM md 65;

— четыре полных магазина 7,62х39;

— пакетик грамм на пятьдесят чего–то похожего на наркоту (сразу полетело в костер);

— отличный, ручной работы, кованый нож, в кожаных ножнах (в незанятое голенище его);

— стопка фотографий порнографического содержания (тоже в огонь);

— два десятка папирос в алюминиевом портсигаре;

— румынский паспорт на имя Флориана Тому (пока его отложим к Ай–Ди, возможно пригодится откупиться от одной вредной и не в меру любопытной тетки).

Ни айдишника, ни местных тугриков. Негусто, прямо скажем, но что с них взять — цыгане.

Проверим Толстого, на нем очень перспективно рыжье отсвечивало.

Имеющий отталкивающую внешность при жизни, после смерти Толстый приобрёл совсем уж отвратительный вид. Спущенные до щиколоток штаны. На простреленной тушке и дряблом филее разводы крови пополам с грязью, тяжелый смрад дерьма и крови.

Странно. Я ожидал, что воротить будет. Ан нет, спокойно, как в тире расстрелял трех человек. И не испытываю никаких эмоций, вообще никаких. Ни отвращения, ни презрения к себе и прочих интеллигентских рефлексий. Но, и эйфории от победы и радости от содеянного тоже нет. Похоже, психика приспосабливается к местным реалиям.

Позанимался психоанализом и будет. Пора хабар собирать.

— Руди, ты как там, все в порядке?

— Да, гут…… про….л полпу… до ма…ины, — глотая буквы, хрипит рация.

Ну, это нормально, расстояние до парня приличное, да и рельеф мало способствует устойчивой радиосвязи.

— Не торопись, будь осторожней. Сейчас, когда дело почти сделано, нам сюрпризы не нужны. Конец связи.

— Гут, кон…ц свя….

Вот и умничка, не спеши. Делиться с немцем рыжьем, деньгами и мелкими ценными цацками я не собираюсь. А стало быть, видеть их ему решительно ни к чему. О чем не знаешь, тому не завидуешь. Зависть — крайне плохое чувство, слишком уж часто толкающее делать гадости людям.

Кстати, я так мыслю, вот эта игрушка снимет все вопросы немецкой стороны.

Рядом с трупом Толстого лежит пистолет, как две капли воды похожий на те, которыми вооружали фашистов в фильмах о войне. Руди должен оценить подгон.

Что там дальше у нас? Приседаю возле трупа.

Цепи золотые три штуки две просто толстые, третья вызывающе толстая, но короткая. Браслет золотой одна штука. Серьга золотая тоже одна. Общего веса ювелирки под сотню граммов. Два золотых перстня и два золотых кольца, не снимаются заразы с похожих на сосиски пальцев.

Немца напряжем снимать. Во–первых, он не дурак и по обрубкам пальцев сделает совершенно правильный вывод, что напарник у него немного крыса. Во–вторых, времени мало, а мне еще цыганское транспортное средство осмотреть надо.

Кстати — лезвием ножа раздвигаю Толстому губы. Хе, немцу определенно будет не до лишних мыслей. Я не просто крыса, я циничная крыса.

Рыжье в карман, продолжаем досмотр. Кожаный бумажник и что там у нас?

Чуть больше сотни экю мелкими купюрами, женские золотые серьги и, на мой взгляд, женское обручальное кольцо. Сложенная вчетверо цветная фотография — Толстый в ряду десятка цыган, запечатлён на фоне большого вычурно покрашенного дома.

Не забыть сжечь фотографию, пока немец не приехал, а то на фото запечатлены все цыганские регалии.

Найденная фотография наводит на интересную мысль.

Где там найденный за подкладкой у Тощего Ай–Ди?

Подношу, аккуратно зажатую между пальцами сережку к фотографии найденного Ай–Ди.

Разные.

Обидно. Если бы серьги женщины на фото совпали с найденными, можно было бы с Ордена стрясти изрядные призовые, но — не судьба.

Если не считать полупустой пачки сигарет и паршивенького складного ножа, ничего ценного на трупе больше нет.

Весь в золоте, а по существу взять нечего. Странные люди.

Размышляя на тему социального неравенства, возвращаюсь на поляну к трупам Малыша и Опасного. Один весь в золоте, а остальные в обносках. И кроме оружия у них вообще ничего ценного не было.

Ладно, Тощий — конченый доходяга. Но Опасный мне совсем таким не показался. С оружием не расставался, и взгляды в спину Толстого кидал, от которых мороз по коже. Чтобы у такого жука да не было захомячено ценного — не верю.

Карманы я у него проверил — пусто. Одежду я прощупал и помял, с тем же результатом. Разве что обувь остается.

Кстати, деталь — Опасный единственный из всех спал, не разуваясь. Логично было бы предположить, что это не от того, что у него ноги мерзнут.

Под лезвием ножа, сковырнувшего стельку, отвратительно смердящего кроссовка нашлось: два куска пластика достоинством по полста экю и варварски сплющенная, до состояния фольги золотая монета.

Ну вот, другое дело, теперь можно и тарантас обшмонать.

Про это чудо новоземельной технической мысли чуть позже, а пока потрошим две сумки, примотанные к покрытому грязью и ржавчиной каркасу цыганского пепелаца.

Содержимое первой сумки — сомнительного происхождения. Харчи: лапша, крупа, сушеное мясо, соль, кофе — все явно местное. Для меня ценность этих продуктов околонулевая. Даже Муху этим кормить не рискну.

Судя по ценности, содержимое последней, огромной сумки, цыгане сперли из пещеры самого Али Бабы. И, я готов поставить сотку экю против стреляной гильзы, Али и его баба этой экспроприации не пережили.

Первым, извлекаю из сумки длинный, тяжелый сверток. Я уже знаю, что там внутри, но тяну момент. Сквозь слои ткани, не допуская иных толкований, прощупываются контуры охотничьего карабина. Вот ствол без мушки, вот оптика, вот рукоятка затвора.

Все открываю.

Как же ущербно смотрится СВД по сравнению с этим!

То есть, головой я понимаю, что по местным реалиям СВД даст изрядную фору этому чуду, изготовленному оружейниками фирмы Браунинг, но восприятие вопит об обратном.

И пусть у него неотъёмный магазин всего на три патрона и нежная оптика. Пусть на прикладе не отмытые разводы крови. Пусть он, бог знает, сколько не чищен. Это все мелочи.

Зато какой прикладистый, с удивительным балансом, очень эргономичным затвором и хорошей, мощной оптикой.

Всегда считал — советское оружие лучшее в мире, без вариантов. Это как число Пи, как два плюс два четыре, как то, что день сменит ночь, а потом наступит новый день, как то, что пидорасом быть плохо, а спортсменом хорошо.

Оказывается — варианты есть.

Число Пи, все еще число Пи, и быть пидорасом все так же плохо, но одна константа уже не так очевидна.

Так, а где патроны? Вытряхиваю содержимое сумки на разложенную на траве ткань и…..

Мне сразу становится как–то не до патронов.

Из сумки выкатываются два рубчатых, чугунных яйца.

Интересное кино получается! Шпана, у которой даже нормальной стрелковки нет, запросто таскает с собой гранаты. Хотя разговоры о легализации продажи гранат и крупнокалиберного автоматического оружия витают в воздухе, официальным путем такое не купишь. Впрочем, когда это цыгане официальными путями ходили? Мне больше другое интересно, это у них запас еще из–за ленточки, или им уже тут такой арсенал подкинули? А если тут подкинули, то не под конкретную ли акцию охоты на эвакуаторов техники? Что–то у меня опять паранойя разыгралась.

Хватит догадки строить на пустом месте, подробностей все равно не узнаю, так что отставить ненужные рефлексии. В моем арсенале стало на две гранаты больше, точка.

Где патроны?

Патроны нашлись в пластмассовой коробке, бывшей когда–то автомобильной аптечкой. Четыре пулевых патрона двенадцатого калибра, два десятка пистолетных и девять патронов к карабину. Негусто.

Так, что еще есть из ценного?

— бинокль непонятно чьего производства;

— портативный «Кенвуд». Внешне без повреждений, но батареи посажены в ноль;

— обрезиненная литровая фляга;

— запачканные кровью шорты цвета хаки.

Ставлю еще сотку экю против пустой гильзы, цыгане охотника нахлобучили. Причем, скорее всего охотника раненого.

С хабаром все, переходим к осмотру транспорта.

Чтобы ездить по местным пампасам на таком, надо быть феерически безбашенным отморозком. На сваренном из разнокалиберных стальных труб каркасе крепилась пара сидений, выдранных из какой–то легковушки, и дизельный двигатель воздушного охлаждения, сблокированный с коробкой передач. Собственно, двигатель, КПП и задняя подвеска когда–то были целиком выдраны из одной легковушки. Страну производителя силового чудо–агрегата сказать не берусь ввиду покрытия движка толстым слоем масляной грязи. Как он не перегревался, ума не приложу.

Передняя подвеска, по–простому, крепится прямо к трубам силового каркаса, ни тебе рессор или пружин, ни амортизаторов. Как дорожные ухабы должны бить в руль при таком нехитром типе подвески, страшно представить. Тормоза установлены только на заднюю ось. Никаких приборов, ни фар, ни запаски, ни аккумулятора, все запредельно просто, сурово даже. Заводится с толкача, ездит исключительно днем. Быстро едет только под горку, хочешь в горку — слазь и толкай. Хочешь быстро в горку, слазь и толкай быстро. Ах да, чтобы пассажиры окончательно не оглохли, за двигателем ржавой проволокой примотана банка глушителя. Даже на мой скромный взгляд, ценность этого аппарата очень сомнительна. Колеса и те лысые.

А вот и немец — легок на помине. Заглушив бронемашину около «Унимога», Руди, в след за собакой, рванул в мою сторону.

— Ну как ты тут? О, автомат. Ух ты, хороший карабин и оптика классная. А….

— Положь на место МОЙ карабин, и не лапай без спроса МОЙ автомат. Выше по склону, валяется упитанная тушка без штанов. Возле нее найдешь мой тебе подарок, владей. Стоять, — пресекаю попытку немца рвануть за подарком. — Вот тебе инструмент, на тушке золотые гайки, и золотые фиксы. Сними — пополам поделим, — кидаю немцу найденные в мешке ржавые пассатижи. — Действуй!

А мы пока продолжим паковаться.

— Что, Муха, мясо глянулось? Жри от пуза и ни в чем себе не отказывай, все равно выбрасывать.

— Русский, а чего он без штанов? Ты что с ним делал?

Фигасе заявка. Я ему ствол подогнал, по доброте душевной, а он мне за это цинично инкриминирует «121 статью», да еще с отягчающими обстоятельствами.

— Кольца снял? Смотри, погнешь или поцарапаешь, вычту из твоей доли. Зубы вырвал?

Пара минут пыхтения и сбледнувший лицом немец спускается на полянку. — Одно снял, остальные не снимаются. Спасибо за пистолет. И это…… может, ты зубы сам выдерешь?

Не тот нынче тевтон пошел, совсем не тот.

— Помнишь, что говорили Билли Бонсу? Не знаешь, кто такой Билли Бонс? Будешь себя хорошо вести, по дороге расскажу, и не только про него. А пока, дай твою правую руку Билли, — вкладываю в ладонь немца пистолетные патроны.

— Моторным маслом смажь трупу пальцы, и…. забудь про зубы.

Прекрасная половинка.

Порто–Франко. Пятница — 14 число, 9 месяц, 16 год. Утро.

Алиса

Будь проклят этот мир, и тот тоже будь проклят! Будь проклята эта бесконечная равнина и петляющее по ней подобие дороги! Будь прокляты, не пускающие в город жлобы — военные на блокпосту у ворот! Будь проклята так не вовремя оказавшаяся рядом кодла турок–месхетинцев! Стоило бросать все Там и бежать Сюда — за грань сумасшествия, чтобы столкнутся с тем, от чего бежала! Будь проклято то, что в огромной вселенной у тебя не осталось ни одного близкого человека!

Ну вот, еще и месячные начались. И как тут — у всех на виду тампон вставить?

Да пусть ослепнут. Накинув на себя раскрытый спальник, рыжеволосая девушка занялась гигиеническими процедурами.

Подобное действо никак не могло оставить равнодушными полдюжины чернявых парней, облепивших старенький Ваз 2121 «Нива». Парней не смущали ни отводящие взгляд в сторону соседи по парковке, ни десяток равнодушных бойцов, осуществляющих досмотр на въезде в город.

Если бы у парней поинтересовались на предмет, где они, то узнали бы, что парни находятся, где–то на территории бывшего СССР. А перед ними натовская база. И это было бы чистой правдой, в том смысле, что парни в это искренне верили.

Наконец, военный у ворот снизошел с Олимпа на землю, указав рукой на зеленую «Ниву», сделал знак — проезжай и с улыбкой принялся наблюдать, как симпатичная девушка, под свист и улюлюканье раскачивающей машину шпаны, протискивается между сиденьями небольшого джипа.

Вжжжжж- вжжжжж–вжж……жжыы………………жы……ж — вызвав очередной приступ веселья у черномазой шпаны, стартер спел свою последнюю песню и перестал подавать признаки жизни.

Закусив до крови губу, рыжеволосая фурия подхватила с бокового сиденья объемный рюкзак и, сбив автомобильной дверью на землю одного из парней, выскочила из машины. Ей даже удалось пробежать десяток шагов.

Вскочивший с земли турок догнал обидчицу и ударом ноги в живот согнул девушку пополам. Второй удар взорвал в ее голове маленькую бомбу.

Хорошо быть крутым и резким. Особенно хорошо, когда вас много и вы уверены, что вам за это ничего не будет. Парни были наглы и уверены в себе. Еще бы, их почти пять десятков и позавчера странные люди дали им местных денег и оружие. Что им десяток жмущихся к КПП иностранных солдат, у них у самих есть целых три пулемета. И какое дело иностранным солдатам до какой–то русской, по воле Аллаха оказавшейся в ненужное время в ненужном месте.

В памяти еще слишком свежи воспоминания, как, усираясь от страха, приходилось молить Аллаха о стойкости одетых в хаки молодых русских парней, жидкой цепью стоящих по краю взлетного поля — между сбившимися в кучу турками–месхетинцами и бушующим за колючей проволокой океаном разгневанных коренных азиатов.

Отпихнув от себя преследователей, оставив в их руках оторванный рукав блузки, потерявшая пространственную ориентацию, девушка рванулась прочь от ненавистных перекошенных рож. Куда угодно, только чтобы между ними было хотя бы пара метров пространства.

Проигнорировавшая выстроившуюся у ворот очередь на въезд в город, тащившая на буксире явно неисправный грузовик, огромная бронированная машина с крестами на бортах, скрипнув тормозами, заволокла пылью пространство перед КПП.

Из люка в крыше броневика высунулся белобрысый ровесник прессовавшей девушку шпаны и требовательно махнул бойцам на КПП — не томи, пропускай быстрее. Скрипнули откатывающиеся в сторону ворота — охрана не возражала, немецкие сталкеры — уважаемые люди.

— Фроляйн! Комм хир, — выглянувший из машины водитель, сдвинул на лоб мотоциклетные очки. — Фроляйн! Шнель! Шнель! — нагло лыбившийся водила, небрежным жестом показал рыжей — обходи машину, и грузись с противоположной стороны.

Зашипев от боли, девушка оценила выпавший шанс. Закинула на плечо оставшуюся необорванной лямку рюкзака, расцарапав рожу стоящего на пути неудачника, прорвала цепь преследователей и припустила вокруг броневика.

Потерявшая берега копченая братва высыпала на дорогу, перекрывая бронемашине проезд. Самый резкий вскочил на подножку со стороны водителя и………… уперся носом в огромные, как у линкора, дула обреза.

— Хенде хох! Руки поднял, урод, — высунувшаяся из бронемашины рука избавила гопника от автомата, прихватила его за грудки и, слегка отведя назад, резко приложила мордой о броню. Хрустнул нос, на руку водителя веселым ручейком закапали теплые капли крови.

— Повторять до готовности, — так, чтобы было слышно лишь его жертве, зло прошипел водила и повторил процедуру. Третий раз не потребовался, размазывая кровавые сопли по броне, шпаненок сполз на землю.

Фыркнув выхлопом, бронемашина, под вопли разбегающихся с ее пути копченых, заехала в ворота.

Гася любые беспорядки в зародыше, поверх голов затявкали два пулемета. Мигом растерявшая все понты копченая братва, побросала вдруг ставшие неподъемными стволы и, задрав к небу руки, попадала на колени.

Снайперски положив очередь перед толпой баб, с воем рванувших к уткнувшимся рылом в грязь соплеменникам, пулеметчик недвусмысленно давал понять — следующая очередь ваша.

Две пары вышедших за ворота бойцов прикладами проводили проясняющие сознание процедуры и собирали разбросанный по земле огнестрел.

Припарковавшись за КПП, немцы, кряхтя и потягиваясь, покинули броневик и вразвалочку направились в сторону затихающих беспорядков.

— Даже оружие не взяли, — нежные пальчики с острыми накрашенными коготками ухоженных ногтей, погладили дерево и сталь прислонённого за сиденьем пассажира большого ружья. Погладили и оставили в покое под внимательным взглядом, сидевшей напротив лохматой овчарки.

Придвинувшись к девушке, мокрый собачий нос обнюхал новую попутчицу со всех сторон. Оставшись довольной результатом обнюхивания, псина лизнула девушку в поцарапанную щеку и нахально просунула морду ей под ладошку — чеши, давай, чего расселась?

Четверть часа спустя, в оставленную открытой дверь, заглянула немолодая, подчеркнуто аккуратно одетая женщина, — Поехали, милочка. До вечера отдохнёшь у меня.

Брутальный двухдверный «Лэнд–Ровер» с ветерком домчал пассажиров до центрального офиса сил местного правопорядка.

— Наш лучший номер. Даже с умывальником, что не во всяком местном клоповнике есть. Цени, — женщина в строгом костюме распахнула перед рыженькой дверь камеры.

— За что? Я же ничего не сделала, — внезапно пересохшими губами, прошептала девушка.

— Вот именно поэтому я и прячу тебя, в лучшем из доступных мне мест. Умойся, отдохни, поспи — если сможешь. Часов шесть–семь у тебя есть наверняка.

— А что будет через семь часов?

— Поминки, я полагаю, — слегка скрипнув петлями, дверь камеры оставила рыженькую наедине со своими проблемами.

Двумя часами позже и двумя этажами выше.

Дэн

— Два часа! Два! Русский, ты через Демидовск сюда добирался? — подчеркнуто аккуратно одетая женщина выпустила в потолок струю ароматного сигаретного дыма и, стряхнув пепел в ажурную, наполненную водой пепельницу, продолжила сверлить меня взглядом.

Волнуется. Волнуется, как хищник, почуявший добычу, как кошка, сжавшаяся перед броском на мышь. Вот ведь чутье у тетки! Учуяла, что я приволок ей информацию.

Как это было у Конан Дойла — самый совершенный в мире мозг ржавеет без дела. Да у нее ломка — натурально информационный голод.

Причем, если кто решит, что фрау Ширмер можно скормить лабуду из разряда — через час за западными воротами города состоится дуэль одного напрочь отмороженного русского против двух копченых, будет сильно неправ. Да плевать ей на копченых, а русского будет немного жаль, он подавал надежды. Но, не более.

— Где мальчик? Я ожидала увидеть вас обоих. Теперь придется тратить на беседу с вами в два раза больше времени.

Ага, как же. Да ты — коза старая, при любых раскладах, в приватной беседе парня досуха выжмешь, он бы тебе даже то, что не с ним было, вспомнил.

— Так это. Спит мальчик, наверно. Или как минимум засыпает. Организм, конечно, молодой и здоровый, но не двужильный же он.

— Где Рудольф!? — тонкая сигарета топится в пепельнице, и тут же достается новая.

А чего нервничать так? Что с парнем может в городе приключится?

— В «Розовой чайке» он. Улизнул от папашкиной опеки и прямо из мастерских, как наскипидаренный понесся вкусить простых мужицких радостей. Имеет, между прочим, право — с добычей вернулся. На текущий момент пару заходов он уже сделал, полагаю, и сейчас набирается сил перед третьим.

Фрау меняется в лице, но молчит. Выдерживает длиннющую паузу и меняет подход к клиенту. Мур–мур–мур — Не томи, есть что–то интересное?

— Есть, я полагаю, — кратко пересказываю историю с коварными цыганами, устроившими подлую засаду на доблестных арийских сталкеров–эвакуаторов.

Перспектива охоты цыган на истинных арийцев, фрау решительно не нравится. Но, как мне кажется, ничего нового в этой информации для фрау нет.

— Это все? — взгляд потух, едва сдерживаемая дрожь пропала — фрау явно разочарована.

— Ну что вы, фрау Ширмер, как можно так плохо обо мне думать? Эта история даже на пролог едва тянет, но никак не на первую главу.

О–па, миг — и хищник вернулся. Большая кошка вернулась и затаилась в засаде, а не бросилась напролом. Матерый хищник, смертельно опасный.

А раз так, то…….. зайдем с козырей.

— За подкладкой пиджака самого опустившегося из цыган нашлась вот эта вещичка, — на стол перед фрау ложится найденный Ай–Ди.

Меня пытались убить. Братки на джипе, потом другие братки и тоже на джипе, потом цыгане в засаде, но до этого момента нельзя сказать, что я заглядывал в глаза смерти. Хищная кошка превратилась в смертельно опасную в своем хладнокровии змею.

— Мальчик это видел?

— Нет.

— Забудь, ч т о т ы э т о в и д е л.

Вот это я попал! Зашел с козырей, называется.

— Забыл.

— У тебя еще что–то есть?

Увы, есть. При такой раздаче если играть, то играть до конца.

— Угу. Айдишников у цыган не было. Но это, я полагаю, общепринятая практика. Там (за порталом) с нелегальными эмигрантами, особенно в околокриминальном бизнесе — проституции, торговли наркотой, попрошайничестве именно так и поступают. Куда ты без документов денешься? Будешь пахать на хозяина, пока сможешь, а как перестанешь мочь……

Изящный кивок и новая затяжка ароматным дымом — дальше.

— Зато один из них не поленился таскать при себе пару гранат и староземельный паспорт, — выкладываю на стол найденный паспорт.

— Где гранаты?

— Потерял по дороге.

— Гранаты кустарного производства или настоящие оттуда?

— Оттуда.

— Хм, русский, ты хотя бы отдаленно представляешь социальную структуру сообществ, подобных цыганам?

— Нет, я в сортах говна не разбираюсь. Не интересно мне это, — я сильно лукавлю, но раз фрау хочет поговорить, не будем ей мешать. Возможно, что–то интересное услышим.

— Социум цыган, по сути, остался на доисторическом родо–племенном уровне. Они пронесли свой уклад в неизменном виде через тысячи лет и приспособились паразитировать на сотнях культур. Племя–табор управляется племенным вождем — бароном. Практически все цыгане, за исключением родственников барона, абсолютно безграмотны. Им запрещено учится, на уровне понятий. Отсутствие образования и вменяемой профессии намертво привязывает цыган к табору, привязывает на всю жизнь.

Пока ничего нового, но послушаем, что там дальше.

— Отсутствие образования и профессии там — в старушке Европе, оставляло цыганам исключительно криминальные и полукриминальные способы заработка: попрошайничество, гадание, мошенничество, воровство, торговля наркотиками, контрабанда, торговля людьми. Под прикрытием либеральных европейских законов это, у вас — русских, есть хороший термин — прокатывало. Так вот, Там это прокатывало. Но там, это вам не здесь, — короткая на одну затяжку пауза. — Здесь, чтобы выжить, люди сбиваются в организованные группы, в основном по национальному признаку. Эти группы — анклавы имеют сложную социальную организацию. Практически, это государства, различных форм правления и политического устройства, но государства. А государствам свойственно иметь структуры, отвечающие за безопасность государства и их граждан. Структуры, имеющие зачатки штабов, разведки, тыловых структур, налаженную систему радиосвязи. На вооружении этих структур десятки единиц легкой бронетехники, немного артиллерии и даже, пусть и весьма условная, но авиация. Про дисциплину и единоначалие тебе рассказывать не надо, полагаю.

— Правильно полагаете, дисциплина и единоначалие в этом мире стоят всей бронетехники и артиллерии, вместе взятых.

— Верно. Так вот. Физически противостоять силам самообороны анклавов цыгане и им подобные не могут, в силу перечисленных мною причин. Прокормить себя привычным криминальным бизнесом не получается. С криминалом тут вообще разговор короткий, украдешь или обманешь, в лучшем случае отправишься рубить уголек или валить лес. Но, потребность в рубщиках не бесконечна. Поэтому, скорее всего, преступника сразу пристрелят. Суровость и неотвратимость наказания, необходимые условие выживания в местном нездоровом климате. Поэтому, для сообществ, подобных цыганскому, тут просто нет места. Буквально, физически нет места. Прокормить себя крестьянским трудом они не могут в силу того, что не хотят и не умеют. В города их не пускают, потому, как кормить просто так никто не будет. Более того, не пускают, отстреливая, как только разглядят в оптику, кто перед ними, а потом, на уцелевших могут еще и загонную охоту устроить. По сути, они обречены на истребление, а умирать не хочется никому.

Очередная затяжка, — Кофе хочешь?

— Нет, не люблю я его.

— Как хочешь, а я выпью. Хороший кофе отлично дополняет хорошую сигарету, особенно если добавить пару капель бренди.

— История, конечно, интересная и очень поучительная, но я как–то не уловил в ней морали?

— Слушай дальше. До последнего времени проблему этнических люмпенизированных групп удавалось довольно успешно решать. Не то, чтобы совсем все шло гладко, но особых неудобств они не доставляли. Все поменялось после того, как анклавы на Рейне начали массово осуществлять перевозки по реке параллельно северному транспортному коридору. Таким образом, выигрывается почти две тысячи километров маршрута. Одно дело тратить уйму дефицитного топлива, ресурса техники, времени, да и небезопасно путешествовать местными маршрутами. И совсем другое дело, сел на пароходик или паром тут в Порто–Франко и спустя трое суток сошел на берег, проделав полпути до Аламо. Причем все это за весьма скромные деньги. И тут в верховьях Рио–Бланко внезапно появляется масса всякого сброда, пытающегося урвать кусок с перевозок по северному маршруту и верховьям Рейна в частности.

— Понятно, а деловые люди Портсмута, Виго, Кадиза и прочих поселений на южном транспортном маршруте ожидают сверхприбылей от изменения маршрутов торговли и миграции переселенцев. Рискну предположить, что на южном маршруте подобным бандам озоровать не дают. Это как–никак мягкое подбрюшье островов и баз Ордена. Прямого вмешательства Ордена, скорее всего, нет, но прибрежные анклавы получат достаточно техники и вооружения, чтобы успешно решить проблемы с бандитами.

— Я тебе этого не говорила. Но, если в последующих поездках тебе попадется кто–то интересный, не торопись сразу пускать его в расход. В Веймаре найдутся люди, способные неплохо заплатить за беседу с подобными кадрами. Очень неплохо.

— Гут, я услышал. Пойду я. Подмогну немецким коллегам, вдруг зачтется.

— В каком смысле?

— Устрою так, что пару бандитов похоронят прямо тут — на кладбище Порто–Франко, а не на северной дороге или на крутом рейнском берегу.

— На каких условиях произойдёт сатисфакция? — явно заинтересованно поинтересовалась хозяйка кабинета.

— Четырёхпалый Том огласил условия — оружие то, что было в руках на момент конфликта, начинаем с четырехсот метров, бой до смерти. Стороны приняли условия.

— Ты хочешь с обрезом выйти против двух штурмовых винтовок? В чем подвох?

— Ну,….. Это в правой руке у меня был обрез, а в левой…….. В левой был руль бронемашины, да.

Пару секунд до фрау доходит смысл последнего нюанса.

— Это не дуэль, это казнь.

— Не я придумал этот мир. Парням на КПП запрещено стричь въезжающих в город. А вот формального повода помешать им, поиметь свой гешефт со ставок на исход дуэли, как–то не просматривается.

Уже открывая дверь, снимаю маленький профит с нашего разговора.

— Фрау Ширмер, в качестве маленького бонуса за доставленную информацию. Побеседуйте с вашей гостьей об ее перспективах в этом мире. Не то, чтобы у меня были на нее большие планы, но с женским полом тут дефицит, а с нормальными женщинами вообще беда. Поговорите?

— Гут, вечером приходи, забирай ее. Хватит ей казённое жилье занимать.

Закрыв дверь на ключ, подчеркнуто аккуратно одетая женщина долго смотрела на лежащий перед ней Ай–Ди. Наконец, внутренне решившись на что–то, известное ей одной, чиркнула зажигалкой.

— А не было ничего, н е б ы л о, — голубой огонек долго пожирал не желающий поддаваться огню кусок пластика.

Еще два часа спустя.

Четырехпалый Том не любил щеголять казенной орденской формой. Его доходящая до середины бедра светло–зеленая куртка и того же цвета добротные мешковатые брюки были пошиты у знакомого потного тут, в городе. Израненные в дебрях Южной Америки ноги не признавали ничего, кроме изготовленных под заказ ботинок из кожи псевдохрюшек. Ничуть не смущало и то, что мешковатые штаны, заправленные в потертые краги, сшитые из пары слоев той же кожи, придавал ему немного комичный вид. И штаны, и краги — все это отступало на второй план по сравнению с надетым на короткостриженную седую голову классическим котелком. Плевать он хотел на уставы! И подчеркивая свое пренебрежение, немолодой наемник, прошедший добрый десяток войн и две дюжины локальных конфликтов, прикрутил свои орденские знаки различия прямо к неуставному котелку.

Проведя рукой по трехдневной щетине на заостренных скулах, Том сплюнул через брешь выбитого еще в детстве зуба и посмотрел на неприметного толстяка с красным мясистым лицом.

Толстяк перекатил короткий обсосок сигары к противоположной щеке, и сигнальный пистолет в руках Четырехпалого отправил в бездонную голубизну чужого неба, искрящуюся зеленым сигнальную ракету.

Том ненавидел негров. Том не переносил латиносов. Том презирал арабов и не любил краутов. Том люто, от всей широты своей на треть ирландской душонки, ненавидел англичан. И уж точно не испытал симпатий к русским, нафаршировавшим его свинцом и сталью в Анголе.

Но……., Тому было скучно. Скучно, до накатывающего кровавой волной безумия. До мыслей о вкусном стволе собственного пистолета, который разом оборвет ставшую невыносимой жизнь. Испытанные годами методы — виски, шлюхи и ароматный дым уже не помогали. Не помогали и суровые забавы из разряда: многократного изнасилования подстилок, захваченных при ликвидации банд, или распинания на невысоких степных деревцах тех, кому не повезло принять смерть в бою.

Сборная команда Ордена по футболу.

Месяц ты играешь защитника, охраняя идущие на запад конвои. Месяц проводишь в нападении, гоняя оборванцев в буше. Еще месяц умираешь от скуки, отдыхая на орденской базе, это называется — сесть в запас. И последний месяц из круговорота бойца Ордена в природе — играешь вратаря на КПП Порто–Франко или орденской базы. Защитник–нападающий–вратарь–запасной и так по кругу, до безумия.

Сломавший нос и передние зубы чернозадому соплеменнику, русский принес глоток свежего воздуха в душный мирок Четырехпалого.

Тому было до известного места в отношении русского.

Но русский ехал на машине Вольфа, и не просто ехал на его машине, а в компании с его старшим щенком. Вольф, однозначно был из тех людей, с кем лучше не ссориться. И уж точно не ссориться с его первейшим дружбаном и наглухо конченным, даже с точки зрения Тома, отморозком Уве.

Мгновенно прокачав расклад в заварушке перед воротами, Четырехпалый однозначно занял сторону немецких «танкистов». Формально они были в своем праве и….. они были белыми.

Не то, чтобы требующие сатисфакции, русские зуавы напрягали Тома, нет. Но толку с них не было ровно никакого. Пощипать их нельзя, да и, откровенно говоря, нечего с них щипать. А конфискованное оружие придется либо вернуть, либо сдать в арсенал. Вернуть, пожалуй, проще. С этим арсеналом писанины на два часа, а писать Том не любил.

Выпрыгнувший из припарковавшейся за КПП бронемашины, русский бодро зашагал прямиком к Тому. Пару минут сидящие на положенной поверх стопки старых покрышек широкой доске перетирали за инцидент у ворот. Две минуты и греющий уши Красавчик Лю, получив утвердительный кивок командира, запрыгнув в дежурный пикап, стартовал к дому того, кому местные «люди» делегировали полномочия решать подобные вопросы.

Идея пришлась по вкусу Четырехпалому.

Во–первых, она сулила немаленькие барыши.

Во–вторых, это было хоть какое–то развлечение. Причем само предстоящие действо мало занимало Тома, а вот сам процесс организации действа обещал доставить старому солдату немало позитива.

В–третьих. В–третьих Том был игрок. Азарт игры был смыслом его существования и потребителем всех заработанных Томом денег. Карты, бокс, полулегальные бои без правил, а еще лучше насквозь нелегальные, но набирающие бешеную популярность в Нью–Рино бои гладиаторов.

Русский предложил то, чего требовала сводящая с ума страсть в душе Четырехпалого. А что русский почти наверняка победит — да неспортивно, но Игра всегда идет рука об руку с долгами. А по долгам рано или поздно приходится платить. Так почему бы не заплатить жизнями пары азиатских дикарей?

Зеленая ракета — можно начинать.

В раскаленной полуденным солнцем коробке бронерубки темно и жарко. Футболка и шорты уже давно пропитались потом, и неприятно липнут к телу. Но тут уже ничего не поделать — назвался горшком, полезай в печь. В самом прямом смысле — температура в кабине за сорок по Цельсию. Но это ничего, злее буду.

Мои противники заняли позицию где–то с обратной стороны низкого, пологого, практически лишенного растительности холма. Их двое, у одного из них АК ранних годов выпуска, у второго еще более антикварный «папаша».

«Ящерка» изрыгает из выхлопной трубы облако сизого дыма и весело бормочет на холостом ходу.

— Герр Вольф, надеюсь, ваш автомобиль застрахован, — вытерев потную ладонь о шорты, хватаюсь за рычаг коробки передач.

Первая передача, левая нога плавно отпускает педаль сцепления, правая подрабатывает педалью газа. Семь с половиной тонн брони, помноженные на сотню с лишним лошадей, начинают разбег.

Наверняка у моих оппонентов еще что–то короткоствольное по карманам распихано. И по паре запасных магазинов должно быть. Наличку они почти наверняка оставят родне, а вот цацки могут оставить. У одного приличных размеров перстенек был.

Вторая передача, помогая изношенному синхронизатору, делаю легкую перегазовку.

Третья передача, опустить бронезаслонки. Ох е…! Не видно ни хрена.

Перед заездом букмекер назвал мне мою долю — две тысячи триста экю. Идея со ставками пришлась по душе многим. Люди охотно ставили не столько ради выигрыша, сколько ради развлечения. Ставки в основном невелики, но их много.

Четвертая передача — полста на спидометре. — Зайцы, где вы? Я приехал.

Если еще у родни копченых сдадут нервы, а они сдадут, тут все уже с кем надо оговорено. На мою долю перепадет еще немало трофеев. Треть заберет Четырехпалый, еще треть отойдет к новому главарю турок, но и мне останется изрядно.

А вот и зайцы. Первая пуля щелкает по броне. На пару секунд врубаю ревун, а потом еще разок. — Зайцы, как оно — бодрит, да?

Среди кодлы турок–месхитинцев нет единства. Внутри этой кодлы делят власть две самых больших семьи. И одна из них сегодня уже потеряла бойца, а сейчас они цинично лишатся еще двоих. Не отреагировать на подобное глава их семьи не сможет, и его вместе с остатками семейства сольют соплеменники.

Еще щелчок по броне. У вооруженного «калашом» копченого сдают нервы, и он бросается убегать. Это вам не одну русскую девочку толпой гонять. Шанс против меня у вас был.

Более молодой коллега бегуна–автоматчика пытается привести «папашу» в работоспособное состояние, но что–то у него там не ладится.

«Ящерка» с хрустом отбрасывает изломанное тело, так и не успевшего выстрелить парня.

Автоматчик–спринтер роняет «калаш» и резко принимает влево. Влево это хорошо, влево мне тебя видно. Бронемашина задевает бегуна по касательной, приложив всеми выступами и неровностями бронированного борта.

Тпру–у–у–у–у — приехали.

Сбросив скорость, подъезжаю к слабо трепыхающемуся в жухлой траве телу.

Растерзать противников бронемашиной — это одно. Добить противника, переехав его бронемашиной, зрители могут и не понять. Придется добивать самому, глаза в глаза.

Хорошо–то как на свежем воздухе, подолом футболки промакиваю пот на лбу. Жарко или это нервы?

Вооруженный ППШ, противник закручен в пояснице так, что плечевой пояс относительно таза развернут на сто восемьдесят градусов. Даже не трепыхается уже.

— И как оно, стоило девочку обижать? — интересуюсь, присев рядом с бегуном. — Как оно, когда все, что можешь сделать, это плюнуть во врага?

Турок вращает налитыми кровью глазами и сипло шепчет что–то нехорошее на своем языке, у него нет сил даже на последний плевок сгустком пузырящийся на губах крови.

Забираю из карманов турка два магазина к «калашу», отстегиваю ремень с пистолетом. Хлопаю по карманам — ожидаемо пусто. Как ты там, не собрался отходить? Не собрался.

— Получили за дело по щам, вот на хрена было вопить о том, что пока я жив, не будет вам покоя? Стоило оно того? Разошлись бы краями, мир большой, места всем хватит.

Рывком переворачиваю турка на живот. Короткое движение ножа под подбородком. Сколько раз вот так обрывал агонию подстреленных на охоте животных. Теперь и до людей дошёл.

Накатывает слабость, устоять на ногах становится чертовски непростым занятием.

Нельзя давать слабину — для посторонних у нас стальные яйца.

Скрывая накатившую слабость от сверкающих оптикой зрителей, захожу за бронемашину и прислоняюсь к горячему металлу борта. Закурить бы. И выпить. И забиться в самый дальний угол этого мира, где не стреляют и можно спокойно вырастить детей.

— Русский, ты закончил? — оживает голосом Четырехпалого оставленная в кабине бронемашины рация.

— Да, тут все. Фиксируйте результат.

Подбери слюни, впереди еще чертовски длинный день. Пока не приехали люди Тома, нужно осмотреть второй труп, главным образом на предмет автомата, возможного короткоствола и запасного магазина к «папаше».

Н–дэ, как все печально. Ни пистолета, ни запасного магазина на трупе не было. Вообще ничего ценного, за исключением сомнительной подлинности гайки, не было. И что он с автоматом возился? Сняв магазин, легко извлекаю перекосившийся патрон. Если бы не стояли пнями на одном месте, а залегли в траве, кто его знает, как бы оно повернулось. И уж точно за простреленные колеса Вольф с меня три шкуры спустил бы и в крепостные на пару лет записал.

Хотя Вольфу я и так занесу долю с премиальных. За то, что его машина побывала в переделке по моей вине и за то, что его сын принял в этом косвенное участие.

Откровенно говоря, всю это канитель начал именно Руди, свесив ноги в люк, сидевший на крыше рубки. Именно он заметил начало заварушки, оценил марку машины и то, что девушка одна.

Сверзившись в душный зной кабины, парень радостно оскалился и, подмигнув мне, выдал, — Сегодня твой день быть принцем на белом коне.

— В смысле? — отупев от третьих суток за рулем, я смотрю исключительно на приближающийся КПП. А в пустой голове была ровно одна мысль — ДОЕХАЛ!

— Протри глаза. С твоей стороны обижают очаровательную русскую фроляйн. Сейчас мы ее спасем от неприятностей и она твоя. Или думаешь, тут богатый выбор по части фроляйн?

Тут парень прав на все сто, по части фроляйн, особенно если для дома, для семьи или откровенно плохо, или совсем никак.

Девушка вполне может оказаться из девиц легкого поведения, коих сюда завозят в воистину промышленных масштабах. Ну, так жениться никто не обещает. Пока просто спасем, а дальше будем действовать по обстановке.

Усталость, точнее утомленность, отступает на второй план, с перспективой вообще исчезнуть на время. Включившись в работу, придавливаю педаль тормоза и, высунув руку в узкое окно, машу призывно девушке рукой — Фроляйн, комм хир.

Тьфу, блин, какой нафиг — комм хир. Инерция многодневного общения исключительно на немецком не дает сразу переключится на русский.

Почувствовавшая поддержку, фурия вырвала свой рюкзак из загребущих ручонок копчёного пацаненка, уже посчитавшего рюкзак своим. С яростью обреченной расцарапала морду вставшему на ее пути парню с закинутым за спину «калашом» и в образовавшуюся брешь бросилась к «Ящерке».

Пару секунд спустя, оторопевшая от такого поворота кодла бросилась к бронемашине. О чем конкретно орет кодла непонятно, но судя по изобилию русских загибов исключительно матерного характера, я с этими гражданами родился в одной стране.

В растекающейся вокруг бронемашины толпе угрожающе подняли оружие, кто–то передернул затвор.

А вот это вы зря. Бойцы, охраняющие КПП, в подобной ситуации церемониться не будут. Возле города оружием лучше не отсвечивать. А передернутый затвор однозначно будет трактоваться как попытка нападения.

Перекинувший «калаш» на грудь, подросток с расцарапанной мордой запрыгнул на подножку бронемашины с моей стороны и уперся взглядом в дуло обреза.

— Хенде хох, руки поднял, урод, — обрез виден только мне и ему так, что для охраны городского КПП я весь белый и пушистый, а главное кристально законопослушный.

Избавляя подростка от стреляющей железяки, отмечаю вполне европейский тип лица. Если бы не слишком густые брови, глубоко посаженные глаза и крупный нос с едва заметной горбинкой вполне мог бы сойти за исконно рязанского парня. Как характеризовать такой типаж? Балканский, что ли?

Информируя меня о том, что наш экипаж пополнился еще на одного человека, за моей спиной лязгнула бронедверь. Пора рвать ноги, но сперва нужно закончить одно маленькое дело.

Видимо обрез и морда лица у меня не очень внушающие. А свирепо рычащая Муха скалится на толпу из незакрытых по случаю духоты створок кормовой бронедвери.

Избавленный от стреляющей железяки, подросток успел сообщить мне немало подробностей насчет того, как он и его родня будут совокупляться со мной в крайне извращенной манере. И что самое обидное, мне отведена самая пассивная роль. Непорядок это, так считаю.

Прихватив парня за грудки, резко рву на себя. Подставить поднятые руки жертва не успевает, и после сочного шлепка мне на запястье падают алые капли.

— Повторять до готовности.

Жертва успела прикрыть сломанный нос руками, но это ей не сильно помогает. Второй рывок получается не резким, но со значительно большей амплитудой. Сломанному первым ударом носу, даже через приложенные к лицу руки, достаётся так, что парень закатывает глаза и виснет на моей руке.

Чтобы прибывающий в нокдауне сквернослов не попал под колеса, отпихиваю его подальше от бронемашины, и для острастки, пугнув соплеменников жертвы ревуном, проезжаю в городские ворота.

БАХ–БАХ, сдвоенный выстрел со стороны зрителей возвращает меня к реальности.

Что там у них? У отца этих отморозков сдали нервы раньше расчетного срока? Похоже, что так. А значит, с них мне своей доли хабара не видать. И черт с ним, с хабаром, не очень–то и хотелось.

Идея с удовлетворением сатисфакции родилась во многом экспромтом.

Припарковав машину в тени дерева, растущего сразу за городским КПП, я, оставив рыжую незнакомку под охраной Мухи, в компании Руди, не спеша направляюсь к КПП. Спешить нам некуда, судя по паре пулеметных очередей и подозрительной тишине за воротами «вратарям» сейчас не до нас.

Так оно и получилось, навстречу нам, сильно прихрамывая, вышел местный начальник собственной персоной. Не знаю, в каком он звании в весьма мутной для меня иерархии патрульных, но взгляд, выражение лица и в целом аура от мужика исходит такая, что хочется быстрее отдать ему все что есть и максимально быстро оказаться от него подальше. Причем мужик не бандит, нет — вояка. Хотя и не без странностей, если судить по зеленому фетровому котелку, из–под которого на висках пробиваются короткие седые волосы.

Кивнув нам на широкую доску, уложенную поверх двух стопок лысых автомобильных покрышек, вояка с нескрываемой ленцой, вразвалочку пошел в сторону уже приведенных в чувство зачинщиков беспорядков.

С моей позиции под бетонной стеной блокпоста хорошо видно течение диалога между копчеными и местной властью. Сперва копченые вели себя как выстроенные на взлетке «духи» в первый вечер после присяги. Минут через пять копченые осмелели, встали с колен и, подкрепляя свои слова экспрессивными жестами, в основном сводившимися к проведению указательным пальцем под подбородком, стали показывать в мою сторону. О чем конкретно говорят, мне не разобрать, далековато и рокот моторов мешает. Но тут звуковое сопровождение сюжета нужно не больше чем в порнофильме, и так все понятно — копченые на меня обиделись.

Давайте, давайте. Я–то уже в городе, и минимум трое суток могу находиться под защитой его периметра. А вас, после случившегося, сюда не пустят.

Закончив воспитательную работу, патрульные втянулись обратно на блок. И, что характерно, стволы у копченых забрали, но далеко уносить не стали, без затей свалив их в кучу под стеной блока. Стало быть, оружие отобрали не насовсем.

— Парень, там Красавчик кофе варит. Как будет готово, принеси мне мою кружку, — вернувшийся вояка отослал Руди куда–то в глубину фортификации и уселся рядом со мной. По стариковски кряхтя, вытянул ноги, обутые в короткие берцы местного пошива. И представился, — Том Четыре пальца. Можно просто Четырехпалый.

— Дэн, просто Дэн.

— Странное имя для немца. Да и произношение у тебя прямо скажем не немецкое. Фольксдоч? — поинтересовался моим происхождением Том.

— Русский, — лукавить не вижу смысла, поэтому отвечаю прямо.

— Хех, когда–то советы славно нашинковали меня железом, — буднично констатирует Том, кивая на левую ногу. Подошва левого ботинка Тома на полтора–два сантиметра толще, чем у правого. Что несколько компенсирует легкую косолапость при ходьбе.

— Я полагаю, вы тоже в долгу не остались.

— А хрен его знает. В ночном бою этого не узнаешь. Но я старался, — чуточку иронично отвечает Том. — Кстати, эти — за воротами, тоже русские.

— Да ладно. Если это русские, то я пигмей с Андоманских островов.

— Вы же родились в одной стране, — гнет свое Том.

— Той страны больше нет.

— Что планируешь дальше делать? — внезапно меняет тему разговора Том.

— А я должен, что–то планировать? — отвечаю вопросом на вопрос. Совершенно очевидно, что Четырёхпалого мало интересуют мои планы на пожрать и откиснуть в бане. А вот, что не совсем очевидно, мне решительно не нравится.

Необъятными просторами, в которых легко раствориться, романтикой фронтира, громадным количеством оружия у населения и огромным количеством криминальных личностей переселяемых сюда Орденом, этот мир просто копирка с дикого запада. А схожие условия существования неизбежно порождают схожие традиции. В том числе и по части дуэлей. Когда примирение невозможно, враждующих отправляют решать свои вопросы за город и вернуться может только один.

Пока не выстроена четкая система правопорядка и правосудия, подобные решения исключительно необходимая мера остужения излишне горячих голов, предотвращения случайных жертв и большой крови. Как там было у классика «Вооруженные люди — вежливые люди».

Дуэльных правил немного. По большому счету они сводятся к тому, что дуэль должна проходить на равных условиях (однотипное оружие, равное число, пол и возраст участников и. т. д.), либо когда все дуэлянты согласны на иные условия.

Бьются не всегда до смерти, могут и на кулаках сойтись, или на холодняке до первой крови. С условием — проигравший принимает волю победителя.

От дуэли можно отказаться, но тогда вас ненавязчиво попросят переселиться в другое место. В Порто–Франко вообще можно прикинуться дурачком, вспомнить про гуманизм, общечеловеческие ценности и прочее толстовство. Но Порто–Франко, это не навсегда.

— Эти, которые бывшие советские, но нерусские, настаивают на сатисфакции за отобранный ствол и избитого парня, — гася в зародыше мои возражения, Том выразительно приложил палец к губам и продолжил. — Ты предъявишь им встречку за девочку. Симпатичная кстати, и, похоже, не с панели, — Том явно одобрил мой выбор. — И кончатся ваши непонятки гарантированной стрельбой. А стрельба в Порто–Франко и его ближайших окрестностях, это лишнее. В мою смену так точно — лишнее.

— И какие просматриваются варианты? — интересуюсь у Тома.

Дуэли, сатисфакции и прочий киношный бред последнее, что мне нужно. Я лучше в городе отсижусь, и пусть все считают, что я мудак. Зато живой.

— Если бы там не было парня Вольфа, то вы бы стрелялись за городом. Двое надвое. Оружие то, что было на вас в момент инцидента. Нда.. Но щенка Вольфа нельзя вплетать в эти разборки. Молодой он еще, да и… — Том замялся, — нельзя короче.

Ну–да, Руди стало быть нельзя, а мне можно. Хорошо когда у тебя за спиной есть сила.

— Только стреляться, или годится любое оружие?

— Да хоть на копьях деритесь, если хочется.

— Ну так в чем проблема? Том, ты же сам сказал, оружие которое было на момент инцидента. Немца не впутываем. Я один, этих двое. Поэтому право выбора оружия за мной.

— И что ты выберешь? — с неподдельным любопытством поинтересовался Том.

Вместо ответа киваю в сторону бронемашины, — А вот ее и выберу. Как ни крути, а бронемашина сугубо военное изделие — оружие во всех ипостасях.

— Хм, я бы не поставил на твоих врагов и цента, — после затянувшейся паузы изрек Том.

— А зачем ставить на моих врагов? Ставь на меня.

— Это мысль, — скорее говоря сам с собой, прошептал Том. Сказано было на английском, но я, как ни странно, его понял. Видимо начинает сказываться пребывание в мультиязыковой среде.

— Когда назначим время действа?

— Часа через четыре. Не опоздай или…

— Приеду загодя. Мне ведь еще нужно поставить чутка денег на себя.

Окончательно вырвав меня из воспоминаний сегодняшнего утра, к броневику подъезжает невзрачный пикап похоронной команды.

— Что на них ваше, — киваю на тела, — Плюс от меня за труды полста экю. Устроит? Вот и чудно.

Довольные предложенным, могильщики закидывают трупы в кузов.

А у меня дела, мне еще нужно детей у Вольфа забрать и с симпатичной девушкой поближе познакомиться.

По законам жанра полагается ее в ресторан сводить. Поле недели сухомятки на подножном корму заодно и сам пожру нормально. Вот только есть ли тут рестораны? Хотя чего харчами перебирать, любая хорошая харчевня сгодится, а харчевни тут получше тамошних ресторанов будут — я уже навел справки.

Жизнь продолжается.

Алиса

Редко кому удается делать лишь то, что нравится. Если товарищ Судьба улыбнулась вам во все тридцать два зуба, кубики на столе жизни легли шестерками к верху, а на картах исключительно двадцать одно, готовьтесь — сказка не вечна.

Каждый в душе уверен, это может случиться. Может и обязательно случится, но только не с ним. Что лично тебя не подхватит бурным потоком перемен, не потащит по перекатам смутного времени и, наигравшись сломанной судьбой, не выбросит на дикий забытый богом и людьми берег.

Жизнь — не сказка.

Еще вчера мир был нерушим и прекрасен. Прекрасен, возможностью учится, работать — творить даже, строить планы на жизнь, верить в то, что завтра точно будет, и оно будет лучше, чем вчера.

Разлетевшись пятнадцатью суверенными осколками, красный колосс рухнул, и для миллионов сказка обернулась кошмаром.

От полученных утром ударов болела голова, но еще больше беспокойства доставляла уязвленная гордость. Начавшиеся месячные тянули низ живота привычно–монотонной, зудящей болью, если не киснуть и не давать себе расслабляться — не страшно. Но вкупе с головной болью, это превращалось в ту соломинку, которая ломает хребет воли.

Порывшись в рюкзаке, Алиса разыскала упаковку анальгина. Четыре таблетки — терпеть или не экономить? Ну да ладно, прорвемся. Девушка разжевала таблетку и запила водой из–под торчащего над замызганной металлической раковиной медного краника.

Понимал ли отец, отказываясь ложится на операцию, что обрекает себя на смерть? Скорее всего, понимал. Понимал, но не верил. Или наоборот все отлично понимал, но он слишком любил маму. Он не мог без неё, разрываясь между чувством и долгом по отношению к дочери. Зачем жить ветеранам империи, не смогшим защитить свою страну? Отец до конца был идеалистом, верным полученному в тяжёлые послевоенные военные годы воспитанию.

Слишком много отрицательных векторов сошлось в одной точке, и жизнь дала трещину.

Спихнув в угол покрытый подозрительными пятнами матрас, девушка улеглась на плохо оструганное дерево тюремной шконки.

Лучшее из доступных мест. Серый монолит исписанных иностранной похабщиной бетонных стен, такой же потолок и пол. Намертво вмурованная в бетонную тумбу металлическая раковина в углу. Грязное вонючее ведро рядом — параша. Из забранного мелкоячеистой решёткой отверстия под потолком, мигающая лампочка заливает камеру тусклым желтоватым светом. Запертая снаружи, давящая своей брутальностью и основательностью стальная дверь с глазком. Отсутствует даже забранный стальными прутьями решетки клочок неба.

А значит это не тюрьма, а всего лишь камера временного содержания. Женщина с едва уловимым акцентом сказала — потерпи шесть–семь часов.

Замкнутое пространство бетонных стен, мигающий свет лампочки и мертвая тишина прерываемая метрономом капель, падающих из носика старенького крана. Неопределённость, рой домыслов, предположений и прогнозов. Слишком неспокойно на душе, чтобы уснуть. Но, все–таки нужно постараться уснуть, чтобы ни случилось, силы ей пригодятся. Есть такое слово — надо.

Незаметно для самой себя Алиса задремала. А дремота перешла в пару часов полноценного, здорового сна. Выспаться не успеешь, но вот отдохнуть вполне.

Шаги ревом набата рвут ставшую привычной тишину. Лязг засова, скрип петель.

— Отдохнула? — аккуратно одетая женщина, с порога осматривает девушку, холодным змеиным взглядом, полным отсутствия любых эмоций, но не упускающим ни одной детали.

Сказать — немного? Ну нафиг, а то еще «отдохнуть» оставят.

— Да, спасибо. Я наверно уже сильно злоупотребила вашим гостеприимством?

В змеином взгляде мелькает искорка лукавства.

— Любишь кофе?

Алиса молча кивнула, кофе она действительно любила.

Наполнивший уютный кабинет восхитительным ароматом кофе был прекрасен, несоизмеримо превосходя всю ту бурду, которую Алисе доводилось пить до этого. Хозяйка кабинета настояла на том, что двадцатиграммовая капелька бренди очень полезна для перевозбужденной нервной системы. Хозяйка обладала огромным даром убеждения.

— Сигарету?

Девушка на мгновение помедлила с ответом, иногда ей хотелось курить.

— Нет спасибо, с моей профессией это может стать очень пагубной привычкой.

— Твоей профессией? Давай, дорогая, рассказывай.

Аккуратные, выверенные до йоты косвенные вопросы, умение расположить к себе, успокоить, дать нужный совет и через час Бригитта Ширмер знала о рыжеволосой девушке больше, чем та знала о себе сама.

В свою очередь Алиса получила безжалостно прямую оценку своих перспектив и краткие, предельно выверенные, даже не советы — инструкции по выживанию в этом мире.

— Искать работу по специальности в Порто–Франко, тебе не только бесполезно, но и опасно.

Поясняя невысказанный вопрос, Бригитта Ширмер продолжила, — Город рассчитан и спроектирован архитекторами Ордена. До того как начали строить город, Орден проложил все основные коммуникации, провел разбивку дорог спланировал районы и прочее, что там у вас градостроителей положено. Вся проектная документация передана в мэрию, и город застраивается в строгом соответствии с утвержденным планом.

Бригитта затянулась сигаретой.

— Поначалу, находились творческие личности, из числа твоих коллег, не оценившие всю серьёзность намерений Ордена в вопросе градостроительства. Теперь они проектируют плотины на Мунве и Рио–Гранде. А те, что пришли на их место резко поубавили амбиций. Архитектурное бюро при мэрии выделяет землю под застройку, ни на йоту не отступая от утвержденного Орденом градостроительного плана. Я правильно оперирую терминами?

— Да.

— Так вот, их самих там слишком много, чтобы нормально зарабатывать на разработке индивидуальных проектов зданий. Милочка, ты же сама видела, городок небольшой, домики два–три этажа. Особо не разгуляешься, вот муниципальные архитекторы и вырывают друг у друга подряды на разработку проектов. Как пауки в банке, ей богу. Появления еще одного конкурента они не допустят, для них это вопрос выживания. Так что, чтобы прокормится в мокрый сезон, тебе придется зарабатывать как–то иначе.

Алисе стало невыносимо тоскливо и стыдно.

На что намекает эта сучка? Да, лучше сдохнуть от голода, чем согласится на это.

Хотя, лишенный иллюзий жизненный опыт подсказывал, что ее мнения могут и не спросить.

— Это не то, про что ты подумала. Такому цветку как ты, не дадут затеряться в домах порока. Там и без тебя есть, кому раздвигать ноги, — Бригитта откинулась на спинку стула. — Под этим небом женщин на треть меньше, чем мужчин. С учетом того, что из общего числа женщин этого мира треть пришла сюда прямо с панели, спрос на нормальных — для семьи, для дома подруг намного превышает предложение. Ничьих женщин ТУТ не бывает.

Немка резко, словно ее толкнули в спину, облокотилась на стол. — Здешние мужики оголодали настолько, что даже здесь, в Порто–Франко, регулярно пропадают девушки. Часть из них позже находится на забытых богом ранчо, где–нибудь в глубине континента.

Алисе вдруг стало немного смешно, странная штука человек — его можно сгибать до определенного предела, переступив который обретаешь необъяснимую легкость бытия. Становится, как говорят в народе, все пофиг. Тотально пофиг.

— Бригитта вы меня сосватать собрались? — Алиса сверкнула ослепительно белизной зубов и задорными ямочками на щеках.

«У нее от природы великолепные зубы? Или в СССР научились–таки, готовить хороших стоматологов?»

— Я дам тебе совет, — девушка дёрнулась под ледяным — как абсолютный ноль, взглядом. — Скоро сюда придет человек. Он — твой лучший, а главное единственный шанс остаться человеком.

— Кто он?

— Тот, кто вытащил тебя из заварухи у городских ворот. В данный момент он занят тем, что убивает твоих обидчиков.

— Убивает?

— Именно так. Убивает, насмерть, вышибая мозги и ломая кости, — змея во взгляде Бригитты оставалась абсолютно невозмутимой.

Алиса непроизвольно поморщилась, вот это перспективы.

— Он что, маньяк?

— Напротив — добрейшей души человек. Умный, хитрый, расчётливый, умеренно наглый. Такие твердо знают, чего хотят. Не лезут на рожон, но и не срутся от страха. А если и срутся, то даже с полными штанами дерьма продолжают делать то, что нужно. Кроме того, он русский. С ним ты доедешь до Москвы или Демидовска, где для тебя точно найдется работа по специальности.

В комнате повисла звенящая тишина. Две женщины скрестили взгляды.

— Подумай над этим, — продолжила немка, — И возможно когда–нибудь ты еще будешь мне благодарна за совет.

Умеет Бригитта заинтриговать. Который из них? Помогавший ей вскарабкаться в броневик подросток отпадает. Значит второй — тот, что был за рулем. Алиса даже не разглядела его толком. «Фроляйн, ком хир» и мотоциклетные очки в пол лица.

Бригитта сказала он русский, но тот человек в броневике ни слова не сказал на русском.

Хотя, собака. Здоровенная кавказская овчарка, такие были у отца в части.

Алиса не переносила когда, что–то решают за нее. Тем более, когда за нее решают, как и с кем, ей жить. Стоило из–за этого сбегать оттуда? Все, дальше бежать некуда — финиш, прибежала. Но и врать немке нельзя, обостренным неприятностями чутьем, девушка чувствовала — сфальшивить с ответом нельзя.

Звон тишины растаял, как будто его и не было.

— Я подумаю. И….. я умею быть благодарной.

Незаметный, на грани восприятия кивок — немка принимает ответ.

— Какими еще талантами обладаешь?

Страшно захотелось курить. Но, отказавшись раз, нужно доигрывать роль до конца. Даже, несмотря на то, что Бригитта видит ее насквозь. Неважно, что люди думают. Важно, что они делают.

— Неплохо рисую. Хотите ваш портрет нарисую?

— Попробуй……, — немка извлекла из стола приличных размеров кусок ватмана, планшет и пенал с карандашами и точилкой.

Бригитта явно знакома с графикой не понаслышке. Теплая, озорная волна накатила на Алису, некоторые называют подобное состояние вдохновением. Девушка поерзала, поудобнее устраиваясь на жестком стуле. Начнем.

Портрет получался на загляденье. Если не прибедняться, пожалуй, это лучшая работа в ее жизни. Штрихи ложились, словно сами собой, кисти рук жили своей — отдельной от разума жизнью.

Тук, тук — в дверь тихонечко постучали. И тут же, не дожидаясь приглашения, в кабинет проскользнул посетитель.

Тук–тук, на бесконечный миг сердце замерло и продолжило свой бег. Как же хочется обернуться и посмотреть, с кем придется разделить судьбу.

Алисе казалось — мужчина за спиной просто раздевает ее взглядом.

— Слюни подбери, а то после тебя полы не отмоешь, — подтвердила ее предположения немка.

Дэн

— Так, мелочь пузатая, сидеть здесь — ждать меня. Мороженое лизать, а не жрать кусками. Муха, а ты куда собралась? Ты тоже проходишь по категории пузатой мелочи. Ежли что, вызывайте меня по рации. Я сказал — ежли что! Будете с рацией баловаться — останетесь на неделю без мороженого………….. или даже на две.

Порто–Франко спокойный городишко, богатый, солидный, размеренный. В разгар дня оставлять детей на аккуратной скамеечке возле городского околотка практически безопасное занятие. Но, в глубине души, червячок беспокойства всё равно гложет, не отнять.

— Будьте умницами, я быстро………. надеюсь, что быстро.

Порто–Франковский околоток встречает кондиционированной прохладой, тройкой мутных личностей в аквариуме и дремлющим, закинув ноги на стол, полицейским. Основная движуха начнется часа за три до заката, а пока тут мухи со скуки дохнут.

— Але, балезный, Schprechen sie Deutsch.

— Ноу…., фак….., — дальше не понял, но при случае, за фак ответишь.

Нешпрехаешь, значит. А я в инглише не силен, не учил язык вероятного противника.

— Айм спешил агент фрау Ширмер, зеро–зеро–севен (007). У меня, типа, явка тут назначена.

Для разнообразия полисмен гундит про фак и рашен, но дверь во внутреннее помещение околотка, отпирает.

— Спасибо, я в курсе, что мне прямо до лестницы, и направо. Не провожай.

Тук–тук, а вот и я. Заждались, поди?

Не, ну это суметь надо — вот так, одним взглядом отправить меня в угол, на предмет — тихонечко там замереть и не отсвечивать, а главное — не мешать процессу. Бригитта Ширмер умеет это на твердую пятерку.

Я, и не против……………………….. или против. Причем, самым радикальным образом против, тут как посмотреть. Но, посмотреть, однозначно, есть на что.

Постоянно сдувая со лба, падающую на глаза темно рыжую прядь, девушка заканчивает карандашный портрет немки.

На мой рабоче–крестьянский вкус портрет получился более чем достойно. Хочу такой же.

На портрете фрау помолодела лет на десять, но при этом, неуловим образом, сохранились присущие немке черты характера. Девушка, однозначно, талант.

Причем талант, если не откровенно красивый, то, как минимум, очень симпатичный.

На вид, лет двадцать пять, рост за метр семьдесят. Стройные, загорелые ноги, полноватые для конкурса красоты бедра, талия — присутствует, широковатые — спортивные плечи, собранные в нетугой пучок темно рыжие волосы. Я специально пригляделся, волосы натурально–рыжие от самых корней. Что там у нее спереди, мне не очень хорошо видно, но даже то, что видно, приятно радует и размером и формой.

Все мужики — козлы. Им сперва размер и только потом форму подавай, а ведь есть еще и содержание.

Продолжаем наблюдение. Кисти красивые, но карандаш могут держать часами. Я еще помню, что такое вычерчивать по три–четыре курсовика за семестр. Руки загорелые, и я бы даже сказал, слегка накачанные — точно, спортсменка. Тонкие губы, заостренные черты лица, ямочки на щеках и на абсолютно европейском лице восточный разрез глаз. Откуда же ты, таинственная красавица?

— Слюни подбери, а то после тебя полы не отмоешь, — приветствует меня добрая фрау.

Ага, закончили, стало быть, портрет.

Портрет фрау однозначно нравится. Интересно, хорошую рамку тут можно раздобыть?

— Теперь, как истинный джентльмен, ты обязан на ней жениться, — пребывающая в прекрасном расположении духа фрау изволит шутить.

Ой, а что мы так покраснели? Ей идет, кстати. Рыжей в смысле.

— Не, не, не. Ненавижу художников! Что хотите со мной делайте — на дух не перевариваю. Не именно художников, в отношении всех ярких творческих личностей испытываю острое спровоцированное желание к нанесению тяжких телесных. В голове не больше одной мысли, причем мысли не своей, а высококультурного гонору как у лауреата Букера.

— Я не художник!

— Нет……?

— Я — архитектор! — рыжая до белых костяшек сжимает в ладошке карандаш.

— А есть разница?

Ща кинется.

— Ким, он ради тебя сегодня двух человек на колеса намотал. Не убивай его сразу — дай ему шанс, — добрая, немецкая фрау берет ситуацию под контроль.

Ким, значит. Странное имя. Поклонница известной голливудской актрисы или у нее предки корейцы? Очень похоже, что без корейцев тут не обошлось.

— За портрет, спасибо. А теперь освободили кабинет. Вам выпал шанс, постарайтесь им воспользоваться, — очаровательно улыбнувшись, фрау, дает понять, что мы злоупотребляем гостеприимством.

— Пошли уже, архитектор. Мы в ответе за тех, кого приручили. Программа минимум на сейчас — спасти твою машину, ну или что там от нее осталось. А потом уже и шансы прикинем — наши они или не наши. Шансы, кстати, значительно лучше прикидываются на полный желудок.

Рыжая архитектор не возражает и легко подхватывает с пола рюкзак, полупустой рюкзак–то.

— Ким, это имя?

— Фамилия. Отец меня всегда звал Ким — «золотая» на корейском.

— Отец — кореец?

— Наполовину.

— А имя? Если не секрет, конечно.

— Не секрет — Алиса, но для тебя Ким. Усвоил?

— Усвоил, усвоил, ты карандаш–то прибери, а то мне как–то неуютно.

— Ты ничего не забыл?

— М?…… А, ну да. Извини. Там у меня было имя Денис, здесь просто Дэн. Усвоила?

Провожаемые взглядами мутных пассажиров аквариума, покидаем гостеприимный околоток.

— Золотая, у тебя из полевой одежды есть что? Тут во многом по одежке о человеке судят. И прикид с закосом под праздную туристку, верный способ поиметь неприятности.

— В машине баул с одеждой, там есть кое–что.

— Понятно. Нету там ни хрена, уже я проверял. Было в машине, что–то ценное?

— Нет, у меня вообще ничего ценного не было в жизни, — девушка как–то разом сникла и подрастеряла боевой настрой.

Вот и курточка, в которую на базе купленные «родезийские» шмотки упаковали, пригодилось. Не зря прихватил с собой.

— Примерь. Нормально, вроде. Обмотай пока за рукава вокруг талии. Вечером оденешь, вечерами прохладно уже.

— Я лучше сразу надену. И сейчас не жарко.

Не жарко? Я тут потом обливаюсь, а ей не жарко.

— Ты из каких мест будешь, если тебе за двадцать по Цельсию не жарко?

— Есть такой город в Казахстане, Талгар называется. Там недалеко военный горок, у меня там отец офицером служил.

— Тогда понятно. Знакомься, кстати, Андрей, Рита, Муха. Дети, это Ким, она хорошая, но вредная. До вас ей, конечно, пока далеко, но я не сомневаюсь, вы откроете для нее новые горизонты.

Слегка оторопев от такого поворота событий, мелкие быстро взяли себя в руки, и с хитрым видом на мордашках, переглянулись между собой.

— Твои?

— Мои.

— А…?

— Погибли их мамы, так вышло.

— И поэтому вы здесь?

— Мы здесь потому, что погибли виновные в смерти их мам.

— И насколько велико твое персональное кладбище? Если не секрет.

Моими словами заговорила, так не вопрос, у меня найдется, чем ответить.

— Не секрет — на нем еще полно свободных мест.

По дороге до КПП пересказываю девушке историю моего появления в данной местности. Получается не так, что бы и кратко. Ким в основном отмалчивается, думает о чем–то своем. Я не против, не время сейчас с расспросами лезть.

Алиса

Машинально переставляя ноги, в компании стремительно ворвавшихся в ее жизнь людей, Ким отстранённо размышляла о, как любил говорить ее отец, текущем моменте.

Человек, влезающий в разборки, итогом которых стали два трупа и ненависть еще минимум полусотни человек, обычно имеет для этого основания. Это без учета того, что у него на руках двое маленьких детей. Он может быть дураком, отмороженным маньяком, адреналиновым наркоманом или жизненно заинтересованным в чем–то человеком.

Судя по тому, что Бригитта Ширмер с ним общается, более того блюдет толику его интересов ни первым, ни вторым, ни третьим он не является.

А вот заинтересованным в ней, почти наверняка.

Там, в родном мире, Алиса не задумалась о создании семьи. Сперва встречалась с сокурсником, но он уехал в Москву. Обещал обустроиться там и забрать ее к себе. В душе она не верила обещаниям. Не верила, но ждала. А потом, потом стало не до этого.

А сейчас Ким досталась лишь бледная тень права сделать свой собственный выбор. Выбор ровно из одного кандидата.

С другой стороны, кто знает, если бы не вмешательство этого парня с двумя детьми на руках, не валялось ли ее тело, слегка прикопанное красноватым грунтом, после знакомства с десятком переполненных гормонами отморозков.

Может быть, иногда, отсутствие выбора — величайшее благо?

Тело послушно расслабляется, подчинившись тысячелетним — заложенным в начале эпох инстинктам, теперь о проблемах позаботится ее мужчина. Сам напросился на это роль, вот пусть у него голова и болит, у нее хватает своих маленьких — женских проблем.

Медитацию на тему текущего момента, не смогло прервать даже появление второго номера из экипажа, покатавшей ее сегодня утром, бронемашины.

Активно жестикулируя, Дэн о чем–то пару минут перетирал с парнем, после чего парень, обняв за плечи Андрюшку и Риту, удалился в сторону центра города.

Дэн

— Ким, вернись из астрала. Ключи целы? — по–хозяйски занимаю водительское сиденье «Нивы».

Рыжая аж в лице переменилась, энергично хлопая себя по карманам. — Не–е–т.

— Понятно. Не боись — прорвемся. Инструмент в машине есть?

— Сзади в железных ящиках.

— Не в железных, а в металлических. Один ящик дюралевый, второй вообще не пойму из чего сделан. Хм, он что, титановый? Архитекторы, они как люминь от чугуния отличают?

Архитектор подозрительно легко проглатывает особо ценное замечание из области технологии металлов и сплавов.

— Сможешь завести?

И преданно так смотрит. У женщин это на генном уровне прошито, фраза на пару слов, застенчивый взгляд, мимолетное прикосновение и ты готов бежать, сворачивать горы. Знаем, проходили уже.

— Не факт, что сразу. Но, думаю, в итоге все будет хорошо. Наш автопром прост, как лом, и так же надежен. Нечему тут ломаться, по большому счету.

Средней крестообразной отверткой залажу под облицовку рулевой колонки. Слава богу, руль никто не трогал и личина замка его не заклинила.

Теперь два пути.

Первый — снять замок зажигания.

Второй — сломать язычок замка. Он не очень прочный, если поднажать посильнее — не выдержит.

Десять минут возни и замок падет на дно машины. Так, а если попробовать завести? Ожидаемо бесполезно — аккумулятор разряжен в ноль, но приборам питания хватает. Меня интересует, замершая в среднем положении, стрелка уровня топлива в баке. Уже неплохо.

Лезем под капот.

— Золотая, движок здесь какой, 1600 кубиков?

— Не знаю, а что?

— Да так. Документы на машину сохранились?

— Да, под козырьком техпаспорт.

— Хм, а бензин, какой заливаешь?

— 76–й. Отец в части машину заправлял, что–то переделывал в моторе, чтобы от военных машин бензин подходил.

Зер гут, двигатель 1600 кубиков дефорсированный под 76 бензин. То, что доктор прописал для этих мест.

— Батя давно умер?

— Два года назад? А что?

— Да так. Ты машину после этого обслуживала, масло, свечи, фильтра меняла?

Ражая, смешно морщит рожицу, симпатичная, не отнять.

— Меняла дважды. Я не ездила почти. Так, по чуть–чуть совсем.

— Примерь, — отдаю Ким свою шляпу. — Тебе идет, носи пока.

Сугубо утилитарная панама цвета хаки действительно очень идет девушке. Я в городе видел, продавали кожаные шляпы, надо будет задарить одну. Чтобы девушка не радовалась красивой шмотке? Нет, так не бывает.

Под капотом все на грани фола. Уровень тосола на полсантиметра ниже минимальной отметки. Моторное масло по нижней риске щупа. Тормозная жидкость просит долива, но я видел бутылку «Росы» в ящике с инструментом. Дольем попозже.

И самое печальное — клеммы аккумулятора полностью скрыты под слоем изумрудных окислов, а в половине банок аккумулятора пластины не покрыты электролитом.

Клеммы я почищу, дистиллированной воды в банки долью. Но если пластины осыпались, тут придется искать новый аккумулятор. Этому, с виду, минимум пять лет — для советского изделия срок весьма солидный.

За пять экю и десять минут торга изнывающие от безделья подростки согласились подработать живым стартером и расталкивать машину.

— Ну вот, а ты боялась. Садись, поехали. Я с утра не кормленый. Это надо срочно исправлять.

Запрыгнувшая на пассажирское сиденье рыжая от избытка чувств расщедрилась на поцелуй в щеку.

— Побрился б ты — ежик.

— Побреюсь, сам терпеть не могу щетину. Но, тут некогда было — убивал дракона, спасал прекрасную принцессу, карал злодеев и чинил принцессе карету. И все это небритым. Есть мнение — я наработал минимум на два поцелуя.

Хорошая девушка Ким, не жадная.

Получив заслуженный поцелуй, делаю ручкой на прощание, издали пялившимся на меня волками, месхетинцам и проезжаю в город.

Горе — водолазы.

Потрто–Франко. Конец сухого сезона 16 года. Утро.

— Русский, уверен, что твои гориллы, еще что–нибудь не сломают! А ты — обезьяна африканская, куда смотрел!? — брызжа слюной, надрывался Боцман Зи–Зу — владелец давшего нам приют гостевого дома. Очень темпераментный и несдержанный на язык человек, но при этом не злой и очень отходчивый.

— Уи–уи–уи, — в тон Боцману вторит местная любимица и вечный источник неприятностей, забавная карликовая шимпанзе — Афродита.

— Гориллы? — непонимающе оглядываясь по сторонам в поисках этих, вне всякого сомнения, опасных и коварных зверей.

— Я хотел сказать — герильяс. Вот эти вот, маленькие партизаны устроившие диверсию на моем судне. Еще немного и мачту, трап, вместе с палубой, и полгорода в придачу смыло бы в океан, — опершись на едва не смытую в океан стальную, минимум на полтора метра вкопанную в землю мачту, остывая, продолжил Боцман. — Йонкер, твою мать, что ты лыбишся, как горилла после случки! Я что–то веселое сказал!?

Африканская обезьяна, он же горилла после случки, он же Здоровяк Йонкер, с высоты своих семи футов невозмутимо пропускает мимо ушей наезды белого господина. Похоже, между Йонкером и Боцманом существует негласный договор — не называть чернокожего гиганта негром или производными от слова черномазый. И Зи–Зу, способный на равных говорить с автором малого петровского загиба, старательно отфильтровывает базар. А на обезьян, горилл, мартышек, и прочие подобные эпитеты здоровяк не обращает внимания. Так и уживаются.

— Хозяин, я за рыбой пошел, пока все лучшее не расхватали, — прогудел здоровяк.

Стравивший пар Боцман Зи–Зу, равнодушно махнул рукой — ступай, мол.

Клиент готов слушать, будем договариваться.

Подмигнув выстроившимся в ряд герильяс, беру Боцмана под локоток.

— Кэп, ты не расстраивайся. Мачта устояла, палуба уже высохла, трап не смыло (да и как его смоешь, когда он в скале вырублен), а кран я тебе новый прикручу. У меня как раз такого размера есть один, последний. Себе берег, но ради тебя расстанусь с самым дорогим. Я его с танка открутил, он бронированный, прикручу так — его не то, что собака, его сам Йон не оторвет. Ты ж сам говорил советские танки страшная сила, а тут кран….., советский…., танковый. Оцени подгон.

— Точно, танковый? — Боцман делает вид, что заглотил наживку.

— Век воли не видать. У него на упаковке было написано «TANK N 7», — вру, конечно, но боцман доволен ответом, подгон ему явно по душе.

— К ужину чтобы блестело все тут.

— Йес, Кэп!

— Бу–бу–бу–бу, — Афродита машет кулаками, пританцовывая на краю раскалившейся за день крыши.

Ей есть, за что негодовать на мое семейство. В первый день нашего пребывания в гостинице, вполне соизмеримая с детьми по массе и габаритам обезьяна, решила объяснить кто тут главный. Но изрядно не рассчитала своих сил и в главные, победой нокаутом в первом раунде, пролезла Муха. С тех пор шимпанзе перемещается по гостинице маршрутами, строго недосягаемыми для Мухи. Что, однако, не мешает ей регулярно подкидывать какашек в Мухину миску.

На своих диверсантов–герильяс я не в обиде. Чтобы Муха не мешала играть, детки привязали ее к пластиковой водопроводной трубе. Полежав часок в тени, Муха заскучала и решила прогуляться по окрестностям. В результате имеем залитую водой каменную террасу за домом, полупустые баки с водой, и исчезнувший в неизвестном направлении, сорванный с трубы поливочный кран.

Кран у меня есть. Точнее, у меня есть много кранов, но они и мне совсем не лишние.

А вот брутальный, дюймовый, пробковый кран, непонятно как завалявшийся на дне ящика с запчастями к «Ниве», мне дорог исключительно как память. В данной ситуации, много лет назад добытый где–то Алисиным батей краник, обладает двумя очень важными свойствами:

— с одной стороны в него вкручен пятисантиметровый отрезок дюймовой трубы, что сильно упрощает его монтаж.

— он находится прямо тут, в багажнике припаркованной за домом «Нивы».

Самой работы минут на двадцать. Сперва, вооружившись пассатижами, парой надфилей, напильником и куском стальной проволоки прикручиваю кран к остаткам массивной автомобильной рамы, брошенной ржаветь в углу гостиничного двора.

Тиски готовы, можно слесарить. Неспешно протачиваю на вкрученном в кран кусочке трубы три кольцевых, уплотнительных проточки и сглаживаю фаску.

— Папка, дай напильником поелозить. Папка, ну–у–у–у дай, ну–у пожалуйста, — наперебой канючат дети.

— А не сломаете напильники?

— Нет, не сломаем, век воли не видать, — бодро рапортует подрастающее поколение.

Что тут скажешь — я сам виноват, думать надо, что при детях говоришь.

Выдав мелким напильник, набираю на кухне крутого кипятка в литровую деревянную кружку.

Пока конец водопроводной, пластиковой трубки прогревается в кружке с кипятком, откручиваю кран от импровизированного верстака и бережно сматываю в кольцо стальную проволоку. Все, халаява кончилась, будем привыкать экономить любой кусочек цивилизации. Чем дальше от Порто–Франко, тем реже и дороже будут любые технологичные вещи.

Первая попытка насадить кран на размягченный кипятком пластик трубы терпит фиаско. Разница диаметров пластиковой и стальной труб, слишком велика. Пластик гнется, заминается, но упорно не желает налезать на сталь.

Ну и ладно не очень–то и хотелось. Пластиковую трубу обратно в уже подстывший кипяток, попарься пока, подумай о жизни.

Где–то я тут палку подходящую выдел?

— Але…, цветы жизни, где палка, которую вы Мухе вчера кидали? Сюда ее несите, и напильник верните на родину.

Затрофееным у цыган кованым ножом выстругиваю на конце палки подобие дорна.

На редкость удачный нож мне достался. Не очень большой, удобный, в руке лежит как влитой, подточить — подрезать, чего по хозяйству, очень хорош. Шкуры снимать я им еще не пребывал но, на мой взгляд, с этой задачей нож справится на твердую пятерку. При случае, в бочину вражью воткнется, как там и был. Отмытый, почищенный, слегка подточенный трофейный нож в новых ножнах уверенно занял место у меня на ремне.

— Папка, дай ножик подержать, — сына тут как тут.

— И мне подержать, — не отстает доча.

С одной стороны — колюще–режущее детям не игрушка. С другой — не тот тут мир, чтобы детей сюсюкать излишней опекой. Чем жёстче их воспитывать, тем больше их шансы дожить до старости. Ближайшие три поколения, менеджеры и юристы это не про здесь.

— Не порежься, — протягиваю дочке нож. — А ты — засранец мелкий, встань сюда и впитывай бесценный папкин опыт.

Сына не против впитать опыт. Ему интересно, и упрашивать два раза не приходится.

Выструганным из палки дорном, формирую в повторно разогретой трубе конус раструба. Вот так, черный пластик легко налазит на стальную трубу. Финальным аккордом стягиваю соединение, предварительно надетым хомутиком. Хомут плотно утопает в не успевшем остыть пластике.

— Так, боец, мухой метнулся до Боцмана, пусть он воду откроет. Проверим соединение на герметичность, — дети поразительным образом находят общий язык, с говорящим на странном диалекте немецкого, владельцем гостиницы.

Хотя чего тут проверять, и так все ясно.

Сына возвращается в компании Зи–Зу, лично прибывшего принять работы на стройплощадке. — Гут, молодец, хорошо все сделал, сносу не будет, — а сам как–то странно косится в сторону от меня.

— Боцман, не томи, что не так?

— Все так. Там к тебе Вольф пришел.

Понятно, почему Бозман кривится. У них с Вольфом застарелая взаимная неприязнь.

— Я смотрю, ты нормально обустроился. Большая комната, камин, холодильник и кровать размером с палубу авианосца, — Вольф проводил взглядом стремительно промчавшуюся парочку «мелких», подгреб выставленную на стол литровую «кружечку» пива, и с видом Никулина–Балбеса из «Кавказкой пленницы» дунул на пенную шапку.

Сакрального «Жить хорошо, а хорошо жить — еще лучше» немец не знал, поэтому без лишних прелюдий выхлебал треть «кружечки». Поморщился, смакуя момент, закинул в пасть горсть закуси и смачно захрустел, перемалывая закусь мощными–арийскими челюстям — мммммм нямка.

Закусь у Боцмана — отдельная тема.

После пары глотков пенного, из недр глиняной миски, не глядя, выуживается щепоть закуси. Интрига в том, что пока не попробуешь, фиг угадаешь, что именно тебе досталось.

Что там намешано, приходится только догадываться, но за мелкие выжаренные шкварочки, жареные сухарики, кусочки сушеного мяса и пару сортов орешков могу ручаться. Причем тонкость в том, что тот же кубик зажаренного хлебца может быть зажарен в сале с чесноком, а может в оливковом масле пропитанным молотым жгучим перцем.

— Более чем нормально. Спасибо за наводку. Козырное место, — решаю не отставать от немца и прикладываюсь к стоящей напротив меня «кружечке».

Если на старой Земле я имел обыкновение растягивать несправедливо забытые «Жигулевское», «Мартовское», «Ячменный Колос» или отстойно–модные, рекламируемые по всем каналам «Толстяка», «Старого мельника» и «Балтику», то на Земле Новой заливаю в себя пенный напиток в манере Вольфа — солидными дозами не меньше четверти литра за раз, потом обязательная длительная (не менее десяти минут) пауза, после чего следует принять еще четверть литра.

Пиво тут варят душевное и употребляют его обстоятельно.

Хм, н–да, нямка.

Вольф включает дежурную улыбку из серии — «Мы же к вам со всей душой, особенно если нам это ничего не стоит».

— Как мальчики, мужают? Как здоровье супруги? Как малыш? — я тоже могу включить радушного человека, и что характерно, тоже совершенно бесплатно.

— Хм, н–да, гут, — Вольф наконец–то дозрел до мысли, что со мной обычные ритуалы вежливых раскланиваний можно пропустить. Не прошло и пол–литра, как говорится.

— Есть тема. Мне нужен водитель. И, к–хм.. заодно дайвер.

— К т о………….???

— Водитель. Путь неблизкий, а идти придется в две машины……….

— Вольф, морда арийская, что за дайвер такой?

Я совсем даже не смутно представляю, кто такие дайверы, но зачем водолаз потребовался Вольфу? Утопили что–то ценное? Так из меня водолаз, как пуля из этого самого. Два десятка погружений в окрестные мочила и пяток погружений в холодные воды Балтики. Да я глубже двадцати метров не погружался ни разу.

А уж нырять в местный окиянъ? Не–не–не, это как–нибудь без меня, там такие страсти водятся. Брррр, точно без меня.

Черепушка одной такой страсти подвешана на стене боцмонова заведения, так в ней два центнера весу, и размером она если и уступает «Жигулям», то совсем немного.

И ведь и мокрый сезон вот–вот начнется. Пусть пока он всего лишь обозначился затянутым сплошной дымкой небом и липкой удушливой духотой.

Со слов Боцмана, мокрый сезон может начаться и с затяжного моросящего дождичка, и с мощнейшего ливня, сродни того, от которого спасался директор доисторического зоопарка с богоизбранным погоняловом Ной.

А главное, как эта немецкая сволочь узнала, что у меня есть опыт погружений? Колитесь герр Вольф, колитесь.

Но сперва неспешный глоток пенного, теперь загрызть его — чесночная греночка досталась — нормально. Ням–хрум.

А вот теперь задаем вопросы.

— Дружище Вольф, ты ж мне друг? Ага. Нет, что ты, я не сомневался в твоей дружбе. Уточнил просто. Так вот, друг, слей–ка мне источник твой осведомленности о столь интимных моментах моего прошлого? Это я про дайвинг, ага. Твой старшенький, когда помогал перегружать мое барахло из «головастика» в арендованный контейнер, видел коробку снаряжения для подводного плаванья. Ну да, была такая коробка. Но в коробке тонюсенький костюм–коротыш, грузы и маска с ластами.

С таким набором если меня использовать, то исключительно в качестве наживки. Ах, снаряжение не проблема? Вот прямо сейчас пойдем примерять? А после «дела» все водолазное снаряжение переходит в мое безраздельное пользование на веки–вечные? Ой, как заманчиво, я просто чувствую себя червяком на крючке, при такой–то щедрости.

Герр Вольф, не ходи вокруг, выкладывай детали или ныряй сам.

Если кратко, то сюжет вырисовывался примерно следующий. Третьего дня через хребет Кхам шел небольшой конвойчик. Шел себе и шел. Но, есть на том маршруте одно паскудное место (объективно, таких мест там ой как много, но это просто квинтэссенция паскудности) — узкая колея петляет по обрывистому берегу над горнам озером.

Мерзкое место тем, что озеро это затопленное ущелье, узкое и глубокое. С чертовски холодной водой. Тут деталей я не понял, то ли родниковое озеро, то ли питающая озерцо речушка не успевает прогреваться. Факт в том, что купание ожидается освежающим.

Венцом всего, постоянно подмываемые склоны и, как следствие, постоянные оползни. Мелкие, но для полотна дороги очень неприятные.

Так вот, в это самое паскудное озерцо умудрились уронить машину, груженую солнечными батареями. И теперь в холодных глубинах отмокает самый ликвидный товар по эту сторону «ворот».

Из плюсов — местная кусачая, ядовитая и прочая опасная живность холодных вод не любит. Так что нырять можно относительно безопасно.

— Вольф, а солнечным батареям того, в воде не сплохеет?

— Найн, вакуумная упаковка. Даже если и намокнут, это не мои заботы. Для этого есть другие мастера тысячи рук — умельцы, если по–русски. Но, ехать надо срочно, вот прямо сразу, а то упаковка хоть и герметичная……, но владелец груза нервничает.

— А кто владелец?

Указательный палец с обрызганным ногтем очертил контур перевернутого треугольника. Орден, стало быть.

— Орден открывает офис в Бейджине. Конвой вез туда оборудование и материалы.

Понятно, чего Вольф так напрягается, за решение своих проблем Орден не жлобится на премиальные.

Хороший грузовик без проблем берет сборную панель солнечной батареи размером этак метров 16х16, шарнирную опору с приводом, разворачивающим батарею вслед за солнцем, блок управления, аккумуляторы, анкерный пакет крепления опоры к фундаменту, два десятка мешков цемента для заливки фундамента и десяток ящиков прочей необходимой мелочёвки.

— Вольф, а чего машинами через горы оборудование повезли? Морем не проще?

— Штормит, — пояснил очевидное немец.

— На какой глубине хабар отмокает?

— Точно не скажу, с поверхности машину видно, но без акваланга не донырнуть, мои ребята пробовали.

— А к верёвочке камень привязать и глубину промерить, твои ребята не догадались?

Не догадались, стало быть.

Если машину видно значит глубина не больше двадцати метров. И это я с запасом беру, сказочки про кристально чистые воды, где монетки на глубине сорока метров видны, с этим не ко мне. А не донырнуть — следовательно, глубина не меньше восьми–десяти метров. Лично я на восемь метров в пресной воде нырну. На пределе, но нырну. Вряд ли вольфовы ихтиандры сильно круче меня в этом вопросе. С запасом примем минимум десять метров.

Для аквалангиста глубины более чем комфортные.

— Ну, раз так, тогда какова цена вопроса? Четыреста экю? Герр Волф, это как–то даже не смешно. Попробуйте еще раз, но не ошибитесь, у вас ровно одна попытка.

— Полторы тысячи.

— Вольф, скажи–ка по секрету, змей искуситель из эдемского сада тебе не родственник? Нет? Очень жаль, умеешь ты убалтывать.

— Это понимать — ты согласен.

— Конечно, согласен. За четыре тысячи.

— Э………….!

В итоге договариваемся на две с половиной тысячи экю с солнечных батарей, треть цены любого хабара, который достанем помимо батарей, и комплект водолазного снаряжения мой, при любом исходе дела.

Если быть совсем откровенным с собой, опыт подъема притопленной техники у меня имеется.

Как–то на финише года тысяча девятьсот девяносто третьего от рождества Христова контора, где я рулил транспортом, урвала подряд на установку новомодных вышек сотовой связи. В процессе установки одной из вышек, работяги утопили четырехосный импортный кран.

У нас же как, если ехать в соседнюю деревню за водкой, то обязательно с понтом. Вот ребята и поехали на изделии японской фирмы «Комацу». Как водится, заплутали в потёмках и выскочили на ледок неглубокого озерца.

— А чо, мы едем, смотрим: «Жигуль» с рыбаком стоит, лед, значит, крепкий…. Ик… Ну, мы по колее и даванули…… Ик… а оно хрясь и того………….

В итоге кран по колеса ушел в озерный ил метрах в двадцати от берега. Глубина в месте затопления не больше трех метров, так что верхняя часть крана торчала над быстро схватившимся ледком.

Шеф как узнал про кран, на пару сутокушел в запой. А как вышел, выслал по нашему адресу команду (хотя правильнее сказать — зондеркоманду) «решальщиков вопросов», ездоков рядом с краном притопить, в самом прямом смысле этого оборота речи.

Работяги, по всему, не первую единицу техники топили и даже не вторую. Посему некоторый опыт на этот счет имели и, протрезвев, тихо, но резво слиняли в неизвестном направлении.

Вышедший из запоя, шеф прибыл на место для личного руководства спасательной операцией. Прибыл с комплектом снаряжения для дайвинга, а что баллон полупустой, так это мелочи, главное ведь коробку «Хенеси» прихватить и новую секретаршу.

Пока «спасательная команда» приходила в себя, заблевав мобильный офис паленым «Хенеси», мне пришлось напялить на себя шефово водолазное снаряжение и нырять — цеплять могучий трос к тридцатитонному крану.

Можно сложить былину на два часа пересказа про то, как герметизировали несоразмерный моему хлипкому телосложению гидрокостюм, как утопили пояс с грузами и вместо пояса меня обмотали в три оборота ржавой цепью, прихватизированной у местного сторожевого Бобика или Шарика, как мужики бензопилами выпиливали прорубь, как, стоя на торчащей из воды стреле утопленного крана, подсвечивали мне, любимому, двухкиловатным прожектором, ибо видимость в мутной, густо перемешанной с илом ледяной воде на вытянутую руку не более.

Кран вытащили.

Так и не оклемавшийся до конца, шеф вывернул похудевший лопатник и от щедрот отстегнул две штуки вечнозеленых на всех, плюс полторы мне лично (надо заметить что его «ординарец» Кеша, с обещанием отдать в конторе, тут же стрельнут двести «бакинских» на продолжение банкета). И добавил сверху свою новую секретутку. Широких взглядов человек, не отнять.

После ныряния под лед я промерз до фиолета и твердости дерева. Так что мне как–то не до секретарш было.

А те, кто удостоился внимания шефовой пассии, после сдачи объекта дружно заехали в городской КВД. Говорили — шефа там видели. Врали, поди.

С убежавших в неизвестном направлении «ездунов» путем нехитрых манипуляций с ведомостями и сговора с кассиром удалось получить половину неполученной ими крайние пару месяцев зарплаты.

Неэтично, но что поделать — капитализм на дворе.

Жирный черно–фиолетовый мух (завезли–таки заразу) спикировал на блестящую от пота лысину, и был тут же прихлопнут лопатоподобной пятерней, обильно поросшей зарослями черных волос. Приземистый, но очень широкий в кости и особенно в талии, крючконосый губастый грек с непроизносимым имечком тщательно протер лысину тряпочкой, оторвал свой зад от плетеного кресла и, призывно махнув рукой, поковылял вглубь своего «супермаркета».

Если кто по своему скудомыслию решит, что местная торговля делается в кондиционированной прохладе аквариумов стеклянных витрин, спешу обломать. Гражданин Аппори…. Нет, не так — Апорео……, опять не так, язык сломаешь. Пусть будет гражданин Грек. Хотя некоторые зовут его Турком.

Так вот, гражданин Грек имеет в Порто–Франко бизнес из разряда — «скупаю все подряд за гроши, а потом продаю в три раза дороже».

Народ через «ворота» едет самый разный, совсем не редки кадры, по брови упакованные в ковры, хрусталь, электронику и «Мерседесы» премиум класса. Грек меняет подобные излишества на невзрачные, но очень востребованные в данной местности пикапы, котлы, палатки местного производства и прочие необходимые для выживания вещи.

«Супермаркет» Грека — стоящие в ряд шесть длинных, обшарпанных контейнеров, перекрытых поверху ярусом контейнеров помельче.

Из бесконечного ряда подобных «супермаркетов» хозяйство Грека выделяется чуть меньшей обшарпанностью и подобием мощения по периметру. Отчего вездесущая пыль и особо яростная местная духота воспринимаются чуточку легче.

— Спик инглишь? Ноу? Рашен? Ноу проблем дАрАгой, нет прОблем, — Грек с легкостью полиглота бакланит на дюжине языков и понимает как минимум еще пару дюжин. — Я вам скажу, все эти разговоры о евроинтеграции — сплошная замануха для дешевых пассажиров. Центровые страны — Германия, Франция, Голландия, Швеция, отожмут с терпил весь серьезный бизнес, — Грек извлек гирлянду ключей и принялся отыскивать нужный. — Взять, к примеру, Грецию. Что оставят бедным грекам: туризм и сельское хозяйство. Все остальное бедный грек будет покупать у дяди из Германии, — Грек покосился на Вольфа и резко повернул тему. — Только выгнали турок, только задышали полной грудью, как приходят новые империалисты и отнимают у бедного грека последнее. Да–да этот Евросоюз есть квинтэссенция современного империализма, когда Германия и Франция сосут соки из Греции и………. О, вот оно, — Грек вытащил из недр контейнера стопку костюмов для подводного плаванья, нырнул в духовку раскалённого на солнце контейнера и загромыхал воздушными баллонами.

Перебрав гору водолазного снаряжения, отбираю себе шикарный (а главное толстый — 7 миллиметров) костюм–двойку — жилет и комбинезон. Перчатки и две пары носков потоньше — три–четыре миллиметра. Маску, трубку, ласты, пояс, полпуда грузов, компенсатор плавучести, пару водолазных ножей, пару подводных фонарей и венец всего — акваланг с парой желтых баллонов. Скажу честно, выбирал откровенно лучшее. Платит Вольф, посему какой смысл мне экономить?

Херр Вольф, услышав озвученную цену, скрипнул арийской челюстью и посоветовал Греку засунуть воздушный баллон глубоко в недра греческого организма.

Цена упала вдвое.

Вольф покосился на ласты.

Цена упала еще вдвое.

На ста пятидесяти экю Грек уперся, подобно своим предкам при Фермопилах, и тевтон дрогнул.

— Русский, как тебе снаряжение?

— Снаряжение? Герр Вольф, ох вы юморист, даже круче Петросяна. Не знаете кто это? Это клоун вроде Бени Хила, только еще тупее. Нырять в этом хламе я буду только после того, как вы добавите пять сотен к сумме моей страховки. У меня семья большая. Н–да и прожорливая, — самая прожорливая часть семьи тяжко застонала и попыталась забиться еще глубже в тень под стенкой контейнера.

Скрипнула греческая челюсть и цена упала еще на двадцать экю.

Вольф кивнул, и списал часть долга Грека. Оказывается, барыга должен Вольфу нескромную по местным меркам сумму.

Ну, да это их дела.

— И это, — оскалился Вольф. — Если будут интересоваться, что я покупал, скажи портативную газорезку. Гут?

— Ты у меня не первый раз и не последний, — у Грека явно профессиональный иммунитет на подобные гримасы.

— Вольф, слышал русскую пословицу про долго запрягать, но быстро ехать?

— Это ты к чему? — немец закончил звенеть в утробе «Ящерки» воздушными баллонами и высунулся наружу.

— Строго к тому, что надувной лодки и двух мотков веревки может оказаться несколько маловато для задуманного. Мне, конечно, дико приятен твой жест с водолазным снаряжением, но хотелось бы еще поиметь свою доляну с солнечных батарей и прочего поднятого из воды хабара.

— Что еще нужно? — вот не пойму, чего больше ему жалко денег или времени?

— Компрессор для заправки баллонов, прочная сетка, пять камер от грузовых колес, бензопила и канистра с бензином, полсотни скоб, и ……….. впрочем, время, как понял, жмет, так что достань хотя бы это. А я кое–что по мелочи из своих запасов прихвачу. Так сказать, войду материальными активами в наше общее дело.

Дорога Порто–Франко — Хребет Кхам.

Конец сухого сезона

Без кондиционера на местных маршрутах весьма тоскливо. В кабине не продохнуть, несмотря на открытые окна, насквозь пропитанная потом одежда противно липнет к телу. Пот заливает глаза, мокрая тряпка платка лишь размазывает по лицу соленую влагу. Лицо жжет от залетающих в открытое окно мелких песчинок, наждаком трущих кожу. Нос забит пылью до стояния — почти не дышит. Постоянно хочется пить, но взятый в дорогу запас воды нагрелся и не утоляет жажды. Да что там не утоляет жажды, сама мысль пить теплую, горячую даже воду вызывает спазмы желудка.

Такая вот романтика приключений. Скорей бы уж она кончилась.

Хочу прямо в одежде запрыгнуть в прохладные воды Рейна и не вылезать часок.

Уже семь часов «Татра» пылит в сотне метров за броневиком немца. Пора бы уже и Рейну показаться.

Окаймленная зеленью полоска реки выпрыгнула из–за горизонта совершенно неожиданно. Дорога перевалила через практически лишенный растительности, каменистый холм, увенчанный деревянной наблюдательной вышкой. И вот он, красавец Рейн.

Не шибко–то он красавец, если объективно, мутные воды неспешно текут между поросшими камышом берегами. От реки тянет гнилыми водорослями и тиной, сквозь басовитое урчание дизеля «Татры» прорезается клекот многочисленных пернатых обитателей побережья.

Вот только ожидаемой речной свежести нет и в помине. Н–дэ, я, признаться, надеялся, что микроклимат тут помягче. Что–то купаться сразу расхотелось.

Дорога упирается в поселение с названием Viemar, если верить прострелянному до состояния решета дорожному указателю.

Указатель не жертва боестолкновений. У местных традиция, в дорогу наудачу нужно прострелить дорожный указатель начала и конца маршрута. В Порто–Франко подобного не было, но там за немотивированную стрельбу можно отгрести массу неприятностей, в том числе летальных.

Сам поселок — окруженные полями десятка два домов и втрое большее количество строек разной степени завершённости. Повсюду что–то копают, долбят, режут, пилят, но без спешки. По–немецки обстоятельно, вгрызаясь в каменистый берег Рейна.

Все домики, как близнецы, стены из красного кирпича, острые, покрытые красной черепицей крыши. Ветряков вот только не видно, зато в наличии невысокая водонапорная башня. Централизованное водоснабжение, стало быть. Хм, у них тут и деревянные опоры линии электропередач стоят. Кучеряво живут.

Все это обильно перемешано шатрами, палатками, автомобильными трейлерами, просто наспех сколоченными навесами и прочим временным жильем.

В конце посёлка обнаружилась вполне сносная пристань с десятком плавсредств всех типов и размеров. От переделанного под промысловые нужды прогулочного катамаранчика, до тридцатиметровой самоходной баржи, на откинутую носовую аппарель которой бодро закатывается броневик Вольфа.

Интересно, нас на другой берег переправят или вверх по Рейну прокатят?

Лично мне по душе второй вариант. Осмотреться с воды, это совсем не то же самое, что из кабины–духовки плетущегося в облаке пыли грузовика.

Зубодробительно заскрежетала поднимаемая аппарель.

Каюсь, грешным делом, даже начал высматривать, а не заходит ли со стороны солнца пепелац из «Кин–Дза–Дза». Шорты цвета хаки, как ни крути, на желтые и уж тем более на малиновые штаны никак не тянут. Да и с цаком в носу у меня не сложилось.

На низкой ноте заныл насос, в бортах (именно что в бортах, а не за бортом) забулькала перекачиваемая вода. Баржа осела кормой. Ага, это из носовых балластных танков в кормовые балластную воду перекачали.

Замкнутое пространство ржавых бортов, вой насосов, бульканье воды, чумазый, лохматый матрос в драной кожаной безрукавке, накинутой на голое тело, и главное — вращающейся над мостиком радар, доводят сюрреализм в стиле Данелия практически до абсолюта.

Пойти что ли, перед капитаном пару раз «Ку» сделать. Н–дэ….

Скрежет и вой смолкли внезапно, как отрубило. Только мелкая речная волна плещется о борта грузно покачивающейся на волнах баржи, да муркает на холостом ходу ходовой двигатель.

Выбросив в небо сноп дыма, набрал обороты ходовой двигатель — пошли, стало быть.

Оставив чумазого матроса возиться с креплениями под колеса деревянных клиньев–башмаков, залезаю в кузов «Татры», а с него перепрыгиваю на узкий проход вдоль борта баржи. На гордое название — палуба, узкая лента–решетка из алюминия, никак не тянет. Хоть поручень есть — за борт не навернёшься. Мостки и поручень явно уже местная импровизация.

И что мы имеем при виде с палубы?

Довольно вместительное железное корыто без труда вмещает броневик и «Татру». Даже метра четыре свободного места еще осталось. В ширину «корыто» чуть шире железнодорожного вагона. Над кормой возвышается два яруса надстройки. Судя по блюдцам–иллюминаторам первый ярус каюта. Второй ярус — мостик.

За мостиком гудит машинное отделение.

Причем я совершенно определенно скажу — ворота баржа проходила без надстройки. Надстройку «лепили» уже здесь, второй ярус из родного мостика, первый из того что было под рукой.

Но, получилось крепко.

И зря я грешил на техническое состояние баржи. Ржавчина и скрежет — следствие, скорее, интенсивной эксплуатации, а никак не технической запущенности.

Плывя против течения, баржа выдает не менее ….. Хм, н–да, плавает известно что, а судно ходит. Километры в час это для мазуты сухопутной, мы же теперь моряки, пусть и речные.

Так что девять–десять узлов баржа уверенно делает, и это идя против течения.

— Что–то я не догнал краями? — порыв ветра завернул шлейф дыма в лицо. Ни бензин, ни солярка так не пахнут. Печкой пахнет деревенской. Я заинтригован, надо бы капитана раскрутить на экскурсию в машинное отделение.

Очень эффективно получается, средняя скорость баржи, пожалуй, даже выше чем у грузовика по проселку. А если оно еще и дрова вместо солярки потребляет, это же совершенно несоизмеримые затраты по топливу.

Едва не навернувшись за борт с крутого трапа, попадаю на мостик.

Как тут все приборами нафаршировано, не хуже чем в самолёте.

Компас, радар, эхолот. Хм, под потолком монитор дает обзор с камеры, закрепленной на корме баржи. У задней стенки мигает зеленым и красным солидная стойка радиооборудования.

За стойкой радиоаппаратуры уютно, по–домашнему даже подвешен MG-3. По всему, плохо на Рейне без пулемета, никак даже.

Над MG большая фотография — пара офицеров Кригсмарине позируют на фоне четырехорудийной башни главного калибра.

Видел я фото этой башни, торчащей над исковерканной тушей затопленного в Ла–Плате фашистского крейсера.

На мой взгляд, более высокий человек на фото и капитан баржи имеют явное сходство. Иначе с чего фото вешать?

— Это кто? — капитан баржи подозрительно прищурился в мою сторону.

— Гут парень, из русских, — с ленцой процедил Вольф.

— Русский говоришь? — кэп задумался. — Говорят, русские могут пить ведрами?

— Ведрами? Легко. Зимой, когда нам, русским, становится жарко, мы идем купаться в прорубь. Кэп знаешь, что такое прорубь? Знаешь, гут. После заплыва в проруби мы идем париться в баню. А вот после бани…. После бани, мы играем на балалайка и пьём водка из самовара. Из самовара водку наливают в ведро….Хо–хо Кэп и тут в курсе. А Кэп в курсе, что мы закусываем водка матрешкой? Тоже в курсе. О как! Кэп, да ты знаешь о России больше самих русских.

— Я–я, зер гут, вот сейчас и проверим, — капитан зубами вытащил пробку из пузатой бутыли. С грацией Копперфильда материализовал еще один стакан, до половины наполнил его содержимым бутылки и выдавил туда лимон.

Ром с лимоном, к бабке не ходи.

— Za zdorovie, — Кэп приложился к своему стакану.

— И вам того же, — ухх…….., неплохое пойло, градусов сорок даже обильно разбавленное лимонным соком.

Кэп, довольно хмыкнул и тут же потянулся за пузатой бутылкой.

— Кэп, не гони, лучше просвети на каком топливе твой крейсер ходит?

Кэп выхватил из–за радиостойки внушительных размеров молоток на длинной ручке и пару раз оглушительно припечатал его к задней стенке рубки. Интересная у них коммуникация.

Не прошло и минуты, как в рубку просунулось чумазое лицо под слипшейся русой шевелюрой.

— Гуго, покажи камраду свое хозяйство.

— Легко, щуплый механик целиком втиснулся в рубку и расстегнул ширинку.

— Машинное отделение покажи, клоун, — судя по реакции, капитан ждал от механика подобной выходки.

Щуплый мех пожал плечами, застегнул штаны и кивнул на дверь.

Под трапом обнаружились двери двух кают. Первая запертая, капитанская, по всему.

Распахнутая настежь дверь второй позволяет разглядеть приклеенный к внутренней стороне двери выцветший плакат с полуголой сиськастой певичкой и крохотную каюту.

Каюта размером в половину стандартного вагонного купе, полки–кровати в два яруса только усиливают сходство. Забранный решёткой светильник под потолком, и стена, обклеенная страницами журналов порнографического характера.

Готов поспорить, рукоблудят они тут. Ну, да ладно, это их личное дело, я сюда на машинное отделение пришел смотреть, а не на силиконовые сиськи. Меня в Порто–Франко натуральные четвертого размера ждут.

За каютами ревет моторами машинное отделение. Его крыша — огромный двухстворчатый люк. Сейчас створки люка распахнуты и нутро видно во всех подробностях.

Что у нас тут?

Два восьмицилиндровых бензиновых двигателя. Судя по брутальному дизайну, двигателям лет сорок–пятьдесят. К карбюратору каждого двигателя подходит по блестящей трубе диаметром дюйма три.

Так, а труба у нас откуда?

Труба идет от пузатого бака двухметровый высоты. К баку подводится несколько труб помельче. Вот эта — запотевшая, явно охлаждение забортной водой. Похоже, этот бак — охлаждение газа и очистка от золы и прочих вредностей.

А вот этот, самый пузатый, излучающий ощутимое, даже на местной жаре, тепло, я так понимаю котел.

А куда дым уходит? Будем колоть механика на детали.

Механик кололся, как сухое полено. Кололся с видимым удовольствием.

Согнувшись над палубным лючком, мех вытащил охапку мелко напиленных чурбачков. — Там топливный бункер, — пояснил мех.

— Запас хода какой?

— Полной загрузки бункеров хватает на сутки хода.

Механик высыпал дрова в пышущий жаром цилиндр котла.

— Это реактор с обратной тягой, сварен целиком из жаропрочной стали. Сверху закидываем дрова. Они сперва подсушиваются, затем, постепенно прогорая, оседают вниз. Как треть топлива в реакторе выгорит, так подкидываем новую порцию. На среднем ходу три раза в час получается.

— А чего он не дымит?

— Разрежение от двигателей создает обратную тягу. Горючий газ, по вон той трубе под реактором, подается в теплообменник, где охлаждается забортной водой. Потом охлажденный газ очищается от золы, влаги, смол и прочих гадостей вот в этом фильтре–очистителе. Тут сверху центробежный фильтр удаляет крупные частицы.

Потом на мелкой сетке удалятся мелкие частицы.

И в конце на пластинчатой гирлянде конденсируется водяной пар.

После фильтра–очистителя газ поступает в систему питания двигателей.

— Заводится плохо? — интересуюсь у механика.

— Нормально, но долго. Минут двадцать разогревается реактор. А потом пару минут запускать моторы от бензинового пускового двигателя, — поясняет мех.

— По мощности как, большие потери?

— Не знаю даже, — потер переносицу мех. — Процентов тридцать, пожалуй. Больше двух тысяч оборотов двигатель не выдаст, газ не успевает прогорать. Мы на полутора тысячах ходим, если прижмет, до тысячи восьмисот поднимаем, выше никак. Двигатели дефорсированны процентов на двадцать. Газу высокая степень сжатия не позволяет нормально заполнять цилиндры. Пришлось под головки блоков прокладку увеличенной толщины ставить. Зато в ресурсе выигрыш. По мощности, с каждой десятилитровой восьмерки сто сил снимаем, точно, — подвел итог механик.

— Дрова сами заготавливаете?

— По–разному. Иногда сами, но в основном бункеруемся в прибрежных поселках.

Навстречу барже шустро прошел баркас с крупнокалиберным браунингом на носу.

— Речной патруль, — пояснил мех. — Азиаты пошаливают на реке. Пришлось обзавестись военным флотом, — чуть иронично пояснил мех.

За полдня путешествия вверх по Рейну из интересного стоит отметить только кирпичный завод. Унылый барак с приземистой, закопчённой, кирпичной трубой по центру. Стелящийся вдоль берега, жирный, густой дым усиливает сходство с крематорием почти до абсолюта.

Длинные навесы непонятного назначения. Чуть в стороне груды колотого кирпича, отвалы глины и торфа. На длинной заводской пристани аккуратные пачки готовой продукции: кирпича, черепицы, пузатых керамических труб. Натуральный концлагерь.

При всей визуальной унылости, кирпичный завод — флагман немецкой экономики. Немцы очень удачно оседлали залежи качественной глины, торфа для топлива и реку в качестве отличной транспортной артерии.

Отсюда в Порто–Франко и на базы Ордена везут кирпич, черепицу, керамические трубы.

Второй кит немецкой экономики — сельское хозяйство. Поля, плантации, рощи молодых оливок и фруктовых деревьев попадаются на удивление часто. Капитальных строений очень мало, все те же, что и в городе палатки, навесы, трейлеры, зато вокруг все распахано и посажено.

На текущий момент в основном немцы кормят Базы Порто–Франко и поселенцев, расселяемых к северу от города.

Пока доберёшься до места жительства, пока обоснуешься, пока поле распашешь и ждешь первого урожая, кормиться будешь продуктами, выращенными в долине Рейна. Кормится не бесплатно, естественно.

В мокрый сезон река вздувается, потоки воды намывают на берега слой плодороднейшего ила.

У уреза воды растет все, что посадишь.

Лично у меня есть ощущение, что прикопай на бережечке Буратину, на манер Саида из «Белого солнца пустыни», так Буратино пустит корни и заколосится.

А если мимо Буратины пройдет товарищ Сухов с неизменным чайничком, то Буратину можно смело закапывать в любом месте — урожай гарантирован.

Выше по берегу, на каменистых, бедных влагой почвах отлично растут кукуруза, виноград, оливки, ячмень.

А вот скотины совсем не видно. Несчастных буренок от местных хищников заперли по хлевам и загонам. Мне Боцман рассказывал жуткую историю про стадо бяшек, сожранное местным зверьем вместе с пастухами.

На мясо бьют дичь. Ловят речную и морскую рыбу. Мечтают о рыбо–консервном заводе, и строительстве прибрежной дороги в сторону азиатских анклавов.

До переправы через Рейн азиаты свои товары повезут на своих условиях, а вот дальше строго на условиях немцев. Такой вот незатейливый протекционизм.

Всю ночь баржа тупым носом неспешно подминала встречное течение Рейна, с рассветом свернув в первый крупный приток.

Незаметно исчез запах тины, да и вообще за ночь здорово посвежело. Каменистые проплешины на берегу сменились сплошным ковром сочной зелени. Изменился и сам берег. Могучий Рейн неспешно нес свои воды между отлогих, равнинных берегов. Здесь же река все больше стискивается крупными холмами, попадаются промытые водой теснины отвесных скал.

Стекающая со склонов хребта Кхам река выгодно отличается от Рейна чистой, прохладной водой. С борта баржи видны блестящие чешуёй бока метровых рыбин, испуганно шарахающихся от проходящей баржи.

— Гуго, вы рыбу ловите?

Мех рассеянно кивает — ловим.

— На спиннинг или на удочку?

— Сачком, — откровенно лыбясь, мех взглядом стрельнул мне за спину.

Н–дэ, на задней стене рубки висел «ОТЕЦ ВСЕХ САЧКОВ» — затянутый крупноячеистой сеткой метровый обруч, нанизанный на длиннющий шест. Таким девайсом рыбу не ловят, ее черпают.

Пока я при помощи ведра забортной воды, разлеплял заспанные веки, двигатели убавили тональности, баржа поворачивала к берегу. Пришли, стало быть. Куда, интересно?

Пляж с парой вытащенных на песок лодок. Крохотная пристань, скорее даже бревенчатые мостки. Пришвартованный к мосткам, в такт волне покачивается небольшой гидросамолет. Второй гидросамолет вытащен далеко на берег в сторону вросшего в землю топливозаправщика. Этот свое уже отлетал, а топливозаправщик свое отъездил.

Выше на берегу мощное каменное строение. Сложенные из неотесанного дикого камня стены. Узкие, забранные толстой решёткой окна. Потемневшая от времени медь крыши.

Швы между камнями стены обильно затянуло толстым слоем лишайника. Понизу так сплошной зеленый ковер. Что бы так обрасти, не один год нужен.

Над крышей здания торчит штырь телескопической антенной мачты. Чуть в стороне основательные постройки хозяйственного назначения. Белье вон на веревках развешено.

— Вольф, что это за место? Домик с виду старше меня, а люди в этом мире совсем недавно?

— Раньше здесь была база орденской гидроавиации. Отсюда исследовали хребет Кхам и северные территории. Потом основной аэродром перенесли северней в район Мунвэ, а здесь оставили промежуточный.

Ну да, логично. Плановую разведку местности удобнее вести именно с применением гидросамолётов. Аэродромов строить не нужно, сгодится любой крупный водоем. Удобно топливо по реке подвозить, опять же.

Распугав раскудахтавшихся пестрых куриц, вслед за немцем поднимаюсь к дому. Пахнет свежей выпечкой, жареным беконом и кофе. Под пристроенным к стене дома навесом завтракают пятеро мужчин. Трое патрульных Ордена, пилот и хозяин дома, судя по выправке, в прошлом военный.

Нас уже ждут.

Хозяин поднялся из–за стола, как со старым знакомым поручкался с Вольфом: — Хватайте тарелки, сейчас принесу яичницу с беконом и кофе. Сок будет кто?

Конечно, будет!

Правильный завтрак нужно начинать со стакана свежеотжатого сока, а заканчивать чашкой крепкого кофе.

Там — за воротами я о таком даже не мечтал. Тупо не знал, что так можно. Зато здесь — в новом мире, активно навёрстываю упущенное.

— За завтрак один экю, — это уже в мой адрес, остальные явно знакомы с местным прейскурантом.

Под плотный завтрак приглядываюсь к Орденским гвардейцам. На всех троих добротные камуфляжи, не новые, разношенные, явно не раз стиранные. Рации с гарнитурой, разгрузки, у мужчин тактические перчатки, ножи, внушительные пистолеты в кобурах — упакованные ребята. Эти волки явно не стоят «вратарями» на КПП орденских баз.

Командиру далеко за сорок, явно тертый дядька. Рядом с ним к стене прислонен изрядно потертый FN FAL в десантном исполнении и кондовая армейская радиостанция в окрашенном тёмно–зелёной краской металлическом корпусе.

Напротив командира допивает третью чашку кофе коренастый крепыш с рельефной мускулатурой, про таких говорят — перепрыгнуть легче, чем обойти. Это наш пулеметчик. В иностранных пулеметах я не силен, но классический М60 сложно с чем–то спутать.

Чуть в стороне, надвинув на глаза камуфлированное кепи, дремлет женщина неопределённого возраста. Лица мне не видно, но о возрасте женщин красноречивее всего говорят кисти рук. Так вот эта дама, как минимум, ровесница командира группы. На коленях дама баюкает мощную снайперскую винтовку — снайпер, стало быть. У неё под брюки белые колготки не надеты?

Хм, еще характерный штришок — не бывает женщин без сережек. Даже на местном фронтире, хоть скромная серебрушка, да блестит в мочке уха. А тут, не то, что серег нет, у этой дамы уши не проколоты. Серьезный подход к своему ремеслу.

Закончив с на удивление вкусным завтраком (еще бы он был не вкусным, после почти суточной голодухи на свежем–то воздухе), вполголоса интересуюсь у немца относительно патрульных, — Вольф, это болельщики нашей сборной? Или не все так просто?

— Не все, — немец с виду сама безразличность. — Заканчивай жрать, пора выдвигаться.

Пока я завтракал, матрос баржи в компании пары хозяйских сыновей резво менял дислокацию солидной кучи сухих полешек, от навеса на берегу в темные глубины бункеров баржи.

Четыре куба дров обошлись капитану в сто экю. Это примерно часов на десять хода. Значит в час примерно десять экю.

При цене дизтоплива в один экю за литр, газогенератор весьма рентабельным получается, даже с учетом потерь мощности и заморочек с обслуживанием.

Это для автомобиля балластная тонна веса газогенератора и полтонны дров критичны. С учетом падения мощности на треть, так и совсем печально.

А самоходная баржа эти пару тонн не заметит.

Капитан договорился с гостеприимным хозяином на полную бункеровку на обратном пути. Хозяин с довольным видом потирает волосатые ручищи.

Чего никак нельзя сказать об его отпрысках, уныло посматривающих в сторону двуручной пилы и здоровенной плахи с воткнутым в нее топором.

Через два часа монотонного заплыва вдоль все более сближающихся берегов баржа причалила к каменистому, резко переходящему в глубину берегу. Заскрипела опускаемая аппарель.

Втыкаю передачу заднего хода, нога чуть придавливает педаль газа, еще чуть–чуть. Плавно отпускаю сцепление и «Татра» выкатывается на берег. Не забуксовать бы. Хотя нет, место грамотное, практически голый камень с редкими пучками растительности, негде тут буксовать.

Рыкнув моторами, баржа еще больше наползает на берег. Капитан отрабатывает возникший после избавления от веса «Татры» отрицательный дифферент.

Броневик Вольфа выкатывается на берег, с хрустом сломав пару молоденьких деревьев, описывает полукруг и въезжает на не слишком укатанную колею.

Отпускаю немца на сотню метров и трогаюсь в след. Здравствуй, хребет Кхам.

Хребет Кхам — две параллельные горные гряды разделенные долиной, общей шириной километров сто — сто двадцать.

Горы старые в геологическом аспекте. Ветер, вода и солнце основательно сточили некогда острые клыки вершин.

Северный Кхам более высокий, поросший куцей растительностью. Южный Кхам пониже, с пологими, обильно поросшими хвойным лесом, склонами.

Меня очень беспокоит проходимость Вольфовой бронемашины, всё–таки семь тонн при не очень мощном двигателе. Но пока немец не очень быстро, но уверенно прет по петляющей между склонов колее.

Если и дальше будем продолжать в таком темпе, на месте будем часа через три.

Если честно, я впечатлен мастерством немца. Дорога один бесконечный поворот, причем поворот на спуске или подъеме и обязательно с наклоном колеи.

Распугивая длинноногих, очень грациозных, похожих на земных косуль копытных, петляешь — кружишь по склонам, чтобы увидеть на соседней горушке ржавый остов брошенного у дороги грузовика мимо которого проезжал полчаса назад.

Еще больше, с самого отъезда из Порто–Франко меня беспокоит, зачем Вольф взял на дело «броню»?

Присутствие гвардейцев Ордена не выходит за рамки разумного. Охрана подобного груза это нормально. А вот «броня» не то, чтобы избыточна, но шанс уронить ее с узкой ленты маршрута неприлично высок. Чуть недовернешь в повороте и все — четыре трупа возле «танка» украсят утренний пейзаж. Это если я трупы достану и возле «танка» разложу.

Ан нет, впереди упорно карабкается по склонам семь тонн брони, ощетинившихся пулеметом. Просто так Вольф этого делать не будет. Он вообще предпочитает не рисковать.

А значит, настраиваемся на неприятности.

Колее надоело петлять по склонам и она свернула в пересохшее русло горной речушки. Почти шоссе по местным меркам, самый безопасный участок на всем маршруте, даже особо крупные валуны кто–то заботливо сдвинул с маршрута. Зато в мокрый сезон, судя по наносам песка, веток и подмытия склонов, это место абсолютно непроходимо. Соответственно, с приходом дождей, все, что за хребтом Кхам, наглухо отрезано от снабжения.

Разве что камикадзе какой по отчаянной нужде перелетит через хребет. Или моряки–отчуганы поймают окно между штормами и проскочат морем.

Не зря азиаты всем миром дорогу вдоль побережья строят. По слухам, самый суровый налог у них — транспортный.

Хочешь — плати.

Не хочешь — все равно плати.

Не можешь заплатить — стройотряд имени «Прибрежного пути в светлое завтра» ждет тебя.

С дорожно–строительной техникой, точнее, с топливом для нее у азиатов намного хуже, чем никак. Посему упорные желтомордые ребята (и девчата, и даже местами их дети, что уж там), вгрызаются в прибрежные скалы при мощи кирок, мотыг, лопат и тачек.

Понятно, что скорость ведения работ столь «передовыми» методами, мягко скажем, неспешна. Но разве могут такие мелочи напугать тех, чьи предки возвели единственный рукотворный объект, видимый невооруженным глазом с борта орбитальной станции. Это я о Великой китайской стене, если кто в школе уроки прогуливал.

Немцы, ведущие навстречу азиатам свой участок прибрежной трассы, строят его в основном на бумаге. По факту, немцы саботируют стройку.

Вот когда русские (или еще кто) наладят регулярные поставки топлива, вот тут мы в работу не жалея сил включимся. А пока извините, у нас понасущней проблемы есть. Тем более что мимо нас — немцев, дорога все одно не пройдет. Гешефт гарантирован — так зачем бюргерам напрягаться?

За мыслями о транспортных проблемах пропускаю момент, когда скалы расступаются в сторону, выпуская маленькую колонну на простор межхребетной долины.

Ох, мама дорогая, красотища то какая!

Кряж северного Кхам, сверкая снежными шапками, нависает над долиной, одновременно давит своей массивностью и создает ощущение, что это именно горы подпирают жиденькие облака, облизывающие горные вершины. И над всем этим великолепием парят пара огромных, похожих на орлов птиц.

Поросшая сочной травой и густыми зарослями высоких кустарников, долина повышается на запад, плавно изгибаясь к северу. На восток и на запад линия горизонта отскакивает почти на предел видимости невооруженного оптикой взгляда. В сторону запада смотреть, окромя природных красот, особо не на что.

А вот в восточном направлении пейзажи поинтересней. На протяжении трех–четырех километров долина плавно понижается, утыкаясь в хрустальные воды, окруженного редким лесочком, горного озерца. На мой вкус, идеальное место для курорта.

Чтобы получше рассмотреть местные красоты, глушу «Татру».

Ууууупс, тихо–то как.

Свежий ветерок выдувает из кабины запахи работающей машины. Взамен душной тесноты, кабину наполняет чистейшая горная свежесть с едва уловимыми, терпкими нотками аромата горной растительности.

Ээээххх…., дышится то как!

Что там у нас такое инородное на береге озера примостилось? Понятно, что не курорт, но мне хочется деталей.

Аккуратные домики, один, второй, третий, четвертый… хотя нет, это, скорее, амбар или скотник какой. Ага, вот еще группка строений. А это что такое на мыске белеет, церквушка что ли? Очень похоже на то. Вот только крест над крашеными мелом деревянными стенами какой–то неправильный.

С точки зрения православного (машинально поправляю крестик под майкой), на богомерзком западе слишком много всякой ереси: католики, протестанты, баптисты, адвентисты, мормоны, масоны.

Хотя нет, тут перебор, пожалуй, масоны, это из другой оперы.

Ну да бог с ними, с масонами.

И без них еретиков хватает, и у каждого свои вариации на тему главного религиозного символа. Но благодатный огонь нисходит исключительно к православному священнику.

А еще я был пионером. И комсомольцем, кстати, тоже. Хотя и недолго, кончились комсомольцы.

Это я все к тому, что, поди, угадай, люди какой именно веры в это благодатное место на постой въехали.

Смотрим дальше.

Приземистые каменные домики, соломенные крыши, сложенные без раствора каменные изгороди вокруг квадратов полей. Техники вот что–то невидно.

— Русский, ты чего встал? — руша идиллию, хрипит рация голосом Вольфа.

— Провожу рекогносцировку на местности. Вольф, что это за курорт у озера?

— Сектанты какие–то. Лет семь назад тут общину основали. То ли баптисты, то ли очень хитровыкрученные мормоны. О! вспомнил — хаббардисты.

— Сайентологи, — поправил немца мягкий мужской голос. — Удачной дороги и да прибудет с вами ЕГО воля!

— Ага, спасибо, и вам того же, — будьте вежливы с незнакомцами и да воздастся вам. Еще бы знать, что это за секта сайентологи и кто такой Хаббард. А ну, как они практикуют всякое противоестественное! Голос–то у мужика слащавый больно.

Впрочем, рация молчит. Неизвестный сладкогласий сайентолог никак не прореагировал на мою реплику.

Колея втягивается в узкую, глубокую расщелину северного Кхам. Аллес, прощай Европа. В местной географии это уже дикая Азия.

Но вот так вот, сходу, лихим моторизованным наскоком, ворваться на Азиатские просторы не получается.

Около получаса ждем встречный конвой.

Почему ждем?

Да потому, что не разъехаться. Прямо по курсу ожидаются теснины и горные тропы, как в анекдотах про грузин — справа скала, слева обрыв, а на тропе я такой красивый. Только вот что–то не смешно мне.

Наконец, со стороны северного Кхам появляется облако пыли, по мере приближения из облака проявляются дико лифтованный «110 Ровер» охраны и два фургона на шасси «Унимога» с крупными красными крестами на бортах и кабине.

«Ровер» охраны притормозил возле бронемашины Вольфа. Судя по жестам, стороны обмениваются информацией на маршруте. И информация эта хороша для всех.

Мы никого не встретили, значит для встречного конвоя дальнейший путь чист.

Встречный конвой бодр и весел, а значит предстоящий нам кусок маршрута они прошли без приключений. Что лично в меня вселяет некоторый оптимизм.

Не знаю, кто был тот герой–первопроходец, но он проложил через горы единственно возможный для проводки крупной техники маршрут. Ущелье виляет, местами сужается так, что по зеркалам барабанят стебли жесткой, горной травы, пучками растущей из трещин и щелей склона. Но главное, обеспечивает плавный подъем на протяжении минимум восьми километров.

А скатившиеся со склонов на дорогу валуны, и даже небольшие оползни это мелочи в масштабах маршрута. Хотя пару раз мужская часть приданого усиления бодро выскакивает из бронемашины на предмет расчистить дорогу.

Первое ущелье незаметно переходит в другое, не слишком длинное, но заметно более крутое и весьма обильно поросшее сочной зеленью.

Зелень — это хорошо, монотонная однотонность южного Кхам изрядно надоела. А вот крутое, это плохо, по моим ощущениям дизель «Татры» уже начинает задыхаться. А тут мало того, что придется насиловать машину на пределе, так еще и мощность, отдаваемая мотором, будет падать по мере подъема. Хорошо хоть «Татра» пустая практически.

Впрочем, пустой ей пришлось быть совсем не долго. Не одолев и трети подъема, бронемашина Вольфа раскорячилась поперек колеи, всем видом демонстрируя «ну не шмогла я, а так старалась».

И зачем нам эти пляски с броней? — О, духи гор, ответьте мне. Какой смысл тащить «броню» в эти горы? С кем тут воевать на броне? С горными козами разве что.

Духи молчат.

Козы недовольно фырчат с высоты окрестных скал.

Молчите и ладно. Мы сейчас напрямую у Вольфа спросим.

Цепляя за «Татру» покрытый налетом ржавчины толстый трос, интересуюсь у немца, а какого, собственно, я таскаю тяжести в разряжённой атмосфере высокогорья (не то, чтоб было слишком уж высоко, но на километр–полтора от уровня моря мы поднялись с гарантией).

Немец замялся. Глаза забегали.

Соврет? Нет?

— Ммм…. Да…. Ты понимаешь…, — немец сглотнул, как–то виновато посмотрел и выдал. — Я давно договорился продать бронемашину китайцам. А тут такая удача, Орден покрывает расходы на эвакуацию его груза. И броня нам не помешает……… наверно.

— Твою мать!…………………… Он на заправке решил немного гешефта выжулить!!!

От избытка чувств пинаю бронированный бок «Ящерки».

— Вольф, я тебе уже говорил: где такой немец побывал, там евреям делать нечего. От слова — совсем. Это я тебе ответственно заявляю. Ох, недаром они от вас на Зион свалили.

— Говорил, — немец виновато лыбится и разводит руками. Мол, не мы такие, жизнь такая.

Ущелье переходит в небольшое, почти круглое горное плато.

Оцепляем бронемашину от «Татры», со слов немца, дорога теперь пойдет вниз в основном. Проехав мимо брошенного на плато остова трудяги–бульдозера с выцветшей надписью «Caterpillar», въезжаем на пологий спуск, прорезанный в покатом склоне не иначе как этим самым бульдозером.

Судя по отблескам озера в конце долины, мы добрались. Что не может не радовать. Крутить баранку пятнадцатитонного грузовика, это совсем не то же самое, что рассекать с ветерком на легковушке.

А если у тебя на хвосте болтается прицеп весом в семь тонн и дорога сродни тропе Хошимина.

Устал я, короче. Причем не физически, а морально, что ли. Целый день на нервяке по жаре и всухомятку. А ведь еще впереди забава с веселыми нырками на глубину двадцать метров в водичку вот этого вот живописного озерца.

Озеро и в правду живописное. Не так давно, в геологическом аспекте, тут было уютное горное ущелье. Глубокое, извилистое, с очень крутыми, местами почти отвесными, склонами, поросшими, похожими на голубые ели, хвойными деревцами. По дну ущелья щебетала хрустальным потоком небольшая речушка. Щебетала, щебетала, и дощебеталась до того, что подмыла основание огромного скального выступа. Выступ не перенес такого обращения и, падая, прихлопнул виновницу. Попутно перегородив ущелье пятидесятиметровой дамбой.

Речка подросла до озера, а с образовавшейся поперёк ущелья плотины весело загромыхал водопад.

Дорога кошмарным серпантином, хорошо хоть не длинным, падает на дно ущелья и змеится по осыпям, зажатая между водой и скальными склонами.

Где–то тут должна караулить груз группа людей Вольфа. Тех самых, что глубину, на которой груз притоп, замеряли.

Бронемашина немца неожиданно остановилась и даже немного сдала назад. С моего места не видно, но вроде как из кустарника на склоне кто–то вылез и вскочил на подножку бронемашины.

Что там за кипеш у Вольфа, мне не видно, зато видна торчащая над поверхностью воды смятая кабина грузовика. Не наш клиент, наш глубже должен быть. Да и ржавая она слишком.

Место, однако, тут и вправду противное. Две потерянных машины на километр дороги это перебор.

— Русский, мои люди тебе покажут место, откуда будем вести работы. Начинайте готовиться к погружению, я буду через час, — сообщила рация.

Готовиться, это я запросто. Заодно и с «людьми» пообщаемся, если хорошо зайти с разговором, можно собрать немало ценной для новичка информации.

Вот и они, кстати. Из–за бронемашины неспешно вышли двое.

Что сказать, формально к ним можно применить термин — люди. Но правильнее будет сказать — подростки. К гадалке не ходи — брат и сестра, похожи как две спички из одного коробка.

Девушке семнадцать–восемнадцать земных лет. Рослая, сухощавая, с практически не заметной грудью. Загорелое приятное лицо, с чуть заострённым подбородком, тонкими губами, голубыми глазами, равнодушно смотрящими из под козырька полевого кепи.

На старой земле вполне могла бы выбрать карьеру модели. Там именно такой тип женской красоты востребован. Местами.

Про таких мой батя говорил, — Сынок, при общении с такими воблами, главное об какой–нибудь выступ не поцарапаться.

Ее брату не больше пятнадцати. Хотя ростом он не уступает сестре, но присутствует в фигуре и походке что–то мальчишеское. Те же, что и у сестры, тонкие черты лица, едва заметные веснушки, голубые глаза и соломенные волосы, торчащие из–под кепи.

И предательский прыщик на носу, свидетельство бушующих в организме подростковых гормонах.

Одеты одинаково. Похожие на кеды, кожаные мокасины местного производства. Предельно короткие шорты цвета хаки. Расстегнутые, изрядно штопанные, светло–зеленые куртки из плотной ткани. Фляги на ремешке через плечо. На головах кепи с небольшим козырьком и длинным, прикрывающим уши и шею матерчатым затыльником, больше всего похоже на головные уборы японской императорской армии времен второй мировой.

На шеях и запястьях повязаны безвкусные плетеные шнурочки, придающие ребятам слегка хипарский вид.

Вооружены охотничьими винтовками с весьма недурственной оптикой. У девушки семисотый Ремингтон. У парня не пойму, что именно, но в том же 308 калибре.

Винтовки в идеальном состоянии, хотя оружие явно не первой свежести. Следят за оружием ребятки.

Прочих опасных побрякушек, навроде ножей или пистолетов, не наблюдается.

— Дензел, — парнишка плюхнулся около меня на сиденье и заёрзал, поудобнее пристраивая винтовку.

— Грета, — девушка подсадила в кабину симпатичного зверька и заняла оставшееся место.

— Дэн, можно просто, Русский, — а сам с интересом наблюдаю, как смешная помесь енота с лемуром вытащила из под пассажирского сиденья блестящий пакет с остатками каких–то вкусняшек. Умилительно стрельнула в мою сторону лукавыми глазищами. И, не услышав возражений, аппетитно зачавкала добычей.

— Ошо, — ласково потрепав за огромными ушами, представила зверька девушка.

— Ваши родители большие поклонники братьев Гримм?

— Понятия не имеем. Мы их не помним почти, — Дензел наконец–то пристроил винтовку между ног.

— Они погибли на первой Базе, — тоном снежной королевы добавила Грета.

О как, «первая База». Можно подумать, что гибель на «первой Базе» мне о чем–то скажет. До сих пор ни о чем подобном не слышал.

Сейчас же Базы именуются в соответствии земным регионом с которым они связаны. И никаких порядковых номеров не имеют.

Или имеют, но кому попало, об этом не сообщают.

Оснований не верить им, нет. И получается, что Дензел и Грета выросли в этом мире.

Интересные кадры. У меня к вам целое море вопросов. Да что там море, океан вопросов.

Но, не будем торопить события. Сперва присмотримся, а потом попробуем разговорить ребят.

Точнее, принюхаемся. Не пахнут ребята. И зубы явно чистят. Следят за собой.

Они явно уже с неделю тут сидят. А выглядят опрятно. Куртки подраны и заношены, но это скорее от интенсивного использования, а не от неопрятности. В остальном все очень цивильно.

Патрульные, возвращающиеся в Порто–Франко из недельного патрулирования, не просто воняют потом, они смердят. Не все, конечно, но очень многие.

Да что там патрульные. В моем первом заезде в местные пампасы Руди решил, что мыться в холодной воде прерогатива исключительно северных унтерменшей. А истинному арийцу вполне достаточно плеснуть пару горстей воды на морду.

Как следствие, на обратном пути ваш покорный слуга и его лохматая собака имели сомнительное удовольствие вдоволь нюхнуть крепкого арийского пота. Было у меня даже подозрение, что вредный немецкий пацан мне так за Сталинград и Курскую дугу мстит.

А эти «детки» скрупулёзно следят за собственной гигиеной. И это в условиях дичайшего фронтира.

К подобному нельзя придти самостоятельно, это системное воспитание.

Не все так просто с этой парочкой. Посему проглотим банальное оправдание, — Извините, я не знал, что так случилось.

И помолчим. Подумаем. Понаблюдаем.

— Вот за тем валуном прими вправо.

Интересно, какой язык для них родной? Со мной они говорят на неплохом немецком. А когда Ошо вытащил из–под сиденья свою добычу, Грета совершенно явно читала, что написано на упаковке. Значит язык Шекспира или, скорее, его американская мова им совсем не чужд.

Так, вот валун. Где тут спускаться?

Хм, а валун–то свеженький, совсем недавно сюда скатился. А вот еще один свежачок, чуть ниже по склону.

Трясёт тут горки–то, частенько трясет.

Спуск к воде ребята нашли не то чтобы хороший, совсем наоборот — ужасный спуск. Но, к сожалению, единственно возможный в пределах видимости.

Спуститься на облюбованную ребятами практически ровную площадку в десяти метрах над уровнем воды я спущусь.

А вот подниматься обратно на дорогу, да еще груженым? Не то чтобы невозможно. Но без лебедки определённо не обойтись, да и несколько мешающих деревьев придется спилить.

Но, это мелочи, никто не обещал, что будет легко. В остальном место просто дар божий.

Мощный бампер «Татры» проламывает подлесок, машину ведет юзом на покрытом свежими осыпями склоне. Протектор сдирает с камня тонкий слой лишайника и отказывается цепляться за голый камень. Ощущение сродни езде в гололед на лысой резине.

Дензел и Грета активно обогащают лексикон заковыристыми оборотами русского фольклора. С советами под руку, однако, не лезут. Лишь изредка и исключительно по месту дают точные, лаконичные подсказки.

Приехали!

Сейчас дух переведем, за кустики сбегаем и за работу.

До темноты еще часов шесть. За это время надо по максимуму сделать все подготовительные мероприятия. Машину заправить, временный лагерь разбить, плавсредства для подъёма и транспортировки хабара приготовить. Въезд обратно на дорогу почистить, но это уже явно завтра.

Уже разбитый временный лагерь нашелся за теми самыми кустиками, в которые мне так хотелось.

Камуфлированное полотнище тента натянутое между деревом и верхней дугой силового каркаса мощного багги.

Ну да, не пешком же брат с сестрой сюда добрались.

Под тентом, натянутым исключительно для защиты от солнца, раскатаны два толстых туристических коврика. Легкие одеяла, тонкие подушки. Чуть в стороне — выложенный из закопчённых камней, очаг с парой рогулек. Ворох порубленного хвороста. Вот, собственно, и все изыски.

— На ночь тут располагайся.

Грета — ты сама доброта. У вас под тентом места еще на пятерых хватит. Орденскую охрану мы вряд ли тут увидим. Да и герр Вольф, скорее всего, предпочтет провести ночь в бронированном чреве «Ящерки».

Раскатываю в указанном месте свой джентльменский набор — туристический коврик и легкий спальник. Интересно кто у меня соседом будет? Или соседкой?

Пока обустраиваю постель, детально рассматриваю багги. М–да, однозначно вещь. Хочу такой же.

Мощный, сваренный из легкосплавных труб каркас. Рычаги подвески, как бы не больше метра длиной. Пружины под стать рычагам. Клиренс у багги никак не меньше сорока сантиметров.

Полный привод на все колеса. Здоровенные покрышки, с некогда агрессивным протектором, не каждый джип такими похвастаться может.

Днище и борта багги — дюралевый кузов. Причем, на мой взгляд, кузов герметичный. Идея явно заимствована у немецкого Швимвагена.

— Плавает?

— Если честно, то нет.

Всё равно — сильно.

Продолжаем осмотр. Опускающееся ветровое стекло из прозрачного пластика. Два просторных пассажирских места, разделённые тоннелем карданного вала.

За высокой спинкой сидений спрятан плоский бензобак.

Над бензобаком примятый рулон брезентового тента — место еще для двух пассажиров или дополнительного груза. В сезон дождей натягивается на трубы каркаса и неплохо защищает от дождя и брызг.

За бензобаком двухлитровая бензиновая четверка японского происхождения. Точнее не скажу, ибо с японскими легковушками дел не имел.

Аккумулятор и генератор закреплены очень высоко. Небольшой минус устойчивости, зато огромный плюс при преодолении брода. Семьдесят сантиметров брода для этого багги помехой не будут.

Что еще? Две сетки–багажника, есть у меня подозрение, что в прошлом это были тележки в супермаркете. Две дополнительные канистры под бензин. Шесть мощных фар — четыре вперед, две назад. Небольшая электрическая лебедка на переднем силовом бампере. Радиостанция с двухметровой удочкой антенны.

— Нравится? — Грета почесывает раздувшееся брюшко налопавшегося вкусняшек Ошо. Зверек млеет от счастья и смешно дрыгает лапами.

Нравится ли мне это агрессивно–брутальное и в тоже время сугубо функциональное чудо местного автопрома?

— Не то слово, имею слабость к красивым инженерным решениям. Н–да, давайте уже выгружать снаряжение и думать, как будем груз поднимать.

План Вольфа прост до примитивности.

Я, любимый, ныряю к затопленной машине, и в непроглядной озерной пучине, отмахиваясь от местных мегалодонов и ихтиозавров, пытаюсь закрепить груз к спущенной с поверхности веревке. Из лодки немец за другой конец веревки вытаскивает груз на поверхность, и по мере накопления отвозит на берег.

Не наш это метод, решительно не наш.

Вооружившись бензопилой, за час заваливаю в воду десятка два деревьев растущих у кромки воды.

Деревья вокруг озера растут как на заказ. Прямые стволы толщиной сантиметров пятнадцать, нижняя часть стволов начисто лишена сучьев, в верхней части кисточка веток, покрытых зеленовато–голубыми, мягкими иглами. Этакая помесь молоденькой корабельной сосны и кипариса.

Теперь спилить верхушки деревьев чуть ниже сучьев, спихнуть стволы в озеро. И пусть Дензел и Грета сплавляют по мелководью получившиеся бревна и решившего освоить азы серфинга на бревне Ошо.

Крохотная, буквально на пару метров вдающаяся в берег, мелководная бухточка назначается верфью. В ней будем строить флагмана нашего спасательного флота.

— Отсель грозить мы будем шведу?

— Шведу?

— И шведу, и фину, и прочим чухонцам. В кузове «Татры» топор, кувалда и ящик со скобами. Волоки это все сюда. Да, и там где–то кусок цепи и блок были, их тоже прихвати.

Парень ловко вскочил в кузов грузовика и загремел железом.

Глядя на мои первые, неловкие попытки колоть дрова, мой дед любил повторять, — Любой русский мужик должен уметь пользоваться топором не хуже плотника, а ты внучек пока даже на дровосека не тянешь.

Фронтовику–саперу, прошедшему от Москвы до Вены, а потом обеспечивавшему уникальный рывок советских бронетанковых частей через Хинган, было что рассказать и чему научить потомков.

Сказать, что из внука вышло отличное от дровосека, сильно покривить против истины. Но на «срубить плот» моей рукастости хватит с избытком.

Первым делом изготавливаю поперечные, назовем их так, балки. Отбираю самые толстые бревна, укорачиваю до четырёх метров и попарно скрепляю скобами.

— Ха–ак! Н–на! — из–под кувалды летят искры, сталь скобы с пяти ударов плотно входит в смолистую древесину.

— Ха–ха! Н–на! Й–оо! — кувалда выскальзывает из пальцев и улетает в воду. Хорошо хоть не далеко.

— Рыбу глушишь? Оригинальный способ, — Вольф наконец–то спустился к озеру.

— Что так долго?

— Охрана орденская позиции выбирала. Основательных профи из себя корчат.

— Профи, — Грета по–пацански сплевывает через зубы. — В долине кроме нас никого нет. И вообще никого нет поблизости.

— Гарантируешь?

— Ошо, гарантирует.

О как, оказывается животина не прихоть от скуки, а эффективная сторожевая система.

Я в этом вопросе сделал ставку на собаку. Но полудикий, местный зверек минимум на порядок эффективнее избалованной городской собаки.

А еще я заметил лукавую ухмылку, промелькнувшую на лице ее брата. Или мне показалось?

Вольф сходу оценил мой замысел с плотом. Без лишних слов скинул куртку, закатал штанины и включился в работу.

С появлением взрослого мужика работа пошла значительно веселее. Дензел — смышленый пацанчик, но практического опыта у него нет, а инженерное мышление находится в зачаточном состоянии. Пацан старается, впитывает знания как губка, но толку от него подай–принеси–подержи. Хотя и это немало.

К полученным поперечинам крепим оставшиеся бревнышки, сгоняя бревна от краев к центру. Получается два помоста длиной метров шесть, примерно метровой ширины, разделенных метром пустого пространства.

— Дензел, не торопись. Сначала нужно подпилить вот здесь и здесь. Теперь вот так скалываешь подпил. Теперь в получившиеся пазы вставляем укосину. Не встаёт? Подпили немного. Встала? Гут неси скобу, крепить будем. Вторую стойку сам делать будешь, — парень сама готовность — ему интересно.

Над получившимся безобразием возводим П–образную конструкцию, напоминающую виселицу для гномов, ну или там хоббитов. Я толерантен — мне без разницы кого вешать.

Финальным аккордом пропускаю ржавую, толстую цепь через крепежную серьгу блока. Обматываю цепь вокруг поперечной перекладины «виселицы» и, пропустив через два звена цепи, вколачиваю в перекладину последнюю из оставшихся скоб.

— Надо бы флагману нашего флота имя дать.

— Не нужно.

— Хм? Вольф, обоснуй.

— Мы дадим ему имя, как найденному котенку, а потом уйдем отсюда, бросив его здесь. Считай меня суеверным, но не надо так с кораблями.

— Как скажешь. Тогда твою лодку накачиваем. И что у нас сегодня на ужин?

Дензел без лишних слов подхватил из багги свою винтовку и исчез в зарослях.

Лихо тут у них с ужином, что подстрелишь, то и ужин.

Далеко парнишке идти придется. Дичи полно, вот только мы пошумели изрядно, а зверь не любит шума.

С «далеко» я не угадал. Мы с немцем успели накачать его лодку, повесили подвесной мотор, перетащили к воде воздушные баллоны и водолазное снаряжение. Сколько на все это времени ушло? Минут сорок — сорок пять.

Еще пятнадцать минут я кратко пересказывал Грете сюжет «Человека–амфибии».

Пусть час, на все про все.

Ровно столько потребовалось парню, чтобы вернутся с освежеванной тушкой зверька похожего на земного кабанчика. Вылитый кабанчик, разве что мелкий — освежеванный килограмм на десять и клыков не видно.

Далеко парень уйти не мог, а выстрела не было? Кабанчик освежеван, а ножа у парня я не видел? Чудны дела твои, господи.

Сделав вид, что присел передохнуть на заднее крыло багги, понюхал ствол положенного в него ружья Дензела.

Не пахнет. Сто процентов, зверька без выстрела взял. Как!?

— Дензел, чем ты его приласкал?

— Камнем.

— Камнем???

Вместо ответа парень достал из бокового кармана куртки моточек кожаного шнура.

М–да. Праща.

Маугли и Тарзан отдыхают.

— А свежевал чем? Я к чему интересуюсь. Урвал на распродаже дивное «перо», — цыганский трофей кромкой лезвия блеснул в лучах заката. — Вот думаю, стоило брать?

Вместо ответа Дензел сунул руку подмышку. Хм, вот где они ножи носят, с внутренней стороны в рукав куртки вшиты ножны.

Знакомый хулиган из детства точно так же нож на деревенские танцы носил. Что, впрочем, против хорошего кола ему не помогло, но это уже другая история.

Нажористая тушка, ловко насаженная на тут же выструганный деревянный вертел, аппетитно шкварчит над углями. Капельки жира вспыхивают на раскалённых углях. Над стоянкой стелются шашлычные ароматы.

Из «Татры» достана фляга красного вина, купленный после завтрака каравай белого хлеба и голова козьего сыра.

В наряд по кухне заступила Грета. Девушка поворачивает вертел, равномерно подрумянивая жаркое. По мере готовности слой поджаристого мяса срезается, свежий срез присыпается из мешочка с мешаниной специй, и тушка продолжает крутиться над углями.

Получается на удивление вкусный, прожаренный, но в то же время сочный ломтик с перцово–пряным привкусом приправ. Разве что пересолен малость. Но, это мелочи.

Из вечернего сумрака появляется с Ошо с тонкой, зеленовато–коричневой змейкой в зубах. У нас свой ужин у него свой.

Зверек запрыгивает на крыло багги и принимается за трапезу. Постепенно укорачивающаяся змейка энергично извивается, даже лишившись головы. Но кроме меня ее судороги, похоже, никого не смущают. Да и меня, если честно, тоже не смущают, и не такого уже успел насмотреться.

— Как тут со змеями? Не проснёшься от того, что к тебе под одеяло змея погреться заползла?

— Нет. Поблизости Ошо уже всех змей передавил. Пятый день тут сидим, а он все время жрет, когда не спит.

— Русский, смотри, — Дензел показывает на хипарский шнурок–браслет у себя на руке. — Шнурок из шерсти змееда. Шерсть змееда очень долго хранит запах, на сезон хватает точно. От запаха змееда змеи бегут, как от пожара в саванне. Видел, как саванна горит?

— Не успел как–то.

— Впечатляющее зрелище. Кстати, у Вольфа шнурки берцев из шерсти змееда.

— А как бы мне такой полезной штукой разжиться?

— Двадцать экю.

— Банка сгущенки.

— Две банки.

— Банка и полпачки жевательной резинки.

— Годится, — Дензел порылся в переднем багажнике багги и извлек полиэтиленовый пакет с моточком шнура внутри. — Сколько тебе отрезать?

— Весь пакет давай, у меня семья большая. С меня тюбик повидла. Вишневого. Собаке можно ошейник из такого шнура сплести?

— Не стоит. На кожаный два–три витка намотаешь — хватит. Только меняй почаще, запах перебивается псиной.

Тушку кабанчика на углях сменяет закопчённый кофейник. Кофе на ночь? Ну, разве что глоточек.

Ночь окончательно вступает в свои права. Дензел и Грета аккуратно зачерпывают сгущенку из банки, запивая мелкими глотками кофе, подолгу рассасывают сладкую массу. Не густо у них с деликатесами.

— Русский, а ты большой семьей сюда приехал? Фатер, мутер, фрау, киндер?

Кратко пересказываю историю моих приключений.

Дензел слушает молча, Грета иногда кивает, но думает явно о чем–то своем. Вольф не смог превозмочь сна, забрался в кузов «Татры», из брезентового чехла соорудил себе лежанку и уже с четверть часа ему все до фонаря.

— А вы давно сюда перебрались? И откуда, кстати? Речь у вас странная, немецкий с огромным количеством иностранных слов. Я заметил, вы даже русский понимаете.

— Мы совсем маленькими сюда перебрались. Дензел совсем малыш был, почти не помнит ничего оттуда. Я город помню, дома с острыми крышами, каналы, лодки. Море помню. У нас постоянно пахло морем, — Грета разворошила угольки в кострище. — Наши родители были врачами, специализировались на тропических болезнях. Знаешь, раньше Орден был не такой, как сейчас. Основной упор делался на исследования этого мира. Сюда ехали ученые и исследователи: биологи, зоологи, геологи. Новые экспедиции уходили два–три раза в месяц, — девушка покатала в руках пустую кружку. — А потом была эвакуация с базы. Нам рассказывали, на Земле Орден не нашел с кем–то общего языка. Сюда вместе с грузом переправили контейнеры холеры. И Орден ликвидировал очаг заражения вместе с Базой. С Земли отправили мощную бомбу и выжгли на Базе все живое.

— Объемного взрыва, а перед этим бочки с напалмом отправляли. Любая база имеет средства самоликвидации на случай непредвиденных ситуаций, — парнишка отпихнул лезущего поиграть Ошо. — Были попытки несанкционированных проникновений через портал. Какие–то узкоглазые пытались захватить базу через портал. Свирепый бой был, стрельба шла больше суток, ускоглазые выбили почти всю охрану Базы. После этого случая детей персонала базы эвакуировали в интернат на берегу Рейна. Мы поэтому и холерой не заболели.

— После биологической атаки Орден как подменили, теперь у них только одна ценность — деньги.

— А как же тут такой груз приняли? Бомбу и спецуру узкоглазую?

— Русский, а ты уверен что «ворота» не работают на прием в автоматическом режиме?

Ни в чем я не уверен. Для меня это слишком высокие материи.

— Грета, а не рано вас из интерната выпустили? Или…?

— Три сезона назад, интернат перевели на острова, здесь неспокойно стало, понавезли мрази. Я, брат и Мак–Сим с Эвитой сбежали.

Ох! Держите меня семеро. Мак–Сим, не иначе как сюда долетели ветры «Обитаемого острова».

— Мак–Сим с Эвитой, как и вы, в следопыты подались?

— Нет, у них любовь. Эва ждала малыша. Беременный следопыт, как–то я этого не представляю. Они с русским конвоем ушли. Есть у меня подозрение, что кто–то из их родителей выжил и осел у русских.

— Я так понял для вас Орден плохие парни?

— Парни там разные. А Орден? Орден отнял у нас родителей, отнял детство. За что нам его любить?

— База, где вы жили, расположена на закрытой Орденом территории?

— Думаю да, год назад мы проникли на закрытую территорию. Остатки зданий там действительно есть. Но сказать наверняка не возьмусь. Мы в оптику руины разглядывали. Ближе не подойти.

— Русский, ты книг много прочитал? — Дензелу не терпится сменить тему.

— Не считал, но скорее много. В СССР много читали.

— Расскажи нам книжку. Грета говорит, ты хороший рассказчик.

Хм, что бы рассказать? «Буратино» поздновато, «Приключения Электороника», «Гостью из будущего», «Звёздные войны» или «Звездный десант». Впрочем, не так давно я Руди «Остров сокровищ» пересказывал. Вот с этого и начнем.

Рассказывая историю отважного Джима Хокинса, мудрого Доктора Ливси, жадного Эсквайра Трелони, хитрого Джона Сильвера, простодушного Бена Гана постепенно втягиваюсь в рассказ. При свете разгоревшегося костра угольком рисую на бортах багги «Эспаньолу», ялик Бена Гана, карту острова сокровищ.

Слушатели внимают, как бабки Кашпировскому.

— Не нужно было в форте оборону против пиратов держать. Остров большой, местность отличная — лес, скалы. Нужно навязывать маневренный бой, на дистанции. Отходить, заманивая пиратов в заранее подготовленную ловушку. Обстрелять лодки на берегу. Утроить засаду у источников пресной воды. Вести беспокоящий огонь ночью. Пара дней и кто выживет, сдадутся сами, — Дензел очень эмоционально сопереживает приключенцам.

— А что мешает пиратам применить ту же тактику?

Ох, лучше бы я молчал.

Мне попеняли на очевидное: что у пиратов нет карты, что моряки на берегу все равно, что выброшенная на берег рыба. И к лодкам они привязаны, и с дисциплиной у них проблемы.

Их послушать, так шансов у пиратов не было изначально. Смолетт и компания косарезили, где только можно, однако, все равно победили.

— Моя очередь спрашивать.

— А потом еще расскажешь?

— Обязательно. А пока, поведайте мне, отчего китайцы по побережью дорогу тянут, а этой не пользуются?

— Эту дорогу геологи пробивать начали еще до того, как мы ворота прошли.

— И как, геологи нашли что стоящее?

— Нашли, но не совсем то, что хотели.

— А что хотели?

— Золото.

— А что нашли?

— Серебро.

— Орден добывает в горах серебро?

— Это опасная тема. Русский, оно тебе надо?

— Набегов на прииски в стиле капитана Блада я устраивать не собираюсь. Вдруг не туда сверну ненароком, а там прииск. Обратно ведь меня уже не выпустят.

— Не свернешь. Прииски на триста миль западнее.

— Ага, и блокпосты стоят на подъездах. Ты давай про Капитана Блада рассказывай.

Помню, как рассказывал про рейд эскадры пиратов на Маракайбо. А потом ничего не помню, заснул как убитый. Помню, мысль была: «Сил нет спать хочется, завтра историю про Капитана Блада закончу».

Бах! Бах!

Еще не проснувшись, хватаю АПС. Лязгает затвор, рамка приклада упирается в плечо, дуло ищет цель.

Утром добрым не бывает.

Бах! Бах! Бах!

Выстрелы рвут нежную тишину ночи.

Так не утро еще. Ночь за середину едва перевалила. Темень как у афроамериканца в известном месте.

Бах!

Из пистолета стреляют! Это что же, кто–то к нашим охранничкам на дистанцию пистолетного выстрела подобрался?

Бах! Бах!

— ААААААААААААААААыыыыы!!!

Утробнейший крик, чувствую, как волосы на затылке становятся дыбом, а по позвоночнику скатывается капелька холодного пота. Наверно так кричат, когда кожу с живого снимают или когда в кипятке варят.

Бах! — ААААААААыыыы!

— Патроны кончились, — констатировал спокойный как танк Дензел.

— ААААААА……! — человек захлебнулся криком.

— Тихий, что там у вас? Прием, — в темноте едва различаю темное пятно засевшего за кабиной «Татры» Вольфа. Хорошая позиция, за задней стенкой кабины бронелист закреплен.

— Это Марк орет, — не сильно понижая голос, сообщает немец. — Тихий пошел смотреть, что с ним.

Дензелу и Грете вопли вообще по барабану. Судя по звукам, Грета укладывается досыпать. Дензел похоже, бдит.

А для меня тянутся минуты ожидания. Первый испуг проходит, опять наваливается сонливость. И не скажу, что испугался сильно, дрожи в руках нет, значит выброс адреналина не зашкаливал.

— Марка покусали. Утром разбираться будем, если доживет.

— Доживет, — констатирует из темноты мальчишеский голос.

Вольф лишь фыркает в ответ.

Повторно засыпаю с мыслью, что я китайский болванчик, который не понимает очевидного окружающим.

Хребет Кхам. 120 миль от Бейджина.

Конец сухого сезона

Вы верите в вещие сны?

Не спешите с ответом.

Кто знает, иногда самые нелепые кошмары, пришедшие по зыбкой кромке полусна–полубреда, не уходят с рассветом или возвращаются спустя годы.

Я верю.

Не ищу рациональных объяснений, не ищу божественной или мифической сути подобных явлений.

Лично для меня все проще. Неумолимая статистика жизненного опыта свидетельствует — иногда сны сбываются.

Вы любите змей?

Я нет.

А уж если снятся змеи, это хуже любого кошмара.

— Шшшсссссс!

Гады едва слышно шуршали, обвивая сучья деревьев. Противно шелестели чешуйчатыми телами, раздвигая стебли жухлой травы.

— Сссзззссс!

Капая ядом, ползли между камнями, ввинчивались под коряги и корни.

— Шшшсссс!

Из каждой щели сотни немигающих глаз впивались взглядами в теплое человеческое тело, прикрытое иллюзорной защитой тонкой ткани спального мешка.

— Ссссссс!

Черные раздвоенные язычки пробуют на вкус воздух. Я знаю — они ползут на запах. Запах страха — мой запах.

— Ффффкусный…….

Почему–то вспоминается читанный еще на заре перестройки (когда журналы еще были толстыми и содержательными, а не глянцевыми и пустыми) журнал «Вокруг света». Приснившаяся змея к неприятностям, блеклая подпись под рисунком — змеи в человеческой голове.

— Какие нафиг неприятности? Да они сейчас сожрут меня! Проглотят все сразу.

Размытая тень материализуется в симпатичную зверушку с острыми когтями и лопоухими смешными ушами.

— Ошо, фас! Убей их всех! И сожри! ВСЕХхххх!

— Цццц, — клацанье челюстей, доминантные позы, размазанная молниеносность движений — ушастый зверек демонстрирует змеям, кто главный на районе.

— Вы слышите меня змеи? — Ошо молчит, но его голос звучит в пустоте моей головы.

— Мы сссслышим тебяяяя……

Огромная кобра раздувает капюшон размером с грампластинку. — Ззззззз, — давит низким звучанием булава, погремушка на кончике хвоста.

— Кобра, твоя бабка согрешила с гремучем змеем?

Гипнотизирующий взгляд перемещается на меня.

— Кобра, ты босс уровня? Если мы тебя завалим, левел ап дадут? Мне совсем немного до уровня, — голос в окончании фразы предательски фальшивит.

Боже, что за хрень я несу? Страшно!

Кобра эмитирует выпад в мою сторону и бросается на Ошо.

Шипение, рычание — в метре от меня пятиметровое тело кобры–гремучего–удава обвивает тело зверька.

Рычание переходит в визг.

Визг в жалобный скулеж.

Из чешуйчатых колец торчит только мелко подрагивающий кончик хвоста.

Хруст косточек обрывает скулеж.

— ААААААА! Нееееет! Заберите меня отсюда! Хочу проснуться!

ПРОСНУЛСЯ!

Ух!

Проснулся.

Приснится же такое!

Что–то я мокрый весь. Нервы ни к черту.

Светло уже, солнце поднялось над склоном хребта и начинает пропекать долинку. Вставать давно пора.

Знакомый звук из сна вышибает очередной поток ледяного пота.

Замираю, скашиваю взгляд в сторону звука.

Под багги что–то хрустит и активно шевелится.

Чешуйчатый кончик тонкого, черного как у гадюки хвоста мелькает перед глазами.

Предательски скользнув в мокрых пальцах, щелкает курок левого ствола обреза. Именно на случай подобной встречи в левый ствол обреза вставлен патрон, заряженный смесью картечи и самой мелкой дроби.

Картечь крупным целям, мелкая дробь змеям и ядовитым насекомым.

Спальник отлетает в сторону.

Резко, до боли в непроснувшихся мышцах, перекатываюсь набок. Выброшенная перед собой рука с обрезом ищет цель.

Сердце кувалдой стучит в груди, набатом зашкаливающего давления отдаваясь в висках.

Два по–детски наивных, готовых расплакаться глаза, смотрят в провал стволов 16–го калибра. Смешные уши обвисли на манер ушей спаниеля.

Стоя на задних лапах, зверек плотно сжимает в передних лапах длинное, гибкое тело. Окровавленная мордашка красноречивое свидетельство того, что завтрак у Ошо в самом разгаре.

Зверек скашивает глаза на извивающийся змеиный хвост, и совершенно человеческим движением наступает на хвост задней лапкой.

— Уфффф. Доброе утро Вьетнам. Запах дохлой змеюки по утрам, это запах победы.

Зверек делает вид, что по–русски он не понимает, и смачно впивается зубами в добычу.

— Утро добрым не бывает, — убираю обрез, вытираю вспотевшие ладони о футболку. Помогает слабо, футболка мокрая насквозь.

Срочно умыться!

И где все?

В лагере пусто. Спальные места Дензела и Греты аккуратно, педантично даже, застелены. Тонюсенькое одеяло, тощая подушка, видавший виды туристический коврик.

Однако застелить одеяло вот так, не каждому старослужащему под силу.

Над дымком остывающего кострища подвешены разрубленные на куски остатки вчерашней трапезы. Не пропадать же мясу. Вряд ли мясо съедят в таком вот полукопчёном виде, скорее, это способ недлительной консервации.

Чуть в стороне от основного костища, в еще теплую золу полуприкопан закопченный кофейник.

Упс, горячий даже. Грета обо мне позаботилась, ее стиль.

Или не обо мне?

Банка с остатками «батькиной» (батьки Лукашенко) сгущенки, накрытая начинающим черстветь куском вчерашней лепешки.

Ндэ, сгущенки оставили, только чтобы дна банки было не видно. Выливаю кофе в банку, слегка взбалтываю. Кофе с молоком и почти не черствый хлеб. Что еще нужно для счастья?

— Ошо, — зверек косится с мою сторону. — Твое здоровье, — первый глоток утреннего кофе теплой волной прокатывается по пищеводу.

— Уип, хрум–хрум–хрум, — оставшаяся половина змеюки уже и не дергается.

Н–да.

На пару с Ошо успеваем закончить завтрак, помыть посуду и даже принести к кострищу охапку полешек оставшихся после строительства плота.

— Что там приключилось?

— Ничего страшного. Свалились охраннички на нашу голову. Их самих охранять надо, — Вольф тяжело плюхнулся на кочку рядом со мной.

— Все так плохо? С виду ребята тертые. Что все–таки произошло ночью?

— Пулеметчик не придумал ничего умнее, как выбрать позицию возле термитника.

— За что был ночью немножко покусан хе–хе, — Дензелу весело. Причем веселье из разряда — у соседа корова сдохла, мелочь, а приятно. — А кусаются они бооольнооо. При укусе термиты токсин вводят, ну очень болючий. Меня когда первый раз термит укусил, я хотел себе палец отрезать — так больно. А этого всего искусали.

— Не насмерть покусали, надеюсь?

— Нет. Опух очень сильно. Сейчас его наркотой обкололи. Пару суток спать будет.

— Дензел, прочти мне краткий курс местного термитоведенья. Почему, кстати, термиты, а не муравьи. И откуда у вас такие познания в токсинах?

— Почему именно термиты, это ты у энтомологов поинтересуйся, если тебе повезет их встретить. Нам объясняли что–то об очень примитивном строении этих насекомых, очень схожим с земными термитами. Антидот против укусов термитов наши родители разрабатывали. Отсюда и познания.

Я оценил подачу — им ОБЪЯСНЯЛИ, и попробуйте слово ЭНТОМОЛОГ без запинки произнести.

— И как, разработали?

— Нет. У каждого гнезда свой — отличный от остальных токсин. Хоть немного, но отличный. Поэтому с универсальным антидотом не срослось.

— Ладно, это все лирика. Давай, рассказывай, как к ним на обед не попасть?

— Как, как. Смотри, выше на двести метров по склону кривое дерево. Желтоватый шар у основания ствола видишь?

— Вижу.

— Это гнездо. Днем термиты безопасны. Хоть сиди на нем. Ночью безопасная дистанция тридцать метров. И будет тебе счастье.

— Термитники только у деревьев встречаются?

— По–разному. В горах только у деревьев. Молодь термитов древесными соками питается.

— А пулеметчик где позицию выбрал?

— Скалу красноватую видишь? Вот под ней.

— Там же нет деревьев?

— Сами гадаем, как так вышло?

Ну–ну, так я и поверил.

Впрочем, не мое это дело. Мое дело нырять за грузом.

Пролитый мыльной водой гидрокостюм упорно не хочет «садиться» как надо. Минут через пять будет сидеть как вторая кожа, а пока жмет в плечах, давит в бедрах и натирает уши.

— Дензел, добавь на пояс один груз. Не этот, вон тот — килограммовый возьми. Ага, молодец. Только раздвинь грузы равномернее.

Вешаю тяжелый пояс на талию. Продеваю ремень в пряжку.

Здесь есть хитрость, ремень застегивается таким образом, чтобы его можно было сбросить одним движением. Резкий удар по пряжке ремня и мое тело всплывет даже в бессознательном состоянии.

— Грета, помоги ему акваланг поднять.

В толстом неопрене гидрокостюма становится жарко. Спиной вперед захожу в воду по плечи.

Ополоснуть маску в воде.

Обильно поплевать на внутреннюю поверхность стекла, растереть. Отличное средство от запотевания маски.

Все, готов.

— Я проплыву вдоль берега до места, где машина в озеро въехала. Проверю, как снаряжение функционирует. Вы сразу на место идите.

Бодро рычит закрепленный на корме надувной лодки мотор. Вольф выбирает слабину фала, натянутого между лодкой и плотом. Брат и сестра, вооружившись короткими лодочными веслами, бестолково, но решительно, топчутся на плоту.

Плот ощутимо качнулся — фал выбран. Вольф добавляет оборотов на моторе, лодка задирает нос к небу. Дензел усиленно гребет со своей стороны, медленно разворачивая плот на курс.

Загубник в пасть — погружаемся.

Поверхность воды серебристыми искрами бликует над головой.

Резкий выдох, пузырьки воздуха шустро устремляются к поверхности.

Плавный вдох.

Легочный автомат в полном порядке.

Принимаю чуть в сторону от берега, опускаюсь до глубины два метра. Косые лучи утреннего солнца пронизывают хрустально–зеленоватую толщу воды.

Вода в озере чистейшая, видимость как говорят — сто на сто. Метров двадцать — двадцать пять, не меньше.

Красотища, словами не описать.

По мере продвижения вдоль берега, снизу проплывает каменистое, круто уходящее в глубину дно. На дне хаотично навалены затонувшие стволы.

Чуть в глубине колышутся ленты длинных, похожих на саргассы, водорослей.

Между водорослей сверкают полированной чешуей боков стайки разноцветных рыбешек.

Ну как рыбешек, визуально килограмма по два в каждой.

На грани видимости мелькают крупные вытянутые силуэты.

Вдоль дна снуют похожие на смесь сома и налима придонные обитатели.

Любопытная рыбная мелочь окружает со всех сторон.

Свежеповаленный ствол с обломанными сучьями лучше любого указателя показывает — здесь направо и вниз.

Скатываясь по пологому, но ровному участку дна, грузовик проложил широкую просеку среди леса водорослей.

Смешная черепашка, напуганная моей тенью, спешит спрятаться в гуще водорослей.

— Беги маленькая, я не опасен.

Хотя, черепаховый суп — это интересно. Но пока, пусть живет, сегодня ухи похлебаем.

Стравливаю немного воздуха из жилета–компенсатора, раскинув руки по сторонам, плавно погружаюсь в зеленовато–хрустальную пучину.

Восемнадцать метров. До грузовика еще метра три. Итого работать придется на глубине двадцать один — двадцать три метра.

Машина стоит на практически ровном участке дна почти перпендикулярно берегу кабиной в глубину озера.

Марку определить не берусь, похоже, что–то внедорожное американское, приехавшее сюда из 50х — 60х годов. Тонн этак семь–восемь грузоподъёмностью.

Визуально груз в полном порядке. Под натянутой от борта до борта сеткой ровные ряды плоских пластиковых контейнеров. Матово блестят цинком, уложенные вдоль левого борта машины, силовые конструкции каркаса.

Две запаски между кабиной и кузовом.

— Хм, новые совсем. Будем поднимать.

Будь они снизу под раму закреплены, даже думать бы не стал на эту тему. А тут все предельно просто, зацеплю фалом, и пусть Вольф на плоту, лебёдку крутит. Три–четыре сотни экю такая резина точно потянет.

Привязываю к борту шнурок с ядовито–оранжевым поплавком на другом конце шнура. Отпущенный поплавок бойко устремляется к поверхности.

По договорённости с немцем так я обозначу местоположение машины. А потом поплавок будет назначен сигнальным буем. Я снизу дергаю за веревочку, на поверхности считают количество «поклевок». Такая вот незатейливая коммуникация.

Теперь смотрим вверх, ибо есть совсем не иллюзорный шанс получить тяжелым якорем по башке.

Отбрасывая тень на водоросли, плот занимает позицию почти точно над машиной.

Плюх!

Плюх!

С плота опускают фалы с грузиками на конце. Моя задача, примотав веревки к затонувшему грузовику, зафиксировать плот над местом работ.

Готово вроде.

Теперь кабину грузовика осмотрим.

Водитель экстренно покидал кабину уже в воде, так что в кабине могло остаться много интересного. Ствол водителя, например.

Что у нас на манометре?

Баллон опустел на четверть. Нормально, работаем дальше.

Чуть подработав ластами, парю над кабиной.

Кабине изрядно досталось.

Вырванная «с мясом», измятая водительская дверь мне попалась на глубине метров десяти.

Со стороны пассажира кабина вмята внутрь. Тут гадать не нужно, этим местом об дерево приложились, когда машина потеряла управление.

Что там у нас в кабине?

Спугнув стайку мальков, заплываю со стороны отсутствующей двери.

— ТВОЮ МАТЬ!!!

Отчаянно хочется сплюнуть. Не то, чтобы я не готов к такому повороту событий. Неожиданно просто.

Не пребывали сплевывать под водой? И при этом не нахлебаться.

Сплюнуть под водой не самая великая проблема, но определенная сноровка тут нужна.

Вынимаю изо рта загубник октопуса (он же легочный аппарат), резко сплёвываю тягучую слюну. Загубник на место, резкий выдох остатками воздуха, придавить клавишу принудительной продувки октопуса.

Ух. Все, готов.

Заплываю в проем выломанной двери. Острых металлических заусенцев нет? Нет.

Вот и прекрасно — заплываю в кабину.

Холодная вода прекрасно сохранила тело. Если бы не неестественная белизна некогда смуглого тела можно было подумать, что женщина жива. Умиротворенное выражение лица. Спокойный, чуть удивленный взгляд узких глаз. Черные, как смоль, волосы колышет завихрениями воды. Симпатичная женщина. Была.

Вот на кого отвлёкся водитель, когда потерял управление.

Почему женщина не покинула кабины, остается только гадать.

Внешних повреждений на теле нет.

Но головой можно приложиться до потери сознания и без ярко выраженных повреждений.

Не умела плавать?

Весьма возможно.

Зацепилась?

Тоже вариант, зацепиться тут есть за что.

Заклинило дверь с ее стороны?

Дверь изрядно деформирована и наверняка заклинена. Можно даже не проверять — диагноз состояния двери и так ясен.

Подхватив тело за куртку, тяну на себя.

Получается плохо. Резина перчаток скользит по ткани.

Что там у нас?

Ноги трупа придавлены здоровенным баулом. Еще одна причина не всплыть.

Рывок!

Рывок вышел откровенно слабым. Руки заняты трупом, а ластами за воду не зацепишься.

Матерый водолаз–спасатель возможно умеет проворачивать подобные трюки.

Я же выезжаю исключительно за счет огромной разницы масс. Моя стройная тушка в купе с водолазным снаряжением переваливает за центнер, в трупе не больше пятидесяти кило.

Свернув набекрень маску, таки выдергиваю тело из кабины.

Осторожнее надо. Маска у меня одна.

Отпустив тело, поправляю маску. Плотно прижав маску над переносицей, резко выдаю носом. Щекоча щеки, воздух вытесняет воду из маски — можно работать дальше.

Словно борясь с пучиной, тело женщины вытягивает руки вверх и плавно опускается на дно.

Брр. Кажется, что женщина смотрит на меня с укором.

Подхватив почти невесомое тело, продуваю жилет–компенсатор. Увеличившаяся подъемная сила плавно тянет меня к поверхности.

Сидя на скользких бревнах, смотрю, как Грета деловито, без эмоций выворачивает карманы трупа.

Что–то интересное нашли? Ай–Ди, бумажник, медальон, с виду золотой.

С трупа стянули куртку, вывернули карманы кротких — чуть ниже колена штанишек. Даже мочки уха проверили.

— Зубы проверьте, вдруг золотые есть.

На щеках Вольфа заиграли желваки, а Дензел послушно склонился над телом. — Нет, золотых нет, — парень ополаскивает руки в озере.

Н–дэ, это не избалованный домашний мальчик Руди. Эта сладкая парочка таких шуток не понимает.

— Что с воздухом? — интересуется немец.

— Половина баллона. Как раз хватит из кабины хабар вычистить.

— Как груз, цел?

— С виду без повреждений. Да, Вольф там еще два колеса поднять можно, резина новая почти.

В ответ немец молча кивает.

Кабина грузовика оказывается ларчиком полным сюрпризов.

Огромный баул в ногах пассажирского сиденья. М16 в креплениях под крышей кабины. Желто–зеленая разгрузка с манерным ножом и четырьмя магазинами к «М16».

Баул я уже видел.

А про М16 было известно с самого начала. Спасшийся водитель очень сокрушался, что не успел прихватить винтовку.

А вот дальше пошли сюрпризы.

В бардачке нашёлся талмуд ламинированных карт восточной части континента. Белых пятен на карте преизрядно, но вот основные маршруты нанесены достаточно подробно.

Расстилаю на сиденье прихваченный с поверхности пластиковый мешок.

Карты в мешок. Что у нас дальше?

Под картой нашлась сигнальная ракетница и пять блестящих медью гильз сигнальных патронов. Два красных, два зеленых и один непонятно какой.

Тоже в сумку.

Белая коробка аптечки.

Небольшой бинокль низкой кратности.

Две пачки запаянных в пластик охотничьих патронов, «308 win» если верить маркировке на пачке.

Что же, слегка пополним арсенал брата с сестрой.

Литровая фляга, судя по инерции, отнюдь не пустая.

Два моточка низковольтного провода.

Все с бардачком.

Пришла очередь закрепленной справа от руля радиостанции. Водолазный нож не лучший заменитель отвертки, но на открутить пару саморезов его вполне хватает.

Обрезаю кабель за крепежным разъемом антенны. Если рация жива, умельцы новый распаяют. В противном случае, это всего лишь специфичные запчасти.

Теперь посмотрим за пассажирским сиденьем. Отчего–то мне не верится, что утопленница безоружная ездила. За Порто–Франко безоружный, все равно, что голый на Красной Площади.

Ага, а вот и ствол. Между спинкой сиденья и дверью стоит СКС. Хотя с СКС, это я погорячился. Извлеченный из–за сиденья и более детально осмотренный карабин оказался продуктом китайского инженерного гения. Гений позаимствовал от СКС общую компоновку, разбавив ее рядом свойственных «Калашникову» инженерных решений. Вроде отъёмного магазина, очень похожего на магазин от АК только покороче — патронов на пятнадцать. А вот откидной игольчатый штык явно наследство СКС.

Н–дэ, дамочка, где же вы тут в штыковые атаки ходить собрались?

Скорее всего, утопленница купила первое, что подвернулось под руку. Как был карабин со штыком, так и продали.

Смотрим дальше. Под пассажирским сиденьем пусто, осмотрим место водителя.

Под сиденьем нашелся тяжеленный ящик со всяким водительским барахлом — ключи, манометр, автомобильная переноска, лампочки в отдельном пенале, и куча прочей мелочёвки. И уложенный за сиденьями, вдоль задней стенки кабины, винтажный пулемет.

Сперва я решил, что это легендарный «Дегтярев пехотный», смутили меня раструб на стволе и верхнее расположение магазиноприемника.

Ан нет, не ДП.

В фильмах о второй мировой и послевоенных колониальных конфликтах такой пулемет частенько встречался. Молодые Бельмондо и Делон на фоне джунглей, пустынь и красивых девок не раз с таким отжигали.

Если есть пулемет, должны найтись и магазины с патронами.

— Ты пока на крыше кабины меня подожди, а я за магазинами метнусь, — тяжелая туша пулемета беззвучно плюхнулась на крышу кабины.

Крайний заплыв в кабину и на поверхность.

Четыре магазина, уложенных в брезентовую сумку, нашлись между сидениями водителя и пассажирки.

Все, наверх. Ступни, кисти рук и открытые части лица изрядно подмерзли.

Стянув плавательный костюм, прихлебываю исходящий паром, ароматнейший, но сильно переслащенный кофе.

— Похоронили уже?

— Угу. В расщелину тело положили и крупными камнями сверху присыпали.

— Крупными, от зверей?

— Да, нельзя зверье человечиной прикармливать. Русский, будешь хоронить кого, сжигай, топи или закапывай поглубже и обязательно обкладывай могилу крупными камнями. По негласным законам, бросивший труп без погребения, становится вне закона.

— Что в бауле было?

— Как обычно. Тряпки, консервы, немного лекарств и патронов. И кое–что по женской гигиене.

Даже спрашивать не будем, куда это все ушло, и так понятно.

— И все?

— Как сказать, — Дензел замялся. — Вот еще, — парень поставил передо мной кофр объемом литров двенадцать. Судя по полустертому красному кресту на крышке, кофр в прошлом имел отношение к медицине.

Хм, что там у нас? Лекарства?

С лекарствами мимо, скорее всего, слишком уж кофр легкий.

— Сим–Сим откройся, — громко щелкнув тугие защелки, освобождают крышку.

Из переполненного кофра, на траву брызнул блестящий ручеек разноцветного пластика.

Н–да, вот с чего Малевич свою квадратуру круга сплагиатил. Сквозь квадратик упаковки отчетливо проступают контуры колечка содержимого.

— Серьезный подход к средствам производства. Сколько здесь этого добра?

— Тысячи полторы — две, — прикинул Дензел. — Ликвидный товар, кстати. По экю за пару штук продать можно. Представляешь, девка пять экю стоит, а презерватив один.

На языке вертится вопрос, откуда у пацана такие познания в ценах на контрацептивы и услуги работниц древнейшей профессии.

— На три части делим? — пинаю ногой сумку с презервативами.

— Есть идея получше. Мы продадим сумку в Бейджине, а тебе отдадим твою долю за вычетом десяти процентов, — вступает в разговор Грета. — Все равно получится выгоднее, чем ты сам продать сможешь. Или тебе для личного пользования? — ямочки улыбки заиграли на щеках девушки.

— Отца русской демократии это спасет не больше, чем на неделю. Так что продавайте.

Вольф согласно кивает, ему не до подобных мелочей в своей доле.

— А ты самец, — к озорным ямочкам добавляется лукавый загиб тонкой брови.

— Я такой, да, — и, возвращая разговор в деловое русло, продолжаю. — По стволам что? Есть мысли, как стволы делить будем? И не стволы тоже.

— Есть пожелания? — интересуется молчавший до этого Вольф.

— А что там в трофеях? На глубине особо не разглядишь.

Не буду же я признаваться, что еще в школе с завязанными глазами АК разбирал за десять секунд. А вот с иностранным производителем знаком мало и исключительно теоретически.

— Чистокровнейшая американская М16 с пятью магазинами. Если не будет возражений, я её себе оставлю, — Вольф по–хозяйски прислонил штурмовую винтовку рядом с собой. — Китайский мутант — помесь советских СКС и АК. Если хочешь, можешь взять себе. Патрон классический 7,62х39, с этим калибром тут проблем нет. Но лучше его продать в Бейджине.

Согласно киваю.

Есть у меня недоверие к китайской оружейной промышленности. Очень даже может быть, недоверие это объективно не обосновано, но оно есть и с этим ничего не поделать.

— Грета, этот уродец ваш. Продадите по приезду.

— Остается пулемет Bren и четыре магазина. Пулемет в хорошем состоянии, но с патронами будут проблемы. Тут либо переделывать под стандартный натовский, либо искать цинк 303 калибра. Ввиду дефицита боеприпасов, воевать с таким проблемно, а вот отмахнутся от неприятностей вполне годная машинка.

— Уболтал — беру пулемет. Вам карта нужна? Нет, тогда я ее себе возьму. Наличка была у нее?

— Да, триста восемьдесят экю. Вот твоя сотня.

— Вольф, есть шанс оживить радиостанцию?

— Не знаю. Приедем в Порто–Франко, отдам в мастерскую.

Такая тут проза жизни. Был человек, а остались лишь поделенные между случайными людьми шмотки.

Подъем солнечных панелей с глубины утомительно–однообразная процедура.

Под плоский ящик с панелями завожу крупноячеистую сетку. Цепляю сетку за четыре угла к карабину.

Готово.

Теперь нужно дернуть за линь сигнального буя. Прыгающий поплавок–переросток оповестит Вольфа, что пора вытаскивать на поверхность очередной ящик.

Ящик, окутанный облаком пузырьков выдыхаемого воздуха, торпедой рванет к поверхности. А ему на смену плавно опустится новый линь с закрепленной карабином сеткой.

На подъем одного ящика уходит около двух минут. За одно погружение успеваем поднять шестнадцать–семнадцать ящиков. Это около тридцати минут чистого рабочего времени. Еще десять минут уходит на погружение и всплытие.

Особый акцент делаю на плавном всплытии с глубины.

Моих познаний о кессонной болезни хватает ровно на то, что бы знать:

— она есть,

— причина болезни в растворенном в крови азоте.

— не хочешь получить кесоннку — всплывай медленно.

Часа за два до заката ящики с панелями заканчиваются.

Все — баста, ноги сводит от усталости. Крайнее погружение совершаю исключительно «на зубах».

Крупные ящики с аккумуляторами, аппаратурой управления, массивные балки силового каркаса. Все это на завтра.

Уложенные у кабины мешки с цементом поднимать смысла никого. За неделю под водой цемент давно схватился.

Или поднять один на пробу? Вольф ведь не отвяжется, пока сам не убедится.

Сейчас сдеру второю кожу водолазного костюма. Скину наломившие спину пояс с грузами и акваланг.

И завалюсь в тенек. Пущай меня кормят, поят, можно даже помассировать затекшие конечности и вообще всячески обхаживают.

— Русский?

— М?

— Ты в озере рыб длинных видел, на змей похожих?

— На угрей, скорее.

— На, поймай рыбину покрупнее, — Дензел вручает мне шест с петлей на конце.

— Леску где взял?

— У утопленницы, в вещах была.

Хм. Мальчишки везде и всегда одинаковы.

Даже под чужим солнцем. И даже если им уже под тридцать.

Как–то сразу костюм перестал натирать, и акваланг спину не ломит, и ноги болят не так сильно, как пару минут назад.

Сколько воздуха в баллоне?

Четверть баллона — должно хватить.

Колышущееся зеркало озерной поверхности смыкается над головой.

Где тут рыба?

Поохотиться не получилось.

Получилось добыть.

Девственно непуганая рыба без проблем подпускает на вытянутую руку.

Всего–то подплыть. Плавно завести петлю. Выбрать слабину лески. И резко подсечь.

С первой попытки петля затягивается за жабрами метровой рыбешки. Годный экземпляр, кило полтора–два верных.

Но!!!

Это ведь немца за одной пошлешь — он ровно одну и принесет.

А русский мужик — добытчик.

Что там с воздухом? Еще есть.

Зер гут.

Где тут рыба?

Пока я плескался возле затонувшего грузовика в лагере «экспедиции» появился новый постоялец.

Точнее, «бессознательный лежалец», причем очень, очень основательно бессознательный.

На аккуратной подстилке из прибрежного камыша постанывало некогда крепко сбитое тело пулеметчика.

Вид тела способен запросто распугать стадо Чужих из одноимённого фильма или вызвать тошноту у Годзиллы.

В местах укусов вздулись огромные фурункулы сочного лилового цвета. От рельефной мускулатуры не осталось и следа. Из туловища торчат безобразно отекшие конечности. Голова, даже не знаю, на что похожа. На грушу, что ли? Очень сильно мутировавшую грушу.

Тело постанывает, по брови накачанное снотворным и обезболивающим, хотя, может, у орденских вояк и покрепче химия имеется. А все равно не помогает, стонет, зараза.

— Как рыбу готовить будем? — на Грету стоны пулеметчика производят впечатление не больше, чем плеск рыбок на мелководье.

Нашли, у кого спросить. Я рыбу коптил три раза в жизни. Все три раза у Никитоса на даче. Так там и коптильня имелась, и запас ольховых веток, опилок и прочей необходимой для правильного копчения алхимии.

— А как вы обычно рыбу готовите?

Во взгляде девушке явственно читается — русский, ты тупой? — Русский, наши тропы проходят там, где бегает много мяса. А вот рыбы там нет. От слова — совсем. Доступно объясняю?

— Не вопрос. Как вы мясо готовите в походных условиях?

Блиц–опрос известных методов готовки выявил двух победителей.

Закоптить на горячую — ибо быстро, а жрать охота, как из пушки.

Вторым победителем признанно холодное копчение, ибо можно накоптить впрок и завтра проблемами пропитания не озабочиваться.

На слой еще злых, но уже не обжигающих углей Дензел навалил десятисантиметровый слой листьев, похожих на эвкалиптовые. Свернутая спиралью, предварительно выпотрошенная, натертая солью и специями, рыба уложена поверх слоя листьев и завалена сверху еще одной охапкой листвы.

Проходящий через листву дымок через двадцать минут превращается во вкуснейший аромат. А бурчание в животах достигает своего апогея.

Полчаса.

— Грета, доставай рыбу, не томи. Я ее уже готов сырой съесть. Водолазам, между прочим, усиленное питание положено. С выбором из трех блюд. И сто наркомовских грамм под это дело.

Очень аппетитная с виду, исходящая ароматным паром, покрывшаяся золотистой корочкой рыбка, варварски разорвана на четыре примерно равных куска.

Ух, сейчас порубаем.

— Вольф, а ядовитая рыба в местных водах встречается?

— Конечно………, — Вольф отрывается от ковыряния мешка со схватившимся цементом.

Брат и сестра застывают в нелепых позах с кусками рыбы у рта. А рыбка–то горячая жжет пальчики!

— Может, нашему неудачнику дадим на пробу? — дуя на пальцы, родил свежую мысль Дензел.

Словно услышав об обязанности отыграть роль собаки Павлова, неудачник издал очередной особо жалобный стон.

— Нет, Дензел, этот овощ нам не годится. Может он от укусов термитов сдохнет, а мы решим, что это от рыбы. Но пробовать кому–то надо. Сам посуди, без Вольфа нам никак. Без меня тоже, пока груз не поднимем, так уж точно. Остается………н–да, — паренек затравленно вжимает голову в плечи. — И вообще, это была твоя идея рыбы наловить, — стараюсь не выдать себя улыбкой, но понимаю — надолго меня не хватит.

Дензел на всякий случай отодвигает подальше алюминиевую миску с рыбой.

С чувством глубокого удовлетворения закидываю в рот первый кусочек рыбы. Хм, ням–ням — вкусно. Судачка горячего копчения напоминает, но не такой сухой и косточек нет.

А еще сырую рыбу я втихаря дал попробовать Ошо. Зверьку понравилось — слопал, что дали, и выпрашивал добавку.

Три оставшихся рыбины решено закоптить на холодную.

Дензел довольно ловко, чувствуется обилие практики, сложил из камней полукруглую стеночку, с подветренной стороны очага. Выпотрошенной рыбе, заостренным сучком прокололи головы, после чего уложили концы палочки–шампура на сложенную возле очага стенку.

Прогоревшие почти до пепла угли больше дымят, чем дают жар. Брошенный в кострище, толстый сук изрядно добавляет дыма. На вспыхнуть температуры уже не хватает, а вот дымить — это запросто.

От костра опять потянуло запахом копченой рыбы, смешанным с ароматом кофе, булькающего в закопчённом кофейнике. Метя верхушками небо, шелестят кроны невысоких горных деревьев. Изредка плещется в воде озерная живность. Склонившееся к близкому горизонту, уже незлое солнышко ласкает теплом лучей.

Если закрыть глаза, кажется, что вокруг не чужая планета, а летний выезд на пикник где–то у нас — в России.

Воспоминание о последнем в том мире пикнике окатывает волной грусти. Под прикрытыми веками глаз возникают картины из прошлого. Пикник, жена, осенняя дорога и чадящий джип в придорожном кювете.

Нет, так не годится.

А еще скажу я вам, разлюбезная Катерина Матвеевна, поскольку выдалась свободная минутка. Не будем нежиться на солнышке, как ваш кот Васька на завалинке.

Видение горящего джипа сменил небритый профиль красноармейца Сухова.

Брр… Вроде не употреблял ничего расширяющего сознание, а повороты мысли какие–то …… нетипичные.

Но мысль, понежиться, действительно не здравая. Нежиться не будем, а будем добытую карту изучать.

Хотя правильнее назвать это атласом. Первый, многократно сложенный лист разворачивается как бы не до А1 формата. Белые пятна занимают на карте процентов семьдесят площади. Подробно отображены прибрежные районы, территории вдоль русел рек и местность вокруг основных маршрутов.

Все остальное очень скупо и фрагментарно. Причем, чем дальше на запад, тем более скупо.

Хотя на территории Ордена обозначены Базы, Порто–Франко и соединяющая их дорога. Все остальное сплошное белое пятно.

И это под самым носом у Ордена.

Как говорил мой сосед — Кузьмич: — Дело ясное, что дело темное.

Смотрим дальше.

Хм, новое слово в картографии. Если в правом верхнем уголке квадрата координатной сетки стоит число, отыскиваем лист с этим порядковым номером данного квадрата и находим лист аэрофотосъемки. Всего листов 342, а нумерованных квадратов вполовину меньше.

В чем подвох?

А нет подвоха, переправы, ущелья и прочие важные для путешественника места отображены в более крупном масштабе.

Отличный приз мне достался, гораздо полезней пулемета.

— Пулемет вещь тоже архиполезная, — сообщил образ красноармейца Сухова.

Жаль только, карта в пластик запаяна, пометки на ней особо не сделаешь. Зато не промокла.

— Грета, радость моя, будь ласкова, помоги приезжему на местности сориентироваться.

— С чего начнем? — девушка грациозно опустилась на подстилку возле меня, при этом плотно прижавшись костлявым бедром.

— Поведай мне, если двину на запад, какие нюансы нужно знать, и что на этой карте не отражено?

— Тогда начинать нужно не с карты.

— А с чего?

— С того, что большинство маршрутов на этой карте нанесены весьма условно.

— Ээээ… неточно?

— Не перебивай. Точно указано лишь расположение населенных пунктов, заправок, переправ и география, конечно.

Девушка подобрала с земли веточку. Обломов на треть, приспособила обломок в качестве указки.

— Сами маршруты меняются от сезона к сезону. Кто первый вышел на маршрут после мокрого сезона, тот и перепроложил его заново. По основным точкам маршрут, конечно, пройдет, но запросто может отклониться от предыдущего на сотню миль. После того, как на маршрут уйдут самые нетерпеливые, выезжают серьезные конвои. Эти спрямляют маршрут или наоборот, делают петли вокруг труднодоступной местности. Причем у каждой команды сопровождения свои предпочтения. К середине сухого сезона спагетти из дорог получается.

— С этим понятно. Кстати, Дензел, джем откуда?

— Четыре упаковки в бауле утопленницы были, — парнишка облизал запачканный в джеме палец и вопросительно уставился на две отложенные порции. Смотрит, как Муха на мясо, разве, что слюни не пускает.

— Это моя и Вольфа?

— Угу.

— Мою можешь съесть. Только с сестрой поделись.

Парнишка с готовностью принялся за добавку.

— Русский, ты этой картой особо не свети. Не то, чтобы карта секретная, но лучше о ней никому не знать.

— У вас такая же?

— Неважно.

— Ладно, проехали. Грета, мы вот здесь находимся?

— Да.

— А вот этот значок на карте — поселок хаббардистов?

— Угу.

— А вот это что? — указываю на изображённый в верховьях Рейна пацифик.

— Это город солнца, любви и радости, — судя по тону, Грета не в восторге от обитателей славного городишки.

— Не понял?

— Формально, это территория анклава франков. А по факту, куча сброда живет.

Лачуг понастроили, фургончиков понаставили. А у кого нет фургона, в береге Рейна пещерки выдалбливает. Это у них вроде прописки. Там берег Рейна сложен из мягкого песчаника. Так что работа не сложная.

— А живут чем?

— Ничем. Песни поют, пляшут с утра до вечера. Понятно, бухают и курят под это дело. Ночью спят вперемешку. Свобода нравов полная.

— Хм, сдается мне я в этот мир с подобным контингентом заезжал. А едят–то что? Выращивают что–нибудь или как дикари — охота и собирательство?

— Выращивают исключительно дурь. Рыбу ловят, силки на мелкое зверье ставят, орехи и фрукты местные собирают. Орден им пару раз в сезон машину тряпья, муки и консервов подкидывает.

— С чего вдруг такая щедрость?

— Видимо проще их в одном месте держать, чтобы не расползлись как тараканы. А переселенцы народ в основном суровый или перестреляют, или к делу приспособят. Особенно женщин.

— Сдается мне, это их ждет при любом раскладе. Вопрос только во времени.

Брат с сестрой согласно кивают.

Два часа на меня выливали море информации. Особенности маршрутов, источники воды, места, где стоит ждать нападений и прочее, прочее, прочее.

Скатываясь в объятия сна, чувствую, как мне под голову положили что–то мягкое, накрыли пледом и звякнули металлом о камни. СВД, стало быть, рядом положили.

Спать.

Легкое девичье тело навалилось на грудь.

Да дайте же поспать! Нашла время, блин!

Девичье бедро прижалось к самой ценной части мужского организма.

Что прямо здесь и сейчас?

Узкая ладошка легла на губы.

Хм, а грудь у нее вполне присутствует.

Девушка губами касается мочки моего уха. Теплое дыхание приятно согревает мочку уха.

Да, я уже на все согласный. Свободной рукой обнимаю Грету за ягодицу. Тоже вполне мясистую.

— У нас гости. Ты смотришь за западной стороной, Вольф за восточной. Будем возвращаться, предупредим по рации. Не подстрели нас спросонья.

Сон улетучился вслед за бесшумно исчезающей в темноте нимфой.

Поспал называется. Тут вообще хоть одна ночь без стрельбы возможна?

Брюзжа про себя, готовлю оружие.

Видимость шагов двадцать, так что СВД мне сейчас ни к чему. Защелкиваю глушитель на АПБ — подходите гости дорогие. Я злой, не выспавшийся, еще и нимфа раззадорила и сбежала.

Бух!

Тяжелое эхо выстрела испуганным зайцем заметалось между гор.

И тишина. Даже ночная живность притихла.

Вспышки выстрела с моей позиции не видно. Но там, откуда стреляли, может быть только позиция орденской женщины–снайпера.

У нее как раз винтовка басовитая должна быть.

Куда стреляли, абсолютно непонятно. Ночной прицел у нее, что ли?

Минуты тянутся томительным ожиданием. Не то, чтобы я сильно напрягся или испугался. Как ни странно, больше всего хочется спать.

— Русский, — шепотом позвал Вольф.

— Что?

— Спи, давай. Я разбужу, если услышу что.

Вот это правильно. У нас прибора ночного виденья нет, так что по такой темнотище все надежда исключительно на слух, а с этим и одна пара ушей вполне справится.

В этот раз змеи мне не снились.

А разбудил меня опять Ошо, сочно хрустящий на завтрак ядовито–зеленым кузнечиком–переростком.

Утро залило ущелье киселем не слишком плотного тумана. Видимость до середины озера, дальше все — молочная стена.

— Выспался? — вместо пожелания доброго утра, поинтересовался осипший голос Вольфа. Осунувшийся от недосыпа немец бдит, прислонившись спиной к колесу «Татры».

— Угу, выспался. Наши на подходе? — поскольку Ошо в лагере, логично было бы предположить, что его хозяева неподалеку.

— Через полчаса обещали быть, — бубнит немец, забираясь в кузов «Татры», там у него лежка обустроена.

Как положено, утро начинаю с кофе.

Костер разводить чревато, как минимум неодобрением соратников, как максимум прилетевшим на огонек свинцовым подарком. Туман дело хорошее, но, увы, в этих местах очень непостоянное.

Горелки у меня нет. Зато есть таблетка «сухого спирта», консервная банка и русская смекалка.

Пробить ножом четыре отверстия в стенках банки. Поджечь таблетку сухого топлива.

— А–яй! Ссссс! — жжётся, зараза!

Таблетку в банку — горелка готова.

Устанавливаю на банку–горелку медную турку.

Упс, чуть не упала. Подпираю банку парой камней. Ну вот, дело пошло.

— Ошо, блин, это твой завтрак так воняет? — шепотом интересуюсь у зверька.

Животинка не понимает о чем речь, но смотрит на меня осуждающе.

Источник зловония постанывает и причмокивает растрескавшимися губами. Обколоть то химией его обкололи, но это никак не отменяет физиологических потребностей организма в оправлении. Судя по мокрому пятну до колен, это чудо всю ночь обильно ссалось в штаны. Хоть плед скинул, когда ворочался.

Подношу флягу к губам страдальца. Боец пытается жадно заглотить полфляги зараз.

Э.. не, друг, так не годится. Дозирую воду маленькими глоточками.

Едва он напился, покусанного пулеметчика пробивает обильный пот, но он успокаивается и впадает в сон.

За ночь кризис миновал, опухлость слегка подспала, вздутия укусов сменили цвет с лилового на желтый. Явно на поправку идет камрад.

Со слов Греты, пострадавшего от укусов следует обильно поить. Это способствует нейтрализации и выводу токсина.

— Уип, — Ошо развернул мордочку и навострил ушки. Прямо как охотничья собака, почуявшая зверя.

Снимаю АПС с предохранителя и занимаю позицию за крупным валуном.

Совсем не факт, что это хозяева зверька возвращаются. В злых врагов, крадущихся под прикрытием тумана, тоже верится слабо. А вот в свирепого, да к тому же еще и не позавтракавшего, местного хищника запросто.

Вчера на противоположный берег озера вышел местный мишка. Ну, мишка — не мишка, урсаноид, скажем так, с непропорционально длинными конечностями, массивной головой на длинной шее. Метра полтора в холке, такой в глаза заглянет, не вставая на задние лапы.

Для такого гостя у нас обрез припасен, но начинать будем всё–таки с АПС, как более универсального средства.

— Вольф, мы подходим к лагерю. Прием, — сообщает «Кенвуд».

— Знаю. Подходите. Прием.

— Принято. Конец связи.

Хрустнула под ногой веточка. И почти тут же из тумана вынырнули две фигуры.

— Как сходили? Кофе будете?

— Какой кофе? Спааать! — Грета заваливается на мой лежак и мгновенно засыпает.

Укатали сивку, крутые горки. Н–дэ, горки тут действительно крутые. Стягиваю с девушки мокасины и укрываю своим спальником. Не просыпаясь, девушка ворочается, устраиваясь поудобнее.

Дензел сходу прихватизировал полкружки еще теплого кофе. — О горячий почти. Как погрел?

Киваю на импровизированную горелку, — Сходили как?

— Нормально сходили. Четверо узкоглазых пришли с востока. Одного снайпер сняла наглухо. Они труп пару миль на себе тащили, потом тело камнями привалили, — не отошедший от ночного марш–броска, парень частит и сбивается с мысли. — Мы миль шесть за ними шли. Но они, как рогачи на случке, перли без остановки.

В случайных пассажиров, ползущих по горам на ночь глядя, верится слабо. Так что вариантов, кто эти хлопцы, небогато.

— Разведка?

— Скорее всего. Зафиксировали факт нашего присутствия у цели и отошли. Снайпер у наших охранничков — дура. Такой, автоматический ствол и прибор ночного виденья напрочь мозги атрофируют.

— В смысле???

— Зачем стреляла? Меткостью покрасоваться? И так с ее «ночником» тут как на ладони все. Выждала бы, пока мы со спины этим дорогу отрежем. Потом стреляла. Мы бы с сестрой, оставшихся на отходе приняли. А теперь они ушли. И информацию унесли.

— Ждем неприятностей по пути на Бейджин?

— Это от тебя зависит, русский. Куда конкретно выходит долина, по которой ушли наши гости, я не знаю. Не были мы там никогда. Да и никто, наверное, не был. Но одно скажу точно — даже если у них есть рация, до места, откуда их услышат, топать не меньше пары дней. Так что, если закончим подъем хабара сегодня, почти наверняка опередим их.

— А если у них промежуточная группа с ретранслятором? — это я так из вредности.

Дензел на уловку не ведется, — Вряд ли, не усложняй сверх меры.

Голос вот только не очень уверенный.

— А где вы такой чудесный пепелац раздобыли, — увожу разговор с нервной темы.

— Что раздобыли?

— «Попрыгунчика» — багги ваш.

— Там длинная история.

— Так я не тороплюсь.

— Я тороплюсь, — парень потер веки. — Если кратко, в позапрошлый сезон у нас был контракт с мормонами на проводку конвоя до американских территорий. И главный мормон решил, что своих четырех жен ему стало маловато, и стоит завести пятую — совсем молоденькую.

— И что в итоге?

— В итоге Грета лишилась девственности и львиной доли своей стервозности. А мормоны лишились главаря, шестерых мужчин и чувства собственного величия. Наш старенький «Виллис» со всем барахлом остался у мормонов, а мы обзавелись «Попрыгунчиком». До американского анклава мормоны так и не доехали, зато на карте появилась река «Мормонская».

— О как! Мне выпала честь познакомится с теми, кто вершит историю.

— Чего? — Дензел не понял шутки.

— Автограф дашь?

— Да пошел ты, — беззлобно огрызнулся парень.

— Ложись — покемарь пару часиков, пока время есть. Грета вон как набегалась. Спит так, что ее из гаубицы не разбудишь.

— Месячные у нее начались… не вовремя. Вот и притомилась. В воду она сегодня тоже не полезет, так что она у нас теперь боец исключительно береговой обороны.

Из–за восточного хребта моргнуло лучиком утреннее солнышко. Кисель тумана начал редеть, уже виден противоположный берег озера.

Пора мне готовится к водолазным работам, подъем будет более сложным, но и более интересным.

Сегодня предстоит поднять стальные элементы силового каркаса солнечной батареи и пару закрепленных за кабиной запасных колес. По моим прикидкам, вес самой массивной балки не должен превышать трехсот килограмм.

Ручная лебедка и трос выдержат, а вот в отношении плота у меня есть сомнения. Подтянуть груз к поверхности, скорее всего, удастся. А вот дальше.

Дальше придется с этим грузом маневрировать до стоянки и обратно. И проделать все это придется минимум шесть раз. Это я по числу крупных мест груза прикидываю.

Идея изначально порочна, неприлично высоким шансом кораблекрушения. Оставим это в запасных вариантах.

Сперва попробуем поднять груз при помощи припасенных камер от грузовых колес.

Идея следующая.

Прихватив пару спущенных камер, я ныряю к затонувшему грузу.

Там при помощи пары ремней безопасности креплю груз к бублику камеры. Не зря авторазборку у базы навещал, вот ремни безопасности пригодились.

Остается только подать в камеры сжатый воздух. И ждать когда сила Архимеда превысит силу тяжести.

Буксировать груз к стоянке будем медленно и печально, в полуподводном положении.

На круг должно выйти в разы быстрей и безопасней возни с плотом.

Из воды до машины груз выдернем лебедкой «Татры».

Со слов Вольфа на ней семь с половиной тонн усилие. Трехсоткилограммовые железяки выдернет и не заметит.

Самое узкое место моего плана — как подать сжатый воздух в камеры–понтоны.

Компрессор для заполнения воздушных баллонов акваланга тут не помощник. Четвертая ступень компрессора выдает чудовищное давление в три сотни атмосфер. А понижающего редуктора у меня нет. Да и хомяк, засевший глубоко в душе, упирается всеми конечностями против траты ресурса такой дефицитной штуки.

Посему попробуем поступить проще.

Если я правильно помню школьный курс физики, давление на глубине 20 метров будет чуть выше двух атмосфер.

Любой автомобильный электрокомпрессор, тот самый, который возят между аптечкой и знаком аварийной остановки, без проблем выдаст шесть–восемь атмосфер.

С давлением проблем не будет.

Второй важный фактор — производительность компрессора.

У меня их два, новенький «китаец» на 40 литров в минуту.

И не первой свежести не пойми что, зато в основательном металлическом корпусе.

На шильдике «не пойми чего в стальном корпусе», значится полустертая надпись — «60 литров в минуту, при токе в 15 Ампер, вольт соответственно 12, время непрерывной работы до получаса».

Вот с этого агрегата и начнем.

Сперва поженим его с тридцатиметровым резиновым шлангом из Вольфовых запасов.

Хороший такой шланг, оранжевенький, намотанный на удобный пластиковый барабан.

Есть мнение, что мне бы в хозяйстве он очень пригодился. Вдруг еще за чем нырять придется, а у меня такого важного девайса нет. Непорядок.

Оранжевый шланг признается неотъемлемой частью водолазного снаряжения. Чем слегка успокаивает мечущегося в душе хомячищу.

Закончив со шлангом, срезаю разъем для подключения к прикуривателю.

Для крепления к клемме (-) мне удалось нарыть «крокодил» из своих запасов.

На клемму (+) придется накинуть простое колечко. Подтянем его покрепче, мне ненадолго должно хватить.

В качестве источника энергии из вольфова хозяйства изъяты два здоровенных аккумулятора от «BOCH». Аккумуляторы, мягко скажем, не первой свежести, и 140 ампер–часов своей молодости они даже близко не выдадут.

Но даже будучи не разряженными в ноль, около трех часов, на десяти амперах они зарядку брали.

Так что, на полсотни ампер–часов с каждого я рассчитываю смело.

А больше мне и не нужно.

— Дензел, грузи в лодку два ящика, в которых скобы были. Прихвати топор и десяток крупных гвоздей. — Вольф, понесли аккумуляторы в лодку. Дензел, компрессор, шланг, камеры и вон те ремни прихвати.

Фыркнув мотором, перегруженная лодка крадется к плоту. Не утопить бы аккумулятор при перегрузке. Насос, от греха, я к себе проводом примотал.

Но, обошлось.

Первыми на плот выгружают меня и два больших ящика характерного для армии зеленого цвета.

Здоровенными гвоздями намертво приколачиваю ящики к бревнам плота. Один на правой половине плота. Второй симметрично на левой.

Сочно чмякнув, топор входит глубоко в бревно. Потому, кстати, и топор, а не молоток. В суете молоток на раз спихнут с плота в воду — ныряй потом за ним. А топор из бревна выдернуть — надо постараться.

Кряхтя от натуги, устанавливаем аккумуляторы в приколоченные ящики. Теперь и эти никуда не денутся.

Пока Вольф возится с креплением компрессора и катушки со шлангом, Дензел отвозит меня на берег, облачаться в водолазное снаряжение.

— Малыш, скажи, а как вышло, что вы семерых мормонов завалили? — не то, чтобы я не верю, но вдвоем против толпы — подозрительно хороший результат.

— Лично я только одного убил. Эти твари, чтоб Грета посговорчивей была, меня в буше выбросили, парень прищурил глаз, разглядывая что–то на противоположном берегу. — Хорошо, хоть до заката три часа всего оставалось. Я весь вечер и почти всю ночь по следам бежал. Одному, без оружия и воды, двадцать миль бежать пришлось.

Примеряю подобный подвиг на себя и офигеваю от смелости пацана. Понятно, что выбора у него не было. Но один на один с местной саванной, тут даже вооруженному кисло придется, а уж безоружному. Н–да.

Парень не замечает моих терзаний и как ни в чём не бывало продолжает, — Но на стоянку конвоя я еще по темноте вышел. Убил часового, нашел сестру. А потом мы весь день в догонялки с мормонами играли. Играли, пока не выиграли.

Парнишка убрал обороты мотора, до берега лодка дойдет по инерции.

— Бегуны из нас еще те были, — ехидная улыбка промелькнула на лице парня. — Я еле на ногах держусь после ночного забега. Сил не было, от слова совсем. На одной злости ноги переставлял. У сестрицы ночка тоже бурная выдалась. Очень бурная, так что бегала она, как боцман, десять лет не сходивший на берег.

— Выиграли ведь.

— Выиграли. Был у мормонов следопыт–охотник и две собаки. Мы их отвели подальше от основной группы, а потом Грета следопыта сняла. Две пули в брюхо, чтоб орал погромче. И радиаторы в джипах прострелила. В том числе и в нашем, эти уроды на нем поехали. Ошо с собаками сцепился, одну я из пращи приласкал. Второй он сам горло вскрыл.

— Лихой он у вас. Хотя по габаритам ему тяжело с собаками тягаться.

— Там что–то мелкое и гладкошёрстное было. Я, уж извини, в собаках не разбираюсь. Мало их тут. Против крупной породы с обильной шерстью у него шансов нет. В лучшем случае поцарапает, это если повезет.

Лодка ткнулась в песок крохотного пляжа.

— А дальше что было?

— Мы вернулись к конвою с визитом вежливости. По дороге наткнулись на «Попрыгунчика». Мормоны его в боковой дозор отправили, а водила то ли струсил, то ли потерялся на местности. В общем, прострелили ему плечо, упаковали в багажник и выбросили возле стоянки конвоя. Винтовка его у меня теперь.

— Два 200–х получается, а ты говоришь, вы семь голов заминусовали.

— «Двухсотый» это кодовое обозначение безвозвратной потери у русских?

— Угу.

— А раненый?

— Трехсотый.

— Понятно. Пока охотничья команда от джипов к стоянке добиралась, умудрилась нарваться на стаю каких–то хищников. Те еще троих мормонов порвали. После всего случившегося расстроенные мормоны «женишка» сами кончили. Еще один у них просто пропал — был и не стало. Но есть у меня подозрение, что его тоже сами мормоны хлопнули, а на нас труп повесили. Они когда до обжитых мест добрались, такую петицию в Орден накатали, зачитаешься. Патрульные нам намекнули, что в Порто–Франко нам лучше не соваться, дальше КПП не пустят.

Сегодняшние работы начнем с окаменевших мешков с цементом.

Дотошный немец вскрыл поднятый мешок и обнаружил под сантиметровой коркой схватившегося цемента, вполне годное содержимое.

После мешков с цементом наступает черед самого интересного — подъем конструкций силового каркаса, и заодно проверки моих технических изысков.

Привязанная к якорю–камню гирлянда автомобильных камер пытается рвануть к поверхности. Как ни старались удалить весь воздух из камер, но то, что осталось, придает камерам изрядный запас плавучести.

Начинаю с окрашенных в серый цвет шестиметровых труб квадратного сечения.

Отстёгиваю от гирлянды камеру. Пропустив через бублик камеры снятый с легкового авто ремень безопасности, креплю камеру к концу балки.

Хорошо, что с этой стороны к трубе приварена пластина крепежного фланца, при подъеме ремень не соскользнёт с балки.

Два раза дергаю шнур сигнального поплавка. На плоту включают компрессор.

С опущенного под воду конца оранжевого шланга к поверхности устремляется веерница пузырьков воздуха.

Теперь закрепить шланг к ниппелю камеры, провернуть рычажок фиксатора.

Все, мое присутствие тут больше не требуется. Верхняя часть камеры начинает неспешно увеличиваться в размерах.

Пока закрепленная камера продувается воздухом, повторяю подобную процедуру с другим концом балки.

Теперь ждать, пока бублик первой камеры раздуется до объема, способного оторвать конец балки от кузова затопленного грузовика.

Ждать пришлось недолго, раздувшийся бублик камеры приподнял свой конец балки.

Срочно отсоединяю шланг. Подъем замирает градусах на тридцати.

— Черт, ниппель травит. Но будем надеяться, на подъем и транспортировку воздуха хватит.

Продуваю вторую камеру.

Опа! Пошло.

Срочно скинуть шланг подачи воздуха. Четыре раза дергаю фал сигнального поплавка. Пузырьки редеют, пока не заканчиваются совсем. На плоту отключили компрессор.

А теперь отплыть подальше. Если галопирующая к поверхности балка сорвется, лучше быть подальше от этого места.

Но обошлось.

По накатанным рельсам работа идет веселее. Отмахиваясь от стаек любопытных мальков, за три часа поднимаю все, даже закреплённые между кузовом и кабиной запасные колеса.

На глубине остается самая массивная деталь — основной пилон силового каркаса. Здоровенная в обхвате, толстостенная труба. С одного конца к балке приварен огромный фланец крепления к анкерному пакету, это, стало быть, низ пилона.

На противоположном конце пилона приварены элементы крепления для уже поднятых балок.

Двух камер для подъема такой массы, естественно, не хватило.

И трех не хватило.

А поток воздуха из оранжевого шланга стал пожиже.

И четырёх.

Воздух все, иссяк.

Всплывать?

На плоту удалось выжать последние крохи энергии из разряженных аккумуляторов. Я полагаю, остатками провода соединили аккумуляторы по параллельной схеме.

Воздух снова пошел, причем довольно бодро.

Лишь все пять камер, равномерно закрепленные по всей длине поднимаемого груза, обеспечивают ему положительную плавучесть.

Объем одной камеры примерно двести пятьдесят литров. В сумме пять камер дают подъёмную силу больше тонны.

Как же мы такую тяжесть в «Татру» грузить будем?

Восток дело тонкое.

Северные предгорья хребта Кхам. Конец сухого сезона

С самого утра горы опять затянуло низкой тяжелой облачностью. Но если вчера, часа через полтора — два после восхода туман рассосался, то сегодня уже полдень, а туман и не думает исчезать. Блеклый диск жаркого местного светила лишь угадывается в белесой дымке облаков.

Видимость в полсотни метров ограничивает скорость и без того не быстрого конвоя из трех машин до пятнадцати километров в час.

Хорошо хоть дорога идет в основном под гору и пока обходится без взятия на галстук нашей броне–единицы, идущей во главе колонны.

Под стать погоде мое самочувствие, то есть где–то сильно ниже плинтуса. После двух дней погружений непривычные к подобным нагрузкам мышцы ноют, хоть плачь. Особенно плохо с икрами, полное ощущение, что в ноги ниже колена забили по огромному гвоздю. Каждое движение приходится делать через «не могу». А движений за утро было преизрядно.

Вольф поднял всех еще до рассвета. Предстояло загрузить в уже развёрнутую на подъем «Татру» горы поднятого хабара.

Нетяжелые упаковки солнечных батарей ровными рядами легли вдоль левого борта машины.

Середину занял ряд окаменевших мешков с цементом, этакий демпфер между относительно хрупкими контейнерами с солнечными панелями и тяжеленными железяками каркаса. Дотошный немец проковырял еще пару мешков. Диагноз прежний — под коркой схватившегося цемента сохранилось вполне годное цементное нутро.

По правому борту грузим железо каркаса.

Погрузка внезапно потяжелевших стальных балок — это отдельная песня. В воде всю тяжесть принимали на себя поплавки–камеры. Вчера добуксировать железо до мелководья удалось без проблем. А вот поднять стальные конструкции с мелководья на шестиметровый уступ, ближе «Татре» не подъехать, вот тут есть, где разгуляться силушке богатырской.

Впрочем, на первом этапе подъема силушка не понадобилась. Хватило лебедки «Татры», пусть и не быстро, но уверенно подтянувшей все тяжести к своим колесам.

А вот дальше пришлось разбирать плот на бревна и из них мастерить брутальные лаги, а уже по ним закатывать тяжести в кузов. «Мелочевка» до двухсот кило не без проблем, но загрузилась. Как грузить почти тонну основной колонны, лично у меня мыслей не было.

Как выяснилось, инженерное мышление развито не только у меня, любимого.

Грета легко и непринужденно загнала «Попрыгунчика» выше по склону, уперла бампер багги в ствол дерева потолще и отправила брата разматывать трос электролебедки багги.

Мы с Вольфом лишь подправляли ползущую по трещащим от тяжести лагам тяжеленную балку. Остальную работу проделала лебедка «Попрыгунчика».

Нельзя сказать, что подъем с приютившей нас на двое суток площадки обратно на дорогу выдался каким–то непростым.

Размотанная на всю длину лебедка, пониженная передача, независимая подвеска и полный привод всех колес медленно и печально втащили «Татру» на дорогу. Как и ожидалось, пришлось бензопилой завалить пяток деревьев и, вооружившись ломом, откатить пару валунов. Я признаться ожидал худшего.

Последним увели наконец–то пришедшего в себя пулеметчика. Парень оклемался настолько, что самостоятельно доковылял до воды, где остервенело оттирал кожу пучком травы и долго отстирывал испачканную продуктами жизнедеятельности одежду. Треть трофейного мыла извел, стервец.

Впрочем, болезных у нас в отряде теперь два.

Поутру Тихий решил, что термиты успокоились, и двинул за оставленным на позиции пулемётом.

Термиты не успокоились, и Тихий теперь совсем не тихий. Держится он молодцом, даже пришел помогать с погрузкой железа. Вот только сквозь зубы ругается не переставая.

Склоны кажущегося бесконечным ущелья неожиданно приняли в сторону, открыв захватывающий дух вид на долину «Длинной реки», как назвали ее местные китайцы.

Невесомая ткань облаков, поднимаясь из долины, рассекается зубцами гор. Совершенно феерическое зрелище — накрытые белой шапкой облаков горы и переливающаяся сочными цветами долина под абсолютно чистым небом. Склоны Северного Кхам, плавно изгибаясь, сливаются с горизонтом на западе и востоке. Изгиб хребта образует нечто похожее на гигантскую чашу, наполненную сочной зеленью субтропических лесов и бликами многочисленных водоемов. К северо–востоку река разливается до размеров озера. Если бы не знал, что это именно озеро, вполне мог подумать, что в этом месте река впадает в океан.

Дорога пошла вниз и, немного попетляв по склонам, уперлась в блокпост.

Брутальный, сложенный из крупных каменных блоков, бруствер прикрывает не менее суровый, ощетинившийся стволом пулемета блокгауз. Колею перегораживает основательный полосатый шлагбаум. Чуть в сторону от шлагбаума под широкополым грибком бруствер еще одной огневой точки.

Основательно тут люди обосновались. И службу несут не за страх, а за совесть.

Почему так? А потому что, во–первых — чистенько вокруг, хоть операции делай. Все мешающие обзору кусты и чахлые горные деревца срублены под корень, даже трава и та местами выкошена. Подобная чистота — первый признак дисциплины.

Во–вторых, часовой у шлагбаума одет, не знаю даже, как сказать, по уставу что ли. Кожа берцев начищена до блеска, пятнистая форма явно гладилась недавно. Аккуратно пострижен. Чисто выбрит опять же.

И спокоен, как удав.

Когда на тебя, ревя и лязгая, выкатывается восемь тонн брони, должна эмоция проскочить. Страх или любопытство, а этот, как часовой у мавзолея. Расслабленно сложил ладони на заткнутый за пояс огромный, кривой тесак и наблюдает за подъезжающей бронемашиной.

Пока рассматривал часового, пропустил появление из блокгауза местного командира. Что характерно, с таким же кривым свинорезом за поясом.

После недолгих, буквально на пару фраз, переговоров часовой поднял шлагбаум и жестами указал на широкую площадку позади блокгауза.

С обратной стороны фортификация выглядит точно так же. Отличие лишь в сложенном в том же архитектурном стиле капонире, с торчащими над ним дугами безопасности джипа, и закрепленном на этих дугах ручном пулемете.

— Вольф, это кто такие?

— Гуркхи, очень годные вояки. Орден удачно завербовал почти две сотни для поддержания порядка в Азиатских анклавах.

— И как справляются?

— Двумя сотнями, без тяжелого вооружения много не навоюешь. Но долину реки от Бейджина до Шанхая они держат крепко.

— Хм, гуркхи работают на Орден?

— Нет, после перехода Орден обеспечил их оружием и снаряжением на много лет вперед. А вот кормят их местные общины. Тут ведь как, — немец глотнул из фляги. — В долине реки кого только нет: тайцы, лаосцы, малайцы, кхмеры, филиппинцы, корейцы, индийцы и, естественно, китайцы. Причем я сильно укрупняю. Те же индийцы делятся на тучу народностей, племен, кланов, каст. Да и китайцы отнюдь не единый монолит. И все это адское варево бурлит в долине Реки. Так вот, гуркхи подчиняются исключительно письменным приказам местного «парламента» или, скорее, совета племенных старейшин, разбавленного интернационалом полевых командиров. И ни в какие межплеменные разборки не лезут. По большому счету такая ситуация всех устраивает. Главным образом тем, что предотвращает крупные конфликты между племенами. Серьезные дядьки решают проблемы на сходке, а выскочек заземляют гуркхи.

— Успешно заземляют?

— По–разному. Ты в курсе кто такие красные кхмеры?

Что я знаю про кхмеров? Народность в Индокитае, живущая преимущественно в Кампучии (употребляемое в СССР название Камбоджи), и понемногу во Вьетнаме, Таиланде и Лаосе.

Под «мудрым» руководством товарища Пол Пота, проникшаяся идеями маоизма, часть кхмеров в кровавом угаре под корень отгеноцидила инакомыслящих соплеменников. Заодно вбив и без того не сильно развитую Кампучию в каменный век. Когда инакомыслящие закончились, Пол Пот решил порезвиться на территории соседних государств.

Чем руководствовался мудрый кормчий, лично мне неизвестно, возможно, рассчитывал на помощь китайских товарищей. Но выбор пал на Вьетнам — страну, где еще дымились подбитые танки и вертолеты армии США. Между прочим, США до этого момента не знали поражения в войнах.

Офигевшие от подобного неуважения, вьетнамцы бросили к Пномпеню танковые клинья, быстро переведя красных кхмеров на нелегальное положение. Не помогли даже вписавшиеся за Пол Пота китайцы, попавшие под раздачу вьетнамской армии ничуть ни хуже кхмеров.

Хотя красные кхмеры оказались упертыми ребятами, и партизанская война в Кампучии не утихает по сей день (речь о 1996–97 годах).

Кратко делюсь с Вольфом своими куцыми знаниями о данной проблеме.

— В целом все именно так. А как мыслишь, за счет чего финансируются ушедшие в партизаны?

— Если речь идет о «золотом треугольнике», то думаю — опиум.

— Не совсем так. Наркотики тоже имеют место быть, но основной доход партизаны получали с добычи изумрудов на подконтрольных территориях. Видимо, на родине им стало совсем кисло, и группе «менеджеров среднего звена» удалось договориться с Орденом о переезде на новое место жительства. Если верить местным сплетням, цена вопроса — ведро необработанных изумрудов.

— Хм, я так понимаю, с созидательным трудом у подобного контингента чуть хуже, чем никак. И по приезду они сразу принялись за наведение революционного порядка исключительно в свою пользу.

— Правильно понимаешь. Постреляли маленько, пограбили, потопили десяток джонок, сожгли две деревеньки и пол–Шанхая. Теперь в горах засели и гадят оттуда понемногу. Вот с ними у гуркхов основные проблемы. Индивидуально кхмеры скверно подготовлены, но их намного больше, у них единоначалие и очень сурово с дисциплиной.

— Весело тут.

— Азиаты, что с них взять.

— Что–то долго наша охрана с гуркхами договаривается.

— Разведданными обмениваются. Тихий и его тройка им мало интересны, а вот Дензел и Грета могут немало интересного рассказать.

— Вольф, а чего боец у шлагбаума твой броневик так глазами ест. Ты гуркхам «Ящерку» продаешь? Если, конечно, это не коммерческая тайна.

— Им. Последнее время их патрули несут большие потери. Джип слабая защита против автоматчика в кустах.

Мое любопытство обламывает сухонький мужичонка неопределенного возраста с красным крестом на рукаве и груди.

— Вольф, это кто?

— Врач санитарной службы. Осматривать нас будет, чтобы заразу в анклав не занесли.

Хм, серьезный подход. Пограничная служба, санитарная служба — все признаки государственности налицо.

С немцем санитарный врач лишь поздоровался и справился о самочувствии. Здоров, как рогач, вот и чудно. Тогда займёмся вами, молодой человек.

На немецком врач говорил с очень смешным акцентом, явно подбирая слова и про себя выстраивая фразы.

Осмотр занял минуты три, не больше.

— Откройте рота, позалуйста. Закатайте рукав, шалобы есть? — санврач проверил цвет глазного яблока. Посветил фонариком мне в пасть. Пощупал пульс.

— Жалоб нет.

— Нагнитеся, позалуйста. Ниже, позалуйста.

— Может еще и ягодицы раздвинуть?

— Зачема ягодитса? Ягодитса не надо, — врач что–то поискал в моей причёске.

— Вдруг у меня там геморрой или с геморроем можно?

Шутки доктор не понял, — О, геморрой! Будите в Бейджан, посетите аптеку госпози Лю–Юу. У нее есть отличный смазка… эээ, мазь от геморрой.

— Обязательно зайду. С моим здоровьем все?

— Да, все хоросо, — вынес диагноз доктор и бодро засеменил к присевшему в тени бронемашины пулемётчику.

— Хм, Вольф, и как санитарные кордоны помогают?

— Не знаю, помогают кордоны или не очень. Но эпидемий у китайцев пока не было.

Наш разговор прерывает гуркх–офицер, в самый неподходящий момент решивший побеседовать с Вольфом. О чем был тет–а–тет, для меня осталось загадкой. Но под конец разговора немец начал задумчиво потирать подбородок. Насколько я его изучил, немец прикидывает, стоят ли риски предложенной выгоды.

— По машинам! Время жмет.

Я впал в задумчивость и не заметил, как доктор закончил возиться с пулеметчиком.

А по машинам, это правильно, время действительно поджимало.

Проводив взглядом колонну из трех машин, старший заставы подозвал зевающего бойца.

Через четверть часа снайперская пара ушла в сторону предполагаемого маршрута «чужих» разведчиков.

Предгорья Северного Кхам все так же пустынны. Дважды машины проходят мимо крохотных поселков. Сложенные из дикого камня сакли, безучастные ко всему, одетые в тряпье люди, скот в тесных загонах и облака пыли, выбиваемые из дороги колесами наших машин.

По мере спуска в долину пустоши, предгорий сменяет узкая полоса хвойных зарослей, чуть ниже преходящая в субтропический лес. Нижний ярус леса не очень густой с приличной видимостью в сторону от дороги. Верхний ярус — сплошная крона высоких, покрытых морщинистой корой деревьев.

Колея пересекает многочисленные ручейки и речушки, мелкие — по колено, но с топкими берегами. Дорога отчаянно петляет от брода к броду. В совсем уж глубоких местах под колесами машин хрустят настилы небольших мостов.

В долине реки уже есть за что зацепится взглядом. Начинают встречаться небольшие посёлки.

Видно, что народы в них живут разные, но сами деревушки похожи, как близнецы. Окруженная пятнами полей–чеков, к воде жмется ломаная линия свайных домов с широкими камышовыми крышами. Напротив домов на берег вытащены длинные, остроносые лодки. Вдоль береговой линии, на шестах развешаны сети.

Судя по тому, что за все время движения по долине навстречу попались только велосипедисты и одно транспортное средство класса «самобеглая коляска», лодки тут основа транспорта.

Автотранспорт в деревнях вполне присутствует, вот только в большинстве своем в полуразобранном виде врастает в местный чернозем.

Народ весь при деле, копошится на полях, рубит лес, чинит сети и смолит лодки. Попадаются охотничьи партии, множество лесорубов, собирателей с огромными корзинами за плечами.

— Что собирают, интересно?

У стоящей на развилке бронзовой статуи Будды, презрительно смотрящего на дорогу, сидит троица бритых, одетых в желтое монахов.

Не знал бы, где нахожусь, решил, что путешествую по индокитайской глубинке.

Промышленность гордо представлена дымящейся кучей земли, небольшой лесопилкой, гончарной мастерской и кузней.

Дымящаяся куча оказалась местным кирпичным заводом. Если бы не выемка готового кирпича из соседнего земляного холма, и ровные ряды уложенного на предварительную просушку кирпича–сырца, ни за что не угадал бы, что это такое. Технологии третьего тысячелетия до рождества христова шагают по новому миру.

Лесопилка поразила еще больше.

Три станка с приводом от паровой машины. Все, как в выцветших фото начала века. Ржавый клепаный котел, гигантское колесо маховика, здоровенный шатун, ременный привод к станкам и небольшому — киловатт на пять, электрогенератору.

Хотя, если подумать, какие еще варианты тут возможны? Бензина нет, электричества нет — какие столбы линии электропередач? Откуда? Здравствуй, век дров и пара.

Так что в ближайшее время ожидать восточноазиатского экономического чуда не приходится — нет предпосылок.

Пока нет.

Бейджин встречает живой очередью, вытянувшейся перед блокпостом, вынесенным за пределы городской черты. Если бы не блокпост, нипочем бы не догадался, что мы въезжаем в местную столицу. Поселок, как поселок, разве что чуть больше остальных.

На блокпосту все стандартно, бруствер из мешков с землей и крепкий шлагбаум поперек дороги.

«Стражи дороги» — просто восточный филиал махновцев на выезде.

Вроде как форма и оружие у них есть.

Но форма, как и стволы у всех разные и порядком подзапущенные.

Давя децибелами из пневматического ревуна, идущая головной бронемашина протискивается мимо вереницы повозок, тачек, велосипедов, рикш, во, даже скутер попался — берут бензин где–то.

Белым людям невместно ожидать в одной очереди с дикарями. Особенно если белые люди приехали на единственном на всю округу бронеавтомобиле. Бремя белого человека обязывает, знаете ли.

Аборигены такой постановке вопроса возмущаются, но без огонька, так для порядка. А вот стражи на КПП мало того, что не спешат поднять шлагбаум, так еще и имеют наглость лезть с вопросами к белым людям.

— Бах! Бах! Бах! Бах!

Длинная очередь из FALки проверяет земляной бруствер на прочность. Тихий стреляет не поверх голов, а именно в бруствер.

— Бах! Бах!

Добавляет короткоствол пулеметчика.

Этот вообще метит под ноги разбегающимся, как тараканы, постовым.

— ХРЯСЬ!

Бронемашина сметает шлагбаум.

Но дальше не едет.

Соскочивший с брони пулеметчик отлавливает старшего постовых и, тыча в лицо бляхой орденского патрульного, проводит воспитательную работу. Щекастый, круглолицый азиат с глазами навыкат затравленно улыбается, мотая башкой в такт рывкам разбушевавшегося пулеметчика.

Политинформация проводится на английском, но лексикон у пулеметчика крайне скуден. Все вертится вокруг еллоу, манки, фак и прочих не требующих перевода оборотах речи.

Чисто по–человечески я понимаю парня. У него стресс, после того, как им термиты подзакусили. Ему–то что, он может Орденом прикрыться.

Но мне–то еще обратно тут ехать.

Причем уже без брони.

Наконец, Тихий счел политинформацию законченной и отозвал вошедшего во вкус бойца.

Прохрустев задними колесами по остаткам шлагбаума, броневик двинулся дальше.

Н–дэ, нахулиганили мы тут. Служивых обидели. Причем не просто обидели, а на глазах у многочисленных зрителей. Сейчас мы уедем, а служивые отыграются на очереди у КПП. И очередь это прекрасно понимает, отчего провожает нас взглядами, даже более злыми, чем у охранников.

На развилке, перед трущобами городских окраин, Вольф и группа Тихого пересаживаются в «Татру». Им сейчас прямиком к расположенному где–то на отшибе местному офису Ордена.

А я на бронивичке пристраиваюсь за «Попрыгунчиком». Багги — мой лоцман в заезде до места ночлега.

— Грета, радость моя, а нас тут не прирежут спящими? — мне откровенно не по себе от вида местных трущоб.

— Да, мне самой тут неуютно. Там в горах или саванне все просто и понятно. Не можешь победить, просто убеги. А тут? Тут наш опыт жизни в саванне ничто. Даже не ноль — отрицательная величина, — девушке явно не хочется в город и она этого не скрывает.

Но, есть такое слово — надо.

— Есть неподалеку одно надежно место. Пристраивайся за нами и будь готов давить все живое.

— Как скажешь, — запрыгиваю на подножку броневика.

— Русский, ревун не жалей. А то и правда давить придется. Тут обдолбанных через одного, могут и не заметить, — багги с буксом срывается с места. Нервничают ребятишки.

С первоначальными выводами о размерах города я сильно ошибся. Оставив за спиной квартал лачужек, машины выскакивают на вершину холма, с которого можно охватить взглядом весь город в целом.

Тысяч пятнадцать–двадцать населения можно давать смело. В России некоторые райцентры меньше.

Бейджин покоится на трех китах, это порт, рынок и храм. Все остальное лишь обертка для этой конфетки.

Порт — лес мачт, косые паруса джонок, закопчённые трубы двух небольших пароходиков и стремительные обводы вполне современных катеров и яхт. Лабиринт свайных причалов и построенных прямо на них домишек с развешанными между домами сетями. Чуть дальше блестят цинком вполне современные арочные модули складов, контейнеры, штабеля бревен и досок. Затем опять деревянные лачужки.

А еще это пропитавший все вокруг запах гнилой рыбы, водорослей, дыма и опилок.

В порту царит адская суета. Рыбаки вернулись с дневным уловом, и сейчас весь этот хаос растекается по прибрежным улочкам, общим направлением потока в сторону рынка.

Артель грузчиков таскает доски с причала в двухмачтовую джонку. Бригада негров выгружает уголь из трюма ближнего ко мне пароходика. Хотя с неграми я погорячился, это их угольная пыль покрасила.

Городской рынок облюбовал плоскую вершину ближайшего к реке холма. Тоже все логично, с приходом дождей спокойная вода озера пенным потоком разлива бросается на берега и на берегу становится неуютно. А торговля любит стабильность и не любит потрясений. От того рынок и стоит на гарантированно недоступном для разлива месте.

Собственно рынков не один, а два — верхний и нижний.

Нижний — рыбные, мясные, овощные и прочие ряды. Место сбыта продукции местных аграриев.

Верхние ряды, они и есть верхние. Не какие–то дышащие на ладан навесы, а вполне капитальные строения. И суеты там поменьше, а охраны побольше.

Торгуют в верхних рядах оружием и боеприпасами, медикаментами, различными товарами из–за ворот, местными стройматериалами и мебелью.

Что там и как на рынке, узнаем завтра, когда немного разберемся в местных реалиях.

Продравшись через очередные трущобы, выкатываемся в район поприличней. Тут ведь, как селятся.

Самые авторитетные граждане отстраивают вполне себе скромные дворцы и виллы.

Вокруг вилл кольцом селятся чуть менее авторитетные соплеменники. Тут строения тянут максимум на добротный коттедж.

Еще дальше широкое кольцо застройки типа — кто во что горазд. Причем совершенно не понятно, они так на постоянку обосновались или это времянки на первое время.

Оглохнув от несмолкающего ревуна бронемашины, наконец–то добираемся до конечной точки маршрута.

Низкорослый, очень широкий в кости, и от того похожий на гнома, китаец закрывает мощные деревянные ворота за вкатившейся во двор техникой.

Все! Конвой дальше не идет — приехали.

Спрыгнув на мощеный камнем двор, оглядываюсь по сторонам. За спиной длинный периметр высокого, прочного на вид, деревянного забора. Справа постройки хозяйственного толка. Судя по всему, склады или гаражи машин на пять.

Судя по запаху, слева стена местного общепита. Обязательно зайдём, но чутка попозже.

А нам прямо. В новенькое кирпичное здание под по–восточному изогнутой черепичной крышей. Здание совсем новое, древесина потолков и балок не успела потемнеть от времени и копоти отнюдь неэлектрических светильников.

Первым делом — зайдем на ресепшен, определимся с номером, и во сколько это обойдется по финансам.

Вторым — помоемся.

Грета обмолвилась, здесь имеется восточный вариант бани. Страсть как хочу погреть косточки и отмокнуть от дорожной пыли.

А потом уже и порубать можно. Не спеша, обстоятельно, и обязательно запить это дело. Запивать буду до состояния — только бы до койки добраться.

— Как здесь с ношением оружия?

— Законным считается открытое ношение любого оружия.

— Грета, за ночь с техники колеса не снимут?

Есть у меня подобное беспокойство. Излишняя вера в людскую честность, с этим не ко мне.

— Здесь нет. Заведение очень дорогое, но это неизбежная плата за качество и безопасность.

Очень дорогое, это пятнадцать экю за ночь. Баня, парковка, завтрак–ужин, девочку в номер за отдельные деньги.

Небольшая прихожая с тремя дверьми. Прямо туалет–душ. Направо двухместный номер, облюбованный братом и сестрой. Налево моя каморка.

Каморка номера достаточно убога — один в один одиночная камера тюряги не очень строгого режима, но в тоже время вполне комфортна для непритязательного постояльца. Мне тут не срок мотать, а перекантоваться пару дней. Низенькая, но толстая — в ладонь деревянная дверь, голые кирпичные стены, массивная двуспальная кровать, вешалка, тумбочка, табурет и керосиновый светильник на стене. Хотя, пожалуй, светильник заправляют не керосином (откуда бы ему тут взяться), а каким–нибудь маслом местного производства.

Самое то, что нужно, чтобы спокойно провести ночь.

Санузел совершенно неожиданно порадовал теплой — почти горячей водой и наличием очень приличной сантехники оттуда. Такой вот сюрреализм, зажигаешь масляную лампу и при тусклом свете плещешься под упругими струями горячей воды.

Вот только душем душу не обманешь — каламбур да–мсс. Водолазам баня положена.

Поначалу, баня откровенно разочаровала. Наполненная горячей водой деревянная кадушка, плавающие на поверхности воды разноцветные лепестки и миленькая банщица, с безразличием автомата подливающая горячую воду.

Только я начал раскисать в кадушке, как бездушная банщица выгнала меня на мороз. + 22–24С на улице, а в помещении бани еще теплее, но после горячей ванны прохладно. И обидно.

Впрочем, отмокание было лишь прелюдией к основному действу. Далее мое грешное тело натирали маслом, скоблили, мяли, массировали, пока, наконец, не отправили повторно отмокать в подостывшую кадушку.

И все это удовольствие за два экю.

Как же хорошо глубоко — до хруста в суставах потянуться и не ощутить ставшей привычной ломоты в пояснице. И руки–ноги уже не деревянные. Воздушные баллоны акваланга штука не самая легкая. И как я их по много часов на себе таскал?

Н–да. Хорошо. Голова вот только чугунная, но это лечится крепким сном, а не баней.

С мыслью, что неплохо бы завтра повторить помывку, залезаю в свежий комплект белья (грязный обещали постирать и утром принести в номер) и отправляюсь на ужин.

Местный общепит для обеспеченных граждан в точности соответствует моим представлениям об этом типе заведений.

Чистенько, аккуратненько, с теплым светом вычурных светильников, многочисленными драпировками на стенах, живой музычкой в исполнении смазливой девушки с отличными вокальными данными и похожим на лютню музыкальным инструментом.

— Не помешаю? — не мудрствуя лукаво, подсаживаюсь к моим молодым попутчикам, расслабленно беседующим с седым, как лунь, сухощавым старикашкой и очень дорогой на вид женщиной.

Старика я уже видел, когда во двор заезжали, но как–то мельком. Старик как старик, увидел и забыл. А он, похоже, тут за главного. Иначе с чего бы халдею за стойкой так его глазами есть?

И еще штришок, под рукой пожилого китайца лежит стопка газет — от «Жэньми? нь жиба? о» с портретом смотрящего в светлое завтра Цзян Цзэми? ня, до какой–то совсем уж унылой газетёнки, ленинская «Искра» и та лучшего качества была.

Много я тут газет видел? Да еще чтобы их читали?

Да ни одной.

А тут сразу стопка.

Больше того, если судить по пометкам и подчеркиваниям, газеты не просто читали, с ними работали.

Непростой старикан, очень не простой.

И спутница у него под стать. Или не спутница?

Хм, дорогая дама сама по себе. И если у нее есть отношения со стариком, то отношения эти сугубо деловые.

А почему дорогая?

Вы видели женщин под пятьдесят с идеально гладкой кожей, подчеркнуто высокой грудью и тонкой талией, при отнюдь не девичьей филейной части?

Серьги, брошь в виде бабочки тонкого золотого плетения, пара колец с явно натуральными рубином и изумрудом лишь приложение к искусству пластических хирургов и косметологов.

Я такого раньше тоже не видел.

В Союзе подобных чудес пластической хирургии не было даже в телевизоре. А постперестроечная Россия до подобного еще не дозрела.

— Садись, — Грета уверенно хлопает по лавке возле себя. И тут же что–то поясняет собеседникам относительно моей персоны.

Разговор идет на английском, поэтому я улавливаю лишь общую канву разговора.

— Русский, ты коммунист? — хитро прищурив и без того узкие глаза, интересуется пожилой китаец. Причем интересуется пусть и с акцентом, но на великом и могучем.

Вот это поворот! Я вообще–то пожрать собирался, а не о марксизме рассуждать. Тем более что я в нем не силен.

А что это у нас так дорогая барышня напряглась? Не владеет русским?

Или не знала, что старикан на нем говорит?

Ставлю сотку экю против стреляной гильзы — старик намеренно перешел на русский.

Ишь, как напряглась — лицо само безразличие, пальцы спокойно лежат на столе, но я этих симптомов еще там насмотрелся — нервничает дама.

— Нет, наши коммунисты кончились, пока я был еще слишком молод для дела Партии, — врать старику смысла никакого, тем более за бесплатно.

— А если бы был чуть старше? — гнет свою линию старик.

— Без разницы. Той Компартии, которая вела народ к победе над разрухой и фашистами, под руководством который мы первые полетели в космос, уже нет. А то, что есть, безвольно просрало величайшую Страну. Да что там страну — ИДЕЮ просрали. Так что……, мне с этими людьми точно не по пути. Меня кстати Дэн зовут.

— И меня Дэн, — представляется старик, но руки не протягивает. То ли у них этот обычай не принят, то ли мне по статусу не положено. — Дэн Лунь.

Действительно Лунь, вот это совпадение!

— Товарищ или господин?

— Поскольку ты не коммунист — господин, — старик смеется одними глазами, теперь твой ход сынок.

Раз мой, походим, — Вообще–то я комсомолец. Значка вот только не прихватил.

— Тогда «господин» не годится, — вредный старикан хранит непроницаемое выражение узкоглазой морды. — Зови, «старший товарищ».

О как, уел меня противный старикашка. Чувствуется школа! И каким ветром его в эту дыру задуло?

— Старший товарищ Дэн Лунь, если не секрет, где так хорошо русский освоили?

— Молодой был, с горячим сердцем, горячей головой и мозолистыми руками. Ленина, Сталина и Толстого хотелось в подлиннике прочитать. Великие мыслители были.

— Хм, старая закалка. У меня в активе только «Красная Книга», в переводном, естественно, варианте. Великий кормчий — он ведь тоже философ не из последних.

Старик задумчиво кивает. — А как тебе классическая китайская школа, например, Сунь Цзы?

Да никак. Знаю, что был в Китае такой перец. Давно был, еще во времена Платона и Аристотеля. Успешный политик и полководец, не очень успешный придворный. Хотя, если умер своей смертью, значит успешный.

— Сунь Цзы вне всякого сомнения великий философ и практик, полководец и управленец. Но по части концептуальной трактовки военной науки Суворов Александр Васильевич русскому человеку все же понятней и доступней.

— «Наука побеждать». Читал, читал. Хотя только в переводном варианте. Не знаешь, отчего так?

Приколист–самоучка, блин. Твой намек толще некуда. На языке вертится, что всяких там Сунь Цзы и прочие «Майн кампфы» у нас не издавали. Но свое мнение иногда очень полезно держать при себе, сейчас как раз этот случай.

— Я же уже говорил, что мне с ними не по пути, — и, уводя разговор в более безопасную плоскость, интересуюсь. — Что посоветуете заказать, далекому от восточных изысков северному варвару? — на вид запах большей части подаваемых в заведении блюд проходит по части карательной кулинарии.

Старик выдерживает театральную паузу. Да–да, я понял, что глумеж над русским внес некоторое разнообразие в скучные будни Старшего товарища. Но в итоге снисходит до ответа, — Попробуй мясо в кисло–сладком соусе, морской суп, острый салат и фруктовое вино.

Фруктовое вино? Не иначе бормотуха, если по–русски.

— Как бы это донести до вашего официанта? — у меня не осталось и тени сомнения, что по–русски тут, кроме старика, никто не понимает.

Старик едва заметно кивает и шёпотом дает поручение мгновенно материализовавшемуся возле него халдею. Причем не просто материализовавшемуся, а еще и согнувшемуся в три погибели, так чтобы Старший товарищ мог шептать прямо в халдейское ухо.

— Старший товарищ Дэн Лунь, разрешите поинтересоваться? — и, дождавшись подтверждающего кивка, продолжаю. — Как житие на местных землях? За горами — у немцев, хищники покоя не дают. А у вас, на мой взгляд, поспокойнее с этим?

— У китайцев есть очень действенное средство против хищников, змей, пресноводных акул и прочей опасной фауны.

— Хм???

Вместо ответа старик подобрал со стола пару китайских палочек. — Звери, змеи и акулы, очень неплохо идут под кисло–сладким соусом.

Ну, блин………, чувствую, халдей мне принесет мясца. В соусе, н–да, кисло–сладком.

Но марку держу, национальность обязывает. — Что ж, по мере сил помогу братскому народу в его нелегкой борьбе.

Дед лишь ухмыляется и разглаживает куцую, седую эспаньолку.

А ведь Старший товарищ прав, китайцы не помчатся захватывать новые и новые территории. Это не в их ментальности. Зато выделенная им под жительство плодороднейшая долина будет освоена, распахана и застроена от и до. По моему скромному мнению, лет через десять здесь будет самое густонаселенное место этого мира.

Урвать неурываемое и объять необъятное это по части бледнолицых и бородатых. И ведь урвут и обоймут. Еще буденовку на южный берег Амазонки кинут — чисто под помидоры. А что, там злые муслимы живут, так нам не привыкать, имеется опыт.

Вернувшийся с подносом, халдей расставляет передо мной плошки с обжаренным мясом, супом, соусом, рисом и овощами.

Ну, давай–давай палочки доставай.

Халдей не подвел, финальным аккордом уложив поверх плошки с мясом две палочки для еды. И морда кирпичом, ну–ну.

Киваю халдею и делаю знак, что он свободен.

Пока служака вопросительно смотрит на шефа, получает кивок и только после этого удаляется.

Достав из нагрудного кармана складную вилку с ложкой, придвигаю к себе небольшую плошку с супчиком.

Ну–с, попробуем, поможем «товарищам» в их борьбе с местной фауной.

Так себе супчик, если честно. Сытный, но со специями явный перебор. Хорошо хоть порцайка махонькая.

Закончив с супом, принимаюсь за мясо и салат. Ну и за вино, конечно.

Не знаю, кого забили на это мясо, даже гадать не хочу, а то вдруг угадаю. Но, вкусно. И соус не подвел, отлично сочетается с вином и мясом.

Старший товарищ и дорогая дама покинули нашу теплую кампанию, как истинно английские аристократы — внезапно и не прощаясь. Поднялись и неспешно удались в дальний конец зала, исчезнув за тяжёлыми шторами отдельной кабинки.

Не скажу, что расстроен этим фактом. Соседство нервное и уж точно не способствующее правильному пищеварению, а полезной информации из старика не вытащишь.

— Это что за старый хрыч?

Жестом подзываю халдея, показываю на стаканы с чем–то похожим на цветочно–плодовый чай и опустевшую тарелку из–под сладостей. Халдей все понимает правильно.

— Господин Дэн, — Грета сложила узкий подбородок на скрещённые кисти, — хотя, вряд ли это его настоящее имя. Когда мы сюда прибыли с родителями, он уже жил здесь — в этом мире. Говорят, был крупным коммунистом в Китае, но линия партии изменилась, а он нет. Устраивать ему несчастный случай было не комильфо, держать в тюряге или под домашним арестом — опасно. Вот китайские товарищи и определили его в почётную ссылку, — Грета выхватила из поставленной на стол корзинки сладкий рулетик. — Это полуофициальная версия. Но, в любом случае Орден оценил организаторские таланты господина Луня и приставил его смотрящим за Бейджином. И с тех пор господин Лунь и Орден живут душа в душу.

— О как! У руля старый коммунист, а на улицах каждый пятый обдоблан по брови.

— А что ты предлагаешь, счастья для всех? Его задача, чтобы в Бейджине все было спокойно и подконтрольно. И он с этой задачей справляется. А курить гашиш или не курить, это личное дело каждого, — Грета выудила из корзинки очередную сладость. — Будет нужно, он за час всех наркоманов в речке перетопит. Все равно новых завезут.

Вот и поговорили.

— Понятно. Интересные у вас знакомства.

— Так не первый сезон тут живем. Он, кстати, очень интересовался подробностями нашей спасательной экспедиции. Мне кажется, у него тоже что–то утонуло. Или не у него, но ему нужно то, что утонуло. Так что жди заманчивого предложения.

Кх–х–кх. Чуть не подавился рисовым пончиком. Нафиг такие заманчивые предложения. Тем более что от них не отказаться.

Что у них тут водолазов нет?

Н е в е р ю.

А значит, операцию по подъему постараются сохранить в тайне, даже сам факт привлечения водолаза. А, как известно, лучший способ сохранить тайну — не оставлять свидетелей.

Н–да, перспективы.

Я, знаете ли, тоже умею уходить, не попрощавшись.

Оох–хо. Как омерзительно в Китае по утрам!

Что же голова так раскалывается? Не иначе, эта китайская бормотуха, которую они по недоразумению называют вином, виновата.

Вроде и немного выпил. А в башке филиал кузнечнопрессового цеха в разгар рабочего дня.

Нужно срочно клин клином вышибать.

Только не очередным китайским пойлом, а ромом из собственных запасов.

Плоская фляжка, грамм на триста, блеснула нержавеющим боком. Сколько там у нас осталось рома? Половина есть точно, даже чуть больше.

Как там пираты Флинта кричали, — РОМА!

Огненный поток проносится по пищеводу.

А черт!!!

Надо было разбавить!

Но в голове разом прояснилось.

Эх, рассольчику бы сейчас. И умыться.

О правильном рассоле можно только мечтать. И умыться не вышло, душ кто–то занял.

Ну, ничего, мы не гордые, до бани дойдем — не переломимся, благо тут рядом.

Шлепки, шорты, сбруя с оружием. Уже выйдя во двор, понимаю, что сбрую со стволами и прочим колюще–режущим нацепил на одних рефлексах. Адаптируюсь к непростым местным реалиям — голый, это без оружия, а не без трусов.

Во дворе пусто, только Дензел в кампании Ошо возится возле «Попрыгунчика».

— Гутен морген. О как!

Из «Попрыгунчика» торчит характерный приклад М60.

— Морген, — вид у пацана, как будто я застал его за онанизмом.

— Ага, морген, морген. Морген гутен не бывает. Есть у русских такая народная мудрость.

Парень буквально не знает, куда себя деть. Если о пулемете узнает Орден, или хотя бы люди Тихого, брату и сестре придется бежать на другое побережье. И то не панацея. Тихий мне показался очень серьезным гражданином.

— Дензел, вы надеюсь его, — киваю на пулемет, — В Бейджине продавать не будете?

— Нееет, — парень излишнее энергично мотает башкой.

— Тогда давай так. Ты мне рассказываешь, в чем тут фокус. А я забываю о том, что видел. Идет?

Еще бы не пошло! Теперь ты мой с потрохами, будешь колоться, как сухое полено. Правда, недолго.

Почему недолго?

Да все потому же, что для парня, мертвый я намного полезнее живого. Н–да, и тут перспективы.

— Мы знали, что Вольф прибудет с охраной. Поэтому заранее в места, подходящие для секретов, прикатили по небольшому термитнику. Там таких мест шесть всего. Днем нужно полить термитник водой и кати его куда хочешь. Два часа из него никто не вылезет.

— Понятно. А снайперша Тихого место без термитника выбрала?

— Нет. Она сразу термитник вниз по склону спихнула. Днем термиты не так опасны. Они ночные насекомые.

— Да, а Тихого, кто покусал? Он ведь днем пулемет пытался достать.

— Так пулеметчик термитник прострелил насквозь. После такого из термитника выходит отряд термитов–солдат. И пока термиты–рабочие дыру не заделают, солдаты никого к термитнику не подпускают.

— Понятно, а когда дыру заделают, все это бравое воинство в гнездо возвращается?

— Нет, не так, — парень начинает успокаиваться. — Через двое суток термиты–солдаты погибают. У них даже системы пищеварения нет — одноразовые они.

— Ага, два дня прошло — термиты–солдаты того, а тут вы все в белом. Поэтому вы и задержались когда с озера уезжали?

— Угу. Нам денег с этого пулемета хватит, чтобы мокрый сезон с комфортом пересидеть. Дома–то у нас нет, — парнишка всхлипывает и рукавом вытирает нос.

Ага, давай, подави мне на жалось.

— Все, прячь пулемет. Я забыл, что его видел.

Не оборачиваясь, ухожу в сторону бани.

Валить отсюда надо, причем срочно, внезапно и не прощаясь. Когда же Вольф появится?

Вольф в компании гуркхов появился часа через полтора. За это время я успел привести себя в относительный порядок. Плотно позавтракать. Попробовать и забраковать местное пиво.

Брр, как они это пьют? Вопрос, конечно, риторический, но гадость же.

Треща мотором, тяжелый мотоцикл с коляской вкатился во двор мотеля. Очень похож на наш «Урал» или немецкий «Цундап». Такая же сугубо утилитарная простота с примесью милитари в виде закреплённого над коляской пулемета.

Вот только на баке и коляске иероглифы явно заводского происхождения. Впрочем, мало ли, что китайцы у себя производят.

Приехавшие весьма почтительно поручкались с выскочившим на шум господином Лунем. И сразу приступили к осмотру бронемашины. Осматривали долго, вдумчиво, едва ли не пробуя на зуб каждый болт или заклепку. Но в итоге остались довольны и убыли в том же составе, но уже в сопровождении сменившей владельца «Ящерки».

Даже обидно как–то. Привык я к ней за два выхода. Первый с Руди к «Тропе четырех», второй с Вольфом на подъем затонувшего хабара.

— Русский, мы едем на рынок. Попробуем свою долю трофеев продать. Ты с нами? — вид у Греты малость пожеванный. Тоже вчера к фруктовому вину приложилась. А высокому искусству похмеляться ее вряд ли кто–то учил.

— Пойду, конечно. Любопытно глянуть, как местные китайцы живут.

Судя по выражению на девичьей мордашке, местные живут не просто плохо, а хуже некуда.

Залажу на верхнее сиденье багги и помогаю девушке пристроиться рядом. Дензел за рулем, а место пассажира завалено нажитым у озера хабаром и Ошо, удобно обустроившимся между баулами.

Немного пропетляв, без приключений заезжаем на пустующую автостоянку верхнего рынка. Стоянка нижнего рынка забита телегами, рикшами, велосипедами. А здесь наверху всего две машины — старенький «форд–пикап» и такой милый взгляду ЗиЛ-131 с закопчёнными банками газогенератора за кабиной. Зато мопедов, мотороллеров и мотоколясок на их базе наберется десятка два. Берут, значит, бензин где–то.

Хотя на верхнем рынке присутствуют хмурые гаранты безопасной торговли, причем в весьма изрядном количестве, минимум кепок пятнадцать, но Дензел остается охранять багги. И это правильно, тут только отвернись, вмиг попробуют обнести, даже несмотря на риск получить свинцовую пилюлю в ливер. Дикий Восток в первозданном виде — здесь слишком много тех, кто ни в грош не ценит жизнь, ни свою, ни чужую.

Грета навешивает на меня, доставшийся им при дележе оружия, китайский гибрид СКС с АК. Ракетницу за ремень, нужные боеприпасы по карманам. Огромный баул с вещами утопленницы в руки. Девушка критически осматривает меня в поисках дополнительной грузоподъёмности.

— Даже не думай.

— Ладно, пошли, — подхватив сумку с презервативами, девушка засеменила под горку в противоположную от рынка сторону.

По помещению разлилась мелодичная трель задетых дверью медных колокольчиков. Дремавший в кресле, пожилой, но очень крепкий, охранник неохотно разлепил веки. В тишине помещения щелкнул предохранитель потертой помпы 12 калибра.

Мужика можно понять. Утро в публичном доме самое спокойное время. А тут заваливается гринго, с головы до ног увешанный стреляющим железом и баулами непонятно с чем.

Причем мужик не испугался и не напрягся. Все иначе — секунду назад он дремал, а теперь готов к любым неприятностям.

Протиснувшись мимо меня, Грета вступает в переговоры с охранником. Пользуясь моментом, разглядываю дядьку в деталях. Короткий ежик седых волос, мощные предплечья и кисти. Сбитые костяшки пальцев это отдельная тема. Всякого в жизни видел, боксёров, каратистов, десантников и просто уличных бойцов. Но все боевые мозоли этих бравых хлопцев — жалкая тень ороговевших костяшек седого охранника.

Интересно, где людей так тренируют? В армии, полиции и спецслужбах подобное не просто избыточно, а даже вредно. Во всякие Шаолини и прочую дешёвую кинематографию, лично я не верю. Скорее это признак вполне реального бойца сугубо прикладного направления.

Охранник замечает мой взгляд и едва заметно подмигивает. Примерно как матерый пес едва оторвавшемуся от суки щенку. Оно, конечно, обидно, но по факту все именно так.

Спустившаяся со второго этажа женщина окинула взглядом нашу пару. Кивнула Грете на уютный диванчик в глубине холла и, потрясающе качнув бедрами, последовала вслед за девушкой.

Пока женщины перебирают содержимое баула и сумки, откровенно пялюсь на хозяйку данного заведения.

Слишком высокая для чистокровной азиатки, со свойственным европейцам овалом лица, изящным прямым носом, чуть раскосыми карими глазами и высокой, большой грудью под тканью дорогой блузки. Причем в женщине нет даже намека на вульгарность. Страшно дорогие, но ни в коем разе не вычурные серьги, подчеркнуто строгая прическа и скорее деловой стиль одежды.

А собственно, кого я ожидал тут увидеть?

Успеваю вдоволь насладиться видами нашей гостеприимной хозяйки.

Причем видами в довольно интересных ракурсах. Разбирая баул с вещами, девушка и женщина совершенно игнорировали присутствие в помещении еще двух мужчин, это я про себя и седого охранника.

Отдать должное сообразительности Греты. С вещами тут дефицит. Для кого–то больший, для кого–то меньший, но он есть.

А куда нужно идти пристраивать барахло проститутки? Естественно, к другим проституткам.

Вроде очевидно, но я бы до такого не додумался. Хотя, тут, безусловно, виновато привитое советским обществом воспитание. В СССР ведь секса не было, ага.

Оставив за спиной вновь задремавшего охранника, останавливаемся на крыльце публичного дома.

— Девятьсот тридцать экю, — озвучила итог торговли Грета.

— Да, это мы удачно зашли. Я так понимаю, вы с этой фрау неплохо знакомы?

— Угу. В середине прошлого сезона в ее заведение свежих девочек везли. Но не довезли. И мы были в числе тех, кого наняли для поиска пропажи.

— И как, нашли?

— Угу, то, что от них осталось.

— Девочки еще кому–то глянулись?

— Нет, они с дороги сбились. Машину сломали. А потом к ним пришли жажда и звери. Русский, всегда вози с собой тройной запас воды. Всегда! Для себя и для машины.

— Вольф поэтому и использует технику с воздушным охлаждением мотора?

— Угу. Он как–то раз тоже на этом обжёгся, теперь дует на воду. Собственно, так мы с ним и познакомились.

Историю знакомства Вольфа с парочкой местных маугли услышать, к сожалению, не удалось. Грета подхватила меня под локоть и потащила в сторону верхнего рынка. Зато удалось ознакомиться с местным оружейным производством. И я вам доложу, там есть очень любопытные экземпляры.

Но обо всем по порядку.

В отличие от многолюдного, шумного, местами грязноватого и дурно пахнущего нижнего, верхний рынок, это словно местный Уолл–Стрит. Здесь не торгуют овощами и рыбой, здесь торгуют товарами из–за ворот и продукцией местных «высоких» технологий.

Лотки и навесы на верхнем присутствуют, но в отличие от низа, всегда пристроены к более капитальным зданиям магазинчиков и лавок. Этакая выносная витрина.

Ближний к реке ряд из семи магазинчиков торгует заленточной бытовой химией и одеждой местного пошива — в основном практичные шмотки, этакая смесь милитари и спецодежды. Хм, за тряпками на прилавках выставлены изделия из кожи. Добротные ремни, подсумки, патронташи, крепкая кожаная обувь на любой вкус. И все это по совершенно смешным ценам.

Беру с прилавка особенно понравившиеся высокие берцы, скорее даже невысокие сапоги на шнуровке. Толстая подошва, крепкие двойные швы, усиленный носок и пятка, мягкая кожа голеностопа и тканевые вставки для вентиляции — годная обувка.

Смешно лопоча, круглый как колобок продавец, шустро выкатился из–за прилавка и бухнулся передо мной на колени.

Вот это я понимаю сервис, продавец мигом впихнул меня на табурет и принялся стягивать берцы с моей ноги.

— Эээ, болезный, пальцы не оторви мне.

— Бальсое сипасиба, — продавец справился с моей обувью. Гортанно крикнул, и щуплая девчушка приволокла из глубины магазина ворох пахнущей кожей обуви.

Отставив в сторону выбранные мной берцы, продавец шустро отфильтровал ворох обуви и поставил передо мной две пары обуви, похожих на выбранные мною. Прищурив и без того узкий глаз продавец ощупал мою ногу, разве что на вкус не попробовал. Цокнув пухлыми губами, решительно придвинул мне одну из принесенных пар берцев.

Надо же, глаз — алмаз. Берцы сели по ноге как влитые.

Надо брать.

Но, восток — дело тонкое. В восточной традиции положено торговаться. Хотя бы для приличия.

Придвинув покупку к себе, вопросительно смотрю на продавца.

Догадавшийся, что от него хотят, продавец показывает растопыренные ладони, а потом еще два пальца. Двенадцать экю, стало быть.

Я бы и полсотни за такое чудо не пожалел, еще бы и рыжей пару прикупил, женские модели обуви тут особенно хороши. Но, не померив, брать не рискну, в Порто–Франко тоже обуви хватает, хотя ценник в пять раз выше.

Напустив грусти во взгляд, с сомнением осматриваю обувь и, словно делая величайшее одолжение, показываю ладонь с четырьмя отогнутыми пальцами.

Обалдевший от подобного предложения, продавец судорожно сглатывает, косится по сторонам, но берет себя в руки и демонстрирует две растопыренные ладони.

Десять экю, стало быть.

Вот и чудненько.

Кладу на потертый прилавок купюру достоинством в 10 экю, забираю обувь и одариваю продавца лучезарнейшей улыбкой.

У азиата, что называется разрыв шаблона, он явно настроился на бескомпромиссный торг с гринго. А тут такой поворот.

— Бальсое сипасиба, бальсое сипасиба, — вот заладил, как испорченная пластинка. Китайский болванчик, это как раз про таких кадров.

Снимаю с крючка на стене элегантную кожаную шляпу. Отличная работа, приятная на ощупь светло–коричневая кожа, чуть загнутые широкие поля.

Вот только мерить шляпу я не буду, и если доведется встретить ковбоя в подобном головном уборе, руки не подам.

А то, потом руку не отмоешь. Не скажу, что шляпа именно женская, но представить вот это на мужике, особенно с недельной небритостью… Брр.

Опять вопросительно смотрю на продавца.

Китаеза улыбается и показывает две растопыренные ладони.

— Бальсое сипасиба, бальсое сипасиба, — продавец разрывается между необходимостью метнутся открыть передо мной дверь лавки и надеждой впарить что–нибудь еще. Разум побеждает жадность, — Бальсое сипасиба.

— И тебе нехворать, — выхожу на улицу, что там у нас дальше?

Чуть сбоку от галантерейной лавки приютилось недостроенное здание аптеки, если я правильно трактую красный крест на вывеске.

Ничего интересного, если вы не аптекарь или врач. Хотя, если вы аптекарь или врач, интересного тоже мало. Склянки с порошками, связки сухих трав, горшочки с остро пахнущими мазями, колбочки разноцветных жидкостей.

Ни аспирина, ни градусника, ни даже такой полезной штуки, как клизма.

А ведь между Северным и Южным Кхам нам навстречу аптекарский конвой попался.

Хотя, если Док имеет тут аптеку или больничку, ее надо рядом с офисом Ордена искать.

А тут, так сказать, аптечка для народа попроще.

Следующий ряд — различная электроника, от никому не нужных телевизоров, до спаянных местными умельцами радиостанций.

Тощий, высокий азиат с длинным хвостом сальных волос вскрыл снятую с затонувшего грузовика радиостанцию. Потыкал в потроха радиостанции щупом мультиметра, что–то долго рассматривал через большущую лупу. Затем минут пять совещался с толстяком, вынырнувшим из расположенной в задней части магазина мастерской. И, наконец, вынес вердикт — сто тридцать экю.

Сто тридцать экю за полувоенную радиостанцию, пусть и не рабочую — шутник однако.

Видя легкое замешательство Греты, подхватываю радиостанцию с прилавка и желаю продавцу богатства, процветания и не голодать.

Цена стразу удваивается.

Вот это уже теплее. Но…

— Грета, есть мнение, стоит проверить, сколько дадут за этот прекрасный аппарат в соседней лавке.

Девушка согласно кивает: — Веди, русский, я не разбираюсь в электронике.

Да я, в общем–то, это уже понял.

В соседнем магазине разговор тоже не складывается. А вот в следующем магазинчике, первый уведенный мною по эту строну хребта Кхам европеец, мельком глянул на рацию, раздел взглядом Грету, перевел взгляд на мою скромную персону. И предложил за рацию четыре сотни.

Видимо, аппарат живой или подлежащий восстановлению при минимуме затрат. Цена примерно вполовину ниже той, что за рацию дадут в Порто–Франко, но, пожалуй, максимально возможная здесь и сейчас.

Ударив по рукам, переходим к последнему ряду магазинов. Тут к магазинам пристроены не просто мастерские, а целые мини–заводики. В последнем ряду торгуют огнестрелом и запчастями к транспорту.

В части автозапчастей обычный рынок, по форме и содержанию точная копия того, что имело место быть с четверга по воскресенье в моем родном городе там, за воротами. Разве что, половина запчастей сильно б/у, и вместо оборудования для перевода двигателей на газ, здесь торгуют газогенераторами на дровах.

Все, что нам здесь нужно, это отправить местных торговцев к «Попрыгунчику». Пусть торгуются с Дензелом за поднятые из воды домкраты, ключи и прочее автомобильное железо.

А вот в части оружия, это просто праздник какой–то.

Грета исчезает менять на деньги свою часть добычи и ракетницу с боеприпасами. А я приступаю к осмотру экспозиции.

По части разнообразия ассортимента фабричных «изделий» из–за ленточки между Порто–Франко и местными лавками пропасть размером с дыру в Российском бюджете (у героя идет 1996–96 год).

Огнестрел представлен в основном китайскими моделями не первой свежести, от клонов винтовки Маузера до клонов АК. Есть немного оружия производства СССР, но там цена вырастает сразу вдвое. Всякого разного иностранного тоже весьма прилично. Есть даже крупнокалиберный пулемет Браунинга, и американский гранатомет М79.

Не подумайте, что я великий знаток гранатомётов, на этикетке над ценой марка написана.

О! ДШК тут тоже есть! Явно не первой свежести агрегат, как ствол не вычищай, а раковины от коррозии остались. Но даже в таком состоянии это очень весомый АРГУМЕНТ.

Интересно азиаты живут. В Порто–Франко таких калибров, легально не купить, а тут вот оно, стоит — ждет покупателя.

Правда при такой цене все это крупнокалиберное железо быстрее ржавчиной изойдет, чем продастся. Но, это уже другой вопрос.

По патронам ситуация тоже не ахти. Ассортимент никакущий, при совершенно заоблачных ценах.

Плохо у них тут со снабжением, совсем плохо.

Прохожу мимо стены, увешанной холодняком. Вот тут много, красиво, на любой вкус, но это пусть китаезы друг друга такими железяками кромсают. У меня пока патронов хватает.

Во! Даже арбалеты есть, причем отнюдь не игрушечные, а вполне себе брутальные агрегаты. Рессоры они, что ли на арбалетные плечи пускают?

За холодняком и арбалетами выставлен гладкоствол.

Чутка фабричного из–за ленточки и, ужас сколько, явно местного. Тут и помпы на любой вкус: длинные, короткие, с откидным прикладом и вообще без оного. Даже монстрик с двумя магазинами есть. Не берусь судить о практической пользе такого монстра, но вот он выставлен на витрину — бери, пробуй.

За помпами выставлены одноствольные переломки, вот тут все просто, надежно, дешево и сердито. Таким и зверя шугануть можно. И лихих людей озадачить, пусть гадают, однозарядка у тебя или что посерьезнее.

«Что посерьезнее» выставлено сразу за одностволками. Такого количества револьверных ружей я, пожалуй, больше никогда не увижу. Основная масса пятизарядные револьверные ружья 16 калибра. Но кроме них хватает и 12 калибра, причем встречаются явно боевые экземпляры дробовиков — коротыши на 10–12 патронов в барабане. Для полевого выхода сомнительный агрегат, а вот для разборок на кротких дистанциях, то что доктор прописал.

Под чутким взглядом продавца иду навстречу соблазну и снимаю с кронштейнов особенно изящное ружье.

Хм, прикладистое. А как тут барабан извлекается? Или как в «Нагане» по одному патрону перезарядка?

Барабан откинулся вправо, явив взору качественную обработку барабана и весьма посредственную канала ствола.

Машинально вынимаю из патронташа под обрез патрон 16 калибра. Войдет, нет?

Патрон вошел, но подпрыгнувший продавец заверещал как резаный с общим смыслом, что патроны в барабан совать нельзя.

Ну и ладно.

Но продавец не успокоился. Оказывается, нельзя совать обычные. Для револьверных ружей местный Арсенал наладил выпуск специальных патронов в латунной гильзе.

О! оказывается, у них даже нарезные револьверные карабины есть. Интересно…. Н–да.

Надо срочно отсюда валить, пока что–нибудь купить не заставили.

Отмахиваясь от назойливого продавца, вываливаюсь на свежий воздух.

— Ох, ё! Тьфу, блин, — чуть в канаву не навернулся. Раскопали тут, понимаешь. Что, кстати, раскопали?

Фундамент под еще один магазин мастерят. Солидный такой магазин получится, не меньше оружейного.

Смотреть на верхнем рынке больше не на что. Сходить, что ли глянуть, что да как в низу? Хотя смысл? В рисе, рыбе и улитках я все равно ничего не понимаю. Но, время есть, и надо бы его чем–то занять.

Положение спасает звук ритмичных ударов железом о железо, исходящий из–за пристроенных к магазинам мастерских.

Протискиваясь между отрытым котлованом нового магазина и мастерскими, разглядываю заковыристое оборудование и станочный парк. Станочный парк производит двоякое впечатление, с вполне современными станками соседствуют агрегаты, чуть ли не конца девятнадцатого века. Десятка два азиатов, что ковыряют на верстаках и станках, в дальнем углу сверкает искрами сварка. Но все равно кустарщина. Каждый ствол доводится отдельно, а об унификации деталей, даже и говорить не приходится.

Оставив за спиной оружейные мастерские и недобрый взгляд охранника, спускаюсь к подножью холма. Тут, оказывается, тоже торгуют, причем очень полезными вещами: топорами, лопатами, заступами, тяпками, колосниками, цепями, коваными гвоздями и скобами. Немудреной скобянкой, засовами, брутальными замками, крючками, дверными петлями и прочим крайне необходимым в хозяйстве железом.

Производство крайне примитивное — горны на древесном угле, крохотная литеечка, наковальни, ручной прокатный станок. Даже сварки нормальной не наблюдается. Вместо нее местные умельцы стараются все собирать на заклепках. Конец 19 века во всей красе.

Пожилой азиат, в толстом кожаном фартуке, накинутом на покрытый разводами грязи торс, подхватил из горна раскалённый до темно–вишневого цвета корявый прут примерно метровой длины.

Ковать будут?

Ан нет. Прут сунули между волков ручного прокатного станка, двое раздетых по пояс подмастерьев налегли на рукоять метрового ворота. Хрустя шестернями редуктора и брызгая окалиной, чудо из времен начала промышленной революции начало медленно протискивать заготовку между волками.

— Русский, ты куда пропал? Подходи к машине, — голосом Греты ожила подвешенная к сбруе рация.

— О? кей, иду.

Жаль, не получится досмотреть техпроцесс до конца. Я, признаться, только начал входить во вкус. Но, дела ждут, пора возвращаться.

А я изрядно поплутал, почти на самый край поселка зашел. С моего места видны поля и КПП на выезде из Бейджина. Вчера в сумерках Бейджин мне намного больше показался. А по факту полтора–два километра неплотной застройки, вытянувшейся вдоль побережья, стоящие чуть в стороне храм и база Ордена. Сколько тут населения? Тысяч семь–восемь, ну край, десять, если ближайшие поселки учесть.

Н–дэ, столица.

И ведь не скажешь, что это самая задница мира. Скорее наоборот.

Всю обратную дорогу до гостиницы никто из нашего трио ни проронил ни слова. Когда мы уезжали с рынка, лица у брата и сестры были откровенно злые, по дороге злость трансформировалась в разочарование и задумчивость.

О причине таких перемен гадать не надо. Девять против одного ребята не выручили той суммы, на которую рассчитывали.

— Четыреста тридцать экю, — Грета протянула Вольфу его долю с продажи хабара.

Немец молча сунул деньги в нагрудный карман, солидно отхлебнул из глиняного стакана местной сивухи и порадовал нас тем, что через час орденская «Цесна» — тот самый гидросамолет, встреченный нами при высадке с баржи, улетает в Порто–Франко. А поскольку на ней есть свободное место, немец нас покидает, ввиду срочных дел в Порто–Франко.

Срочные дела, ну–ну. Как по мне, так Вольф откровенно врет. Да — он выиграет пять–семь дней обратной дороги. Но мне–то, каково придется?

Впрочем, это лично мои трудности.

Ох, херр Вольф, зря вы мне такую подлянку кинули.

— Вольф, мои деньги?

— Зачислены на твой Ай–Ди. Вот квитанция, — похожий на кассовый чек клочок бумаги переходит мне в руки. Хм, мы договаривались на чуть меньшую сумму, с чего такая щедрость?

Брат и сестра вопросов по оплате не задают. Видимо, с ними этот вопрос уже решен.

— Тут больше, чем мы договаривались?

— Оплатишь баржу на обратной дороге.

И это учел, значит. Сдается мне, херр Вольф, вы планировали подобный вариант с самого начала.

— На обратную дорогу «Татру» дозаправить нужно, прожорливая зараза.

— Уже заправил, — немец морщится как от зубной боли — цены на топливо в Бейджине не просто кусаются, загрызают просто. И это при том, что Вольф заправлялся у Ордена, по очень льготному тарифу. — Три канистры бензина в кабине «Татры», — разом повеселевший, Дензел срывается к грузовику.

— Канистры какие? — интересуется девушка.

— По двадцать литров.

— Мало.

— Как договаривались.

Вот так вот — так доваривались. А дальше — ваши проблемы, хоть руками багги толкайте.

И вот беда, я с немцем договаривался на перегон «Татры» в оба конца. Кто же знал, что он уйдет вот так, не попрощавшись. И ведь это не потому, что он плохой человек. Для него все это естественный ход событий, бизнес и ничего личного. Вот уж взаправду, где русскому хорошо, там немцу грустно, и наоборот. Капиталист хренов.

Глядя в удаляющуюся спину Вольфа, Грета сплевывает по–пацански — сквозь зубы.

— Что делать будем, подруга?

— Валить отсюда.

— Попробуем найти попутный груз? Или попутный конвой?

— Попробуем, — судя по выражению лица девушки, шансы на такой исход околонулевые. При местных ценах на топливо все грузы из Бейджина возят исключительно морем. Сухопутный маршрут исключительно для форс–мажоров.

— Я в порту эстакаду видел. Если груз брать не будем, закатим попрыгунчика в кузов «Татры», она этого веса не заметит. А вы бензин сэкономите.

— Вариант, — чмокнув меня в щеку, девушка упорхнула к гремящему канистрами брату.

Н–дэ, в баню и пожрать. Чуйка подсказывает, что приключения еще не кончились и в следующий раз нормально помыться можно будет дней через десять.

Эх, не та баня у азиатов, радикально не та. Как тут у них от всех этих кадушек с теплой водой и противно липкой дымки отнюдь не горячего пара, плавники и жабры не отрасли? Или отрасли, но они это тщательно скрывают. Ихтиандры хреновы. Даже жалкого подобия сауны не придумали.

А душа просит поддать парку и похлестаться веничком, до красноты раскалив тело. А потом опрокинуть на голову ушат ледяной, как открытый космос, воды.

Тьфу на них, одно слово — азиаты.

— Русский, ужинать идешь? — нимфа в коротких обтягивающих шортах и такой же легкомысленной блузке просочилась в дверь моего номера. Убрав упавший на глаза локон лаком накрашенных ногтей, девушка вопросительно замерла в дверном проеме.

Женщина даже в местных суровых реалиях остается женщиной. Где–то глубоко в недрах «Попрыгунчика» припрятаны серьги, помада, тушь для ресниц и прочее, что придает прекрасной половине человечества + 1000 к скилу привлекательности.

Похоже, меня сегодня соблазнять будут.

Я не то чтобы против, но как–то неудобно перед рыжим чудом, ждущим меня в Порто–Франко. Есть категория женщин, очень тонко чувствующих измену. И вслух тебе ничего не скажут, ибо улик никаких, но ты сразу понимаешь — спалился.

Ну да ничего, я знаю пару неплохих средств от случайных связей. Н–да, их как раз за ужином подают, сожрешь такой деликатес и сбивающее мух на лету амбре обеспечено. Нанюхался за сегодня, пока по рынку бродил.

А если еще этот деликатес макнуть в соус из тухлой рыбешки, так вообще красота. Выхлоп такой, что не то, что симпатичные девушки целоваться побрезгуют, большая гиена стороной обойдет.

Брр… тьфу. Или пусть все идет, как идет? Здоровье у меня одно и гробить его подобными яствами не самая лучшая идея.

— Иду, куда же я денусь. Помада трофейная?

— Фу, как можно. Той гадостью пусть местные шлюхи красятся. Я не так часто пользуюсь косметикой, чтобы покупать дерьмо, — нимфа капризно надула губки.

Ловя крыльями парусов остатки долетающего с моря дневного бриза, перегруженная двухмачтовая шхуна грузно вползала в порт. Выйдя на траверз гостиницы, на шхуне начали спускать паруса, выплюнув облачко дыма, затарахтел судовой дизель. Три дюжины пассажиров столпились на палубе, разглядывая свою новую родину.

Сегодня мы заняли столик на пристроенной к зданию ресторанчика террасе. А то от ароматов местных разносолов меня мутит немного, да и виды с террасы красивые, что тоже немаловажно.

— Что есть будем?

Услужливый халдей согнулся, демонстрируя готовность принять заказ.

— Возьми речных креветок, зажаренных в остром масле, цветочный чай и сладости. Рис и зелень и так принесут.

— А ты, что будешь?

Девушка задумчиво потерла носик, — Пожалуй, возьму запечённую в меде рыбу. Морепродукты у азиатов дивно хороши.

— Дашь попробовать?

— М–м, посмотрим, — нимфа неопределенно улыбнулась и продиктовала заказ халдею.

Выслушивая заказ, доселе невозмутимый халдей как–то ехидно на меня глянул. Или мне показалось? В любом случае речных креветок будем пробовать очень осторожно.

Что сказать про речных креветок?

Богатые протеином, солидные — размером с сосиску, куски нежнейшего мяса. По вкусовым качествам намного превосходящие все, что мне довелось попробовать до сего момента по части ракообразных, в сочетании со жгучим соусом и квашеными стеблями неведомой мне травки (может быть даже не одной), так и вообще — вызывающая обильнейшее слюноотделение нямка.

Н–дэ, хорошо хоть добавку не заказал, хотя были мысли поначалу.

А еще данный морепродукт способствует выработке тестостерона в умопомрачительных количествах.

К концу ужина наломило так, что от мыслей относительно греховности связей на стороне не осталось ни кванта.

Мысль была ровно одна — БЕГОМ В НОМЕР!

Едва веселящаяся нимфа закрыла дверь в номер, впиваюсь губами в губы, получаю ответный поцелуй на грани укуса, мну грудь, подхватываю девушку под ягодицы и опрокидываю на кровать.

— «Хорошие тут кровати, прочные», — в голове промелькнула последняя мысль, разум уступил инстинктам. Меня больше нет, есть самец дикого зверя, дорвавшийся до самки.

Поначалу было хорошо, очень хорошо. Спустя час гормоны отбушевали, и захотелось тупо забыться крепким, здоровым сном.

Но, не тут–то было! Выплеснув необузданный темперамент, нимфа до самого рассвета отрабатывала на мне разнообразные постельные эксперименты. К утру таки получилось окончательно отрубиться, но даже через сон чувствую, что меня время от времени продолжают использовать.

— Глотни, — ароматная, бодрящая жидкость обжигает пищевод. Еще глоточек и еще, и еще. — Морген гутен не бывает, — Дензел устроился на прикроватной тумбочке и чешет за ушами подсунувшего голову Ошо. Похоже, прелести закинувшей на меня ногу Греты его нисколько не смущают.

— Ты как сюда попал?

— Дверь не заперта, а вы так шумели всю ночь, что у меня есть законное право на маленькую месть.

— Может, возьмёшь деньгами и дашь покемарить еще пару часиков?

— Соглашайся, потом поделим, — нимфа сползла с меня, натянула одеяло до подбородка и сладко засопела.

— Увы, не выйдет, — гнет свое Дензел.

— Что так, ты вдруг стал идейным? — я начинаю злиться. Дайте же поспать, в конце–то концов!

— Я нет, — парень скребет под мордочкой разомлевшего зверька. — Прогноз погоды дали. С моря идет штормовой фронт. У нас максимум сутки, чтобы пройти горы.

Спать, спать, спать. — Что! Какой нафиг фронт? — сонливость не пропала, но разум уже способен мыслить конструктивно.

— В окно выгляни, — Дензел само спокойствие.

Н–да!

— Фффф Ааааа! — через плечо любуюсь на свою спину.

Н–да, еще минимум неделю нельзя показываться Ким на глаза. Ногти нимфы оставили на моей спине такие разводы, что «Оскара», или что там у них, в категории ХХХ смело брать можно. А это на плече что? Укус, что ли?

Попытка натянуть майку с треском проваливается. Разодранная на груди майка годится теперь исключительно в качестве тряпки, ну или на бинты пустить, если совсем прижмет.

Кстати, мысль про бинты неспроста посетила мой крепкий череп. Смачиваю майку остатками рома. — Денз, будь ласков, продезинфицируй это безобразие.

Времени прошло уже порядком, так что проку от подобной процедуры чуть. Но все же лучше, чем ничего.

— Русский, ты первый, кто вылез из постели раньше сестрёнки, — игнорируя мое забористое шипение, парнишка промакивает многострадальную спину.

— Мы, русские, такие, ага, — хотя все пошлые анекдоты у нас про грузин. — И много было этих невставших?

— Фсс! — парень прижимает тряпку к особенно глубокой царапине, между лопаток сбегает жгучий ручеек выдавленного из тряпки рома, — Мало, очень мало. Она очень разборчивая. Но если дорвется, тут уж укатает до потери сознания.

— Воды холодной принеси, будем твою сестру будить. СРОЧНО!

Оценив перспективы, нимфа попыталась еще глубже заползти под одеяло. Но была безжалостно вытащена из–под оного, перекинута через плечо, и отнесена под душ.

Визгу было……!

Нельзя нам без приключений, решительно нельзя.

Причем ладно бы в лесу или горах, но вот так вот, едва въехав на окраину Бейджина. Не готов я был к неприятностям, совсем не готов.

Вытолкнутая из щели между хибарами, молодая женщина с грудным ребенком на руках упрямо застыла на пути ревущей клаксоном «Татры».

В вопросе выбора, кого давить, старый девушка или молодой девушка, я в отличие от героя бородатого анекдота приучен давить на тормоз. Рефлекс, без которого на дороге делать нечего.

Это там нечего. Но тут, это вам не там.

Тормозить я еще не начал, но на педаль акселератора давить почти перестал.

— Ходу (хотя правильнее будет перевести это как вперед)! — ботинок Греты втоптал в пол мою ступню и все что под ней. Фыркнув выхлопом, грузовик рванул вперед.

Знаю, что это невозможно, но на миг мне показалось, что «Татра» изогнулась подобно гигантской рыбе и вильнула мимо жалкого препятствия. Сметая разложенные у обочины корзины, грузовик пронесся в миллиметрах от равнодушно пялящейся в никуда женщины.

Обдолбанная она, что ли?

— Справа! — Грета, золотце, в ухо–то орать зачем. Все, я включился, работаю!

Приняв вправо, сметаю низенький навес, а заодно зеркало заднего вида и двух вцепившихся в борт желтозадых.

Что там слева? Тоже двое. Ан нет, похоже, было трое, но одного принял сидящий в кузове Дензел.

Рыскнув на дороге, грузовик проламывает стену придорожной лачуги. На этот раз зеркало удается сохранить.

Коренастый крепыш, одетый в драные штаны до колен и грязную безрукавку на голое тело, широко размахнувшись, отправляет в полет кривую острую железяку — помесь ятагана и мачете. Точно отправляет, надо сказать, прямо мне в морду.

Чиркнув по мелкоячеистой стальной сетке, установленной перед лобовым стеклом, острая железяка рикошетит куда–то в сторону.

Прыткий какой, разозлил ты меня не на шутку. Забираю чуть влево с целью принять крепыша на бампер.

Метателя острых железяк, однако, такой маневр ничуть не расстроил, скорее наоборот.

Увернувшись от бампера, крепыш умудряется на ходу вскочить на подножку грузовика — акробат хренов.

Стекло опущено, защитных решёток на дверях нет. Сейчас этот акробат за руль схватится.

Загодя упираюсь ногами в пол. Тянуть руль азиат будет строго на себя, то есть влево. Протягиваю руку к обрезу.

— Не стреляй!

Крепыш, однако, за руль хватается не сразу, а сперва сует пару чувствительных плюх в мое румяное и свежевыбритое рыло.

Во рту скапливается соленая влага.

— Вот падла!

Чвяк!

Локтем пробиваю навстречу очередной плюхе из окна. Получается от души, локоть чувствительно заныл, а упрямый азиат наконец–то ухватился за руль.

Как назло городская застройка кончилась, «Татра» выкатывается на дорогу между сухими полями чеками. Хоть бы навес, или столб придорожный, или хоть куст какой, чтобы об него лишнего пассажира счистить с борта.

Хотя, куст это вариант!

Слева вытянутое вдоль дороги поле–чек длинное, но узкое. А сразу за чеком посадки невысоких, не выше «Татры», но очень ветвистых деревьев. Мечта просто, а не деревья.

И поле, что характерно, вспахано, но, похоже, не засеяно. Грунт мягкий, но не очень влажный.

Азиат тянет руль на себя, особо не мешаю ему, и грузовик по невысокому пологому откосу вкатывается на поле.

Проигнорировав легкую слякоть под колесами, мощный полноприводный грузовик левым бортом накатывается на стену деревьев.

Будем прыгать?

Приклад красного дерева чувствительно бьет по грязным пальцам на руле. Азиат хрипит, брызжет слюной, но руля не бросает.

Грета замахивается еще раз.

— Ах, твою ж! Хр–хр…., — азиат бросил руль и вцепился мне в горло.

Грамотно вцепился, как пассатижами, под самый кадык. Такой захват не сорвать, ну лично мне. Крепок азиат и бешено зол.

Грета еще в тесноте кабины свой аркебузой машет, ножом надо, ножом.

Счет пошел на секунды, сознание мутнеет, такое ощущение, что трахейные кольца уже сломаны. Рефлекторно цепляюсь в душащую меня руку, смысла в этом ноль, только мешаю, наконец–то выхватившей нож, девушке. Но разума уже нет, остались только рефлексы.

Грузовик вламывается в кусты.

Азиату не хватило секунды.

Не чтобы задушить меня, нет. Поняв, что со мной или без меня, грузовик все равно вкатится в посадки, упорный азиат отпустил мое горло и попытался сигануть с подножки.

Но.

Я не отпустил его руку, вкогтился насмерть — как в последней атаке.

Выскочившая из чека, «Татра» рычащим зверем замерла на дороге. Мне нужно время, хотя бы минута. И водички глотнуть, если получится, или хотя бы горло смочить.

— Сто там? — слова с трудом протискиваются через горло, шипящие так вообще отказываются пролезать.

— Фарш, уже не дергается даже. Ловко ты вражину прихватил. Ветками его прямо под задние колеса смело.

Ну вот, еще один крест на моем персональном кладбище.

Хм, подобный расклад уже не напрягает. Вообще никаких эмоций, ни положительных, ни отрицательных, ни рефлексии или пустоты.

Н и ч е г о.

Говорят, человек привыкает убивать. Не знаю, может и так.

— Ты как? — Дензел свешивается из кузова.

— Намано, — на самом деле мне совсем не нормально — локоть ноет, скула болит, в пасти солоно от крови. Одно ухо полыхает напалмом после знакомства с кулаком азиата, второе слышит через раз, после гретеных воплей в упор. Но, ехать могу — значит нормально, все остальное не в счёт.

— Тогда ходу, там местные уже собираются. Ходу, нужно проскочить пост на выезде из города, пока там не в курсе.

Вот тут я с парнем абсолютно согласен. Как сработает местное правосудие, это только ему — местному правосудию известно. Скорее всего, отделаемся штрафом в пользу города. Но дней на десять нас тут задержат влегкую, а там дожди. И как выбираться прикажете?

Если повезет, успеем проскочить. Шуметь, в смысле — стрелять, мы не шумели. Если только поблизости кто–то с рацией окажется, но тут гадать бестолку.

— Как там «Попрогунсик»? Крепес выдерсал скацки?

— Все гут, трогай давай, — Дензел подмигнул и ободрительно похлопал по больному локтю. И как только дотянулся?

— Да ус. Востох, дело тонхое, — грузовик трогается с места.

— Что ты там бормочешь?

— Го–р–ло расминаю.

Грузовик переваливает через вершину невысокого холма, сейчас метров семьсот по низинке, еще один холм и КПП, контролирующий трафик в Бейджин.

Будем прорываться? Не хотелось бы.

— Блокпост на выезде из Бейджина объехать можно? — если есть возможность не ввязываться в неприятности, будем использовать эту возможность до конца.

Девушка на секунду задумывается, прикидывая шансы. — Да, туда.

Грузовик опять съезжает на поле. Проламывается через посадки каких–то фруктовых деревьев и, наконец, выезжает на, даже по местным меркам, проселок.

На телегах они тут ездят, что ли? Хотя нет, какие телеги, местный гужевой транспорт запрягают в повозку, которой больше подходит слово — арба.

Мощный, полноприводный грузовик оставляет за собой глубокую колею и давит кусты на обочинах.

Местным аграриям придется изрядно помахать лопатой, восстанавливая дорогу. Отыне этот путь закрыт для гужевого транспорта.

За зеленкой вновь начинаются аккуратные квадратики полей. Но это уже не город. Проселок упирается в небольшую, домов на двадцать, окруженную полями деревушку.

Высыпавшие из домов местные жители с нескрываемым удивлением наблюдают за крадущейся по единственной улочке «Татрой». Забавный, чумазый карапуз тычет пальчиком в сторону грузовика. Все бы ничего, но делает он это, сидя на дороге в кампании троих таких же малолетних коллег.

— Гуднуть, что ли? Пожалуй, не стоит. Ревун на «Татре» такой, что верст на пять слышно.

Морщинистая старуха и подростки повзрослее наконец–то порасхватали карапузов. Едем дальше.

Опять полоса полей с копошащимися на них людьми и упряжкой медленно бредущих по полю волов.

Зеленка, постепенно переходящая в полноценный лес. Хороший лес из могучих великанов с огромными кронами, но главное, почти без подлеска.

В лесу наконец–то выезжаем на дорогу, нормальную лесную дорогу. Дорожной техники она, конечно, не видела, но километров тридцать–сорок в час делать вполне можно.

Сколько мы от города отъехали? Верст пять–шесть по полям и три версты по лесу. Маловато, чтобы чувствовать себя в безопасности.

— Куда эта дорога ведет?

— К электростанции.

— К электростанции??? — неожиданно как, я удивлен. Что электростанции в лесу делать? Как по мне, так решительно нечего, разве что это действительно ЭЛЕКТРОСТАНЦИЯ с перспективой запитки Бейджина и окрестностей.

— На развилке левее прими. Прямо — это дорога к электростанции. Налево, выскочим на основную дорогу к перевалу.

— Жаль, хотел местную чудо–электростанцию увидеть.

— Увидишь.

Действительно увидел, причем во всех ракурсах.

Петляющая между лесными великанами дорога выводит машину на край небольшого плато, с которого открывается отличный вид на лежащий внизу каньон с голубой лентой горной речушки.

Почти под нами каньон обрывается уступом водопада.

Вот это место азиаты и выбрали под строительство ГЭС. Сам водопад строителям пока не интересен. Гремит себе и гремит. А вот сбоку от него, по склону, в две нитки проложены трубы, не меньше чем метрового диаметра, скорее, даже больше.

Трубы тянутся от уже отлитого в бетоне приемного гидроузла, под углом сорок пять градусов по склону, и упираются в частично смонтированный фундамент машинного зала.

Собственно на данный момент все.

Не сказать, что работа кипит, работает человек двадцать — не больше. Чадит жирным дымом доисторическая камнедробилка. И за приемным гидроузлом стучат отбойные молотки. В гидросооружениях не силен, но по моему скромному мнению, строители выбирают грунт под зуб плотины. Судя по размерам котлована, плотина не будет очень высокой и толстой. Ее задача — создать запас воды для ГЭС. А напор обеспечит почти пятидесятиметровый перепад высот водопада.

Такими темпами электростанцию еще лет десять строить будут. Впрочем, лет через десять в ней как раз смысл и будет.

Во! Мой бог, а это что такое?

Кто смотрел первый фильм про Конона Шварценеггера, тот поймет, о чем речь. Юный Конан–Арни свою молодость провел, толкая пред собой бревно похожего механизма.

Отличий ровно два.

Первое — таких здоровых парней, как Арни, среди узкоглазой мелюзги в принципе не водится. Поэтому вращать гигантское колесо приходится быкам или лошадям. А может азиаты рогачей одомашнили? С них станется, с азиатов в смысле.

Второе — Арни крутил ворот исключительно в оздоровительных целях (вон какой здоровенный вымахал). Животинки же ходят по кругу не просто, чтобы устать к концу смены, а приводят в действие странный механизм, похожий на доисторическую дробилку или мельницу.

— Что застыл? — Грета возвращает меня к реальности.

— Я, кроме паровозов, паровых средств механизации никогда не видел. А тут вон паровая камнедробилка работает. И компрессор для отбойных молотков чудной у них, я так понимаю баки сбоку это газогенератор?

— А что это может быть еще? Бензина нет, электричества нет. Или кирка и заступ, или такие вот агрегаты, — девушка явно раздражена задержкой.

— Русский, раз уж остановились, вылезь, зацени, — неугомонный пацан опять свешивается из кузова.

— Что там?

— Увидишь.

Из заднего борта машины торчало древко арбалетного болта. Крепко вошёл зараза. Доску в два пальца толщиной, причем доска из местного «железного» дерева, почти насквозь пробил.

Вытащить болт не стоит и пытаться, только обломать.

Если бы в лоб стреляли, все шансы, что болт пробил бы защитную сетку. Или по колесам, особенно по передним.

Н–да, веселое утро.

Путь домой

Хребет Кхам. конец сухого сезона.

Остаток дня прошел на крепкую пятерку, то есть без приключений. От слова совсем. Разве можно считать за приключение преодоление метровой глубины брода с очень топким дном. Или затяжной подъем под невообразимым углом, когда остается молиться на отсутствие груза («Попрыгунчик» не в счет), полный привод, независимою подвеску всех колес, безкартерную систему смазки и местных богов.

Решительно не приключение, так, скуку развеять.

Блокпост гуркхов на выезде с территории азиатского анклава сюрпризов не преподнес. То ли у гуркхов проблемы с радиосвязью, то ли, устроенный при нашем участии, кипеш за серьезный проступок не посчитали, но местный гарнизон в количестве трех штыков встретил нас радушно. Одной фразой пересказал нам местные новости — за то время, что мы провели в Бейджине, через блокпост никто не проезжал.

И даже помахали ручкой вслед. Хотя, мне показалось, что больше им хотелось покрутить пальцем у виска. В горах шел дождь.

Ну как, дождь? Мелкая, проникающая во все щели, изморось, по мере подъема в горы, становящаяся мельче, холоднее и, как следствие, противнее. И все это счастье залетает в продуваемую резкими горными ветрами кабину.

Почему продуваемую?

Так ведь стекло в двери не поднимешь, постоянно приходится выглядывать, куда там катится переднее колесо, по дороге, или уже полколеса опирается исключительно на воздух.

Часа через два въезжаем в густую облачность. Темнеет, и мрачные громады скал начинают давить на психику. Видимость временами падает до двух–трех десятков метров.

Хорошо хоть маршрут знакомый. Изредка взгляд цепляется за выплывающие из киселя тумана ориентиры.

Едва различимый в тумане ржавый остов бульдозера с эмблемой Caterpillar, как маяк сигнализирует — самая верхняя точка маршрута пройдена, дальше только вниз.

Вниз пошло значительно веселее, хотя и страшнее. На спуске таки оторвали последнее зеркало заднего вида, помяли крыло и прогнули брутальную мощь силового бампера.

Особую пикантность спуску стали предавать ручьи, разбухшие до размеров небольших речушек. Причем ехать приходится не столько поперек потоков воды, сколько вдоль.

В таких случаях пилоты говорят, — Самолет повис на ручке. В моем случае можно смело провести аналогию — «Грузовик буквально повис на руле».

Оставив позади самую сложную часть маршрута, сходу проскакиваем горную долину между хребтами Северного и Южного Кхам.

Все, дальше и дорога получше, и горы пониже, и чем южнее, тем ниже горы и лучше дорога.

Мерзкий дождик заканчивается, в облаках появляются намеки на просветы.

На душе становится значительно легче, натянутый нерв напряжения постепенно отпускает.

Теперь точно прорвемся.

Но горы решили иначе.

И ведь не так и много оставалось. По моим прикидкам, еще часа четыре и мы доехали бы до бывшей базы гидроавиации, с которой две недели назад стартовали в горы.

— Алес, приехали, — слишком уж спокойным голосом констатирует Грета.

— Это точно. Приехали, похоже, — сошедший со склона сель слизнул добрых полкилометра дороги. — Что делать будем?

— Назад сдай, метров через двести развернуться можно будет. Видел, минут двадцать назад скальный навес рядом с дорогой проезжали? Там заночуем, а завтра будем думать, — девушка хлопнула дверью, вылезая под вновь начавший моросить дождь.

Вот это правильно, зеркал у меня нет. А если бы и были, пятиться задом на этой дороге — русская рулетка с половиной патронов в барабане.

Скальный навес действительно проезжали, хороший навес, годный, способный прикрыть машину от все более усиливающихся дождевых зарядов.

Эрозия прилично откусила от пласта мягких горных пород, прикрытого шапкой базальтовых отложений.

Уютное местечко, не капает, почти не дует, и огонь развести можно.

Огонь развели прямо в кузове «Татры», приспособив под это дело наполненный камнями широкий деревянный ящик.

Глядя на воюющего с сырой древесиной Дензела и на разворачивающую пакеты с едой Грету, пытаюсь поймать все время ускользающую мысль.

Дензел забрал у сестры кусок засаленной бумаги сунул его между щепок и начал тихонечко подувать. Сыро, что поделать.

Стоп.

Жечь бумагу? БУМАГУ!

Да здесь на каждый гвоздь молятся, а он СЖЕГ бумагу.

Серую, грубую, толстую, очень похожую на нашу — родную упаковочную бумагу. Свернув кулек из которой, тучная продавщица могла насыпать в него и гвозди, и сахар, и пряники.

— Китайцы, что у себя выпуск бумаги наладили?

— Угу, почти сразу, как приехали. Мельницы какие–то на реке поставили, рисовую солому, дерево, мел перемалывают. Что–то вымачивают, варят в огромных чанах, — девушка посмотрела на неохотно разгорающееся пламя и сунула оставшуюся бумагу под колесо «Попрыгунчика», для следующих растопок пригодится.

Что сказать? Молодцы китаезы. Бумага, это по–настоящему глобальная тема. Не знаю, какого качества у них писчая бумага получается, а вот упаковочная вполне годная.

Пропитай ее дёгтем или битумом, получишь толь и пергамин — очень востребованные в хозяйстве вещи.

А где бумага там и картон.

По слухам, русские хотят запустить производство патронов. А тут как раз китайцы с дешёвым местным материалом для патронных пачек.

Не то, чтобы русские не могли сами подобное производство освоить, но одним задом на всех стульях сразу не усидишь. Проще купить за те же патроны.

В спальном мешке тепло и уютно, а главное сухо. Ну, почти сухо.

И хоть утро уже безраздельно вступило в свои права, покидать уютное чрево спальника категорически не хочется.

А придется. Мочевой пузырь не резиновый, да и бока отлежал до весьма болезненного состояния. Ног, так вообще не чувствую, что там на них положили такое увесистое?

«Такое увесистое» протестующее запищало, беззлобно цапнуло ногу прямо через ткань спального мешка и свернулось клубочком, устраиваясь поудобней.

— Сибаритствуешь? — пытаюсь размять затёкшие члены.

— Ррррр–фффф, — снисходит до ответа Ошо и лапой подгребает под себя освободившийся спальник.

Где тут моя обувка была? Перед отбоем засовывал ее в подвеску «Попрыгунчика», подошвой кверху, если не подсохнет, то хоть проветрится.

С умыванием все просто. Дождина хлещет такой, что со скального свеса падает практически сплошная стена воды.

Уф! Брр… Хватит, умылись.

В кузове «Татры» дымит сырым хворостом, сдвинутый в угол, очаг из набитого камнями ящика. Стоит неизменный аромат кофе. Дензел и Грета, вооружившись лупой, что–то изучают в аэрофотокарте.

— Светлые головы, план блицкрига в южном направлении уже готов? Дран нах зюйд, и все такое?

— Бери чашку и падай рядом, — не поднимая головы, командует девушка.

Это я с радостью. Во, еще и порубать оставили, совсем гут.

— Смотри, мы вот здесь, — изящный пальчик обводит на карте область между двумя небольшими хребтами. — Мы, по сути, уже в предгорьях южного хребта Кхам. Как только это безобразие закончится, — девушка кивает на водопад в паре метров от нас, — выдвинемся, проверим горные долины вот здесь и здесь, — изящный пальчик обводит на карте район поисков. — Восточное направление, хотя и выводит нас к точке старта, наверняка бесперспективное. Там полноценные горы, соваться в которые на грузовике нечего и думать. А вот на юго–западе не горы, а скорее, широченные долины, с разбросанными по ним одиночным вершинами. Причем горы там старые и от того невысокие с покатыми склонами.

— А дальше куда? У нас топлива миль на триста осталось.

— Дальше. На карте есть пометки пары маршрутов, оставленные экспедициями Ордена. Геологи, скорее всего. Они тут плотно шастали поначалу.

— К этим, как их, саен…са… хаббардистам одна дорога, по которой мы ехали?

— Одна. Скажем так, если к ним еще какой–то маршрут есть, мне он неизвестен. И карте, кстати, тоже.

Что же, даже такой план лучше, чем никакого. Тем более, что паники на борту не наблюдается. Наблюдается рутинная рабочая обстановка, что лично в меня вселяет определенную уверенность.

— Надолго дождь зарядил?

— Дня на два, на три, не больше, — подал голос Дензел. — Начало мокрого сезона всегда такое — три дня доджи, три дня солнце. Вот дней через двадцать уже затянет плотно.

Что же, лимит отпущенного времени тоже определен.

Следующие три дня провожу с исключительной пользой. Пересказываю попутчикам прочитанные книги и сюжеты просмотренных фильмов. В ответ получаю целый ворох информации о географии, биологии и способах выживания в этом мире.

В прошлый мой заход на эту тему, Дензел и Грета, если не темнили, то изрядно не договаривали, скажем так.

Основная проблема в том, что для меня знания эти чисто теоретические.

Теперь я знаю, что шипокол, это очень опасная змеюка вот такой длины, Дензел разводит руки примерно на метр, способная мимикрировать подобно земным хамелеонам. Или «Колба Тиля», невзрачная с виду травка, корневая система которой образует изрядный корнеплод, из которого можно отжать до двух литров мутного, но вполне годного питьевого сока. Главное эту самую колбу выкопать с метровой глубины.

И дальше в таком же духе.

— Дензел, если ваши знания переложить на бумагу, гарантированно бестселлер получится. Берете в долю?

— Что получится?

— Бестселлер — очень популярная, а главное, продаваемая книга.

— Пустое, — парень небрежно отмахивается от предложения. — У Ордена подобные справочники давно есть, более того, они постоянно пополняются новыми данными. Два года назад дело обстояло именно так, и вряд ли Орден что–то поменял в этом вопросе.

— Хм, что–то я их в продаже не видел. Они что, только для внутреннего использования сотрудниками Ордена?

— Странно, тебе разве не предлагали купить справочник при активации Ай–Ди?

— Предлагали. Но там нет и сотой части того, что могло быть.

— Там ровно столько информации, сколько может усвоить средний переселенец. Зачем обитателю Бейджина знания о животном мире Амазонки или побережье Баия?

Разбушевавшаяся непогода начала стихать лишь к вечеру третьих суток вынужденного сидения под скальным навесом.

Честно говоря, все это уже начинает нешуточно напрягать. Из хавчика остались исключительно концентраты, а за дровами приходится вылезать под дождь. А вылезать приходилось часто, мало того, что дрова сырые, так еще и в горах находимся, как–никак, и, как следствие, имеем не очень гуманные температуры, особенно по ночам.

Один плюс — за водой ходить не нужно.

За ночь облака рассеялись, и утро четвертого дня встретило, кажущимся уже невозможным, злым местным солнышком. Из всех щелей повылезала местная живность, застрекотала, заблеяла и заорала как умалишённая. Могу ее понять, самому от радости спеть хочется. Голоса вот только нет, да и слуха, чего уж там.

— А Дензел где?

— Он еще до рассвета ушел восточное направление проверить, — Грета сосредоточенно подгоняет ремни снаряжения. — Я на запад, а ты пройдись по дороге до оползня, осмотрись, вдруг всё–таки где–то проехать можно?

Ндэ, вот послала, так послала.

Хотя, по сравнению с ребятами, у меня легкая прогулка в десять километров по единственной на пять сотен верст в округе дороге. А у них побегушки в горы, причем на значительно большее расстояние. Ну да ничего, они привычные.

Поход до оползня, ожидаемо не принес результата.

Непогода слизнула полотно дороги вместе с изрядной частью склона.

Теперь сюда только пригонять серьезную технику и перепрокладывать маршрут заново. Да и то не факт, что что–то из этой затеи получится.

Скорее всего, после сезона дождей азиатам придется искать новый маршрут по соседним долинам.

На обратном пути, почти у самой машины, подстреливаю местную животинку, очень смахивающую на земного горного козла с непомерно широко расставленными глазами.

Пару раз перевернувшись в воздухе и задев рогами выступ скалы, пестрая тушка килограмм на тридцать–сорок сочно плюхнулась прямо мне под ноги.

Н–дэ, почти готовая отбивная получилось.

День проходит в нудном ожидании.

Разделываю добычу, непостижимым для себя образом умудряюсь найти относительно сухие дрова. Из остатков крупы и свежего мяса варю подобие шурпы.

Дважды похлебав получившееся варево, в перерыве между едой совершаю десятикилометровый моцион в северном направлении.

Дорога на север с честью перенесла непогоду и вполне проходима.

По возвращении к машине, еще раз поел и даже вполглаза поспал.

Разведчиков все не было.

Первым вернулся Дензел.

В два слова, заимствованных из моего лексикона, обрисовал полное отсутствие перспектив на востоке и жадно набросился на похлебку.

Осилить свою порцию до конца у парня так и не получилось. На половине котелка звякнула выпавшая из руки ложка, парнишка размеренно сопел во сне.

Диск солнца заканчивал свой дневной бег, почти коснувшись похожих на зубья пилы пиков горной гряды на западе. От деревьев и скал пролегли длиннющие тени. Как–то незаметно стих гомон сошедшей с ума от дождей природы.

Я уже собирался было будить Дензела, слишком уж долго не было его сестры.

Хотя, пусть спит пока. На ночь глядя выходить на поиски, затея лишенная практического смысла. А вот в темпе пробежаться до седла между двумя горушками к юго–западу от нас, это и мне вполне по силам.

На два километра в гору ушло чуть более получаса. Равномерно дующий в спину, ветер приятно холодит разгоряченное нагрузками тело. В такт ветру, так же равномерно ноет отбитая коленка — поскользнулся неудачно.

Выбрав место поудобнее, достаю бинокль. Отличная позиция для наблюдения, видимость километров на пять в каждую сторону.

Если не принимать во внимание стадо лениво кочующих по склону горных копытных, никакого движения беглый обзор не выявил.

Мысленно разбив местность на сектора, внимательно изучаю каждый из секторов в отдельности.

Начав с наиболее благоприятных для движения секторов, постепенно сдвигаю обзор к крутизне скал.

Если не считать еще одного небольшого стада копытных — пусто.

Пора возвращается к машине.

Обратно иду, тщательно выбирая маршрут, спешить мне некуда, а подвернуть ногу среди нагромождения камней, это запросто.

К машине подхожу уже затемно. В ночную вахту на небе заступили бледно желтый диск полной луны и неестественно яркие звезды.

— Уип–уип, — неунывающий Ошо заскакивает на скальный выступ и с него перепрыгивает в кузов «Татры». Судя по звукам из кузова, зверек обустраивается на чехле «Попрыгунчика».

Подношу к губам увесистый кирпичик радиостанции: — Грета, ты далеко?

— Близко. Не сажай батареи, — доносится голос из темноты. Причем совсем не с той стороны, откуда я ожидал ее возвращения.

Растрепанный, пошатывающийся силуэт прислоняется к борту машины — укатали сивку крутые горки.

— Винтовку подержи и помоги разгрузку стянуть. Сил нет никаких, — пока помогаю девушке избавиться от навешанной на стройную фигурку амуниции, узкая ладошка шарит у меня в низу живота. — Воды согрей и аптечку найди, — фраза прерывается сочным бульканьем. Висевшая у меня на поясе фляга с ромом перешла в пользование Греты.

Пусть хлебает, я не в обиде — на ощупь одежда на девушке мокрая насквозь.

— Что–то серьезное? — при скупом лунном свете мне видно только, что руки–ноги–голова у Греты на месте. А вот рваную или колотую рану особенно не разглядишь при таком освещении.

— Пустяк — царапина. Брат давно спит?

— Часа три, — протягиваю девушке увесистую медицинскую сумку из «Попрыгунчика».

— Часа три–четыре дай ему поспать, потом сам ложись. Завтра у тебя тяжелый день.

— Ты нашла проходимый маршрут?

— Думаю, да.

Маршрут действительно был.

Уже не ручей, но и не очень глубокая в это время года речка, по широкой долине бойко несет хрустальный холод своих вод почти строго на юг. Со слов Греты, дно и берега речушки выстланы мелкими валунами и крупной галькой. Что не просто проходимо для «Татры», а где–то даже комфортно.

Если верить аэрофотокарте, речушка исчезает в двухсоткилометровом белом пятне, снова появляется в трехстах километрах к югу и почти в ста к западу от нашего текущего местоположения. По топливу вполне должны уложиться.

Но вот беда, между долиной реки и замершим на дороге грузовиком два километра очень неприятного спуска.

Никогда не катался на американских горках, говорят бодрящее занятие.

Вот сейчас и взбодримся.

— Если трос за вот тот валун завести, сможем спуститься?

— Нет. Слишком крутой склон. Сожжём подшипники без смазки, а даже если не сожжём, троса на лебедке сто метров. Выберем трос на всю дину и раскорячимся на самом неприятном участке спуска. Перезавести трос мы уже не сможем.

— Русский, у тебя есть идея лучше?

— Есть, — идея у меня действительно есть. Начнем спуск чуть правее, и спускаться не строго вниз, а забирая попрёк склона. Получится дольше. Но за исключением пары неприятных участков вполне проходимо. — Хватайте топор и бензопилу. Вон те два дерева мне мешать будут. Как с ними закончите, я вам по рации новых задач нарежу.

Не то, чтобы мне эти деревья сильно мешали, но вот лишние пассажиры мне сейчас точно ни к чему.

— Ну что, родная, не подведи. Я тебе маслица свежего залью, фары протру, новые зеркала поставлю и вообще обещаю любить и беречь.

На всякий случай, еще раз тщательно оглядев склон, мысленно намечаю маршрут.

Затягивать дальше смысла никакого — не надышишься, как не старайся.

Ловлю себя на мысли, что у меня входит в привычку давить в себе предательский комочек страха и решаться на очередное безумство. Что поделать, не мы такие — жизнь такая.

Фыркнув выхлопом, «родная», тихонечко, по сантиметру вползла на склон и клюнула носом вниз. Дыхание перехватило, разом вспотевшие ладони сильнее обхватили ставший внезапно предательски скользким бублик руля.

Спуск начался.

Сто метров.

Двести.

Триста………

Вчера я говорил, что машина висела на руле? Я нагло врал.

Не потому, что я врун, нет. Это исключительно по незнанию реалий. Вчера был просто автобан.

Сегодняшний спуск далеко шагнул за грань безбашенности. Иногда мне казалось, что мощный грузовик не ревет мотором, а жалко всхлипывает перед очередным нырком вниз по склону.

Еще сто метров.

Двести………..

Архи неудобно управлять машиной, когда наполовину висишь, цепляясь за что придется. То ли я руль держу, то ли я за него держусь, чтобы не впечататься мордой в стекло.

Сто метров.

Двести………

Хрум!

Бампер ломает корявое горное деревцо, так некстати выросшее на пути «Татры».

Сто метров………

Примерно на середине спуска грунт под задними мостами просел, и грузовик развернуло на осыпи кормой по ходу движения.

И не сделать–то ничего, начнешь маневрировать — перевернёшься.

Но обошлось.

Метров тридцать «Татра» сползала по осыпи, пока не вломилась в заросли невысоких хвойных деревьев, притормозивших сползающий грузовик.

Туда — сюда, руль до упора вправо, педаль газа в пол — мотор протестующе ревет на высоких оборотах. Прижать педаль тормоза, руль влево, помалу отпускаю тормоз — шипит стравливаемый воздух. Подпрыгнув на попавшей под колесо каменюке, грузовик нехотя перестраивается кабиной вперед.

Рукавом смахиваю заливающий левый глаз пот, рукав окрашивается алым. Где это меня так приложило?

Отыгрываю у склона очередные сто метров.

Двести……….

Опять оползень, машина замирает в неустойчивом равновесии.

Если перевернусь, далеко не укачусь — упрусь в серую громаду торчащей из склона скалы. Но вот, дальше придется идти пешком — «Татра» ехать уже не может, а ее многотонная туша раздавит закрепленный в кузове багги.

Давай «родная», держись.

Словно нащупав точку опоры (спасибо независимой подвеске), грузовик упрямо продолжает движение.

Еще сто метров.

Двести.

Триста……

Разворот на почти ровном пятачке и опять челночный бег по склону.

Сто метров.

Двести……

Крутизна склона становится заметно меньше. Проехали что ли?

Проехали.

Нереальной чистоты вода лизнула горячую резину шин.

— Уууф, — кошусь на часы приборной панели. И пусть на циферблате двенадцать делений старого земного времени, неважно. Важно, что спуск занял двадцать две минуты. Хотя по моим субъективным ощущениям прошло несколько часов.

Буквально вывалившись из кабины, сую голову в ледяной поток.

Ухх! Хорошо!

А теперь привалится к теплым камням и на пять минут закрыть глаза. Снимаю с пояса флягу с остатками рома, глоток или два этого лекарства я сам себе не хуже доктора пропишу.

— Русский, ты крут, — в голосе Дензела проскакивают нотки ненаигранного восхищения.

— Да ладно. Это вы еще к моей бабушке в деревню не ездили. Вот там действительно круто.

По сравнению со спуском езда по реке практически отдых. Речушка мелкая — до половины колеса. С усыпанными галькой берегами и частыми галечными островами.

К полудню вода в реке мутнеет, горы превращаются в крупные холмы с отдельными доминирующими над местностью вершинами. Деревья почти исчезают. Машина катится по степным или полупустынным пейзажам, похожим на декорации к вестерну о диком западе.

Иногда мне кажется, что из–за очередной горы с криками «Хей–яя!» выскочит преследующий бизонов отряд краснокожих или замрет на гребне фигура всадника без головы.

Вместо бизонов начинают попадаться стада вездесущих четырехрогих антилоп. Рогачей не видно, но на прибрежных камнях изредка встречаются их гигантские черепа. Есть тут рогачи, есть. Возможно, сейчас стада откочевали ближе к Рейну, но рогач тут точно есть. Как есть и те, кто на него охотится.

Если верить карте, мы сейчас почти в центре тянущегося между Рейном и горами белого пятна на карте.

— Ребят, я больше не могу, глаза слипаются, — до заката еще верных четыре часа и я бы на зубах еще покрутил баранку, но путеводная нить реки, вдоль которой мы ехали весь день, неожиданно резко забрала на северо–запад.

А нам строго на юг.

По моим прикидкам, мы должны быть в ста, ну край в ста пятидесяти километрах от Рейна. Предгорья Кхам давно остались за спиной, впереди у нас исключительно равнина местной саванны. Есть ли смысл дальше придерживаться течения реки?

— Давай так, ты встаешь на ночевку, а мы с сестрой пробежимся вон до той столовой горки. Оттуда попробуем маршрут выбрать, — Дензел ткнул пальцем в направлении сточенного зуба, доминирующей над местностью вершины.

Сколько до нее? Километров пять–восемь. С учетом их мощного бинокля видимость с вершины должна быть километров тридцать. Может, и разглядят чего.

Судя по виду Греты, она вчера на год вперед набегалась, но вслух девушка ничего не говорит.

План Дензела имеет смысл, но выдвигаться к горе нужно сразу — небо на востоке опять затягивает облаками. Дождь может и не пойдет, но видимость упадет однозначно.

Южные предгорья хребта Кхам.

конец сухого сезона.

Поспать удалось часа два.

Ошо, заботливо оставленный охранять меня от местных неприятностей, решил, что хватит мне уже занимать самый козырный спальник. Ему — Ошо, этот спальник значительно нужнее.

Он тут местный!

А я так — лимита заезжая.

Разбуженный наглой усатой мордой, заснуть больше не смог.

Разогнал сон и хорош. Я «Татре» обещал масла свеженького долить. И вообще нужно заняться машиной.

Так в делах праведных и провожу остаток вечера. Дрова для костра, обслуживание машины, ставшая уже ритуальной ежедневная чистка оружия.

Ужин хорошо бы сварганить. Но как назло вся живность исчезла, а вариант варки пустой крупы оставим на крайний случай. Ушедшие в разведку добытчики наверняка что–нибудь подстрелят.

Как я не старался высмотреть возвращающихся разведчиков, их появление опять произошло совершенно неожиданно.

Десять минут назад с крыши грузовика в бинокль осматривал местность, не было никого.

Ан, нет.

— Уип–уип, — бросила наглая усатая морда в мой адрес и резво поскакала в сторону идущих по берегу реки хозяев.

— Есть новости?

— Есть. Река делает петлю и за горой опять течет на юг, — девушка устало села на валун.

— А дичь где, ужинать что будем?

— Нет дичи, грызуны одни. Антилопы как сквозь землю провалились.

— Понятно. А стреляли в кого?

— Стреляли?

— СТРЕЛЯЛИ???!!!

Две пары глаз, вдруг ставшие очень внимательными, сверлят меня рентгеном.

— Ну да, часа два назад одиночный выстрел был. На пределе слышимости почти. Ошо тоже слышал, — зверек действительно беспокоился.

— С какой стороны, — от усталости не осталось и следа, Грета вновь сжата, как пружина.

— С юга, точнее не скажу.

— Русский, ты огонь не разводил?

— Малыш, ты кострище видишь?

Парень смутился и отрицательно покачал головой.

— А кто тут вообще может быть?

— Никого тут быть не может, от слова совсем. Тут поселений два всего. База на первом притоке Рейна с которой ты выезжал и пост Найджела.

— Пост Найджела, это то место, куда мы едем?

— Да. Других поселков на этом берегу Рейна поблизости нет, — поблизости, это километров триста, — А если что–то новое и появилось, то оно на берегу будет. Но никак не в глубине буша.

— Геологи или еще какие научники?

— Русский, на небо посмотри. Тучи видишь? Это дождик собирается. Все экспедиции давно по базам сидят.

— Значит, тут окопались те, кому жизненно важно забраться подальше в глушь. И ничего хорошего от них ожидать не приходится. Что завтра делаем? Рвем когти на юг с перспективой нарваться на неприятности? Причем нарваться не на наших условиях. Или осматриваемся на местности?

— Осматриваемся, — девушка отлипает от камня и, на ходу стягивая одежду, направляется к реке.

— Кто ездит вслепую, редко доезжает, — Дензел уже грызет полоску вяленого мяса. Собственно у нас из припасов больше ничего и не осталось.

Страшновато, но нервишки будоражит поганенькая мыслишка о возможном хабаре.

— Осматриваемся, так осматриваемся. На разведку все равно вам идти. Моя вахта последняя, разбудите.

Снова тянется бесконечно длинный день.

Машину я перегнал и спрятал в тени между скалами.

Всю машину осмотрел по второму кругу, оружие почистил, плотную — на полтора часа зарядку сделал. Чем бы еще себя занять?

С к у ч н о.

А ведь еще даже не полдень.

— Русский, заводи, едем.

Как же вы мне дороги! С этими появлениями из ниоткуда. Чингачгуки хреновы!

Грета уже заняла место в кабине и нетерпеливо барабанит пальцами по металлу двери.

Судя по отсутствию Дензела и Ошо, поедем мы не совсем туда, куда планировали вчера.

— Плохих парней нашли?

— Нашли. И не только их. Непонятно там все. Сам посмотришь, а потом будем думать, что со всем этим делать.

Место, для скрытого от посторонних глаз поселения, выбрано идеально.

Не знаю, какого происхождения этот кратер, возможно, тектонического или эрозионного, а может быть, здесь воткнулся в грунт небольшой метеорит, не берусь судить — не специалист.

Полукилометровый кратер, окаймленный по периметру скальной грядой высотой с пятиэтажку. Наружные склоны скальной гряды покатые, поросшие зарослями чахлых колючих кустарников. Внутренние — почти отвесные. Хотя мест для спуска хватает. С востока скалы чуть выше, с юга в линии скал зияет расщелина прохода. Солидный такой проход, не меньше полусотни метров шириной. Примерно треть кратера занимает зеркало озера.

— Как мыслишь, глубокое озеро?

— Да, на цвет воды посмотри, — облюбовав глубокую тень справа от меня, девушка достала небольшой обрезиненный бинокль.

Ну да, цвет воды. Можно подумать, мне это о чем–то говорит.

К востоку от озера до стены кратера тянутся неровные кляксы полей. А прямо под нами, в сотне метров от склона, ютится крохотное поселение, здорово смахивающее на заброшенные декорации к «Безумному Максу».

— Поля странные.

В это время года обычно урожай уже убран и поле ждет, когда его перепашут по окончании сезона дождей. Или ждет небесной влаги и рисовой рассады. А тут вроде что–то посажено, но с уборкой местные аграрии отчего–то не торопятся.

— Я тоже заметила.

— Что посажено, кстати?

— Сорго, маис и, не знаю, что–то еще на дальнем поле, бобы похоже.

С полями понятно, перейдем к аграриям.

В земле ковыряется дюжина человек, четверо мужчин, семь женщин и трое детей. Причем самому младшему не больше семи–восьми лет. Все одеты в такое рванье, что его даже лохмотьями назвать нельзя.

На двух женщинах лишь короткие куски ткани, имитирующие юбки. Грудь неприкрыта, от слова совсем. Вот только нет в этом ни капли эротизма.

Сельхозинвентарь аграриев наводит на мысли о падении местной общины глубоко в пропасть начала железного века. Убогие тяпки, явно самодельные лопаты, разваливающиеся корзины.

Все бы ничего, если бы аграрии были с черным цветом кожи. Ан нет, все как один белые. Некоторые так вообще с истинно арийскими профилями.

Между полями и поселком на паре вкопанных в землю столбов растянуто густо облепленное насекомыми человеческое тело.

С выдумкой растянуто — головой вниз.

Мощнейший воспитательный фактор и рычаг поднятия производительности труда пеонов.

Плантаторы тоже имелись в наличии, куда же без них.

За бледнолицыми пеонами присматривал худощавый негр с ржавым «калашом» за спиной и такой же жилистый негритёнок с длинной оструганной палкой, которую он не стеснялся пускать в ход при любой возможности. Причем с одинаковым рвением и нескрываемым удовольствием охаживал дрыном и мужчин, и женщин, и детей.

А что у нас в поселке?

Пара изрядно ржавых морских контейнеров, остов буровой установки, огромный армейский кунг на базе полноприводного грузовика. Судя по лохмотьям колес, грузовик больше не ездок и сейчас приспособлен под жилье.

На грязном топчане, в тени кунга, крепким негритянским сном отбился раздетый по пояс молодой негрила.

Из–за кунга торчит некогда добротный кемпер, на базе автомобиля повышенной проходимости. Есть там колеса или нет, мне не видно, да это и неважно. Целых стекол тоже не видно, проемы закрыты грубыми деревянными щитами.

Еще дальше разбиты две то ли палатки, то ли шатра.

Возле палаток суетятся темнокожие женщины в цветастых одеждах и еще один подросток.

За палатками торчат кабины еще двух машин.

— Сколько тут латифундистов?

— Четверо мужчин, семь женщин, два подростка, — судя по тону, всё перечисленное Гретой уже списано в утиль.

— А белых пеонов?

— Словечки у тебя. Все белые на поле.

— Думаешь? А кому тогда воду понесли?

— Не знаю, там перекрытые деревянной решёткой ямы в земле. Но ты прав, вероятно, там еще кто–то из белых.

— Скорее всего. Так, я вижу двух негров. Где остальные?

Хотя, с неграми я, пожалуй, погорячился. Чернокожие больше смахивают на очень черных арабов.

— У них пост оборудован с южной стороны около прохода. Один негр там, а где еще один не знаю. Но он тут где–то, если бы кто–то покинул лагерь, брат предупредил бы.

— Дензел за постом наблюдает?

— Угу, для порядка. Часовой у них спит на посту.

— Негры, что с них взять? Н–да, а разостарались–то (немного экспрессивно, но пока оставлю фразу) как, как будто тут не две дюжины человек, а две сотни.

— Негры, — констатирует очевидное Грета.

До вечера наблюдём за немудреным распорядком дня латифундии.

С закатом рабовладельцы погнали свое движимое имущество в один из морских контейнеров.

Подростки–негритята отделили от вереницы рабов молодую женщину и, прихватив ее за волосы, потащили в сторону.

Под одобрительные комментарии бородатого негра, подрастающее поколение плантаторов не мене получаса проделывало с жертвой очень неконвенционные вещи.

Бородатому, по всему, тоже дико хотелось принять участие в этом празднике жизни, но тетки у шатров внимательно следили за его моральным обликом.

От прохода в скалах появилась пара негров, нагруженных вязанками хвороста. Один негрила вооружён АК, второй — старой болтовой винтовкой. Наверняка не скажу, на мой взгляд, это английский «Ли–Энфилд», широкому кругу российской общественности более известный как «Бур».

«Бур» — это очень годно. Почему годно? Да потому, что там такой же патрон, как и в доставшемся мне «Брене». Висящий на поясе негра патронташ вселяет надежду, что он не совсем пустой.

Закончив развлекаться, бородатый негр и подростки загнали широко расставляющую ноги рабыню в контейнер–тюрягу и присоединились к общей куче. После тяжелого трудового дня плантаторы собирались отужинать.

Под прием пищи у негров оборудован перекрытый тростниковой крышей помост с низеньким столом.

При подробном рассмотрении помост оказался снятым с колес стареньким, двухосным прицепом. Из снятых с прицепа бортов сколотили низенький, не выше полуметра, стол. По углам вкопали четыре кривых жердины и закрепили к ним что–то вроде навеса от солнца.

Как это чудо инженерной мысли до сих пор не обрушилось на кучерявые негритянские головы, непонятно, но негров, похоже, это ничуть не смущает.

Из лагеря потянуло запахом вареного мяса и каких–то незнакомых специй.

Мысленно пожелав неграм приятного аппетита, на мягких лапах покидаю свою позицию.

Больше тут смотреть не на что.

— Какие будут мнения? — прихватив полоску набившего оскомину вяленого мяса, открываю ночное заседание революционного комитета.

Почему революционного?

Ну, а как еще назвать людей, собирающихся свергнуть рабовладельцев одной отдельно взятой латифундии?

Сбиваясь с мысли, Дензел вываливает ворох довольно противоречивой информации пополам со своими домыслами. Причем в домыслах запредельное количество нестыковок.

Грета пока отмалчивается, она вообще очень умная и осторожная в суждениях.

Нет, так дело не пойдет.

— Значит так! Я говорю, вы слушаете и поправляете, если я не прав.

Брат и сестра кивают.

— Изначально в кратере был экспедиционный лагерь, скорее всего, Ордена. Отсюда морские контейнеры, остатки буровой и, возможно, что–то еще из техники. Выполнив исследовательские задачи, экспедиция ушла на новую базу, а неисправную технику и часть имущества просто бросили, так как вывозить ее дороже, чем новое по реке завезти, — не услышав возражений, продолжаю. — Негры, скорее всего, промышляли разбоем на западных маршрутах. Там наловили белых рабов и обросли кой–какой техникой. Видимо там же неграм попался кто–то из исследователей, сливший информацию об этом месте. Складно?

— Складно, — соглашается Дензел.

— Тогда продолжаю. Здесь у банды оборудовано что–то вроде базового лагеря. Как конкретно банда переправилась через Рейн, не представляю. Но вариантов просматривается масса. Теперь по нестыковкам. Я думаю, в лагере сейчас только часть банды, причем наименее боеспособная. А человек восемь–десять, скорее всего, ушло на промысел. Причем ушло давно.

— Почему?

— Что почему?

— Почему давно ушло? — интересуется Грета.

— Следопыты тут, конечно, вы. Но я даже колеи в траве не заметил, а значит, не ездили тут давно. Дензел, с южной стороны видна колея?

— Видна, но по ней ездили действительно давно.

— А значит, у ушедшей части банды как минимум проблемы с транспортом, как максимум они нарвались на кого–то, кто им не по зубам, и уже кормят червей. В любом случае предлагаю исходить из того, что до утра они не появятся.

— До утра точно не появятся, — фыркнув, констатирует очевидное Дензел.

— Теперь давайте решать, что будем со всем этим делать. Вариант проехать мимо, я так понял, не рассматривается?

— Минимум шесть бандитских голов можно Ордену предъявить, оружие трофейное, что–то из техники у них должно быть на ходу и хабар негры сладкий награбили. Сам прикинь, сколько у них белых рабов, не пустые же они ехали, — слегка распылился Дензел.

Вот так вот, по–простому, двух своих ровесников парень записал в «бандитские головы». Все — для него это больше не люди, а полновесные орденские экю.

Впрочем, я уже отучился от рефлексий по этому поводу.

— За освобожденных белых можно что–то с Ордена поиметь?

— Исключительно неприятности, зачем Ордену этот головняк.

— Понятно, — вполне в духе Ордена, кошка бросила котят…. — Что у них по оружию?

— Я видел два «АК», винтовку и охотничью двустволку, — делится наблюдениями Дензел.

— Я видела еще один «АК» у негритянок и обрез у младших негров, — добавляет Грета.

— Значит, исходим из того, что нам придется иметь дело не менее чем с десятью вооруженными бойцами.

Мои попутчики синхронно хмыкнули, оценивая качества негров как бойцов. Судя по состоянию оружия и организации караульной службы, они абсолютно правы.

Но.

— Какими бы раздолбаями негры не были, это никак не страхует нас от шальной пули или незамеченного стрелка, где–нибудь в глубине шатра. Ради ржавого автомата я своей шкурой рисковать не намерен.

Молчат, прониклись или делают вид, что прониклись.

— Лично я перепахал бы лагерь из двух пулеметов и закрыл вопрос.

— Смысл? — подала голос девушка. — Все равно придется спускаться, зачищать лагерь с, как ты любишь говорить, совершенно не иллюзорными шансами отхватить пулю от подранка. Дождемся, когда они на завтрак соберутся, и всю кучу перестреляем с трех сторон. Скрыться там негде.

— Всех только не кончайте сразу. Оставьте пару человек для вдумчивой беседы.

— А что ты у них хочешь узнать?

— Например, где остальная часть банды и где спрятан хабар. Барахла и техники здесь явно меньше, чем должно быть у переселенцев. Значит, остальное либо спрятали, либо продали. Вот мне интересно, где спрятали и кому продали.

— Хочешь наведаться к покупателям?

— Упаси боже, я человек тихий — семейный. Но я знаю, кто может захотеть.

Если честно, предложенный план действий самый оптимальный. Моя идея высадить по полсотни патронов из каждого пулемета проистекает из собственного малодушия. Одно дело тридцать секунд остервенело лупить по толпе из пулемета и совсем другое отстреливать каждого супостата по отдельности.

Негров и негритят (после того, что они проделали с рабыней) мне не жалко — мишени. Они свое заслужили.

Но ведь негритянок тоже валить придется, хотя бы некоторых. А у одной из них был грудной ребенок к спине примотан.

Такие дела.

Первыми как всегда встают женщины. Молодая негритянка с рукой, перемотанной грязным бинтом, раздула почти истлевшие за ночь угли.

Дети природы, блин.

Ее товарка постарше подхватила закопчённый котел и оправилась за водой. Мыть котел после вчерашнего ужина в голову никому не пришло.

Справивший утреннюю нужду, негритенок забарабанил палкой по стенке контейнера, куда вечером загнали рабов.

Заспанный негр, вяло потягиваясь, добрел до топчана. Достал кисет и длинную трубку — все правильно, уважающий себя плантатор должен начинать утро с хорошей сигары.

От очага опять потянуло запахом еды.

Взглядом нахожу позицию Дензела. Сейчас парня не видно. Восходящее солнце может высветить его силуэт на фоне скал, поэтому парень пока заныкался в неглубокой расщелине. Позицию он займет непосредственно перед открытием огня.

У девушки позиция выбрана намного лучше, огромный скальный выступ прикрывает ее от солнца. В то же время ей прекрасно все видно. А что не видно ей, то видно мне.

— Тц–тц, — дважды щелкнула рация. Сигнал выдвигаться на позиции.

Подтверждения сигнала не требуется, друг для друга наши позиции как на ладони.

Аккуратно протискиваю между камнями свернутую куртку. Вслед за курткой между камней вползает ствол СВД. Солидные каменки прикроют в случае ответного огня и своей тенью не дадут бликовать оптике прицела.

Блин, колену больно, надо бы наколенники завести, да и налокотники не помешают. Стрелять приходится с колена, и острые неровности скалы впиваются в кожу.

Брат и сестра в этом вопросе оказались экипированы не в пример лучше меня. В багги нашлись два комплекта наколенников, налокотников и даже наручей.

— Тц–тц… Тц, — снимаю с оптики пластик защитной крышки. Щека и бровь касаются резины окуляра.

Все, команд по рации больше не будет. Дальше каждый действует по обстановке.

Большой палец первой руки сдвигает предохранитель.

Меня охватывает легкое чувство дежавю.

Двести метров до ничего не подозревающего лагеря. Десяти посланникам смерти калибра 7,62 тесно в магазине. Одиннадцатый — самый нетерпеливый, плотно прижатый затвором, уже смотрит в канал ствола.

Давно ли я вот так расстреливал лагерь цыган?

И месяца еще не прошло.

За исключением бородатого негра с налысо обритой черепушкой, жадно тискающего свою низкорослою подругу чуть в стороне от остальных, все латифундисты в сборе. Скучковались с мисками вокруг помоста.

Беру в прицел правое плечо любвеобильного негра. В качестве языка он самый годный вариант, а с простреленным плечом много не навоюешь.

Да и нечем им воевать.

За исключением прислонённого к помосту «Бура», больше стволов не видно.

Чернокожий бородач упоенно тискает подругу. Во, уже юбку задрал, что же ты ночью делал?

Негритянка запрыгнула на бородача и обвила его ногами.

Надо же, сама как антрацит черная, а стопы белые.

На бритой башке выступили бусинки пота, любовные игры в самом разгаре.

Бах! Бах!

Бах!

Началось.

Мне некогда смотреть, что творится у помоста.

БАХ!

СВД толкает плечо.

Вот так и становятся импотентами. Бородатого негра швыряет на свою подругу.

Я попал точно куда хотел, на камуфлированной ткани расползается темно–красное пятно.

БАХ!

Это тебе контрольный в ляжку. Известное дело, что в ляжку (ну, вы поняли) раненый джигит далеко не убежит. Вот и не бегай пока.

Бах!

Бах! Бах!

Бах!

Бах!

Во лупят! Еще по выстрелу и ребятам на перезарядку пора.

Шарю прицелом по центру лагеря.

А собственно, стрелять больше не в кого. Два негра и негритянка — та самая, что ходила за водой, уже мертвее мертвого. Все трое убиты выстрелами в голову.

С двух сотен метров, по не самым стоячим мишеням — мысленно аплодирую малолетним стрелкам.

Последний оставшийся в живых негр, оставляя кровавый след, медленно ползет к краю помоста. Малолетние снайпера ему ноги прострелили. Выполнили задачу — оставить языка, да он от потери крови загнется через пару минут.

Тощая рука высунулась из–под помоста и тянется к прислонённому «Буру».

БАХ!

От помоста отлетают щепки.

БАХ!

Руки загребущие от винтовки убрали.

Стреляю без мысли кого–либо убить. Однако, судя по надрывному вою из–под помоста, кому–то крепко прилетело. Причем за винтовкой тянулся негритенок, а вой явно женский.

Бах–Бах–Бах–Бах–Бах.

Стоя у входа в шатер, полуголая болезненного вида негритянка от бедра поливает склоны из АК.

Причем истерично шмаляет туда, где даже близко нет никого из нападающих.

Бах! — Бах!

Сдвоенный выстрел закидывает чернокожую автоматчицу обратно в шатер. Видно только как дёргаются в конвульсиях торчащие из палатки ноги.

И тишина. Даже природа замерла.

Только шумит ветер, и где–то в лагере зашелся истеричным плачем младенец.

Первая, самая сокрушительная часть блицкрига ударно выполнена.

Сейчас малолетние снайпера перезарядятся, и предстоит самая опасная часть плана — зачистка.

— Я пошел, прикройте, — закинув винтовку за спину, Дензел ловко спускается по крутому склону.

В лагере латифундистов без изменений, все живое забилось под помост. И только негр с простреленными ногами пытается ползти на месте.

— Русский, прикрывай, я пошла. Брат, осторожней, в кунге кто–то есть, туда несли миску с едой, — стройный силуэт на мгновение мелькнул на верхушке гряды.

— Видел, — подтвердил информацию Дензел.

Через минуту девушка занимает позицию за контейнером с рабами.

Мой выход.

СВД за спину, куртку обмотать вокруг пояса, перепрыгнуть через прикрывавшие меня камни. Теперь спрыгнуть на широкий каменный уступ двумя метрами ниже. Ноги пружинисто принимают вес тела. Перевалиться через край уступа, повиснуть на руках. По ногам опять бьёт камень. Хватаю под корень проросшую на склоне толстую лозу и восстанавливаю равновесие. Придерживаясь за лозу, как за веревку, сбегаю вниз по не очень крутому участку склона.

Мысленно отмечаю собственную отличную спортивную форму, набранную за последнее время. Вместе с намечающимся животиком ушло семь–восемь лишних килограммов, а вот мясо наоборот наросло. На качка я ни в коем разе не похож, скорее на гимнаста.

В лагере кто–то уже перетянул раненую ногу подстреленному мною негру и, перевернув его на брюхо, проигнорировав раненое плечо, туго связал локти за спиной.

А вот его подруге фатально не повезло — пробив негру плечо, выпущенная мной пуля попала негритянке точно в горло, и сейчас ее труп пялится на меня остекленевшими глазами.

Убил и убил, не до рефлексий.

Подхватив по пути «Бур», сменяю Грету на посту у помоста.

Брат и сестра слажено зачищают шатры.

Один кидает камень в полотнище шатра, второй одновременно заглядывает в него с другой стороны.

— Пусто.

— Пусто.

Следующий шатер.

— Пусто.

Стоящая за шатрами техника.

— Пусто.

— Пусто.

— Пусто.

— Руский, здесь человек закрыт в яме.

— Пусть сидит пока.

— Пусто.

Все, лагерь осмотрен. Остался только кунг на спущенных колесах.

— Дай твой тесак, — девушка извлекает из кармана куртки круглое зеркальце в кожаном чехольчике и требовательно протягивает руку.

— Зачем?

Грета смотрит на меня как на умственно неполноценного. — Не башку же под пули подставлять. Зеркальце на штык насажу и гляну, есть ли кто в кунге.

— Хорошая мысль. А он даст очередь сквозь борт, и мне тебя будет очень не хватать.

Девушка вопросительно смотрит на меня.

— Помни мою доброту, может я тебе жизнь спас, — протягиваю девушке патрон сигнального дыма. Я загодя прикидывал примерно такой расклад на зачистке и прихватил пару лежавших под сиденьем «Татры» сигнальных дымов.

На ходу откручивая алюминиевый колпачок сигнального патрона, девушка подкрадывается к приоткрытой двери кунга.

Пшшшш…

Факел желтого дымы улетает вглубь бывшего армейского фургона. Через пять секунд из дверного проема как из паровозной трубы начинают валить клубы желтого дыма.

Взяв в прицел дверь кунга, жду появления его обитателей. Сколько в таком дыму можно продержаться? Секунд тридцать, край минуту.

БАБАХ!

Дверь кунга срывает с петель и отбрасывает в сторону, стены и крышу вспучивает. Через многочисленные пробоины продолжает весело валить смесь черного и желтого дыма.

М–да. Сколько хабара попортил, гад. Да и еще одна граната бы мне пригодилась. Но, ушел красиво.

— Грета, ты как? — девушка ошалело мотает головой.

— В порядке. Что дальше делаем?

— Ну как что? Сперва вяжем черномазых. Потом шерстим лагерь на предмет ништяков. А потом. Потом зададим нашим пленным ряд очень интересных для нас вопросов.

— А с этими что делать? — Дензел кивает на контейнер с бывшими рабами.

— А что с ними делать? Они тут столько сидели, что еще пару часов вполне посидят. Как с трофеями закончим, вот тогда их и выпустим. Может быть.

Мои подельники со мной согласны. Право победителя никто не отменял, в особенности сами победители.

Закинув СВД за спину, вскарабкиваюсь на стенку кратера. Пока Дензел и Грета наводят порядок в лагере, мне нужно перегнать в него «Татру».

С верхушки гряды осматриваю в оптику горизонт с южной стороны.

Вроде незваные гости не пылят в нашу сторону. А через час мы выставим часового.

Внизу дымит вспученный кунг, лежат в неестественных позах черные тела, а между полями и поселком все также висит вниз головой густо облепленное насекомыми тело.

Забег до «Татры» и перегонка грузовика в лагерь занимают у меня почти полтора часа. Прорва времени, которое мои подельники используют с максимальной пользой и мизерным результатом.

К моему прибытию все оставшиеся в живых чернокожие крепко и в лучших традициях работорговли привязаны за шею к длинной прочной жерди.

Что там у нас?

Подстреленный мною негр — одна штука.

Злобный негритенок — одна штука.

Негритянки в ассортименте — пять штук.

Младенец — один.

Негр с простреленными ногами истек кровью раньше, чем его перевязали. Из–под помоста торчит пара женских ног — это я постарался, когда негритенка от «Бура» отгонял.

Плюс две женских могилы на моем персональном кладбище.

На помосте, в стороне от лужи подсыхающей крови, разложено трофейное оружие.

Четыре АК-47 с клеймом — оперенной стрелой в треугольнике, и годом выпуска — за четырнадцать лет до моего рождения. Почетный возраст, но АК, это АК.

Даже не так — АК, это АК!

Причем, на первый взгляд, автоматы хоть и ржавые, но в деле почти не были, почистим — увидим.

На четыре автомата пять магазинов и банка барабанного магазина.

— Патронов сколько к «Калашниковым»?

— Не считали, но немного. У них магазины были только наполовину снаряжены.

Н–дэ, войны джунглей.

Что там дальше у нас?

Дальше, «Ли–энфильд» он же «Бур». И тяжеленький патронташ в придачу.

Два десятка патронов оставляю с винтовкой. Остальное забираю себе, у меня «Брен», мне нужнее.

— Это что за аппарат?

— М14 — американская винтовка, но к ней патронов три дюжины всего.

Ладно, смотрим дальше.

Охотничья вертикалка шестнадцатого калибра, горизонталка двенадцатого. Обе с весьма приличным и разнообразным боезапасом.

Еще лежат два коротеньких обреза, их даже смотреть не буду — пустое.

По оружию все.

Не густо в целом, но лично я на большее и не рассчитывал.

— Еще что интересное нашли?

— Вообще по нолям, — сокрушается Дензел. — Все перерыли, ни денег, ни золота, ни инструментов толком. Пол бочки бензина и пара канистр керосина, два телевизора, музыкальный центр, микроволновка, стиральная машина, тряпки всякие — многие со следами крови. И мешков тридцать зерна и бобов. Тебе не надо?

Отрицательно качаю головой — такого счастья мне даром не нужно.

Кто бы мне объяснил, зачем здесь нужен телевизор или микроволновка. Похоже, негры тащили все самое красивое и блестящее, но никак не практичное.

— У них второй контейнер под склад оборудован, там за мешками с зерном какие–то коробки стоят, но до них не добраться, нужно мешки выгружать.

Нужно выгружать — выгрузим, рабочих рук у нас сегодня валом.

— Ай–Ди нашли? — киваю сперва на негров, потом на контейнер с рабами.

Теперь отрицательно качает головой Дензел.

— Ну что же, давай тогда спросим адрес пещеры Али Бабы.

— Кого?

— Да так, один шустрый арабский лесоруб, обнесший тамошнюю братву на общак.

Натянув на лицо самую добродушную из улыбок, присаживаюсь около раненого негра и по–братски хлопаю его по плечу.

Простреленному плечу.

Клиент судорожно дергается и мгновенно выражает готовность к сотрудничеству. Но вот беда, кроме своей африканской мовы других языков он не знает.

— Дензел, будь ласков, выясни, тут кто–нибудь человеческий язык понимает?

Губастая, широконосая негритянка, с глазами навыкат владела английским, в степени достаточной для выяснения интересующих меня деталей.

Заехавшая под местное небо, банда поначалу насчитывала почти тридцать буйных голов обоего пола при двух, угнанных еще на старой Земле, грузовиках.

Серьезная сила, если ей с умом распорядиться.

Где негры обитали на строй Земле, я так и не понял. То ли это одно племя. То ли банда. А может, у них банда и племя — синонимы.

Хотя, если честно, мне такие детали не очень интересны.

Покинув Базу Ордена, чернокожая братва сходу взялась за окучивание знакомых нив — грабеж на дорогах. По первости удача им улыбалась в тридцать три зуба — банда ограбила два конвойчика и несколько одиночных машин, практически не понеся потерь.

Потом, как водится, берега были потеряны, и большой конвой в сопровождении легкой брони и очень злой охраны выбил половину банды за раз.

Дальше — больше, внутри банды возникли неразрешимые противоречия, по традиции разрешенные путем тотальной ликвидации одной из сторон конфликта.

Как там товарищ Сталин говорил: — Нет человека — нет проблемы.

Данная истина вполне работает и под этим небом.

Пережившие внутренние разборки, негры форсировали Рейн и окопались в этом замечательном месте.

Откуда узнали про это место, внятного ответа получить не удалось. Вождь узнал от кого–то из пленных.

На новом месте неграм тоже не сиделось, и часть банды — шестеро мужчин и три женщины, два месяца назад отправились в набег за зипунами.

А теперь самый главный вопрос — где награбленное добро?

Где хабар, негритянка не знала, но сам факт того, что он был, более того, его было много, подтвердила.

Дружественное похлопывание раненого по плечу и попытка допроса через понимающую английский негритянку особого результата не дали — где–то за рекой, это не совсем то, что я хочу услышать. Негр явно не знает деталей.

— Дензел, спроси у нее, где документы рабов?

— Она, говорит вождь забрал.

— А где вождь?

— Погиб при неудачном нападении на конвой.

— А где их документы.

— Тоже вождь забрал.

Что тут скажешь, старая как мир практика сплачивания криминальных коллективов через отбор документов. Это мы уже проходили.

Оцепляю от общей связки негритянку, говорящую на английском диалекте человеческого, нам она может еще пригодиться. Пинками гоню ее к местной Бастилии. Пусть там посидит пока — целее будет.

Три сырых, еще бы им быть не сырыми — озеро рядом, не очень глубоких ямы, перекрыты деревянными решётками.

Связанные полосами сырой шкуры толстые палки, по краям прижаты четырьмя массивными камнями. Вырытая в твердом каменистом грунте яма метра три глубиной и полтора в диаметре. Вот и вся конструкция.

Запах от ям идет такой, что сразу ясно, такой вещи как параша местным зекам не полагалось, гадили под себя в буквальном смысле.

Первая яма пустая, туда и спихиваю негритянку. Дензел задвигает решетку и приваливает ее парой камней.

В следующей яме стоит средних лет тетка. Красивая женщина, даже несмотря на грязь, ссадины, истощенность и абсолютно седые волосы.

Откинув дерево решётки, протягиваю женщине руку.

Знаете, как утопающие хватаются за соломинку?

Я теперь знаю, две сухие ладошки вцепились в мое запястье так, что отцепить их можно только отрезав пальцы.

Без труда вытаскиваю женщину на поверхность, веса в ней не больше полста кило и это при почти моем росте.

— Але, болезная, руку отпусти, — взгляд женщины приобретает осмысленное выражение.

— Рашен?

— А то, спецотряд Ке–Джи–Би. Не ждали?

Женщина отпускает мою руку и оседает на землю рядом с ямой.

Из последней ямы через неровные квадраты деревянной решётки на меня спокойно смотрит истощенный, пожилой дядька с запавшими глазами. По виду, отставной военный, есть в мужике что–то этакое — строевое.

— Всю жизнь я готовился воевать против советов. А получилось так, что человек из Кей–Джи–Би пришел спасать меня, — дядька говорит медленно, слегка иронично и явно вспоминая давно забытые уроки языка вероятного противника.

— Чтобы не разочаровывать вас могу закрыть решетку обратно. Мне не трудно.

Молчит, смотрит.

Выдержав паузу, протягиваю дядьке руку.

Ржавая дверь морского контейнера со скрипом освобождает место для яркого дневного света, рвущегося в мрачную глубину железного зиндана.

Истощенные, смердящие, покрытые коростой грязи и запекшейся крови люди по одному выходят на свет.

Первой выходит пожилая тетка. Когда–то это была очень дородная женщина, но интенсивная физкультура на свежем воздухе и скромный рацион избавили ее от половины прежнего веса. Огромные складки пустой кожи свисают по всему телу, в особенности на руках и талии.

Следующей, крепко прижимая к себе ребенка, выходит высокая женщина с синяком на пол–лица и заплывшим глазом.

Пожилой мужчина вываливается на свет и, прижавшись спиной к стенке своей бывшей трюмы, оползает на землю. Закрыв лицо опухшими ладонями, дядька беззвучно рыдает.

За ним из контейнера выходит девушка, которую молодые негритята насиловали вчера вечером.

И еще, и еще, и еще….

Тяжела доля раба.

Не берусь сказать, кто именно был первым. Наверное всё–таки та самая, изнасилованная подростками, первой подобрала с земли длинную оструганную палку, которой негритята стимулировали нерадивых пеонов на трудовые подвиги.

Хорошее, надо сказать, устройство, прочное, гибкое, с шишаком не полностью отрезанных веток на ударном конце.

Кто–то подобрал из кучи шанцевого инструмента лопату, кто–то мотыгу.

Наполненная мрачной животной решимостью толпа, смотрела на человека с автоматической винтовкой, стоящего возле связанных негров.

Русский прищурившись одним глазом, долго смотрел на небо. Насмотревшись, перевёл взгляд на бывших рабов. Едва заметно кивнул и отошел в сторону.

Нестройная толпа шагнула вперед.

Высокая женщина развернула ребенка лицом к себе.

Пожилая тетка сложила руки, пересохшие губы беззвучно шептали молитву.

За спиной человека с винтовкой жалобно завыли обречённые негры.

Качнувшись, толпа бывших рабов подобно цунами накрыла своих жертв.

Опущу подробности, в них нет ничего, о чем стоило бы рассказать.

Скажу только, что за исключением закрытой в яме негритянки, негров убили всех.

Совсем всех. Буквально.

Закончив с расправой, бывшие рабы без сил опустились на землю. Адреналинчик схлынул и им нужно некоторое время, чтобы истощённый организм восстановил силы и адаптировался к новой реальности.

Кто–то зарыдал у меня за спиной.

Судя по звукам, еще кого–то выворачивает наизнанку в приступе рвоты.

Собственно, я и не ожидал другого.

— Что дальше? — Грета присела рядом на край помоста.

— Принеси «Полароид». Я знаю, у вас есть, — девушка без возражений уходит в сторону нашего грузовика.

Будем фиксировать факт и количество убитых бандитов, это деньги.

Жестом подзываю к себе вытащенного из ямы отставного вояку.

— Брюс Бейкер, капитан корпуса морской пехоты в отставке, — представился подошедший.

Вышло комично. Капитан на ногах едва держится и дышит через раз, а гонору, как будто это он меня из ямы с дерьмом вытаскивал. Обратно его спихнуть что ли?

— Вот что, капитан. Постройте людей.

Мужик на пару секунд впадает в ступор, но потом что–то решает для себя и начинает действовать.

А командовать он умет, не откажешь. Буквально через минуту все население поселка явилось пред мои светлы очи, и трепетно ожидает высочайших повелений.

— Капитан, среди вас есть врач?

Врач нашёлся — та самая симпатичная тетка, что сидела в соседней с капитаном яме.

Через капитана интересуюсь, нужна ли кому–то срочная медицинская помощь. Узнаю, что врач нужен всем и сразу, но прямо сейчас никто помирать не собирается.

— Всех мужчин–негров и застреленных негритянок сложить в рядочек.

От остальных трупов избавьтесь. Да мне без разницы как, хоть сожрите. Шучу. Куда негры трупы девали? С обратной стороны скального гребня есть неглубокие пещеры? Прекрасно, в них и стаскивайте тела, потом камнями завалите.

Пока бывшие рабы возятся с переноской первой партии трупов, фотографирую разложенные в ряд тела. Раскладываю возле каждого по трофейному стволу, отснимаю пару общих видов. Потом снимаю лица с близкого ракурса.

Закончив с телами, снимаю растянутый вниз головой труп белого раба и пару общих планов лагеря.

С этой частью вещьдоков все.

Осталась самая неприятная часть — шахид, в кровавом угаре, разметавший свои потроха по стенкам фургона.

Грета собирает в кучу оружие, а бывшие рабы забирают ставшие ненужными тела.

В фургоне, как ожидалось, висит стойкий смрад дерьма, горелой плоти, и еще какой–то химии. То ли взрывчатки, то ли это так сигнальный дым воняет.

Бррр, мерзость. Хорошо хоть я не жрал с утра.

Вдоль левой стенки фургона закреплен длинный металлический стол и сильно посечённый осколками стеллаж с радиоаппаратурой.

Обидно, похоже, мощная радиостанция была.

Зато все целы, а рация дело наживное.

К правой стенке фургона закреплена двухъярусная кровать.

Нижний ярус кровати завален останками подорвавшего себя негра. Признаться, я думал, его размажет по стенкам тонким слоем. А он почти целый лежит. Тело, конечно, посекло, потроха вывернуло, и кровищи изрядно вокруг, но лежат останки компактно.

Главное, морда шахида в относительной целости. А мне большего и не надо.

С этим все. Для порядка осматриваю фургон и, не найдя ничего ценного, вылезаю на свежий воздух.

На улице моего выхода ждут двое бывших рабов и большой, пропитанный кровью кусок брезента, приспособленный под носилки.

Вот ведь, одежда впитала трупный запах. А он въедливый, зараза, проще вещи выкинуть, чем отстирывать.

— Капитан, снимите тело, — киваю на растянутый между двумя столбами труп раба. — За что его?

— Пытался бежать. Парня подстрелили, а труп повесили для устрашения.

— Похороните его достойно, он спас ваши жизни.

Капитан кивает.

— Ты и ты, начинайте готовить обед на всех. Ты и ты, на ревизию контейнера–склада. Грета, пригляди за ними, — девушка понятливо кивает. — Родители, взяли своих чад и повели их мыться на озеро, — жертвую на помывку кусок мыла из своих запасов, еще кусок добавляет Грета. — Вы трое, и еще ты, и ты, навести порядок в лагере, кровь присыпать, негритянские потроха закопать. Кто там не согласен!? Нет несогласных, то–то.

Хаотичное движение в лагере постепенно обретает осмысленные формы.

— Тебе копировальный аппарат не нужен?

— Что……? Какой, нафиг, копировальный аппарат?

Кому тут нужен копир? Нужны патроны и лопаты, бензин и гвозди. А копир, вот уж последнее, что нужно.

— Да откуда я знаю, какой. Большой, на коробке «Canon» написано.

Ладно, сейчас глянем, что за копир.

Отодрав скотч, заглядываю в коробку.

Н–дэ, солидный аппарат, по весне в контору купили два похожих, но те попроще были. И главное, новый — муха не сидела. В комплекте с копиром имелся запасной барабан и солидный запас тонера.

Со знанием дела люди комплектовались.

Возьму себе агрегат, тут он точно не нужен. А вот, когда я приеду к русским, найду на него покупателей. Там, где производство и армия, всегда наблюдается повышенный документооборот.

— А больше ничего нет? Компьютер или еще какая оргтехника?

Девушка отрицательно качает головой.

Похоже, негры тянули хабар совершенно бессистемно.

— Что дальше? Сэр.

— Не так капитан, совсем не так. Что делать? И кто виноват? Вот извечные вопросы, — поворачиваюсь к капитану.

О! Да тут целая делегация.

Стало быть, дозрели до обсуждения по–настоящему серьезных вопросов.

— А дальше, вы все напишите сочинение на тему «Как я провел лето». В двух экземплярах, с указанием фамилии, имени, позывного или псевдонима, номера Ай–Ди и прочих личных данных. Я ваши сочинения к фотографиям приобщу.

Что значит зачем? Товарищи — освобожденные рабы, вы свои Ай–Ди восстанавливать собираетесь? Или статус бомжей для вас уже привычен? У вас, что в банке Ордена денег нет? То–то. Считайте, что я готовлю законодательную базу этого процесса.

Со скрипом, ручек и карандашей хватило едва на треть «писателей», но процесс пошел.

— Грета, солнышко, морды лица «писателей» отщёлкай. Подколем к «сочинениям». Кассета кончается? Беда–беда. Тогда укладывай «писателей» крестом на землю, головами в центр креста и фотографируй по четыре человека за раз. Потом фотографию на четыре части порежем.

По секрету (только вы, уважаемые читатели, никому не говорите) признаюсь — я цинично вру о восстановлении Ай–Ди.

Если свидетельские показания бывших рабов помогут им в деле восстановления Ай–Ди — прекрасно.

Не помогут — их трудности.

Моя задача иметь на руках максимальную доказательную базу того, что трупы на фото принадлежат именно неисправимым нарушителям закона, за которых Орден платит премии.

Онли бизнес и ничего личного.

Второй важный вопрос, который я задал представителям освобожденной от оков рабства общественности. Остаются они здесь или пытаются добраться до мест более обетованных?

— Что, все уедут? — я в шоке, честно.

Кроме отставного морпеха, высокой женщины с ребёнком, пожилого мужчины и его жены — той, которая молилась, когда кончали негров, все решили ехать.

Вот молодцы!

Н–да.

Ненавязчиво интересуюсь у «молодцов».

Где?

Как?

И главное, на какие средства они собираются пережить сезон дождей?

«Молодцы» задумались. Крепко задумались. Думать — вообще полезно.

— Сэр, вы оставите нам стволы? — раздобыв где–то бритву, морпех уже привел внешний вид в относительный порядок. Чувствуется в человеке стержень.

Я молчу, выразительно молчу, ожидая продолжения.

— Сэр, я бы хотел получить назад свой М14.

— Кэп, ждешь неприятностей?

— Более того, я на них очень рассчитываю. Надеюсь поквитаться за мою старушку.

Стало быть, его «старушка» не пережила прелестей рабства.

— Вряд ли ушедшая часть банды появится.

Морпех согласно кивает, но говорит совсем друго: — И всё–таки я обожду их тут.

— Винтовки и все гладкоствольное ваше.

— Спасибо, сэр, — морпех тут же начинает суетиться вокруг оружия и пересчитывать оставшиеся патроны.

Морпех еще не успел облапать вожделенную М14, а на его месте уже стоят пожилой мужик с женой. И через Грету — переводчицу интересуются, что же им — бедолагам все–таки делать?

— Я вам что, Мать Тереза? У вас работы на три пятилетки вперед. Через день–два, максимум три такой дождина вольет, что у гражданина Ноя никаких шансов. Если не хотите отращивать жабры, переставляйте палатки выше по склону и обкапывайте все ценное и не очень водоотводными каналами. Проведите ревизию продовольствия и имущества, — на звук политинформации подтянулся увешанный винтовками морпех. Инициативный товарищ, а инициатива наказуема. — Оборудуйте на скальном гребне наблюдательные и огневые точки, перегородите нормально проход, лучше всего каменным валом. А то там какие–то горе–рогатки стояли, я их «Татрой» посшибал. И вообще, данной мне властью назначаю тут главным капитана Бейкера.

Не ожидавший такого подвоха, морпех ошалело вытаращился на меня, но строевую стойку принял чисто на рефлексах.

— Действуйте, капитан!

Мужик замялся, но «подчинённые» так выразительно уставились на новоиспечённое начальство, что морпех таки из себя выдавил набившее оскомину: — Есть, сэр!

Вот и чудно. Единоначалие то, что доктор прописал, для борющегося за выживание коллектива. Кроме отставного капитана годных кандидатов на роль лидера я не увидел.

А мне здесь больше делать нечего.

Однако просто взять и уехать не получилось. По вполне тривиальной причине из оставшихся в поселке машин на ходу был только старенький, но еще весьма крепкий полноприводный пикап — «Форд».

Забирать у поселка единственную рабочую машину, откровенно плохая мысль. Да и не отдаст его капитан. Со мной он бы спорить, скорее всего, не стал, а вот своим бывшим коллегам по рабскому ярму точно не отдаст.

Желающих покинуть ставший родным за полгода ударного труда на свежем воздухе поселок, после трезвого раздумья осталось всего пятеро.

Семья из трех человек — муж, жена, дочь лет двенадцати–тринадцати. С их слов выходило, что у них есть семья где–то на территории американских анклавов. И как мне казалось, эта самая «семья» не столько родственного, сколько криминального плана.

Молодой, раздавленный морально мужчина, сильно прихрамывающий на травмированную правую ногу. Похоже, он просто стремился оказаться максимально далеко от этого ужасного места. И никаких планов дальше, чем на день, не строил. Наркоманам вообще не свойственно строить далеко идущие планы.

Последней была та самая, изнасилованная негритятами, молодая женщина. С ней все просто — деньги у нее были. Как были они и у ее покойного мужа.

И деньги, как я понял, немалые.

А сейчас ей нужно было срочно попасть в госпиталь Порто–Франко. Слишком долго у нее не было месячных, а вынашивать ублюдка от негров в ее планы не входило.

Отставной морпех выглядит откровенно неважнецки. Ему бы поспать часиков тридцать и пару недель усиленного питания. Впрочем, оставшаяся в поселке женщина–врач мгновенно сориентировалась в изменившейся обстановке, и теперь капитан находится в заботливых руках. Только не подумайте о ней плохо, она сразу просекла, что выживаемость поселка напрямую зависит от состояния здоровья его единственно стоящего бойца.

Хотя, плохо думайте тоже, если не сегодня, то завтра отставной капитан будет спать не один. Жизнь, она не терпит пустоты.

— Кэп, шила в мешке не утаишь, слышали про такое?

— Да, сэр.

Вот заладил, ну да ладно. Готовая к финальному забегу, «Татра», прогреваясь, муркает на холостых оборотах, а за моей спиной, бывшие рабы перегораживают единственный заезд в кратер.

— Я к тому, что к вечеру я приеду в Пост Найджела. И там узнают о том, что здесь произошло, — вижу по лицу морпеха, он не понимает, к чему я клоню. — Почти у них под носом (по местным меркам) негры переправили через Рейн кучу людей и техники. Так что может оказаться, Пост Найджел слегка в теме, и капитану стоит ждать визита не только чернокожих бандитов.

— Хм, я понял, сэр. Учту, сэр.

Странно, но мне показалось, что подобная перспектива обрадовала отставного вояку. Ему определенно нужен враг.

Зря я думал о людях плохо.

Нет, оно, конечно, лучше переспать, чем недоесть.

Но, выслушав рассказ о ситуации в поселке бывших рабов, местный старший, похожий на сильно постаревшего и абсолютно седого комиссара Каттани, тут же скомандовал двум сурового вида скаутам, готовиться к «гуманитарному» выходу к неожиданно возникшим под боком соседям.

Когда я говорю, что скауты суровы, не нужно рисовать образ в исполнении Шварца или Чарли Бронсона с большим пулеметом наперевес. По телосложению, экипировке и манере поведения местные скауты точная копия моих попутчиков, только старше, один так вообще им в отцы годится. Все те же заношенные полевые куртки, кроткие шорты, сбитые мокасины, объемистые фляги, ножи и охотничьи винтовки с очень недурственной оптикой.

Разве что вместо багги парни рассекают по местным пампасам на сильно доработанном «Унимоге».

В «Унимог» грузят сушеную рыбу, что–то по части продукции местного сельского хозяйства, мыло, соду, спирт, немого лекарств (самим мало). Аккуратно несут ящик со старенькой, но исправной армейской радиостанцией.

Дотянуться от поселка до Поста Найджела ей не под силу, но вызвать поселок на подъезде и предупредить, что едут хорошие парни, вполне сгодится.

Для подзарядки батарей радиостанции и для получения электричества в целом в «Унимог» грузят разобранный на части небольшой ветряк. Вместе со скаутами в поселок отправится местный «Кулибин». Задача умельца сделать так, чтобы все это хозяйство работало, и провести ревизию имущества поселка на предмет, что еще можно пустить в дело.

Чтобы не быть совсем альтруистами, Пост Найджела забрал оставшуюся в живых негритянку, теперь ставшую бесполезной как источник информации. Работы на полях вокруг Поста много, а рабочих рук мало. Так что, рабочим рукам тут рады, особенно халявным.

В местном дисбате наша пленница далеко не одна такая будет.

Так что, если найдется желающий освободить пяток чернокожих из–под пяты апартеида, могу подсказать адресочек (не бесплатно естественно).

Почему негритянка стала бесполезна как источник информации?

Все просто.

Банде повезло захватить самоходный паром.

Не имея возможности по доброй пиратской традиции развесить команду на реях — мачты на пароме отсутствовали, экипаж пустили под нож.

Но, меха немножко не дорезали — схалтурили.

Будь жив старина Джек Лондон, он бы вполне мог написать второй том захватывающей сюрвайверной саги «Любовь к жизни» с недорезанным мехом в главной роли. Через двадцать дней грязного, злого, голодного, но уже вполне оклемавшегося меха подобрал идущий в верховья Рейна пароходик.

Получив информацию о творящемся беспределе, местные решили вопрос тихо, по–семейному. Ведомая мехом дюжина скаутов прочесала берега. Скауты нашли брошенный неграми неисправный паром и, пройдя по следу, накрыли всю банду.

Пленных не брали, а банду посчитали уничтоженной полностью.

Наш визит в поселок местные откровенно проспали.

Ты точно уверен, что на севере только пустые равнины и не менее пустынные горы. Небо затянуло готовыми пролиться затяжным дождем тучами. Любое движение на местных маршрутах практически замерло.

Какая машина, откуда? С севера, ха–ха, шутник вы, батенька. Ох, шутник!

Ужин в самом разгаре, выставленная на стол бутыль наполовину опустела. После тяжелого трудового дня и обильной пищи накатывает апатия.

Мир прекрасен, только не трогайте меня полчасика и еще рюмочку налейте, чего уж там.

Ну–с, еще по одной.

Налитый до краев стопарик замирает у самых губ.

— Брр. Должна же белочка прийти, ну край розовые слоники. А тут…

Ревя мотором и лязгая железом, в посёлок нагло вкатился десятитонный грузовик.

Старший поста посмотрел вслед сыну, запоздало бросившемуся в дом за ружьём.

— Что уж там, поздно уже. Хотели бы, давно нас теплыми слепили.

Старший задумчиво заглянул вглубь налитого стакана, размышляя стоит ли пить или уже все — допился до того, что грузовики мерещатся.

— Хуже чем есть точно не будет, — справедливо решил старший и залил содержимое стопаря в пасть.

Дерзкий грузовик подкатил к пристани и заглушил мотор.

Пост Найджела, если верить названию, основала исследовательская партия Найджела.

Орден где–то урвал солидное количество армейских быстросборных модулей, вполне годных под жилье, офис и склад. Поселок начинался с восьми разбросанных по берегу длинных полуцилиндров бывших армейских казарм.

После первого сезона дождей арки модулей дружно перекочевали на насыпные террасы метровой высоты. Еще через сезон стенки террас обросли валунами, предохраняющими их от размывания. Местность вокруг поста очистили от растительности, а над крышами зашелестели лопасти ветряков. У берега закачалась на волне старенькая, но еще крепкая брандвахта.

Сейчас поселок переживает свой первый строительный бум в истории. В разных концах поселка растут каменные стены сразу четырех домов. До крыши дорос пока только один. Но, судя по запасам тесаного камня и штабелям аккуратно сложенных под навесами досок и балок, в следующий сезон число новостроек минимум удвоится.

Живут на Посту хорошо — размеренно и зажиточно.

Вот только прибывшим с севера путешественникам не удалось толком воспользоваться местным гостеприимством.

В поселок мы прибыли уже под вечер. А уже в рассветных сумерках, подгоняемая криками капитана, с тревогой поглядывающего на затянутое сплошной пеленой облаков небо, «Татра» вползала на палубу небольшого колесного пароходика.

Среднее течение Рейна.

Начало сезона дождей. .

Нет бензина и соляра, а грузы возить нужно. Не беда, и люди тут же вспомнили не только о газогенераторах, но и о паровых машинах.

Судя по заклепкам бортов, пароходик видел в небе над собой не только кресты люфтваффе, но и огромные пузыри цеппелинов. С исправно катавшего туристов по каналам Голландии суденышка срезали трубу, надстройки и гребные колеса, разобрали палубу и паровую машину. Ободранный корпус отремонтировали и покрасили. Загрузили разобранной машиной, гребными колёсами и частями будущей надстройки.

Соразмерный пассажирскому железнодорожному вагону, разве что чуть более широкий и длинный, корпус без проблем протолкнули в «ворота».

И теперь пароходик смешно пыхтит машиной и шлепает гребными колесами в помутневших от начинающихся дождей водах Рейна.

Экипаж на судёнышке три человека: капитан, механик и юнга, по совместительству вкалывающий кочегаром.

Поскольку юнга один, а работы в кочегарке много, капитан бегло проверил наши инженерные знания. И заявил, что лично я вполне годен на должность помощника кочегара.

Нездоровое выражение моей морды, перекошенной от перспектив поступить в подчинение юнге, спешно навело кэпа на мысль, что меня нужно срочно повысить, если не до боцмана, то, как минимум, до старшего оператора вахты котельных установок.

Так и работаем — четыре часа котел топит моя вахта, потом на четыре часа к топке встает вахта юнги.

За двое суток движения вниз по Рейну я вдоволь настоялся кочегаром у котла. Нормального такого котла, сваренного из жаропрочной нержавеющей стали, с одинаковой охотой пожирающего брикеты торфа, дрова и уголек.

Топить углем капитан запретил, пара тонн дефицитного угля хранится в бортовых бункерах на экстренный случай.

Но разве это остановит матерого кочерга–экспериментатора?

Конечно нет, а капитан сделал вид, что не заметил.

Дальше — больше, матерый кочегар принялся за изучение системы форсированного дутья.

Пароходик рванул вперед, словно получил могучего пинка в корму.

Вот тут уже капитан не выдержал и навестил кочегарку.

Н–да, ругался шибко.

С машиной на суденышке намудрено, пожалуй, посильнее, чем с котлом. Понять, где кончаются винтажные детали, и начинается хайтек, решительно невозможно.

Централизованная система смазки там точно есть. Если я правильно понял, система двухконтурная, работающая на разных сортах масла.

Один контур обслуживает кривошип, шатуны и прочие не связанные с паром узлы.

Второй — впрыскивает масло в цилиндры и смазывает золотники.

Впрочем, современного хайтека на суденышке и без силовой установки хватит: радар, эхолот, две радиостанции, прожектора, прибор ночного виденья, лебедки с электроприводом, мощные судовые аккумуляторы и крупнокалиберный пулемет на мостике.

Но это все мелочи, главное на судне был душ с горячей водой и стиральная машина.

Ну и что, что душ это всего лишь труба с разбрызгивателем, смонтированная прямо на продуваемой всеми ветрами палубе. И то, что труба только одна и кран на ней тоже один, регулирующий сразу температуру и напор воды.

Забортная вода фильтруется через простейший механический фильтр и нагревается в трубе, проходящей впритирку с котлом, — такой вот незатейливый теплообменник.

Открываешь кран на повышенный расход, и из душа льется прохладная — не успевшая прогреться вода.

Зажимаешь расход, и по темечку барабанят горячие струйки.

Главное, перед тем как залезать под душ, не забыть выпустить прогревшуюся до состояния кипятка воду из «теплообменника».

Стиральная машина — герметичный бак из толстой нержавейки с полным отсутствием движущихся деталей. Хочешь просто постираться, загружаешь белье в бак, доливаешь горячей воды и местного жидкого мыла, неплотно прикрываешь крышку и поворачиваешь кран корабельной пневмосистемы. Врывающийся в бак, через штуцер в днище, сжатый воздух бешено закручивает брошенную в бурлящий кипяток одежду. Из–под неплотно прикрытой крышки на палубу сочится мыльная пена.

Под моим суровым взглядом бывшие рабы не просто стирают собственное шмотье, а проводят тотальную дезинсекцию. В этом случае, после закладки белья крышка бака задраивается наглухо. А вместо сжатого воздуха в трясущийся как припадочный бак подается пар. В рукотворном аду дезинсектора у паразитов нет шанса выжить.

Досыта наприключавшись в пампасах, начинаешь особенно ценить такие, обыденные в прошлом, вещи как помыться и постираться. Когда одежда стоит колом от пропитавших ее солей пота, пыли, дыма костров, а в нашем случае еще и трупной вони, горячая вода без ограничения и стиральная машина это просто дар божий. И судя по тому, как яростно натираются мылом мои попутчики, это не от того, что я чистюля.

А то, что за помывку и постирушки нашей кодлы капитан содрал пятерку экю. Так не оскудеет рука дающего — платить за всех пришлось мне.

Несмотря на наличие радара и эхолота, идти по реке ночью капитан не решается. И судно причаливает к узкому, но длинному, густо поросшему деревьями острову.

Островок глянулся капитану не только безопасным расположением на самой середине реки, но и парой выброшенных на берег сухих стволов, так и просящихся в прожорливую корабельную топку.

Двуручная пила, пара топоров — отличные спортивные снаряды для занятия оздоровительной физкультурой перед ужином.

Я не против.

За все отечество не скажу, но лично у меня, выросшего среди бесконечных лесов, рубить, пилить и колоть, это в крови.

Дензел и Грета заготовку топлива воспринимают как должное, не первый раз по Рейну катаются.

Освобождённые пленники ведут себя совершенно по–разному.

Семейство из трех человек работает очень старательно. Даже их дочурка, вместо того, чтобы тискать требующего повышенного внимания к своей персоне Ошо, таскает на палубу рубленые сучья. Причем бодро таскает, физический труд на плантациях не прошел даром.

Нормальные люди, попавшие в ненормальные обстоятельства.

А вот молодой мужик из бывших рабов начинает потихоньку меня вымораживать. Его, доходягу, от верной смерти отмазали, накормили от пуза и даже забесплатно по речке катают.

И когда, вместо ожидаемой бесконечной благодарности и ударного труда, выкатывается предъява, — что их величества работают, как могут. Если кому–то это не нравится, то у него есть ПРАВА. И крутил он всех несогласных с его ПРАВАМИ на своем приборе, — и, многозначительно так, топором покачивает, чисто викинг в женском монастыре.

Хлопчик решил, что для него все худшее уже позади, и гниль из человека обильно полезла наружу.

Как это свойственно любой человеческой гнили, сперва он выкатил претензии коллегам по рабскому ярму. Коллеги со скотиной решили не связываться, поскрипели зубами, осуждающе покачали головами и продолжили работу.

А чувствующая слабину мразь всегда идет дальше. Идет пока не упрется в жесткую ответку.

Ближайшей подходящей целью был выбран Дензел.

Увлеченно махая топором, начало шоу я пропустил.

Толи дело было во внешних кондициях Дензела, подросток он и есть подросток. Толи Дензел выдал идиоту, что–то из значительно обогатившегося за последнее время лексикона. Слово за слово, и противники уже готовы порвать друг друга.

Будь при Дензеле ствол, все закончилось бы, не успев начаться. Но все оружие осталось на корабле. Здесь на берегу всего два топора.

Один у меня.

Другой — у бывшего раба решившего, что у него есть какие–то ПРАВА.

Обернувшись на крики, застаю самый разгар событий.

Брутально размахивающего топором дурачка и испуганно смотрящего на него Дензела. Слишком уж испуганно — переигрывает парнишка.

Причем, потерявшая берега скотина, машет топором явно напоказ и больше берет на понт и горло. Биться насмерть у него кишка тонка. Понимает, что лично его похоронят на этом берегу при любом исходе дела.

А вот Дензел таких подходов не приемлет в принципе. Опыт выживания в суровых к чужакам пампасах учит строго одному — если оружие достано, оно должно стрелять. Пустые угрозы это не про здесь.

Лично я бы не стал устраивать гладиаторских боев. Кто знает, что там у этого дурачка в голове. Вдруг и правда не шутит?

Не хочешь работать, подорвал здоровье и лишился девственности на плантациях, прими мое самое искренне сочувствие, отдохни и успокойся, нервные клетки они такие — не восстанавливаются. А мы уж тут сами как–нибудь справимся.

И справились бы, не переломились.

А потом, мы не торопясь достали бы стволы, и не в меру дерзкое создание прыгнуло бы за борт. И очень даже возможно, прыгнуло бы со связанными руками или под молотящее по воде колесо парохода.

Но Дензел решил иначе.

Едва заметно качнув головой, остановил меня и сестру. Безоружный с виду парень нагнулся и подобрал пару галечных голышей.

Даже я, знающий, что будет дальше, упустил момент, когда из сжатого кулака правой руки выпала петелька пращи.

Тссс…. Чмяк!

— Хы! — выдохнула мишень, поймав пузом камень. Звякнул о камни выпавший из ослабевшей руки топор.

Тссс…. Чмяк!

— Ых! — Дензел отсушил мишени ногу. И нагнулся, нашаривая в песке очередной голыш.

Тсссс… Чмяк!

— Ых! — получив камень в плечо, мишень закрутило, и она тяжело плюхнулась на бок.

На мой взгляд, с этим камнем Дензел переборщил, мне даже показалось, что у жертвы хрустнула ключица.

Мишень бы и рада, катаясь в ногах заорать, вымаливая прощение. Но для этого нужно как минимум пропихнуть в легкие глоток воздуха. А вот отбитые потроха пока этому активно противятся.

Тссс…. Чмяк.

Прежде чем прибережный песок запорошил мишени глаза, мишень увидела, как в дюйме от ее носа зарылся в песок очередной камень.

Дензел закончил воспитательный процесс и присел на корточки рядом со скрючившейся в позе эмбриона мишенью.

— Повезло тебе, что ты на меня нарвался. Сестренка бы тебе яйца отрезала. По одному отрезала. А русский, русский заставил бы тебя их сожрать, — парнишка дружески похлопал мишень по плечу. Мишень заскулила, плечо было отбито камнем.

Пока все смотрят на Дензела и корчащуюся на песке жертву, я вполглаза слежу за изнасилованной негритятами молодой женщиной.

И знаете, что я вам скажу — стерва она. Еще почище этого полоумного клоуна бесформенной кучей валявшегося у ног Дензела. Она тоже совсем не против увильнуть от работы и проверить слабину окружающих. Но, стерва умная, предпочитающая учиться на чужих ошибках.

То, что люди попали в рабство, автоматически не переводит их в разряд белых и пушистых. Мразь, даже побывавшая в рабстве, скорее всего, останется мразью.

— Русский, не спишь? — Грета плавно, как кошка юркнула на свое спальное место, расстеленное рядом со мной.

— С какой целью интересуешься? — налетающий порывами ветер и мерное шлепанье волн о борт судна настроили меня на лирический лад, а вот на любовный совсем не настроили. День выдался тяжелый, да и просто не тянет на любовные утехи. Тянет в город к детям и оставленной с ними рыжей. Влюбился я, что ли?

— Что ты со свой долей с бандитов делать будешь?

Даже за вычетом четырех АК моя доля в добыче тянет на четыре тысячи экю.

— Что буду делать? Машину хорошую купить нужно, чтобы через весь материк прошла. Что останется, в товар вложу. Когда в следующий раз нормальный магазин увижу? Есть мнение, что никогда. Грета, ты к чему клонишь?

— Давай мы тебе броневик продадим в счет твоей доли.

Хм, вот это поворот! Нормальная броня, это гут. На нее много не нагрузишь, но мне отчего–то кажется, что по приезду ее можно очень выгодно продать. С другой стороны, броня за четыре тысячи экю не может быть нормальной.

— Что за броня? Как у Вольфа?

— Нет, поменьше. Там две оси всего……. Было.

— Было?

— Ну, — девушка замялась. — Там, собственно, только в броне кузов остался. Все что можно с него давно сняли.

— Бронекорпус?

— Да, бронекорпус. Извини, я не сильна в терминах.

— Что за бронекорпус, опиши.

Со слов девушки получалась картина из фильма о второй мировой. Разве что каски фашистские и ствол MG не торчит. Двухосный, колесный бронетранспортёр, без крыши. Размером две трети от вольфовой «Ящерки». Три двери — водителя, пассажира и двойная задняя. Экипаж шесть или семь человек с гарантией.

Хм, жаль, что не БТР-152, там три оси с независимым приводом на каждую ось и как следствие чудовищная проходимость.

А две оси?

Немецкое времен войны вряд ли бы уцелело.

Послевоенное?

Что–то не приходит на ум ничего. Не мелькала подобная машина в телевизоре. С другой стороны, много ли советский телевизор покажет?

Наше?

У «Бардака» нет дверей сзади. Хм, у БТР-40 есть.

БТР-40 — это очень гут с точки зрения безопасности. А вот груза он много не возьмёт. Даже с одноосным прицепом — тем, что у меня имеется на данный момент, не увезет. Зато его архивыгодно можно продать по приезду.

Безопасность — грузоподъёмность — прибыль на финише. Брр — ребус.

— Радость моя, а от чего такой распрекрасный приз до сих пор ничейный?

— Как ничейный? — искренне удивилась девушка. — Приз мой и брата.

Н–да.

— Но вы–то тут. А приз где–то………не здесь, да.

— Мы его случайно нашли, — и, услышав мое подозрительное хмыканье, добавила, — Почти случайно. Одни шустрые ребятки броню конвоя угнали. С концом угнали, больше эта броня нигде не светилась, мы уточняли.

— А вы их выследили? — перебиваю девушку.

— Нет, мы в том конвое ехали. Тогда нас вместе с семьями научников с Базы на Рейн переселили.

— Ученых.

— Что?

— Не научников — ученых.

— Да какая разница! Не перебивай, слушай дальше. Тогда маршрут на Рейн миль на сто западнее проходил и сейчас там почти не ездят, ибо некуда. На том маршруте пара ветряков стояла — воду для проходящих конвоев качали. Вольф давно на них глаз положил и нанял нас, узнать на месте ли ветряки. Мы с братом, под это дело, возможные маршруты угонщиков прочесали. И нашли бронемашину. Если техника нигде больше не объявлялась, то, скорее всего, она попала в хорошую аварию. А таких мест там не так чтобы и много. Если знать, где искать, конечно.

— А чего же вы ее Вольфу не впарили?

— Что сделали?

— Вольфу не продали, это же как раз его хлеб.

— Перебьётся, — не сказала, а просто сплюнула фразу девушка, — жадный он.

— А кроме Вольфа подобная техника никого не заинтересует?

— Заинтересует, конечно. Тебя, например. Но, — девушка замялась, — достать ее не так чтобы просто.

Блиц–допрос выявил, что вытащить броню не просто непросто, а при нашем арсенале средств, скорее невозможно. Но, попробовать однозначно стоит. Что я теряю? Две–три сотни экю на заправку «Татры».

Будем рисковать?

Однозначно будем.

— Грета, давай так. Если трофей действительно ценный, и мы его вывозим, я его покупаю на твоих условиях. В противном случае, я забуду, что его видел. Ищите на него другого клиента.

— Идет, — согласилась девушка. — Тебе можно верить.

Вот и договорились.

Трофей.

Устье Рейна. Начало сезона дождей.

Зарядивший с полудня мелкий, теплый дождик загнал людей под длинные навесы, в две линии вытянувшиеся вдоль берега. Налетавший с разных сторон, порывистый ветерок задувал сырую взвесь под навесы, причудливым образом закручивая дым большого мангала.

Но все это не смущало, а скорее забавляло укрывающихся под навесами людей из запоздалого для этого времени года небольшого конвоя. Жареное мясо и колбаски с чесноком, свежее пиво и доброе местное вино, вкуснейший кофе и молотые орехи в меде отличный повод для хорошего настроения. Тем более, если людям выпало первое в новом для них мире «настоящее» приключение — поломка парома на переправе Веймар — Ноаехафен.

Вышедший к пассажирам, уставший и безразличный ко всему капитан парома обещал починиться часа через три, ну край, к вечеру. И теперь на палубе парома сверкала электросварка, и набатом била кувалда.

Пришедший с верховьев реки, гудящий ревуном, озорно дымящий высокой трубой и шустро гребущий огромными колесами колесный пароходик вызвал оживление под навесами. Люди ждали от нового мира новых впечатлений, и они их получили.

Получили сполна.

Сбросив ход, пароход подкрался к берегу и ткнулся тупым носом в Г–образный пирс. Раздетый по пояс, чумазый паренек чокнутой белкой сиганул с палубы на пирс. Ловко поймал брошенный с судна швартовый конец и начал наматывать его на швартовы.

Лязгнув, опустилась носовая аппарель. Ревя мотором, на пирс выскочил здоровенный багги с натянутым на дуги безопасности тентом. Следом за багги на протестующе скрипящий настил пирса выползла туша изрядно помятого и ободранного грузовика.

Грузовик впечатлял мощнейшим, но, тем не менее, погнутым силовым бампером, толстыми защитными сетками перед лобовыми стёклами, единственным уцелевшим веткоотбойником (второй вырван с мясом) и в довершение всего, торчащей из заднего борта толстой арбалетной стрелой.

Моргнув единственной уцелевшей фарой, а когда это не помогло, солидно — не хуже парохода рыкнув ревуном, грузовик согнал скопившихся в конце пирса зевак.

За техникой с судна потянулась жиденькая вереница людей.

Веселье под навесами как отрезало. Сытые, румяные и довольные жизнью новенькие узрели обратную сторону их нового мира.

Хотели новой жизни, драйва и перспектив?

О да, этого тут в избытке. Но есть еще кровь, грязь, и слезы.

Изможденные, покрытые свежими синяками и шрамами, люди замерли на причале, затравленно озираясь на компанию под навесом.

Съехавшая с парохода техника не спешила убраться с территории порта, внаглую припарковавшись рядом с машинами орденского патруля и местных сил безопасности.

Игнорируя моросящую влагу, прибывшие о чем–то наскоро перетерли с патрульными, и всей компанией ввалились в портовый трактир.

Крепкий парень, водитель грузовика, махнул выглянувшему на шум хозяину заведения. Хозяин кабачка развел ладони в стороны, парень оскалился и развел ладони еще сильнее. Хозяин кабачка понятливо кивнул, парень иронично покачал головой и отогнул два пальца.

Спустя пару минут пышногрудая девица принесла две огромные кружки с пенными шапками. Вольготно раскинувшийся на лавке, местный патрульный обозначил шлепок по филейной части симпатичной официантки, но та неожиданно вильнула кормой, подставив ее под загребущие руки патрульного. Вручив кружки водителю грузовика и сказав что–то язвительное облапавшему ее зад нахалу, девица упорхнула обратно за стойку.

К столу с уважаемыми гостями спешил сам хозяин заведения. Лично принять заказ, переброситься с гостями парой фраз, поинтересоваться на предмет — чем помочь, а главное — выказать искреннее участие и уважуху. Да и уши погреть лишним не будет.

Корчмы, кабачки, ресторанчики, отельчики и прочие едально–отдыхательные заведения вырастают на ключевых точках маршрутов быстрее, чем грибы после теплого дождичка. Не успели еще забить первую дюжину свай причала будущей переправы, а ушлые джентльмены уже вовсю делили места вокруг порта.

Но чтобы оседлать подобную ключевую точку, нужно крутиться день и ночь — связи, поставки, нормальный сервис и вкусная еда. Тут утрясти, тут подмазать, тут принять нужного человечка. А не успеешь, так конкуренты только и ждут, когда ты дашь слабину. Рыжий Марк — владелец соседнего кабака, давно мэра и шерифа обхаживает на предмет — устроить заезд в порт с другой стороны. Ровно с той, где расположено его заведение.

А тут люди из самого Ордена, да в компании помощника шерифа пожаловали. Сам бог велел вокруг них ужом виться.

Есть и еще один невидимый на первый взгляд аспект. В подобных заведениях народ трется самый разный. И информации сливает море, особенно если на грудь примет. А информация она тоже многим интересна, и шерифу, для которого никто не отменял агентурной работы, и другим «людям».

Глядя на присосавшегося к кружке с пивом парня, кабатчик размышлял, что за птицы залетели в его гнездышко. Богатый жизненный опыт Там и семь сезонов Здесь давно научили смотреть прежде всего на содержание, а не на форму.

В форме не было ничего примечательного, хорошо экипированная и явно слаженная команда скаутов, охотников, первопроходцев или прочих властелинов окрестных пустынных равнин. С точки зрения пожилого кабатчика людей абсолютно пустых, но нужных. Иначе кому мясо в кабак поставлять и платить за еду, пойло и ночлег.

Надо же, почти литр за раз выхлебал, и куда в него столько влезает? — риторически констатировал кабатчик, глядя, как парень принялся за вторую кружку, но тут уже процесс пошел не спеша — со смаком.

А вот дальше стало совсем интересно. Молоденькая девушка, на взгляд давно разменявшего пятый десяток кабатчика, так совсем еще девочка, положила на стол потрепанную канцелярскую папку. Аккуратно потянув, девушка передала слегка озадаченным патрульным толстую стопку исписанных бумаг и пачку цветных фотографий.

Папка с бумагами это совсем не тот груз, который привозят обычные приключенцы.

Старший орденского патруля достал карандаш и разложил на столе карту. Девушка и неохотно оторвавшийся от пива парень склонились над картой, делая какие–то пометки. Следом за орденцами карту достал помощник шерифа.

То, что патрульные допустили посторонних до просмотра своих карт, не то чтобы из ряда вон выходящее событие. Хотя без веской причины заглянуть в карту не выйдет. А вот то, что прибывшие на пароходе читали карту как бы не лучше самих патрульных, наводило на определенные мысли.

Папку с бумагами орденский патруль забрал себе, взамен выписав девушке бумагу на фирменном орденском бланке.

Впрочем, у знания много путей. Зачем назойливо крутиться возле стола патрульных и скаутов. Под навесом, пристроенным к северной стене кабачка, сиротливо присели пятеро истощенных людей. Им сейчас картошечки пополам с мясом и кувшин дешевого (а другого просто нет) вина, и информация польется щедрым потоком.

Низкие, набухшие влагой тучи придавили бескрайний простор саванны. Пейзаж сузился и обманчиво потускнел, как будто кончилась цветная пленка. Это ненадолго, вот–вот должны проклюнуться первые ростки разбуженной дождями молодой зелени. Но это произойдет чуть погодя, а пока смотрим исключительно черно–белые, точнее бело–серые кадры.

Хорошо хоть с неба не капает, а то рабочий дворник у меня ровно один, и по стечению обстоятельств он на стороне пассажира. Если вольет поплотнее, я разом ослепну.

Дорога еще не раскисла, но луж и грязи уже с избытком. Хотя какая это дорога? Недоразумение, из вьющейся ужом дорожной колеи, уже порядком подзаросшей травой.

Нам с Ошо вполне комфортно в уютной кабине «Татры», а вот идущему первым «Попрыгунчику» достается изрядно. Багги, по самую макушку залепленный грязью, ныряет в очередную лужу. Вот и помылись до следующей грязюки. Опять же какая лужа? Последние километров десять лужа тут везде, просто из этой лужи торчит ковер высоченной жухлой травы, по которому в фонтанах брызг торпедными катерами проносятся четырехрогие антилопы.

— Русский, шугани его, — оживает рация голосом Дензела, и багги принимает чуть в сторону, пропуская вперёд бойца–тяжеловеса.

Что там у нас? Опять рогач на дороге разлегся?

О, да тут целое стадо. Вставайте, лежебоки!

Разлегшееся на колее стадо и не думает уступать дорогу «Татре». Рогачи считают, что они тут главные.

А вот так?

Поднятое ревуном стадо, с грацией броненосцев конца девятнадцатого века рассекая воду, отбегает в сторону.

Так–то лучше.

Едем дальше.

Недолго осталось.

Хотя, я это уже часа четыре слышу.

Грузовик проваливается передними колёсами в очередную выбоину.

Тьфу, блин. Чуть язык не прикусил. Как там мой груз в кузове, не вывалился?

Притормозив, открываю дверь и заглядываю в кузов. Все в порядке — плотно стянутый канатами груз на месте.

Планируя эвакуацию брони, я пришел к выводу, что учитывая предельно сжатые сроки, неплохо бы прибыть на место с уже готовыми материалами для проведения инженерных работ, а не бегать по саванне с пилой в поисках подходящего дерева.

Соответственно в Веймаре были закуплены десятка три неокоренных бревен. Есть тут одно бестолковое местное деревце, легкое, как бальса и при этом достаточно прочное. Беда вот только в том, что, будучи срубленной, эта древесина сгнивает за пару сезонов, даже насквозь пропитанная дегтем. Оттого кроме как на дрова или временные сооружения решительно ни на что не годится. То есть как раз мой случай.

Помимо, скажем так, местной «бальсы» куплен куб доски, точнее, горбыля, несколько коротких бревен «железного» дерева и неподъемный ящик скоб, огромных гвоздей, стальных костылей и прочего полезного по части инженерно–шанцевого.

Дорога пошла в гору и воды сразу поубавилось. Теперь это уже просто влажная земля, а не мелководное море.

Тучи, как на заказ, сменяются белым одеялом облаков.

Во! Даже просветы в облаках намечаются.

А жизнь–то налаживается!

Мысли опять возвращаются к Веймару.

С призовыми за бандитов все очень складно получилось. Фотофиксацию улик и показания рабов, очень удивленный таким подходом, орденский патруль забрал себе. Взамен выдав Грете что–то вроде векселя.

Орденцы обещали дней за десять установить личности пострадавших (в смысле белых, пострадавших от негров, и негров, пострадавших от нас) и тогда вексель можно предъявить к оплате банку Ордена.

На основании этих же бумаг бывшим рабам восстановят Ай–Ди. Особенно в тему пришлись свежие фото бывших рабов, не зря я настоял.

На этом участие Ордена в судьбе пострадавших оказалось законченным.

Зато выяснилось, что местное налогообложение не чуждо общаковому принципу. Доля малая от собираемых налогов поступает в специальный фонд, цель которого поддержать попавших в подобные неприятные ситуации.

Причем доля собирается не только, точнее не столько, полновесными экю, сколько продовольствием, стройматериалами, одеждой, оружием и снаряжением. Могут даже не первой свежести транспорт подогнать.

Знакомая картина? Ничего не напоминает?

Определение статуса нуждающихся подпадает под те же принципы. Кого подогреть, решают исключительно мэр, шериф и ответственный за общее. Ой, простите, за средства фонда взаимопомощи, конечно же.

Выдав пострадавшим тюк с одеждой, помощник шерифа озадачился размещением внезапно появившейся рабочий силы.

Работы в Веймаре намного больше, чем рабочих рук.

Так что крыша над головой и кусок хлеба для бывших рабов найдется. Вот только впахивать за него придется ничуть ни меньше, чем неделю назад на плантациях.

Бизнес и ничего личного.

Саванна. Старый маршрут на Потро–Франко.

Начало сезона дождей.

«Попрыгунчик» замер на очередном повороте высаживая Дензела.

Осмотревшись по сторонам, парнишка направляется к «Татре».

— Дальше ты дорогу прокладываешь, — парень почесал под мордой обрадовавшегося появлению хозяина Ошо. — Правее прими, примерно на вон–то дерево с расщепленным стволом.

Мощный бампер «Татры» сминает высоченную траву и сухие кустарники. С треском ломается стволик невысокого сухого деревца. Грузовик прокладывает колею по обильно заросшей мелкими деревцами саванне.

— Дальше куда?

— К роще вон тех гладких кустов, — парень показывает на заросли похожих на бамбук растений. — Как заросли проедем, так считай, на месте.

— Как багги пройдет тут?

«Татре» местные заросли не помеха, хрустят под колесами, да и только. Хотя обзору мешают шибко. Ехать приходится медленно и предельно осторожно, промоин и валунов в зарослях хватает. Хотя, опять же, я лукавлю, тут везде сплошные камни и буераки.

— Медленнее. Еще медленнее, — грузовик и так еле ползет, куда уж медленнее. — Стой! — командует Дензел. — Приехали.

Сам вижу, что приехали. В паре метров за капотом «Татры» пустота. Машина замерла на краю огромной промоины, с юга на север рассекающей сложенное из красноватого песчаника плато.

— И где наш приз? — интересуюсь у парня?

Промытое сезонной речушкой ущелье вполне способно вместить в себя пятиэтажный дом. Заросшие вьюном отвесные стены ущелья или, скорее, огромного оврага, заваленное валунами дно, с пока еще слабеньким ручейком, журчащим между камней.

Ну а чего я хотел? Мягкие породы вымыло потоком, а валуны только пригладило.

— Тут где–то. Я пошел, пройдусь вверх по течению. Сестрёнку, как доберется, вниз по течению отправь.

Следопыты вышли к месту с подозрительно ювелирной точностью. Приз нашелся в полукилометре ниже по течению.

Н–да, приз. Или не приз? Все–таки, пожалуй, приз.

Шустрые ребята, угнавшие броню, вломились в заросли, совершенно не зная местности.

Но это как раз нормально. Местности тут толком до сих пор никто не знает, слишком огромны пространства и малочисленны люди.

Заросли и так закрывают обзор на крепкую пятёрку. А если ты еще и торопишься.

Шансов у них не было.

Хотя свой счастливый билет угонщики все–таки вытащили. В месте падения «брони» склон не весь отвесный. Сперва идет уклон нарастающей крутизны, где–то от сорока пяти градусов в верхней части склона, до семидесяти в нижней. А в самом низу двухметровый отвесный участок.

Судя по всему, выскочивший БТР сперва пропахал склон. Причем сохранившиеся до сих пор отметины на камнях явно намекают, что мостами он весьма изрядно приложился еще на этом участке пути. В конце своего слалома, совершив пируэт, броня навернулась с отвесного уступа в нижней части склона. Но приземлился БТР на колеса, или что там у него оставалось к этому моменту.

Не берусь сказать, как пережили падение трансмиссия, рессоры и прочие агрегаты в виду их отсутствия. Хотя, из песка торчит что–то похожее на половинку заднего моста, раскололи его, что ли?

Но кто–то из угонщиков точно выжил.

И вернувшись, наскоро ободрал с машины все, что представляло хоть какую–то ценность.

А вот корпус забирать, почему–то не стал.

То ли светить не захотел, то ли был дилетантом и не смог поднять корпус наверх.

Но это мы поправим. Мы же не дилетанты.

А приз годный, очень годный. И пускай от него остался только корпус, с которого ободрано все, что можно, а крылья смяты до состояния — проще срезать и сварить новые. Пусть все неметаллические части сгнили, и через зияющие в полу проемы проросли шикарные кусты, а под днищем вяло шевелятся кольца здоровенной змеи.

Это все мелочи.

Главное — геометрия корпуса цела, стеклоблоки на месте, а донора мы найдем.

Броней оказался БТР-40, судя по остаткам блеклого орла на борту, либо польского, либо ГДРовского происхождения. Хотя, вроде у чехов тоже орлы были?

Как «Варшавский договор» почил в бозе, бывшие братья всем кагалом бросились переходить на натовские стандарты и избавляться от подобной техники по цене металлолома.

А БТР-40 — это бронекузов на шасси ГАЗ-63.

Такой газон с хранения и полусотней километров на спидометре максимум штуку баксов стоит.

Жрет низкооктановый бензин. Весьма ремонтопригоден, половину запчастей можно приспособить от другой советской техники.

Или тупо в лоб переставить бронекапсулу на новое шасси.

Ресурс опять же весьма приличный. Грузовик (это я про ГАЗ-63), это грузовик и ресурс у него в разы больше, чем у полноценного БТРа. А при сопровождении конвоев он вполне способен заменить другую бронеединицу.

За мокрый сезон я его на ход поставлю. Все равно заняться больше нечем, и деньги есть.

Везет маловато? Пусть, еще тонну на прицеп возьму. Все равно мало.

Но есть у меня мыслишка на эту тему. И даже не одна.

— Денз, под моей броней удав какой–то завелся. И что характерно, без моего разрешения. Для Ошо, я так понимаю, он великоват?

— Это скальный питон.

— Ядовитый?

— Самцы нет, самки да.

— И чего я не удивлен — бабы они такие. А под моей броней кто окапался?

— И думать нечего — самка. Гнездо у нее там, и кладка отложена.

— Что делать будем?

— Как что? — удивился Дензел. — Убивать будем. Сама она от кладки не уползет, даже пожрать. Так и будет сидеть, пока змейки не проклюнутся. Хотя не так и долго ей осталось — с дождями змейки быстро проклюнутся. Дай твой обрез и пару картечных патронов.

Вытаскивать из–под брони длинную и при этом тяжеленную — не меньше сотни кило, змеиную тушу не стали.

Дензел с пары метров всадил заряд картечи в треугольник змеиной башки. Всадил не очень удачно — половину башки перемололо в фарш, но того, что осталось, вполне хватило для активного шевеления. Второй патрон парень тратить не стал, отправив на разборки Ошо.

Нырнувший в недра брони зверек меньше чем за пару минут отгрыз у змеи остатки бестолковки и вынырнул на свет божий с солидным, крапчатым яйцом, зажатым в передних лапках.

— Какие–то тут змеи неестественно большие.

— Тут вообще все пресмыкающиеся и насекомые крупные. Крокодилы, так вообще жуть. Вараны очень крупные есть, но мало и не здесь, а в глубине континента. Средняя температура Здесь выше чем на Земле, соответственно все хладнокровные крупнее, — пояснила спустившаяся к нам Грета. — Некоторые доисторические змеи на Земле тоже очень крупные были. А динозавры так и вообще через одного гиганты.

— Н–да, умеешь ты утешить.

— Сам же говорил, бабы — стервы, — девушка с вызовом зыркнула глазами в мою сторону.

— Н–да.

— Русский, сможешь этот стальной гроб вытащить?

— Радость моя, ты жало–то прикуси. А то накаркаешь.

План у меня действительно был.

И крутился он вокруг установленной на «Татре» мощнейшей лебедки с гидравлическим приводом. Не знаю, штатное это изделие или качественный тюнинг. Но устройство крайне нужное и полезное. Тяжеленный пилон основания солнечной батареи она вытянула уверенно, хотя и очень медленно.

Причем барабан с сотней метров троса и гидропривод расположены за кабиной грузовика. И трос по роликам можно завести как с носовой, так и с кормовой части машины. А главное — она еще в кузов грузы затянуть может.

В первом акте наших плясок «Татра» втянет бронекорпус на вершину склона.

Потом «Татра» переедет и перетащит корпус к солидному земляному холмику метрах в ста от склона.

Половину холмика сроем. Скорее всего, даже придется на полметра углубиться ниже уровня земли. Но перекидать пару лишних кубов грунта, это не принципиально в общем объеме работ.

Оставшуюся половину холмика чутка подсыпим и укрепим реверс привезенными досками и бревнами. В итоге получим насыпной пандус вровень с кузовом «Татры».

По нему будем пытаться закатить бронекорпус в кузов грузовика.

Но это все при условии, что корпус получится втянуть из оврага.

Первым делом укрепляю «Татру» в дюжине метров от склона.

Параллельно склону выкапываю две неглубокие, на штык лопаты, канавки. В канавки закатываю два самых крупных ствола. Точнее ствол был один, я его пополам распилил.

Отсыревшая, похожая на жирную глину, земля присасывает бревна со страшной силой. Пытался дальнее от склона бревно поровнее подправить.

В итоге подправили, втроем и при двух ломах. Даже Ошо пришел……… посочувствовать.

Как там, в русском народном творчестве — бабка за дедку, дедка за лом.

Загоняю грузовик так, чтобы он уперся передним и средним мостами в получившиеся из вкопанных бревен башмаки.

Стоит вроде, причем стоит крепко.

В это время, Дензел, чуть в стороне от «Татры», отрывает одиночную ячейку для стрельбы стоя.

В эту ячейку устанавливаем бревно «железного дерева». Тяжеленное, зараза, чуть пупок не развязался, пока таскали и ставили. Хорошо хоть там тащить пару метров всего.

Установив бревно в ячейку, расклиниваем его и заваливаем крупными камнями. Еще и трамбуем для верности.

Напрямую лебёдкой грузовика мне броню не втащить вверх по склону, слишком уж она массивна и габаритна.

А зацепив свободный конец троса за этот чудесный столбик, я получу удвоение тягового усилия. Блок с крюком у меня имеется, длины троса хватит с избытком.

Пока выгружали и окапывали «Татру», пока возились со столбом, подкрался вечер. Решительно прервав, ставшие привычными, вечерние посиделки, объявляю отбой по экспедиции.

Завтра у нас, а в основном у меня, будет тяжелейший день. Тяжесть предстоящего дня навскидку я оцениваю тонн в десять.

Утро красит ясным светом…

— Ошо — зараза, ты решил диету сменить? Тьфу, как ты жрешь эту гадость? Много там еще осталось яиц в кладке?

Ошо — зараза, отрывает перепачканную морду от очередного змеиного яйца.

— Обычно в кладке до полусотни яиц, — поясняет колдующая у костерка Грета.

— А что у нас на завтрак?

— Как что? Кофе, бекон и яичница. Яиц у нас с избытком.

— Н–да.

Сегодня по плану возведение насыпи от брони к верхушке отвесного участка склона.

Попытка немного ускорить процесс, срыв верхнюю часть отвесного участка, вполне предсказуемо терпит фиаско — слишком уж крепкие горные породы слагают дно оврага.

Была у меня мысль соорудить из привезённых бревен подобие круто наклонного пандуса.

Судя по участившимся, пусть и кратковременным, но очень сильным дождям и надувающейся на глазах речушке, времени у меня ровно на одну попытку. Потом вода разольется так, что скроет корпус. А значит нужно действовать наверняка.

Так что будем таскать камни и песок.

Жаль в Веймаре не удалось купить пустых мешков. Урожай собран и тара под его хранение в дефиците. Песок в мешках смотрелся бы на порядок лучше, чем песок россыпью. Но, увы, с этим ничего не поделать.

Прикидываю объем земляных работ.

До верха отвесного участка я легко дотягиваюсь вытянутыми вверх руками. Значит высота не более двух с половиной метров.

БТР валяется метрах в пяти от уступа. Ширина насыпи мне нужна метров пять в нижней части и три метра в верхней.

Сломанной веточкой на песочке произвожу примерный подсчет. Мне нужна половина объема прямоугольного параллелепипеда с ребрами: два с половиной, пять и ну пусть средняя ширина будет четыре метра.

Итого двадцать пять кубов. Третий класс — штаны на лямках.

Хорошо хоть «стройматериалов» полно и они в шаговой доступности.

Поначалу работы идут неплохо.

При помощи пары ломов и, открывшего новые горизонты российской словесности, Дензела получилось перекатить десятка три крупных каменюк. Это так сказать фундамент нашей «лестницы».

Отправив Дензела расчищать от кустов и равнять пологую часть склона, заполняю пустоты между валунами «фундамента» камнями помельче.

Потом опять наступает время таскать большие камни. Но тут тридцать кило — предел.

Приволок один плоский камень на полцентнера и понял, что за то же время принес бы три по два пуда.

За бесконечный новоземельный день довел высоту насыпи до метровой отметки и умаялся так, что к машине брат и сестра буквально тащили меня на себе. Хоть они тоже дурака не валяли, но семьдесят процентов проделанной работы, причем самые тяжелые, пришлись на мою долю.

Сил едва хватило на поесть. Потом не помню.

Следующее утро принесло вынужденный простой на зарядивший с ночи ливень и тянущую боль во всех мышцах. Спасибо Грете за завтрак и гидрометцентру за возможность прихватить еще пару часиков сна.

Сегодня радовало то, что объем работ уменьшался пропорционально квадрату высоты насыпи.

Не радовало:

Во–первых, что за камнями приходится отходить все дальше и дальше. В радиусе полста метров я выгреб все, что смог поднять, укатить, перетащить. Скептик может сказать, что полсотни метров не дистанция. Но я посмотрю на того скептика после того, как он целый день потаскает на себе скользкие, тяжеленные валуны.

Во–вторых, что по мере роста высоты насыпи валуны приходилось подавать выше и выше наверх. Скептик опять же может сказать, что там всего–то пара метров. Я не буду отвечать скептику, а просто стукну его по бестолковке. Сильно стукну, возможно, даже не раз.

В–третьих, под вечер зарядил монотонный дождь, к ночи перешедший в полноценный ливень.

В–четвертых, я замотался до такой степени, что под вечер от накопившейся усталости начало сводить мышцы.

В–пятых, труп змеюки начал смердеть так, что пришлось заматывать нижнюю часть лица арафатками, благо тут без них никуда.

В–шестых, наверно было и в–шестых, и в–седьмых. Не помню.

Но насыпь мы закончили.

Пусть уже в темноте, грязные и уставшие как черти, но закончили.

На следующий день ливень не прекратился. Набравший силу мутный поток уже лижет борт МОЕЙ брони. Но и я уже дошёл до состояния — все (тут слово нехорошее). Броня МОЯ и я не буду ждать милостей от природы.

Спасибо неизвестным угонщикам, они не тронули передние прицепные крюки. Цепляю к ним короткий толстый трос, до этого ездивший с обратной стороны силового бампера «Татры». На трос вешаю крюк полиспаста, пусть повесит, пока я трос гидролебедки разматываю.

С гидролебедкой пришлось помучиться. Сперва не разобрался, где у нее переключатель свободного хода. Вроде смотрел, как Вольф на озере с ней работал, да только пока сам все руками не потрогаешь — не разберёшься.

Пока стравил полсотни метров троса, до дрожи в коленках набегался взад–назад по склону.

Закрепив свободный конец буксировочного троса за вкопанный столб, прихожу к выводу, что как–то оно неубедительно получилось — может и соскочить. А значит пилу в руки, будем паз запиливать.

С тем же успехом можно пилить железнодорожный рельс.

Выручили наш походный очаг из набитого камнями ящика, не прогоревшие угли, пневмосистема «Татры» и, куда же без неё — российская смекалка. Подав сжатый воздух на прогоревшие до углей дрова, получаю подобие горна, в котором до оранжевого цвета прокаливаю острый конец купленного в Веймаре стального костыля.

Не скажу, что раскаленная сталь вошла в «железное» дерево как в масло, но после пяти минут махания кувалдой костыль на ладонь углубился в дымящее дерево. А мне большего и не нужно.

Закончив с подготовительными процедурами, наконец–то запускаю лебедку «Татры». Выбрав слабину, лебедка, как струну, натягивает трос.

Момент истины, однако.

Вытянет — не втянет, лопнет — не лопнет, сломается — не сломается.

Мне надо контролировать три вещи сразу: работу «Татры», состояние столба с закрепленным на нем свободным концом лебедки и как идут дела внизу у брони.

— Дензел, залазь в кабину. Как махну рукой или почувствуешь, что с машиной что–то не так — сразу глуши мотор. Грета, дай мне бинокль и мухой вниз. Близко к броне не подходить, наблюдать издали. Почему близко не подходить? Потому, что я жадный.

Столб стоит с упорством былинного богатыря. «Татра» рычит, но через «башмаки» перескочить пока не пытается. Трос натянулся и завибрировал.

Давай родная, тяни.

— Грета, что там!?

— Где корпус в песок засосало, пузыри идут! — кричит снизу девушка.

Это нормально, первая трудность вырвать броню из песчаного плена. Пусть там всего — ничего песка намыло, но дополнительное сопротивление он оказывает.

— Шевелится!?

Внизу сочно чвякнуло.

— Да, пошел!

Ага, точно, пошел. Сдернув БТР с места, трос на время ослаб, чтобы через минуту опять натянуться, разворачивая БТР носом к насыпи. Раздавив останки змеюки и срыв сложенный из мелких камней верхний слой, броня медленно вползла на насыпь.

Все — теперь пойдет.

Оно и пошло — через полчаса бронекорпус стоял возле «Татры» на загодя подложенных под днище бревнах.

Теперь можно пожрать, хлебнуть рома и немного расслабиться.

Через пару часов приступим к погрузке брони в кузов «Татры».

Начать погрузку, это значит взять лопату и начать срывать половину, назначенного погрузочной рампой, земляного холмика. До конца дня получилось осилить примерно треть объема земляных работ.

На следующий день удалось довести земляные работы до конца. Выкопать полуметровую дополнительную траншею в основании реверса. И даже установить в эту траншею подпорную стенку из распиленных до размеров шпал «бальсовых» бревен.

— Ешь, — Грета присела напротив меня и протянула котелок с мясной похлебкой.

— Сил нет. Знаешь, у меня ощущение, что руки до колен отросли.

— Это ты еще себя в зеркало не видел, — девушка все–таки впихивает мне похлебку.

— Что, совсем не красавец?

— До свадьбы отъешься.

— Да уж, отъемся.

— У вас, русских, все такие?

— Не все, но очень многие.

— Понятно.

— Что понятно?

— Вольф говорил, что русские встанут насмерть, но нефтеносные земли никому не отдадут, даже Ордену.

— Это мы запросто. Встать насмерть — наша любимая народная забава.

— И что, всегда справляетесь?

— Когда не справляемся, зовем на помощь генерала — Мороз, полковника — Бездорожье и политрука — Грязь.

— Кто это?

— Былинные русские богатыри, все трое. А уж если на кону стоит нефть — матушка и газ — батюшка, точно не отдадим.

— Шутишь?

— Как сказать. К условиям тотальной нехватки всего и сплошных непоняток вокруг, русские приспособлены лучше остальных. Мы не выживаем, а просто живем этим. Причем очень многим такая жизнь по кайфу.

— Знаешь, мы ведь до тебя приводили сюда покупателей.

— Так это вы те злодеи, что с моего БТР все агрегаты ободрали? — говорю с издевкой, но чтобы по тону было понятно — шучу.

— Мы.

— Аванс то хоть взяли?

— Конечно. Но я тебе про другое хочу сказать. Никто из твоих предшественников даже не допускал мысли, что броню можно поднять. А ты в этом даже не сомневался и как танк пер к результату.

Н–да, девушка, если бы ты знала, сколько раз мне хотелось бросить эту затею. Но спрашиваю о другом, — А где ты танки видела?

— У Ордена.

Действительно, где тут еще можно танки увидеть.

— И много танков у Ордена?

Беглый опрос выявляет, что для Греты любая броня на гусеницах — танк.

— Русский, ты про нас не говори Вольфу и Рудольфу.

— Хм, имеешь виды?

— Не всю же жизнь по задворкам мира мотаться.

— А Вольф не будет против?

— А у него есть выбор?

Сказано таким тоном, что я не ничуть не сомневаюсь — выбора у Вольфа точно не будет. А будет внук. Или внучка.

Н–да, про бизнес и ничего личного я уже не раз говорил.

— Руди, славный парень. Удачи вам.

«Татра» уперлась, придавив задним бортом бревенчатую стенку укрепляющую реверс импровизированной эстакады. Высота земляной насыпи несколько ниже заднего борта грузовика, но это меня мало пугает.

На рабочий скат рампы уложена пара стволов, перпендикулярно которым лягут бревнышки подложенных под броню катков. Суммарно все эти изыски как раз и дадут необходимую высоту.

Рыча мотором, «Татра» тянет в себя размотанный на всю длину трос. Почищенный от забившейся по углам грязи и даже помытый дождем бронекорпус, сочно хрустя подложенными под него брёвнами, уверенно катится к эстакаде. Всех дел, следить, чтобы под броней было три–четыре бревна, по мере продвижения перетаскивать и укладывать под нос «бальсовые» бревна. Время от времени добавляя свежее бревно взамен измочаленного.

Все–таки эта местная «бальса» редкостное Г. Да и корпус не совсем чтобы воздушный — тонны три в нем осталось наверняка.

Без приключений (обидно даже) броня вкатывается в кузов грузовика.

Теперь всех дел — поддомкратить бронекорпус сзади и вытащить из–под него бревна–катки. Затем повторить операцию с носа. Закрыть борта и можно убывать на зимние квартиры.

— Долгие прощания это не про нас?

«Попрыгунчик» муркает на холостых оборотах, развернувшись мордой на северо–восток. «Татра» басовито вторит ему, подслеповато уставившись на юг единственной фарой.

— Не про нас, — Дензел крепко стискивает мою ладонь.

— Увидимся в Порто–Франко после дождей, — Грета убирает со лба мокрую прядь и шлет мне воздушный поцелуй. — Приеду, проверю, как тебя откормят. И взгляну, что у тебя получится из этого железного гроба.

— Уип–уип, — выглядывает из–под натянутого на багги тента Ошо.

Вот засранец, нажрал ряху на крапчатых яйцах. Мог бы напоследок и вылезти под дождик.

— У нас, русских, не принято расставаться с добрыми друзьями без подарка.

Протягиваю Дезелу толстую книгу, плотно затянутую в полиэтиленовый пакет.

— «Приключения мистера Шерлока Холмса». Вы же на английском читаете?

И, дождавшись утвердительного кивка, продолжаю, — будет чем скоротать время дождей.

— А у нас нет подарка, — Дензел растерянно разводит рукой, второй плотно зажимая подарок подмышкой.

— Ну, так вы и не русские. Езжайте, а то мне придется подарить вам еще и весла, потому как воды столько влило, что еще чуть–чуть и дальше только вплавь.

Глядя на фонтан брызг, летящий из под задних колес удаляющегося «Попрыгунчика», в голову лезут меланхоличные мысли о странных людях в странном мире. Меланхолия при расставании с друзьями это, пожалуй, тоже наше национальное.

С другой стороны, кто под этим небом скажет за меня слово, разделит последний кусок сушёного мяса и прикроет спину?

Вот и я о том, что никто.

Так что грусть не совсем чтобы без повода.

Порто–Франко.

Начало сезона дождей.

Ночь еще только обозначила свои права, но из–за дождя сумерки рано накрыли промокшую до последней песчинки землю. Я уже собирался останавливаться на ночлег, когда за пеленой дождя тускло мигнули огни Порто–франко.

Мысль загнать «Татру» к Вольфу отметаю сразу. Иначе после мокрого сезона брони я не увижу, а услышу тысячу оправданий и предложение о скромной компенсации.

Пришлось месить расхлябанную дорогу вокруг города, чтобы заехать со стороны промки.

Сказать, что «вратари» на въезде в город офигели, это ничего не сказать. Сидишь в тепле и сухости, никого не трогаешь. За день всего пара машин пришла и те с орденских баз.

А тут, по сути, ночь уже, ливень, как при всемирном потопе. Все — аллес, какие машины, откуда?

Вдруг на пост, светя единственной фарой, выползает заляпанный грязью избитый грузовик, из кузова которого торчит еще более избитый корпус чего–то непонятного.

Хорошо хоть на воротах дежурили ребята Четырёхпалого Тома, а то помучился бы я, доказывая, кто я и откуда.

А так отделался обещанием проставиться за приз.

— Эти русские совсем с катушек съехали, — молодой, лопоухий боец прикрыл ладонями сигарету и потянулся к зажигалке.

— Русские, они такие, — Красавчик Лю щелкнул «Крикетом» подкурил и протянул огонек молодому. — Этот так вообще зверь. Тут ему одна девка глянулась. Так за нее с одним обрезом против двоих с автоматами вышел. И задавил обоих, а у самого ни царапины. Прикинь, — сделав знак ветеранам, чтобы не ржали, Красавчик Лю напустил жути на молодого, не успевшего понюхать пороха и крови бойца. Откуда он к нам попал? Из таможни вроде. Брал, поди, с двух рук, и не делился.

— Да ладно, — явно усомнился в правдивости командира бывший таможенник.

— Ты старших не перебивай, — застроил бойца Красавчик. — Они не из–за бабы стрелялись. А из–за того, что русский их старшему брату кадык вырвал, когда тот косо на нее посмотрел. С ним самому Четырехпалому поручкаться в масть. Тебе Том хоть раз руку протягивал?

— Нет, — севшим голосом пробубнил молодой.

— Вот и я о том, — продолжал глумиться Красавчик.

Чтобы скрыть улыбки, пара слушающих разговор ветеранов синхронно надвинула кепи на глаза.

Сквозь барабанную дробь ливня все тише и тише рокотал мотор удаляющегося вглубь промки грузовика.

Конец первой книги.

Content

Димитрюк Д. А.
За горизонт.

Пролог The Easy Rider

Осенние визиты Провинциальный город на Северо–Западе Российской федерации. Осень 1996 года.

Пункт назначения. Дальние пригороды Северной Столицы. Конец осени 1996 года.

Точка отсчета. База Ордена. 38 число, 8 месяц, 16 год.

База Ордена. 39 число, 8 месяц, 16 год.

Географическо — этнографическая глава. База Ордена. 39 число, 8 месяц, 16 год.

База Ордена. 40 число, 8 месяц, 16 год. Ночь–Утро.

База Ордена — дорога на Порто–Франко — окрестности Порто–Франко 40 число, 8 месяц, 16 год.

Окрестности Порто–Франко. Волчье логово. Сутками ранее. Руди — сын Вольфа.

Окрестности Порто–Франко. 40 число, 8 месяц, 16 год. Вечер.

Окрестности Порто–Франко. 01 число, 9 месяц, 16 год. Утро–День.

Окрестности Порто–Франко. 01 число, 9 месяц, 16 год. День.

Танцы с волками. Окрестности Порто–Франко. 02 число, 9 месяц, 16 год. День.

Окрестности Порто–Франко 02 число, 9 месяц, 16 год, вечер.

Окрестности Порто–Франко. 07 число, 9 месяц, 16 год. День.

Порто–Франко. 08 число, 9 месяц, 16 год. День — Вечер.

Порто–Франко и окрестности. 08 число, 9 месяц, 16 год. Вечер.

Окрестности Порто–Франко. 09 число, 9 месяц, 16 год. Утро–День.

К северу от Порто–Франко. 09 число, 9 месяц, 16 год. День.

120 миль на северо–восток от Порто–Франко. 09 число, 9 месяц, 16 год. Вечер.

120 миль на северо–восток от Порто–Франко. 10 число, 9 месяц, 16 год. Ночь–Утро

Прекрасная половинка. Порто–Франко. Пятница — 14 число, 9 месяц, 16 год. Утро. Алиса

Двумя часами позже и двумя этажами выше. Дэн

Еще два часа спустя.

Горе — водолазы. Потрто–Франко. Конец сухого сезона 16 года. Утро.

Дорога Порто–Франко — Хребет Кхам. Конец сухого сезона

Хребет Кхам. 120 миль от Бейджина. Конец сухого сезона

Восток дело тонкое. Северные предгорья хребта Кхам. Конец сухого сезона

Путь домой Хребет Кхам. конец сухого сезона.

Южные предгорья хребта Кхам. конец сухого сезона.

Среднее течение Рейна. Начало сезона дождей. .

Трофей. Устье Рейна. Начало сезона дождей.

Саванна. Старый маршрут на Потро–Франко. Начало сезона дождей.

Порто–Франко. Начало сезона дождей.