Жиль Мартен-Шоффье

Милый друг Ариэль

Я зол?! Какое заблуждение! Да, иногда у меня вырывается едкое словцо. Но кто любит, тот простит. Хуже всего то, что мне это доставляет удовольствие.

Франсуа Мориак «Клубок змей»

От автора

В этой картине современного общества все правда… за исключением всего. Если некоторые места или события напоминают подлинные, то просто оттого, что каждой эпохе свойствен ее собственный, особый колорит, и ничего более. Никто не служил мне моделью, и ни один герой не имеет реального прототипа. Возможно, некоторые из портретов покажутся вам чересчур жестокими, но не вините в этом рассказчицу, она смягчала краски как могла. Зато она не жалела сил, чтобы подчеркнули доброту других людей.

Пролог

Я ненавижу Францию, и для этого у меня есть веские причины. А ведь прежде я ее любила. Мы с ней были похожи. Меня раздражало ее веселое легкомыслие, зато элегантность делала ее единственной и неповторимой. Германия, Нидерланды и другие страны культивируют дух серьезности. Соединенные Штаты в чем-то воплощение вульгарности. Мои представления о родине были весьма просты. Она казалась мне красивой женщиной, эдакой смешной жеманницей, но чарующе обаятельной и единственной из представительниц прекрасного пола, способной утвердиться среди мужчин. Мне следовало прислушаться к моему отцу. Почтенный возраст и эрудиция внушили ему в этом вопросе прочный скептицизм:

— Франции как таковой не существует. Тебе никогда не придется иметь дело с Францией — только с французами. В то время как наши дорогие соседи-англичане уважают закон и не доверяют власти, мы почитаем власть и обходим закон. И только непревзойденное французское кокетство мешает нам увидеть всеобщее довлеющее над нами презрение.

Мне нравилось, что мой отец такой мизантроп. Всю свою жизнь он преподавал историю в коллеже Сен-Франсуа-Ксавье города Ванна. И почти никогда не покидал Морбиан[1]. Но даже в этом райском уголке люди ему не нравились. Временами он кряхтел и жаловался, но никогда не позволял себе вспышек гнева и вообще редко менял настроение, пребывая, как правило, в состоянии иронической меланхолии. Бедняга, он был такой незлобивый — мухи не обидит, совершенно не разбирался в практической жизни и понятия не имел о том, что такое телевидение. А я вместо того, чтобы верить отцу, посмеивалась над ним. Как же я была не права! Он знал Францию лучше, чем я. Некогда он посвятил ей небольшое эссе по истории искусств, которое озаглавил измененной строкой из Дю Белле[2]: «Франция, матушка искусств». Он считал ее нелепой и бесчестной. И имел право на такое суждение, ибо сам был светлым, как ветер, и чистым, как горный поток.

Будь он еще жив, я бы сказала ему, что в свой черед открыла для себя злобу и эгоизм нашей страны. Но, к несчастью, на этом пути, приведшем меня к истине, я подверглась испытаниям, которых он не выдержал. Вот почему сегодня я пишу эту книгу.

Я посвящаю ее тебе, папа: это ты мне все объяснил, а я тебя не послушала. Мой папа, такой нежный, беззащитный и любящий. Мой папа, не имевший друзей, которых я могла бы опекать после твоей смерти.

Я посвящаю ее тебе, которого так любила, ибо ты был наделен чудесными качествами, не имеющими никакого хождения на нашем рынке.

Я посвящаю ее тебе, за которого буду мстить.

Часть первая

Глава I

Все началось в тот вечер, когда я познакомилась с Гарри Сендстером. Две тысячи модных журналистов, четыреста фотографов и пара сотен топ-моделей спикировали на Париж для участия в весенне-летнем показе коллекций 1988 года. В прошлом сезоне на подиумах прохаживались одни только темнокожие живые скелеты, до того плоские, что легко пролезли бы в щель почтового ящика. Мы у себя в агентстве прямо-таки купались в золоте: восемь из наших тридцати девушек были африканками. Казалось, все дефиле вышли из «Негритянского ревю». Чтобы понравиться педикам от моды, достаточно было обрядиться в бубу и вставить кольцо в нос. Но в этом году все дома высокой моды потребовали от нас новеньких, белокурых и бледнокожих моделей. Так что нынче в раздевалках щебетали отвратительные арийки и стаи шведок. Заглянуть им в декольте — все равно что в сырную лавку. А я сидела среди своих суданских девиц, погруженная в черную меланхолию.

— Чернокожая… Какая именно чернокожая? Как молочный шоколад или как черный? Нет-нет, о кофе забудь навсегда, в лучшем случае молочный… Так и быть, возьму парочку, и то ради тебя, но не темнее упаковочной бумаги, о'кей?

Если чернокожие модели больше никому не требовались, то негритянская музыка все еще была в ходу. Мои немногочисленные валькирии дефилировали под звуки рэпа. И это было довольно-таки мерзко: я ненавижу этот вид шума. А юные безмозглые дурочки дружно дергались под нее, скандируя хором: «Эй, дружок… Эй, дружок…» На всем пространстве от луврской арки Каррузель до Института арабского мира, повсюду, где креативщики представляли новые модели, зрители бубнили одни и те же слова, в одном и том же ритме, и это было так же весело, как вопли муэдзина. Естественно, я отвечала на эти камлания веселой улыбкой. В области высокой моды энтузиазм — азбука нашего ремесла. Впрочем, развлечений мне хватало. На показах высокой моды не знаешь куда деваться от развлечений. По вечерам я тщетно пыталась загнать своих девиц в отель — куда там! Пять двадцатилетних шведских телок на свободе в Париже — да кого они послушаются! Особенно мои: стоило воззвать к их разуму, и эти красотки замыкались в себе, как улитка в раковине. Что ж, это вполне простительно: им даже не приходилось проявлять инициативу. Сотни стервятников вились вокруг, выжидая удобный момент, чтобы кинуться на добычу. Мне следовало бы присматривать за ними, но роль дуэньи идет мне как корове седло. И я отправлялась домой, спать.

По традиции в конце первой Недели мод, в субботу, устраивается большой прием, знаменующий кульминацию наших безумств. В этом году хозяином был Dior. Мой муж принял приглашение. Послушать его, так речь шла о рабочем мероприятии. Не думаю, что ему известен точный смысл слова «работа». По-моему, он понимает ее как роль султана в гареме. В 25 лет он организовал агентство моделей. Его первая супруга заправляла этим агентством целых пять лет. Потом я, завершив свою карьеру манекенщицы, приняла бразды правления. Однако именно Фабрис, с его белокурыми волосами, белоснежными зубами и фигурой серфингиста, олицетворяет в нашем кругу гетеросексуальный динамизм. Вот уж кто родился под счастливой звездой: даже сидя в кресле перед телевизором (а это его любимое занятие), он излучает энергию. Все окружающие считают его великим спортсменом, тогда как его максимальным физическим усилием являются нескончаемые телефонные беседы с дружками-фотографами. Официально это называется «работа». И верно: ведь они говорят о девушках. Но при всем том я относилась к этому вполне спокойно: у меня был сексуально привлекательный муж, прекрасный любовник, который любил женщин. Конечно, я предпочла бы, чтобы он не любил их всех подряд, но в общем не жаловалась. Впрочем, и он, со своей стороны, когда моя супружеская верность ставила перед ним неприятные вопросы (что тоже случалось), никогда не доискивался ответов. Мы прекрасно ладили друг с другом.

Когда мы поселились вместе, я выставила только одно требование — личную ванную. Я обожаю одиночество, обожала всегда: мое первое детское воспоминание восходит к тому дню, когда я не разрешила матери одевать меня. Фабрис сразу же оценил все значение этого стратегического пункта. Мы проводим вместе все дни и большинство ночей, но самые свои важные разговоры он приберегает именно для моей ванной. Я как раз стояла там перед зеркалом, подводя глаза, когда он вошел и присел на краешек ванны. Как обычно, он начал осторожно, издалека. Кто же интересовал его на сей раз? Некая Аника, юная шведка, поступившая в наше агентство две недели назад. Он хотел знать ее завтрашнее расписание. Я ответила с металлом в голосе:

— Она выступает вместе с Линдой.

— Евангелистой?

— Нет, с Линдой Дюпон… Ну что ты спрашиваешь! Конечно, с Евангелистой!

— Сколько ей лет?

Обычно на такой вопрос я отвечаю: «Ей 17, но скоро исполнится 25». Это чтобы сразу заткнуть рот ассистентам Готье, Сен-Лорана, Монтаны и прочих кутюрье, которым на самом деле глубоко плевать на возраст наших ходячих вешалок, — после дефиле они на них и не взглянут. Но Фабрис — дело другое. Этот изысканный трус надеялся реализовать свое право первой ночи, но никогда не осмелился бы сделать это без молчаливого согласия хозяйки агентства, то бишь меня. Для этого у нас существовала условная фраза: «Она совершеннолетняя», и все было ясно. Что ж, девочка и правда была совершеннолетней, я это сообщила, он улыбнулся, я поняла, а он понял, что я поняла. Нам следовало бы сменить тему.

Но Фабрис гнул свою линию. Эта Аника не выходит у него из головы. Он считает, что у нее облик Клаудии (Шиффер, разумеется). В конце концов его мечтания вслух достали меня:

— Ну конечно, она вылитая Клаудия. При условии, что ты сузишь ей ноздри на три сантиметра, расширишь глаза на пять, окрасишь их в голубой цвет, подошьешь верхнюю губу и подрежешь уши. А заодно накачаешь силикона в груди и прибавишь сантиметров десять роста.

Мысли Фабриса, укрытые под броней осторожной лжи, медленно меняли ход. Ему не терпелось перепихнуться с юной шведкой, но это требовало некоторых предосторожностей. Он чувствовал, что рискует меня разозлить. Однако я успокоила его, с милой улыбкой выставив вон из ванной. Этот прием у Dior настраивал меня на снисходительный лад. У Джанфранко (Ферре), как у Черчилля, очень простые вкусы: он любит все самое лучшее. Он принимал гостей на крыше Института арабского мира, напротив Нотр-Дама, с видом на берега острова Сен-Луи. Лично я предпочитаю этот старомодный антураж тусовкам Жана-Поля (Готье), который косит под юношу и по этой причине заставляет людей тащиться в предместье, в какой-нибудь ангар на перепутье шоссе, среди океана автостоянок. И конечно, даже там единственные чернокожие, если не считать охранников, — это Наоми и ее подружки.

Высокая мода представляет собой одну большую семью типа мафиозного клана где все целуются и все друг друга подсиживают. Перед нами, ожидая своей очереди поздороваться с Джанфранко, стояла и тараторила без умолку Элин Уэнворт, знаменитая репортерша из «New York Times». Она воображает себя Карлом Великим: стоит ей явиться на показ и с царственным видом направить стопы в первый ряд, как публика расступается перед ней, точно Красное море перед Моисеем. Но не надейтесь, что она будет писать о звездах высокой моды. Ее интересуют только гениальные дебютанты. И вечно одна и та же песня. После первого дефиле она хвалит дерзость нового избранника, его презрение к законам моды и сногсшибательную фантазию. После второго — восхваляет потрясающий вкус «милого мальчика» в подборе тканей и выдает несколько классических комплиментов, поздравляя его с «заслуженным успехом». После третьего — превозносит его «чувство традиционного стиля», которое проявляется во всем блеске, стоит лишить моделей тех безумных аксессуаров, которые оживляют их наряды. После четвертого комментирует тоном «прощания в Фонтенбло»[3] эволюцию «молодого художника, тяготеющего к шаблонам». Ну а после пятого напрочь забывает своего Маленького Принца, ставшего взрослым. При этом ее продолжают побаиваться все остальные, ибо временами она без всякой причины и повода, просто чтобы не терять формы, может обрушиться и на известных мэтров моды. И это не проходит незамеченным: уже через неделю американские оптовики на 50% срезают свои заказы. Тридцать лет подряд эта чума отравляет нам жизнь, а ведь ей не меньше шестидесяти пяти!

Древняя, как готический собор, она вдобавок разукрасила себя как средневековую миниатюру. В ее помаде, румянах, жидкой пудре, тенях для век и краске для бровей были представлены все цвета радуги. Мало того, она втиснула свои телеса в платьице, опутанное ленточками, которое при каждом ее вздохе грозило лопнуть по швам. Вдруг она обернулась, увидела Фабриса и расцеловала его, после чего впилась взглядом в кого-то позади нас. Я не выдержала:

— Ты что, ослепла на правый глаз или это я стала невидимкой?

— Ой, прости, милочка. Я смотрела на Рашель, новую топ-модель Монтаны. У нее такие большие глаза.

— Ну можно это назвать и так.

— А ты как это называешь?

— По-моему, у нее просто проблемы с щитовидкой.

Элин соблаговолила улыбнуться, чмокнула воздух в десяти сантиметрах от моей щеки и снова вперилась в Рашель.

— Скажи-ка, зачем она напялила на голову купальную шапочку?

— Это не шапочка, Элин. Это ее волосы, залитые литром геля.

Она захихикала и отвернулась со словами: «Вот злючка»; зная ее, я была уверена, что она запомнит этот диалог и всунет его в свою следующую статейку — отвратную мешанину из сплетен, изготовленную на медленном огне женской зависти.

Наконец нам удалось поздороваться с Джанфранко. У Dior он ходил в маршалах, но при этом ничуть не важничал:

— Ти знаешь, дорогуша, этот Арно… Я ему не довьерять. Я иметь с ним дело все равно как ходить на тонкий льёд.

Он не тешил себя иллюзиями, но пожелал нам приятного вечера. Девушки из службы приема указывали каждому его столик. Фабрис, более предусмотрительный, чем казался внешне, наверняка провел подготовительную работу по телефону: он сидел не со мной, а за столом Аники. Не успела я посмеяться над этой уловкой, как на меня налетела распорядительница церемонии, полька по имени Кароль Пилсудски. Она директриса агентства по связям с общественностью и устраивает целый тарарам из организации порученных ей приемов; при этом она разыгрывает пресыщенную аристократку и раздражает присутствующих сладеньким сюсюканьем, хотя ее режущий, как стекло, голос сразу выдает истинную натуру садистки. В мире моды Кароль знают только под очаровательным прозвищем, составленным из ее инициалов: Пипикака. Вцепившись в мою руку, она шепнула мне на ухо, как на исповеди:

— Я тебя посадила за очень важный стол, там одна из наших самых престижных клиенток, Клеманс Сен-Клод, жена ПГД[4] лабораторий «Пуату», ну тех, где разрабатывают вакцину против СПИДа. Будешь сидеть рядом с фактическим владельцем фирмы, это некий Гарри Сендстер. Будь с ним полюбезней, развесели его. Он может быть нам очень полезен. И тебе тоже.

Этими последними словами, в которых таилась масса каких-то намеков, она наверняка хотела представить мне как тонкий знак внимания тот цветок, который на самом деле предназначался моему мужу. Я тут же неделикатно брякнула:

— А Фабриса ты кому поручила?

— Никому, дорогая, никому. Ну что такое эти восемнадцатилетние дурешки, они же глупы как пробка. Мало сказать, глупы — совершенно безмозглые. Так что не волнуйся, ты ничем не рискуешь.

Лицемерка чертова! Так бы и выцарапала ей глаза! Вместо этого я обещала быть умницей и перед тем, как сесть за стол, выпила пару бокалов шампанского, поболтав с несколькими подружками в моем роде — жужжащими пчелками, которые жалят людей просто так, ни за что ни про что, от нечего делать. К своему столику я подошла последней и начала знакомиться со своими сотрапезниками. Клеманс Сен-Клод сидела рядом с одной из правых рук Тьерри Мюглера — эдаким мачо с чрезмерно развитой мускулатурой, который томным голосом разглагольствовал о Марии Каллас; сильно подозреваю, что под брюками он носил кожаные трусики с просветами. Клеманс недоуменно взирала на своего соседа, явно не понимая, откуда он такой взялся. Как, впрочем, и я: мой сосед, Гарри Сендстер, вовсе не выглядел финансовым воротилой — ну просто рядом не лежал. Эдакий добрый дедушка, заплывший жиром, падкий на выпивку и курево. Но из этого слоя жира выглядывала пара маленьких зорких глаз, иронически озиравших все окружающее. Завидев меня, он учтиво встал. Он был почти двухметрового роста, а окружность его талии, наверное, равнялась моему QI[5], иными словами, примерно ста тридцати. Он был одет в белый костюм и слегка походил на Питера Устинова. Я изобразила святую наивность и простодушно высказала свое удивление:

— Мне рассказали про ваше высокое положение, и я ожидала увидеть важного босса в тройке, с тонкими губами и таким ледяным, пронизывающим взором, что так и хочется выложить все начистоту.

Он сел и ответил мне неспешным рокочущим басом, в котором слышался превосходный английский акцент:

— Это типичное заблуждение нашей эпохи: люди одержимы стремлением совместить логику и реальность. Вынужден разочаровать вас: я не учился в ENA[6] и потому вошел в жизнь без престижных дипломов. Так что не обессудьте. Но мне тем не менее есть что сказать.

Вслед за чем он обволок меня взглядом любящего папочки; от таких взглядов сразу чувствуешь себя маленькой девочкой летом, на каникулах. Теперь я вспоминаю это тем более ясно, что в последующие годы его лицо выражало эту искренность в моем присутствии так же часто, как растет трава в Сахаре. А здесь, среди причудливых созданий мира моды, его воображение давало сбой, и он явно терялся, пытаясь определить, кто есть кто. Поскольку я всегда держусь на людях холодно и независимо, он наверняка счел меня бессердечной злыдней; тем не менее, когда Пипикака подбежала к нему с приветствием, он поблагодарил ее за то, что она усадила его рядом со мной. В ответ дама предостерегла его:

— Не доверяйте Ариэль, это инфернальное создание.

— Ну и прекрасно: я ценю небеса за их райский климат, но знакомства предпочитаю заводить в аду.

В общем, мы превосходно поладили, и я окончательно покорила его, когда он узнал, что я бретонка с берегов залива Морбиан. Ему никогда не приходилось бывать там, но он слышал, что это рай земной. Я принялась с жаром восхвалять родные места и совсем очаровала его, сообщив, что родилась на острове Монахов. Тут бы мне и насторожиться: он заставил меня дважды повторить все это — исключительный случай для человека, который, услышав некую информацию, сразу укладывает ее в памяти так же надежно, как нужный документ в досье. Он хотел знать об острове абсолютно все и страшно удивился, что там никогда не жили монахи. А этот факт составляет один из предметов нашей гордости.

— В старину наши земли принадлежали монахам Сен-Жильда-дю-Рюис, вот и все. Но монахи там не появлялись. Да и у нас самих никогда не было сеньора.

— Пф, эти сеньоры… Пустое место! Я их вот где держу, этих сеньоров!

Его ответ покоробил меня. Во-первых, при Старом режиме люди расстилались перед сеньорами, во-вторых, такой сеньор был у всех — у всех, кроме нас! И потом, я ненавижу эти пошлые высказывания мужиковатых нуворишей с их грубыми голосами: сказал — как скотину заклеймил. Я тотчас поставила его на место — вернула, так сказать, в стойло:

— Браво, но это звучит банально. Нынче никто не боится обливать грязью сеньоров. Это куда легче, чем оплевывать бедняков.

Мне показалось, что он сейчас бросится меня обнимать. Я доставила ему несказанную радость. Он заговорил о том, чтобы взять меня на работу в «Пуату». Им просто необходимы такие люди, как я. Интересно, для чего? Секрет. Мы еще не были так близко знакомы, чтобы откровенничать. И остановились на этой стадии, ибо Клеманс Сен-Клод, выпив кофе, встала и спросила, не будет ли он так любезен проводить ее. В своем фурро из золотой чешуи от шеи до пола она выглядела кольчугой, повешенной на стене замка. Кроме того, она была ниже меня на голову и испепелила меня взглядом, когда Сендстер поцеловал мне руку и попросил обдумать его предложение. Чтобы окончательно раздавить эту дрянь, я изобразила полнейшее равнодушие к знаменитой фирме ее супруга:

— Хорошо, обещаю. Дайте мне несколько дней на раздумья, а потом обратитесь к кому-нибудь другому. Договорились?

Он улыбнулся, взял Клеманс под руку и ушел.

Глава II

В общем-то Сендстеру было плевать на влиятельных людей; он осмеивал их на манер брюзги Катона[7], но по вечерам все же пробирался на их рауты. В Париже нет ничего банальнее подобной изворотливости, и я забыла бы о его предложении через три дня, если бы поведение Фабриса не заставило меня хлопнуть дверью. Мой дорогой супруг вот уже который день пренебрегал домашним очагом. Бедный дурачок, он размахивал своей чековой книжкой, как тореро мулетой, Аника висла у него на шее, и он считал это любовью. Я плакала от ярости — но невидимыми миру слезами, текущими где-то внутри, тяжелыми, медленными слезами злобы, готовой взорваться. В его присутствии я молчала, чутко прислушиваясь только к приступам боли в желудке, где дозревала моя язва. Теперь я твердо решила, что Фабрис дорого заплатит мне за свои пасторали, и с нетерпением ждала, когда Сендстер подаст мне знак. Что вскоре и случилось.

Ровно через неделю после приема у Dior он позвонил мне в агентство и предложил пообедать с ним. Это было ужасно некстати: с окончанием парижской Недели мод мы целыми днями висели на телефоне, чтобы пристроить наших девиц на показы в Милане. У меня не было минуты свободной. Но я решила устроить бяку Фабрису, исчезнув на пару-тройку часов. Мой дорогой глупенький супруг думал, что работать — значит подписать до обеда два чека и три письма, чмокнуть жену в лобик и поразмышлять о том, какой фильм он пойдет смотреть после обеда. Ничего, пускай хоть разок попотеет!

По дурацкой случайности именно эта безмозглая курица Аника открыла Сендстеру дверь и провела в мой кабинет. Когда ее взгляд падал на меня, в нем горело желание кинуться и растерзать; тем не менее ее ноги выглядели вдвое длиннее, чем у нас, простых смертных. Сендстер сразу обратил внимание на ее безупречную грацию.

— Она словно из пены морской, ей-богу! Легче воздуха!

— Вот именно. И, чтобы быть еще легковесней, вытряхнула у себя из мозгов все до одной мысли.

Он понял и тотчас оставил эту пустячную тему. Мой кабинет ему очень понравился. Простота неизменно производит большое впечатление на деревенских помещиков, принимающих позолоченные завитушки Букингемского дворца за идеал элегантности. Здесь же царило свободное пространство, и какое пространство! Пол был из светлого дерева, стены я выкрасила шероховатой светло-бежевой краской «под известняк». Комната казалась пустой, зато всю стену занимала огромная репродукция «Рождества Христова» Симона Вуэ[8], в ярко-синей лакированной раме. На столе высилась внушительная серебряная лампа под прозрачно-голубым абажуром, а портьеры от Versace в золотых, серебристых и ярко-синих тонах на широких окнах довершали это впечатление роскошного простора. Вдобавок явились девушки-фотографы из «Элль Декорасьон», и этот изыск подвиг Сендстера на комментарий вполне в его духе:

— Я вижу, дела у вас идут отлично!

Бедняга, видеть-то он видел, да только не то, что нужно. Этого Вуэ музей города Ренна преподнес моему отцу в качестве платы за предисловие к одному из их каталогов; портьерные ткани оказались с бракованным тиснением, и Донателла попросту избавилась от них, а мебель и черные стулья были куплены в IKEA… Но все это было неважно: если «мистер Пиквик» собирался сделать мне выгодное предложение, глупо было жаловаться на нищету. Самым что ни на есть светским тоном я закрыла денежную тему, как захлопывают железную дверь:

— Что вы хотите, в этом и заключается магия моды. Она не требует специальных знаний, и в ней полно невежд, но и сорняк подчас дает прелестные цветы.

Он буркнул: «Ясно», этот его словесный фетиш чаще всего не имел под собой оснований и был ложью, ибо ничего ему не было ясно. Но он все-таки спросил, как зовут моего декоратора, «если предоставление данной информации лежит в пределах возможного». «В пределах возможного», скажите, пожалуйста! Эта затейливая формулировка подходила ему как корове седло. Я невинным голоском спросила, где он научился подобным словесным выкрутасам.

— Такой стиль принят в «Пуату», вот у меня иногда и вырывается словцо в духе фирмы. Не обращайте внимания, за столом я буду говорить как нормальный человек.

Перед домом, во втором ряду машин, нас ждал длинный «ягуар». Сендстер забрал у шофера ключи и велел ему приехать за нами к «Петрюсу» часа в три. Потом он сам сел за руль. Приборная панель, отделанная карельской березой, темно-синяя кожаная обивка, телевизор… В общем, его боевая колесница выглядела как шикарная гостиная. Сендстер вел ее раздражающе медленно, словно эта неспешность составляла дополнительную роскошь. Мы так ползли, что нас обгоняли даже пешеходы. К счастью, ехать было недалеко. Чтобы добраться к «Петрюсу» от начала авеню Ваграм, где расположено агентство, нужно всего лишь пересечь площадь Терн и свернуть влево, на улицу Курсель: три минуты и один поворот руля. Однако это заняло у нас четверть часа.

Ресторан оглушил нас своей тишиной. Над колыбелью его декоратора явно склонилась фея с буржуазным уклоном. Казалось, вы попали в сонное царство, вернее, в сонный храм еды (за счет фирмы!), где вас усаживают в спокойном, приветливом зале и где считается хорошим тоном дать себя ограбить, ощутив при этом тайное наслаждение от своей избранности. Здесь подавали только рыбные блюда, и самая дешевая жареная рыбка стоила 100 франков. Наглость какая! Я разыграла из себя простушку:

— Их окуни, должно быть, очень знатного рода, если они так высоко ценятся?

В этих стенах с панелями мореного дуба персонал выражается в высшей степени изысканно. Метрдотель объявил, что наш «улов датируется нынешним утром». Я заказала порцию зубатки. Сендстеру очень хотелось, чтобы я разделила с ним горячие закуски; он принялся подтрунивать надо мной, говоря, что я ем как птичка. Обстановка меня раздражала, терпение лопнуло, и я отпарировала удар на лету:

— Сделайте милость, забудьте это выражение: птичка ежедневно съедает массу, равную весу ее тела.

Подошел сомелье, невысокий, бледный как мел, с рыжими волосами, остриженными почти наголо, — в общем, нечто вроде рэгбиста-ирландца; он уже издали видел, с каким клиентом имеет дело. Как истый англичанин, да еще приобщенный к французской цивилизации, Сендстер считал себя тонким знатоком вин. Итак, нам предложили на выбор три из них — «Сансер», «Батар-Монтраше» и «Куле-де-Серран». На столе появились три ведерка со льдом, в каждом по бутылке. Я не помнила ни одной книги, ни одного фильма, ни одного события в моей личной жизни, где богач-парвеню устроил бы такой трамтарарам из обычного обеда. Мистер Бин[9] принимал свои деньги за атомную бомбу. На какой-то миг этот спектакль привел меня в растерянность, затем я пожала плечами и смирилась. Сама виновата: если уж работаешь пианистом в борделе, не тебе читать мораль клиентам.

Официант выложил на блюдце несколько серых креветок. Сендстер, вполне безразличный к моим переживаниям, убирал их одну за другой, отпуская попутно едкие шуточки в адрес «випов» за соседними столиками. Один из них, которому он при входе в зал пожал руку, вызвал у него поток саркастических замечаний. Этот человек, очень высокий, с седыми, аккуратно зачесанными назад волосами, в безупречном сером костюме с подобранными в тон рубашкой и галстуком, как две капли воды походил на Юбера де Живанши. Идеальный образец истинного аристократа, который, наверное, ни разу в жизни не повысил голос. Он явно раздражал Сендстера.

— Этот тип — вице-президент «Креди де ла Сэн» и абсолютное ничтожество. У него просто талант ошибаться во всем, что он делает. В 70-е годы он одалживал сумасшедшие суммы диктаторам третьего мира, которые теперь не могут вернуть ему заем, потом что привели свои страны на грань банкротства. Сегодня он с головой ушел в спекуляции недвижимостью и здесь тоже ухитряется бросать деньги на ветер. А завтра вздумает поправить свои дела, инвестировав капиталы в Россию. В общем, я его знаю, это полный нуль, от него никогда толку не будет.

— Зачем же в таком случае они его держат?

— Да затем, что у него дворянская приставка, и он-то как раз учился в ENA. Импозантная личность и великолепная ширма для всяких афер. Ни один делец не посмеет обойтись без услуг такого шикарного олуха. А впрочем, все они прекрасно знают друг друга, и им известно, что «Креди де ла Сэн» сидит в глубокой луже. И, если в ближайшее время не стронется с места, «друзья» налетят на него и раздавят в лепешку.

Иногда он говорил медленно, усталым тоном дряхлого старца, которого на мякине не проведешь. А в другие минуты прямо-таки излучал энергию всемогущего парижского магната. Он играл на всех струнах, но и у нас, в области моды, полно таких просвещенных умников с массой великолепных идей и кучей секретов в загашнике. Как бы то ни было, его английские интонации ласкали слух. И я позволила ему продолжать упражняться в злословии и сыпать оценками всего на свете, как рассыпают зерно по полю. Правда, со мной эти зерна падали в песок, так как он разглагольствовал в основном о политике, а во Франции эта тема не проходит: она сводится, как правило, к телеигре между политологами и политиками, где первые манипулируют опросами населения, вторые — статистическими данными и ни те, ни другие не способны изменить историю ни на йоту. Лично я любила историю в том виде, в каком ее рассказывал мой отец: в его изложении она выглядела оперным спектаклем. Но, когда речь шла о столкновении клоунад Ширака и финансовых афер Миттерана, она оставляла меня совершенно равнодушной. А поскольку ничего другого я от них не слышала, то ни разу в жизни не голосовала. Сендстера это не удивило.

— Вы, люди моды, забавные создания!

Бедный высокомерный дурачок! Он разбирался в моде ровно так же, как в кантианской философии. Мы, с нашими «выпендрежными» мыслями и кудрявыми фразами, знаем Францию куда лучше, чем министры с их пустопорожней болтовней. Весь их социализм и либерализм сводится к позе, которую они принимают на публике автоматически, как женщина машинально обмахивается веером. Иногда они на лету подхватывают чужую идею, зато у нас, в мире парикмахеров и модельеров-педиков, гримерш и fashion victims[10], все настроения, впечатления, ощущения, образы и расцветки эпохи бывают восприняты, проанализированы, поняты и предъявлены народу еще до того, как очередной тугоумный народный избранник уловит хотя бы намек на что-либо подобное. Пятнадцать лет назад им следовало не красоваться на телеэкранах, лопоча о политике с Аленом Дюамелем, а спросить себя, почему мода свернула к стилю «панк» и почему Голливуд снимает фильмы о бандах предместий. Вместо этого они посадили в Елисейский дворец старого болвана, а нас проигнорировали со снисходительной усмешкой, как проходят мимо щебечущих пташек в вольере. Ну можно ли дискутировать с людьми, принимающими СЗД[11] всерьез, а Жана-Поля Готье в шутку?! Разозлившись, я послала своего «инглиша» подальше, к его пигмеям:

— Не надейтесь, что уязвили меня ярлыком «забавные создания». Мы, по крайней мере, если уж говорим, то хоть знаем, о чем.

— Боже меня упаси в этом усомниться.

— И правильно делаете, потому что весь мир преклоняется перед профессионализмом парижской моды, при том что весь мир потешается над нашими надутыми политиками-пустомелями, которые считают себя уж такими проницательными, такими образованными, дальше некуда!

Стоит мне захотеть, и я могу обжечь не хуже пучка крапивы. Но моя злость ему нравилась. Чужая грубость привлекала его, как гамак, где можно лениво разлечься со своим собственным хамством. По крайней мере, так бывало до тех пор, пока не смеялись над ним самим, ибо — я очень скоро обнаружила это — он, с безжалостным злорадством топтавший чужое самолюбие, не переносил даже булавочных уколов в свой адрес. Но я зря старалась, он меня уже не слушал. Первое вино не вызвало у него нареканий, зато второе он отослал на кухню с решительным приговором: «Слишком сладкое». Перед тем как оценить третье, он проглотил две последние креветки, лежавшие на блюдце между нами. Захоти я попробовать их, было бы уже поздно. Но зато он приберег для меня более пикантное угощение — свои идеи.

— Вы правильно делаете, что не интересуетесь политикой. Партии сменяют одна другую, а сытые неизменно поучают голодных. Левые ничуть не лучше правых. Социалисты пускаются на те же махинации, что и все остальные. Они так часто объясняли необъяснимое, что у их совести давно полопались все пружины. Через три месяца Миттеран будет переизбран на новый срок, и его банда снова возьмется за свои тайные сделки. Ждать от него хотя бы минимальной честности — все равно что ждать у моря погоды. Вы не согласны?

Смысл его последней метафоры от меня ускользнул, но вопрос был не в этом; он разоткровенничался, и я хотела послушать дальше. Снова кося под простушку, я заявила, что никогда не думала о таких высоких материях. Но ему это было безразлично. Его монолог шел какими-то загадочными зигзагами, без конца спотыкаясь на проблеме выбора вина. Он с упоением и с видом знатока совещался с сомелье; в результате после дегустации третьего вина было решено вернуться к первой бутылке, а именно к «Сансеру». Тогда и только тогда он наполнил мой бокал. Все это могло показаться дурацкой рисовкой, но, честное слово, в ту минуту Сендстер выглядел очень живописно. Этот тип был подобен шутке, но доброй старой шутке; его силуэт и расцветка приводили на память те копилки в виде свинок, куда дети бросают свои монетки; да и все в нем — и манера поведения, и речи, и самодовольство — говорило о деньгах. Чувствовалось, что он какими-то неведомыми нитями связан с реальной властью. При его появлении человек из «Креди де ла Сэн» почтительно поклонился, а его визитная карточка не вызывала ни тени сомнения: я действительно обедала с вице-президентом «Пуату», главной медицинской лаборатории Франции, международной фирмы под эгидой Министерства здравоохранения, имеющей филиалы на всех пяти континентах. Так что же он намерен мне предложить? Я терялась в догадках. Когда он начал расспрашивать меня о мужчинах, я испугалась. В какой-то миг я с опаской подумала: уж не собирается ли он приударить за мной в этом буржуазном храме кулинарии? В таком случае извините: все эти шестидесятилетние древности, замаринованные в бренди, или тощие старцы с дряблыми зобами, свисающими на грудь, как мокрые наволочки на веревке, — герои не моего романа. Я люблю свежую упругую плоть, сильные руки, квадратные плечи, тугие мускулы а, кроме всего прочего, я люблю Фабриса. При том что мое поклонение этому божеству временами дает сбои. Вот, например, этот юный рыжик сомелье: мои глаза невольно обращались в его сторону. Что мешало мне следить за ходом мысли Сендстера. После того как мне принесли мою зубатку, наш разговор вернулся к заливу Морбиан.

Устремив на меня взгляд из-под тяжелых век, в котором мелькала легкая ирония, он задавал мне вопросы с наигранным безразличием, как бы из чистого любопытства, о нашем имении на острове Монахов, о профессии моего отца, о политических убеждениях матери… Куда только подевались его грубость, обидные и бесцеремонные суждения; только что он, можно сказать, лез сапогами в душу, а теперь тщательно взвешивал каждое свое слово: это требовало изворотливости, которой никак нельзя было в нем заподозрить, но он ее проявил. Я поняла, что мы наконец подошли к самой сути проблемы. Он выбрал меня не из-за моей внешности, не из-за моего агентства, а ради моих связей с Морбианским заливом. Впрочем, за кофе он сам выложил все карты на стол:

— Если Миттеран победит, ему придется распустить Национальное собрание. И тогда Александр Дармон выдвинет свою кандидатуру на новых выборах от Ванна. Его уже выбирали в Эннбоне[12] в 1973 году, но в 1978-м он проиграл выборы в этом округе и вернулся к своей профессии врача, а депутат-социалист, который занял его место, так просто его не отдаст. Стало быть, он приедет в ваши края. Родом он бретонец, один из молодых волков стаи Миттерана, и если его выберут, то дадут портфель министра здравоохранения. По некоторым весьма сложным причинам, которые я вам объясню позже, фирма «Пуату» будет нуждаться в нем. Мои условия крайне просты: я хочу, чтобы вы облегчили ему этот десант, а главное, завоевали его расположение. В награду я вам заплачу. Заплачу щедро.

С этими словами он вытащил из багрово-красного кожаного портсигара монументальную «Гавану». Впрочем, в тот день у него все было красное: замшевый жилет, галстук, носки, бумажник… Но даже это не выглядело смешным. На мой взгляд, англичане обладают одним потрясающим талантом: они умеют сообщать элегантность самым диким своим причудам. Он знаком потребовал у официанта зажигалку для сигар, которую тот давно уже положил на сервировочный столик. Раскурив наконец свою «ракету», он выпустил в потолок облако дыма, перевел на меня взгляд и уточнил свое предложение:

— А когда я говорю «щедро», это значит «необыкновенно щедро».

Теперь дело было ясное. Таким аргументам я противиться не умею. Ничего удивительного: я всегда любила деньги, и мне всегда нравилось быть богатой. Но меня смущала одна деталь: что за птица этот Дармон? Он был одним из верных гвардейцев Миттерана, из той новой когорты, которая родилась на съезде в Эпине[13]. Мне смутно помнилось, что он похож на выпускника ENA — бесцветный, серьезный, из тех зануд, что никогда не были молодыми. Лет ему было примерно 45. Значит, не старик. Но его бицепсы служили ему лишь для того, чтобы удерживать перо в руке. И при этом он был очень важной шишкой. Хотя газета «Канар аншене» обозвала его «маленьким Александром Великим». При моей склонности к мускулистым красавцам, у меня было так же мало шансов втюриться в эту унылую жердь, как погибнуть от руки террориста. Тогда к чему же разыгрывать из себя ломаку? Я ответила, что, в принципе, такая авантюра меня привлекает. При этом я даже не лгала: меня воодушевляла перспектива оставить с носом Фабриса и Анику. Даже в самом худшем случае Дармон не причинит мне большого зла: всего-то и дел, что закрыть глаза и мысленно подсчитывать прибыль.

Мое мгновенное согласие ошеломило Сендстера. Он поставил на стол рюмку коньяка, которую согревал в ладони, и уставился на меня:

— Ваша решимость впечатляет. Если вы успешно проведете дело, то окажете мне огромную услугу. Я этого никогда не забуду.

— Только не надо клятв. Лучше скажите мне коротко и ясно, до каких пределов я могу дойти, когда нужно ехать и сколько вы заплатите?

Он вздрогнул так, словно я дала ему оплеуху. Этот прямолинейный, алчный, бесцеремонный, эгоистичный и фамильярный тип считал, что только он один имеет право на цинизм. Вместо ответа он подписал счет и пробурчал, что «возобновит со мной контакт» (снова эта фирменная абракадабра!), чтобы дать нужные инструкции.

Шофер уже ждал нас, но мне хотелось пройтись пешком, и я отклонила предложение отвезти меня в агентство. Сендстер велел шоферу сесть за руль, взял меня за руку, подвел к багажнику, открыл его и приподнял край лежавшего там шотландского пледа: под пледом я увидела пачки купюр по 500 франков. Взяв пять пачек, он протянул их мне:

— Вот вам пятьдесят тысяч. Считайте их задатком и не вздумайте крохоборничать. Вы скоро убедитесь, что, имея дело с Дармоном, нужно за все платить. Ему-то все едино — что 50 франков, что 50 000. Он терпеть не может тратиться. Скупердяй каких мало. Но вы не огорчайтесь: Франция вас очень позабавит, когда вы увидите ее вблизи, и из первых рядов, и из-за кулис. Это зрелище, достойное внимания.

С этими словами он захлопнул багажник, поцеловал мне руку и уселся в машину рядом с шофером.

Глава III

Ждать мне пришлось недолго: Сендстер развернул свою кампанию почти сразу. В следующий же понедельник он позвонил мне домой. В семь утра! Поступок вполне в его духе: он воображает, будто, вытягивая траву из земли, можно ускорить ее рост. В результате он проводит свою жизнь, подгоняя ход событий, а потом бесконечно ожидая, что из этого выйдет. Он без лишних слов приступил к делу:

— Итак, все решено, Миттеран выставляет свою кандидатуру. С этим маразматиком Барром и клоуном Шираком он справится одной левой. Как только его переизберут, он распустит парламент. В ближайший уикенд Дармон едет в Ванн для встречи с местными боссами-социалистами. Вы, кажется, говорили, что у вас там огромный замок?

Что за бред, откуда он это взял? Наше поместье датировалось 1633 годом, и дом действительно выглядел впечатляюще, но в разговоре с Сендстером я ни разу не назвала его «замком». Однако спорить было бесполезно. Пускай сначала выложит карты на стол. Я ответила медоточивым голосом:

— Совершенно верно.

— Прекрасно. Попросите вашу матушку приготовить для него комнату. Он будет жить у вас. И пусть отведет ему рабочий кабинет. Деньги я ей высылаю.

Он говорил повелительно и чересчур напористо, но эта увлеченность мне даже нравилась. Попутно он обдал грязью руководителей отделения соцпартии Западного Ванна.

— Это просто щенки, Дармон будет держать их в ежовых рукавицах. Они примут вас в штыки, но расценивайте их враждебность как должно: это признак завистливого почтения. Чем меньше они могут предложить сами, тем больше завидуют другим. В любом случае не расстраивайтесь, они погоды не делают.

Фабрис, разумеется, проводил ночи с Аникой. Поэтому мое счастье было неполным: я не могла уязвить его, поставив перед свершившимся фактом. В течение четырех дней я под покровом тайны готовила свой отъезд. И, когда наконец в четверг около полудня я объявила ему, что уезжаю, он изумленно вытаращил глаза. Это известие так потрясло его, что он даже не попытался меня удержать. Впрочем, будучи джентльменом, он не стал обвинять Анику, как это сделали бы на его месте многие мужчины, всегда готовые изменить своим мимолетным пассиям, когда ситуация усложняется. В глубине души он просто не верил, что я могу вот так взять и исчезнуть. И был не прав: я с первой же минуты почувствовала, что меня ждет захватывающее приключение и что я раз и навсегда покончила с агентством. Накануне отъезда, перед тем как исчезнуть с горизонта, я выписала себе последний скромный чек на 120 000 франков «за многолетний добросовестный труд» — законную сумму, положенную при уходе с работы с двухнедельным предупреждением, которым я, впрочем, во всей этой суматохе позволила себе пренебречь. Четыре с половиной часа спустя я уже стояла на пристани Пор-Блан, глядя в море, на остров Монахов.

Мой остров лежал там, поперек входа в морской залив, растянувшись во всю свою длину, до самого устья реки Ванна; казалось, он нежится в приятной, ленивой дреме, точно сирена на мягком ложе из водорослей. Близился вечер, солнце так и не появилось, и вместо него здесь царили все оттенки серого: серый цвет гранита, серые тона причалов, тины и рыбацких лодок, облаков и волн, деревьев и крыш… Все купалось в этом меланхоличном и безмолвном пепельном мареве, как будто с небес низвергся серый потоп. Вода отражала его, берега оттеняли, мачты пронзали насквозь, фасады подчеркивали… Меня настигло всегдашнее ощущение, что я нахожусь на корабле-призраке, а прежняя моя жизнь осталась где-то там, далеко позади, на материке. Сев на катерок, ходивший через залив, я поплыла по своему маленькому семейному морю, настоящей жемчужине Западной Европы, где время прерывало свой бег, растворяясь в ленивой грезе, рассыпаясь в величественной простоте окружающего пейзажа. Я еще не провела здесь и пяти минут, а уже чувствовала себя безмерно счастливой. И кто же поджидал меня на причале под береговым откосом? Мой отец.

На нем были серый фланелевый костюм и бежевая кашемировая водолазка, которую Dior подарил Фабрису в прошлом году. Бледно-голубые глаза, длинные, откинутые назад седые волосы и худощавое, почти тощее тело придавали ему безупречную элегантность, аристократическую законченность, неподдельную ценность оригинального издания. В моих глазах ни один мужчина никогда не сравнится с ним красотой, при том что сам он никогда не сознавал этого. Вся его любовь была сосредоточена на его матери, на моей и на мне самой. Других женщин он просто не замечает. Теперь, когда он перестал преподавать историю в коллеже Сен-Франсуа и вышел на пенсию, его повседневное существование заполнено написанием небольших искусствоведческих работ, длинными прогулками, короткими беседами и нескончаемым чтением — в общем, всем, что может украсить монотонный ход времени, убаюканный вдобавок классической музыкой, — ее он слушает с утра до вечера. Когда он счастлив, он ставит Моцарта, когда погружен в меланхолию, то непрерывно крутит одну и ту же пластинку — «Песни об умерших детях» Малера. В этом случае моя мать вторгается к нему, снимает пластинку и снаряжает его за покупками в Ванн. Отец покорно едет в город, накупает там журналов, позволяет себе роскошь — «Гавану» — и возвращается домой с улыбкой.

Мы обнялись, он подхватил мою дорожную сумку, и его приветственные слова омыли меня, как ласковое море омывает мелкий прибрежный песок. Я взяла его под руку, и мы прошли вдоль порта. Когда мы добрались до бухточки Лерьо у подножия крепостной стены, солнце, которое доселе словно подстерегало меня за мысом Трэш, вдруг щедро рассыпало по земле свои золотые блики. Воспрянув от этого буйства красок, отец спросил, почему я решила расстаться с Фабрисом, его дорогим зятем, который, как я подозреваю, разыграл по телефону настоящую трагедию супружеского отчаяния. Дабы не нарушить поэтический настрой, которого требовало в этот миг освещение, я приняла тон оскорбленной женщины, которой муж отказывает в ребенке. Но этот номер не прошел. Мой отец, даром что старый романтик, хорошо знал свою дочь; он громко рассмеялся:

— С каких это пор ты спрашиваешь мнения Фабриса о чем бы то ни было? Если бы ты действительно хотела ребенка, то родила бы его сама, никого не спрашивая, как все и всегда делаешь сама, как сейчас ни с того ни с сего бросила агентство.

Он преувеличивал мой цинизм, как преувеличивал все на свете, но не стал добиваться правды. Выбравшись из милого его сердцу XVII века, чтобы защитить Фабриса, и наткнувшись на первое же, совсем скромное, препятствие, он тут же отступил назад, к своим постоянным увлечениям. Не отличаясь любовью к крайностям — если не считать привычек, он объявил, что успел приготовить традиционный «фар» — бретонский крем-брюле, который ждал меня на кухонном столе в каждый из моих приездов. Сегодня он собирался устроить торжественное чаепитие в комнате, где Ее Величество, то есть моя мать, отдыхала после обеда. Это было очень на него похоже: после каждой вылазки он быстренько замыкался в себе; вот и теперь ему хотелось сбыть меня с рук, отправив к матери, чтобы та занялась делом Дармона. Разумеется, сам он даже не произнес имени министра. Думаю, он расценивал его приезд как катаклизм и намеревался окопаться в своем кабинете, пока все проблемы не будут решены без его участия.

Отцу пришлось как следует пнуть ворота, чтобы отворить их. Заржавленные от петель до ручки, они выглядели более чем жалко. Чудилось, будто входишь в замок Спящей красавицы. Краска на ставнях облупилась, парадный двор с его разоренным мощением выглядел как после бомбардировки, окна заглушил разросшийся дикий виноград, и даже деревянная входная дверь навевала ощущение поэтической запущенности: и свет, и, само собой, воздух свободно проходили сквозь щели в филенках. Согласно официальной версии, замок не ремонтировался по соображениям вкуса. Моя мать решительно объявила:

— Ремонтировать Кергантелек — все равно что перекрашивать фрески Микеланджело. Какой кошмар! Даже и не надейтесь, пока я жива, этому не бывать! Замки для того и созданы, чтобы в них гуляли сквозняки, скрипели половицы и висели выцветшие гобелены.

Она стыдилась бедности и скрывала это за категорическими формулировками, не позволявшими впадать в сентиментальные мечты. Поскольку у нас не хватало средств на реставрацию замка, мать изображала свое бездействие как эстетическое кредо. Я пошла поздороваться с ней в ее резиденцию — одну из двух огромных комнат на втором этаже, в старину отводимых для знати. Это великолепное помещение выходило на обе стороны замка — на парадный двор и в парк. Один антиквар предлагал целое состояние за стоявший там роскошный ампирный гарнитур — подарок нашему предку, главному придворному аптекарю, от королевы Гортензии, которую он за одни сутки избавил от приступа подагры. Три месяца спустя он погиб при Эйлау[14] в тот момент, когда составлял реляцию в Академию наук, предлагая свое чудодейственное снадобье. Родственники перевернули весь Морбиан в поисках его записок. Увы, тщетно. Они канули в небытие на поле битвы, вместе с нашими мечтами о богатстве. Моя мать всегда рассказывала об этой катастрофе трагическим тоном. Уж она-то прекрасно сумела бы распорядиться полученным состоянием. Впрочем, она тут же доказала мне это:

— Дорогая, господин Сендстер позвонил мне три дня назад, и с тех пор я буквально потеряла сон. Я очень уповаю на твоего Дармона. Он выйдет отсюда не раньше, чем я его хорошенько ощиплю. Впрочем, думаю, он на меня не обидится. Власть и честность давным-давно уже ходят разными путями.

Мать взяла на себя руководство кампанией; она рассматривала Дармона как жирную добычу, а узнав о существовании первых 50 000 франков, полученных от Сендстера, тут же реквизировала у меня 20 000 — этого как раз должно было хватить на ремонт ворот и входной двери. Их ветхое очарование, которое она так долго превозносила, вдруг стало совершенно неприличным. От моей иронии она отмахнулась раздраженно, как от надоедливого комара:

— Да-да, можешь смеяться, но в этом-то и заключена магия денег: они превращают наши грешные помыслы в невинные грешки. Люди этого не понимают, потому что на самом деле боятся денег и не осмеливаются схватить удачу за подол, когда она проходит рядом. А для того, чтобы урвать лакомый кусок, нужен не аппетит — нужен вместительный желудок.

Н-да, дерзости и апломба ей хватало, так же как и беспардонной жадности. Дармона она ни за что не упустит.

— Я займусь всей грязной работой. И быстренько избавлю его от всяких наглецов, бездельников и паразитов, которые слетятся на него, как мухи на мед, стоит ему приехать. Поверь мне: через две недели он уже не сможет обходиться без нас. А покамест буду обхаживать его, как султана.

Тут она встала и потащила меня в другой конец коридора, в комнату отца, сосланного на третий этаж, чтоб не путался под ногами. За двое суток, пользуясь кредитом, который открыл ей Сендстер, она успела нанять мастеров, которые отциклевали и покрыли лаком паркет, сменить шторы и купить новый матрас на кровать. Дармону были пожертвованы два наших последних кашемировых одеяла. В ванной комнате источали изысканный травяной аромат кусочки мыла Roger и Gallet; кроме того, мать обновила запас полотенец и банных рукавичек. Две кроватки, стоявшие в смежной детской, были отправлены на чердак. На их месте красовался прелестный ампирный письменный стол с книжным шкафчиком наверху, а рядом маленькое канапе той же эпохи, конфискованное в гостиной.

— Все равно внизу вся обстановка — сплошной XVIII век, и этот стол с канапе нарушали единство стиля… А здесь твой Дармон будет чувствовать себя как в королевских апартаментах.

Я было заикнулась, что она слишком усердствует, но мать меня не слышала. Она упивалась мечтами и даже обняла меня от полноты чувств:

— Похоже, у этого министра акульи зубы. Ну так вот, ему не помешал бы и акулий плавник, иначе он от меня целеньким не уйдет.

Затем она покинула меня и отправилась заниматься «всем, что на нее свалили, как обычно!». Я вернулась в ее комнату, села в глубокое кресло возле кровати и задремала, а тем временем солнце за старым тисом, еще более древним, чем дом, клонясь к земле, расцвечивало веселыми розовыми сполохами обивку «жуи»[15] с ее бесцветными пеликанами; я вспомнила, что, когда совсем маленькой девочкой глядела на их беспорядочный взлет, спальня матери казалась мне длинным пляжем…

И он действительно прибыл. Машина префектуры доставила его в Пор-Блан, там он сел на катер и высадился на остров, совсем один. Я ждала его на причале. Очень высокий, с очень черными и очень длинными волосами, он выглядел скорее Великим Инквизитором, нежели добрым доктором. Но, главное, он был некрасив, вернее сказать, почти безобразен. Как мог он быть бретонцем — с такой внешностью? Он походил на Носферату[16] — кожа да кости. И еще нос во все лицо. Для полного сходства ему не хватало только загнутого кверху подбородка. Но при всем том, стоило отвести от него взгляд и прислушаться к голосу, как вы мгновенно подпадали под его обаяние. Этот мягкий, вкрадчивый голос придавал каждой фразе аромат доверительности. Наверное, развратные прелаты Старого режима практиковали такой же элегантный полушепот. В темноте он наверняка мог околдовать вас. В общем, предстоящая партия обещала быть сложной. Он поцеловал мне руку, я вручила два его чемодана островному таксисту, а сами мы отправились в центр острова пешком. Этот человек, бывший врач и бывший депутат, прекрасно умел задавать точные и нужные вопросы. Не успели мы дойти до конца порта, как он уже был посвящен в мою личную жизнь и прицепился к двусмысленной фразе, в которой я признавалась, что недавно бросила своего теперешнего мужа.

— Так сколько же мужей у вас было?

Я ответила самым что ни на есть светским тоном, в духе Катрин Денев, так, словно вела диалог, одновременно думая о другом:

— Вы хотите сказать, считая моего собственного?

Он расхохотался, взял мою руку и сжал ее в своей, продержав на несколько секунд дольше, чем это было необходимо, чтобы выразить свое одобрение:

— Я чувствую, мы с вами сойдемся. Терпеть не могу кривляк и недотрог. А вы, милуша, не похожи ни на первых, ни на вторых.

С самого начала нашей беседы я ждала момента, когда смогу вежливо, но однозначно разъяснить этому господину, что он мне не командир и никогда им не будет. Вот тут-то я и огорошила его:

— Будьте любезны, приберегите «милушу» для кого-нибудь другого. И запомните: у меня сильно развито чувство смешного.

Полагаю, что, когда ежедневно беседуешь с Франсуа Миттераном и чиновниками из администрации президента, быстро привыкаешь хранить на лице улыбку, что бы ни пришлось услышать. Во всяком случае, Дармон хорошо держал удар:

— Гарри Сендстер предупредил меня, что вы любите изображать ангелочка, но, спускаясь на землю, никогда не прозеваете свою добычу.

— Нехорошо с его стороны так злословить о друзьях.

— Ну зачем же лишать себя такого большого удовольствия!

Эта последняя сентенция окончательно покорила меня, он тотчас же снова воспользовался этим, чтобы сжать мою руку, и мы как ни в чем не бывало продолжили нашу прогулку. Солнце сверкало вовсю, но утром прошел дождь, и весь окружающий пейзаж, вплоть до самых тонких былинок, блестел, как свежевымытый. Отсутствие автомобилей, относительная тишина, извилистые тропинки под сенью старых деревьев, строения былых веков с монументальными воротами, а рядом с ними, по контрасту, низенькие белые домики, обсевшие берег, как чайки, — все напоминало о безмятежном прошлом, не знающем противостояний и жестокостей, о прошлом в блеклых зелено-голубых тонах, где настоящему нет места. Дармон, как и все другие, ощутил очарование этих мест, но на свой лад — со свойственной ему интуицией и цинизмом.

— Мне нравятся эти старинные хранилища честно заработанных состояний. Здесь ничто не лезет на глаза, не пыжится богатством. Похоже скорее на клуб людей, которые некогда были богаты, чем на тех, кто богат сейчас.

Да, это был истинный царедворец Его Величества Миттерана Первого. Высадившись на остров Монахов, он ни минуты не думал о здешних рыбаках и крестьянах, а с вожделением представлял себе древние фолианты, переплетенные в телячью кожу, которые обнаружит в наших книжных шкафах. Его Бретанью были: кресло у камина, кашемировый плед, Шатобриан[17] и душистая «Гавана». Что ж, в нашем доме никто не собирался перечить такому душевному настрою — напротив. Мой отец более чем соответствовал этому идеалу несовременного помещика. История, традиция и общепринятые формы составляли для него основу жизни в обществе; соответственно, он принял нашего гостя со старомодной учтивостью. Сам Дармон приветствовал моих родителей с безукоризненной вежливостью и очаровательным, чуточку шутливым благодушием, в котором, однако, сквозило почти оскорбительное пренебрежение. Каждый из нас играл свою роль: помещики без гроша, дорожащие единственным своим наследием — хорошим воспитанием, и всемогущий министр, держащийся за свою последнюю роскошь — простоту. Перед тем как он поднялся в свою комнату, мы выпили чаю в библиотеке, сидя напротив огромного камина, где в XVII веке первые обитатели этого дома — пиратская семейка Пинто — жарили добытую на охоте дичь. Единственное фамильное сокровище — картина, висевшая над дверью, — была подписана Эсташем Лесюэром[18]. Отец разыскал ее четверть века назад у старьевщика в Кемпере. Дармон моментально заприметил эту картину. Они с отцом побеседовали о художнике. Отец считался самым сведущим во Франции специалистом по Лесюэру. Он небрежно упомянул об этом в разговоре:

— Сначала я писал работы по истории французского искусства, затем по истории живописи XVII века, но теперь, последние десять лет, занимаюсь исключительно Лесюэром. Эта любознательность в ограниченных пределах не требует особых усилий, и моих скромных трудов вполне достаточно для подобных исследований. Не правда ли, такие занятия вполне в духе времени? Скоро специалисты по левой почке ничего не будут знать о правой. В общем, отныне со мной консультируются как с узким специалистом.

Дармон, посмеиваясь, ответил в том же духе:

— Не вините себя: жизнь совершенно непредсказуема. Я, например, не имею никакой особой предрасположенности к работе в правительстве. И прикрываю свои недостатки чувством юмора, четкими формулировками и свободой выражения. Миттерану этого вполне достаточно, и отныне он тоже консультируется со мной.

В общем, все прошло чудесно. Только моя мать исходила нетерпением. Она любит сразу, незамедлительно, расставлять все точки над «i». Решив не ограничиваться ролью трактирщицы, она хотела разузнать побольше о предвыборных планах Дармона в нашем округе. Если они у него и были, он не торопился их излагать: встав, он спросил, в котором часу ужин. В промежутке он собирался прочесть несколько страниц о Бретани из «Замогильных записок» Шатобриана:

— Хочу украсть оттуда несколько нужных формулировок. Мои литературные вкусы крайне просты: для этой избирательной кампании мне вполне хватит виконта де Шатобриана и «Голубого путеводителя». Я побаиваюсь тех, кто хочет слишком много знать. Очень уж они кичатся тем, что подорвали здоровье, сидя за книгами. Но не волнуйтесь, это не мой жанр.

И он доказал это за ужином, поставив мою мать на место, как только она заикнулась о его плане действий. Он не тешил себя никакими иллюзиями: с одной стороны, он не был знаком с местными проблемами, с другой — вовсе не собирался углубляться в них, как был пришлым, так и останется. И чем меньше шума произведет его кампания, тем легче ему будет скрыть обличительные пробелы в своей эрудиции «парижского гостя». Он хотел, чтобы о нем говорили, но не знали его подноготной. При этом он не выказывал ни малейшей боязни провала:

— Меня выберут в любом случае. Французы ведь прирожденные легитимисты и тянутся к сплоченности. В 1981 году, когда они прогнали Жискара и выбрали, к собственному своему изумлению, Миттерана, они вдобавок предоставили его партии подавляющее большинство в Национальном собрании. Мы очень зрелый народ и потому великолепно переносим чередования правителей и сосуществование разных партий. Поэтому в 1988 году будет ровно то же, что в 1981-м. И я пройду в Ванне так же, как прошел в 1973 в Эннбоне: тютелька в тютельку, но без единого отвода.

Все казалось таким простым. Он оперировал своими доводами так же свободно, как ходят по дворцу с широко распахнутыми дверями. И, нужно сказать, был прав — последующие события это доказали. Покончив с расхожими рассуждениями о политике, мы заговорили о более приятных вещах. Мой отец был воплощением трудолюбивой эрудиции, духовности, гуманизма и знания — административные вопросы его интересовали меньше. Дармон же смотрел на культуру свысока, был насмешлив, неглубок и обладал властью — государственные проблемы его тоже интересовали меньше. При этом они прекрасно поладили абсолютно во всем. И только в одном пункте резко разошлись во мнениях: этим пунктом была я. Бог знает почему отец объявил, что его дочь — прямодушная и порядочная женщина. Кому понадобились эти пышные эпитеты за вечерним столом? Тайна. Я уже собралась пожать плечами, когда в дискуссию ввязалась моя мать. Прямодушие и порядочность дочери волновали ее не больше чем мой школьный аттестат; она ценила эти пресловутые добродетели куда меньше дерзости и расчетливости. И сочла необходимым представить меня в менее слюнявом виде:

— Мой дорогой супруг, как всегда, грезит наяву. Наша дочь совсем не такая, она вообще непредсказуема. Иногда кажется, будто она взяла все лучшее от своего отца и меня: мои глаза, его фигуру, его сентиментальность и мою энергию… А иногда вдруг проявляет все наши недостатки: мою вспыльчивость, его мягкотелость, мою ненасытность, его лень…

Дармон с ухмылкой посмотрел мне в глаза:

— Я думаю, что предпочел бы вас во второй роли. Нужно быть ненасытным, ленивым и никогда не противиться естественным побуждениям. Каждый человек мечтает о неспешной, беззаботной прогулке в тенистой аллее… — Он сделал едва заметную паузу и договорил: — …в приятной компании.

Мы нашли друг друга, он и я. И поначалу это было изумительно.

Глава IV

За несколько недель все вошло в свое русло. Дармон приезжал на остров Монахов в четверг вечером. Следующий день он проводил на материке, объезжая округ в компании местных руководителей соцпартии, которых находил скучными, как осенние мухи. Возвращался он ближе к вечеру, и мы уходили гулять по обрывистым тропинкам мыса Бруэль или в сторону Трэша. Его поведение все время менялось. Когда мы шли через посад, он церемонно брал меня под руку, и мне казалось, будто он ведет меня к алтарю. Но, прогуливаясь по пляжу Врана, чей романтичный пейзаж внушал ему опаску, он держался от меня подальше и говорил только на серьезные темы. Эта старомодная манера ухаживания меня вполне устраивала, и я остерегалась торопить события. Мое возбуждение прыгало вверх-вниз, как на «русских горках». Я знала, что переспать мы с ним всегда успеем. А пока он, как опытный соблазнитель и распутник, отодвигал эту перспективу на будущее и только пересыпал свои разговоры двусмысленными фразами. Эта выжидательная позиция составляла одно из врожденных качеств его личности. Где бы он ни был, он всегда присутствовал там лишь наполовину. Работая врачом в Эннбоне, он погибал от скуки. Одним из первых присоединился к Кушнеру, когда тот основал организацию «Врачи без границ». А теперь считал его своим главным соперником. Они разошлись в вопросе о Никарагуа — не смогли договориться, каким образом использовать сандинистов себе в помощь. На самом деле им обоим надоела медицина. Они воображали себя героями в духе Джона Ле Карре. Александр был уязвлен тем, что ему прочат портфель министра здравоохранения. Его больше воодушевило бы Министерство обороны. Он с 1984 года, в течение трех лет, занимался социальным обеспечением и был сыт этим по горло. Затем с помощью сложных интриг добился статуса международного чиновника, был назначен номером вторым в ВОЗ (Всемирная организация здравоохранения) и в этом качестве объездил весь мир. Вот это занятие он любил больше всего на свете. В общем, герой романа. И в самом деле, во время прогулок он вовлекал меня в долгие беседы, уводя на узкие тропинки, где я мечтала остаться с ним наедине. Культура исподволь подогревала его фантазии, а элегантные фразы плавно подводили к тонким ироничным наблюдениям. В его обществе любая женщина чувствовала бы себя умницей — и красавицей тоже: он и дверь способен был обольстить. Что уж говорить обо мне: взбудораженная этим долгим романтическим флиртом, я влюбилась без памяти. И ждала только знака, чтобы погибнуть. Но он не спешил — и, без сомнения, из-за моей матери: спать с ее дочерью под крышей ее же дома — это крайне осложнило бы ему, притом без всякой пользы для дела, пребывание в избирательном округе. Он собирался приступить к этому по возвращении в Париж. И, когда ему уже приспичило, распорядился вызвать меня туда.

В один прекрасный день, на рассвете, мне позвонил Сендстер. В половине седьмого утра! Этому дуболому было абсолютно незнакомо опасение кого-то побеспокоить, во всяком проявлении приличий он видел только свидетельство прибитости людей middle class; итак, он хотел встретиться со мной сегодня же вечером. К счастью, мое дурное настроение (как и совесть) снабжено внутренним переключателем. Я не обругала его, напротив, любезно сказала:

— Ну что ж, мне как раз очень удобно заехать к вам, на дорогу у меня уйдет всего часов шесть.

Он так и не уразумел, говорю ли я серьезно. Зато я, едва войдя вечером к нему в квартиру, сразу поняла, с кем имею дело. Определить точный стиль дизайна помещения было так же сложно, как разрешить пресловутую загадку Сфинкса. Рассматривая денежный фонд «Пуату» как свой личный, он, вероятно, не глядя скупил весь блошиный рынок. Думаю, что в этом антикварном Лувре продавцы разглядели его за километр: еще бы, такая жирная добыча, самодовольный выскочка, ярко выраженный нувориш. Таких лохов они передают из рук в руки, как священные реликвии. Они сбыли ему кучи раззолоченного хлама: низенькие столики с перламутровой инкрустацией и арабскими узорами, стол-секретер Мазарини (ой-ли?) о восьми ногах, с бронзовыми маскаронами над замками, кресла с фигурными ножками… Мне стало просто стыдно за него. Рамки картин были такими пышными и громоздкими, что сами полотна казались в них безвкусными. Излишне говорить, что все эти холсты висели именно там, где и полагалось, — над комодом, строго посередине между дверями, и так далее.

Людовик XIII, Людовик XIV, Людовик XV и Людовик XVI — всех их он смешал в одну кучу. Был представлен даже Карл X — очаровательные хрупкие стульчики вокруг карточного стола. Поскольку квартира была необъятной, опытный декоратор смог бы привести эту свалку в божеский вид, но Сендстер ухитрился перегрузить пространство аксессуарами до такой степени, что просто рябило в глазах: поверх паласов лежали ковры, бархатные подхваты придерживали портьеры, золоченые карнизы обрамляли окна, тянулись вдоль стен под потолком, украшали двери… И еще одна живописная деталь: телевизор был вмонтирован во что-то вроде китайского шкафчика; второй такой же, его близнец, скрывал в своих недрах бар с холодильником. Я всегда думала, что подобный кошмар можно увидеть только в фильмах о гонконгской мафии. Или в душном будуаре кокотки. Будь моя воля, я бы посрывала со стен эти узорчатые обои, вышвырнула в окно накидочки, спустила в подвал лампы с витыми ножками…

Сендстер вырядился в стиле всей этой крикливой роскоши, а именно в пурпурный халат, накинутый поверх одежды, и в домашние шлепанцы из черной замши. Еще одна замечательная деталь: на шлепанцах красовался герб. Ему казалось, будто он подражает первому лорду Адмиралтейства, принимающему гостей в своем home, sweet home[19], а на самом деле это был попросту Робер Хирш в роли господина де Пурсоньяка[20]. Он курил «Гавану» и спросил, чего я хочу выпить. Я ответила: кока-колу, и он раскупорил бутылку «Вдовы Клико» — правда, всего лишь пол-литровую, но бог с ним. Себе он налил — кажется, не в первый раз — виски. Сидя на широченном, бежевого бархата, канапе, он ужасно напоминал кляксу красной туши на листе пергамента. В этой свалке дешевого барахла с лотков квартала Барбес отсутствовали только книги. По крайней мере, я не увидела ни одной. Подивившись тому, что он не заказал себе метров двести кожаных переплетов, я задала ему вопрос. Он изумленно воззрился на меня:

— Романы читают только те люди, которые не переносят реальной действительности. В этом году я купил только один — Пауло Коэльо.

— И он вам понравился?

— Да, потому что я купил карманное издание за 40 франков. За 110 я бы его не одобрил.

Он хотел выглядеть эдаким медведем, с которым шутки плохи, и я решила не дразнить его. В любом случае он меня переиграет. Вдруг он изобразил на лице сияющую улыбку и осведомился, на какой стадии находятся мои отношения с Дармоном. Проникся ли он моим шармом? Попала ли я сама под его обаяние?

— Я, разумеется, прошу, чтобы вы мне ответили как женщина.

Он попросту желал знать, трахались или не трахались. Я не стала увиливать от ответа: да, я захомутала его подопечного, и теперь мы ждем подходящего романтического момента, чтобы перейти к главному. Эта откровенность ему явно понравилась, и он счел себя вправе продолжать беседу в том же духе. К несчастью, бедняга все время метался между развязностью и откровенной грубостью:

— Так я и думал. Позавчера я видел Дармона, мы говорили о вас, и он мне сказал: «Она не отличается безупречной красотой, но способна за десять секунд убедить всех в обратном».

В устах Сендстера эта цитата звучала комплиментом. Я сделала вид, что восприняла его как таковой, притом сделанный в тонкой форме. Сендстер вообразил, будто его поощряют к скабрезным рассуждениям, и пошел еще дальше: под видом галантной похвалы он позволил себе отпустить колкость:

— У вас потрясающая грудь, что правда, то правда. Небось, благодаря силикону?

Его толстокожее остроумие начинало действовать мне на нервы. Я решила положить этому конец:

— А ваша пошлая наглость богатого хама — она, небось, прет из вас благодаря коллагену?

Вместо того чтобы оскорбиться, он подлил себе еще виски. Вслед за чем сменил тему, и тут уж пошел серьезный разговор. Согласно опросам, у Миттерана были все шансы смести с дороги и Барра, и Ширака. Весь Париж уже знал, что Дармон получит Министерство здравоохранения. Высокопоставленные чиновники из крупных лабораторий либо писали, либо звонили ему. И то же самое наблюдалось у всех партнеров правительства: каждый из них реанимировал свои связи. Вот почему «Пуату» не намерена ждать июня-месяца, чтобы взять на работу подружку нового министра, — это породит ненужные сплетни. Уже завтра меня примет главный менеджер по кадрам. Я буду работать в пресс-службе президента компании, в должности чиновника по особым поручениям. Эта абсолютно безликая формулировка очень нравилась Сендстеру.

— Проще говоря, вы будете подчиняться непосредственно мне. Ваша зарплата составит 30 000 франков в месяц плюс кредитная карта фирмы «Пуату». По ней сможете получать до 100 000 франков ежемесячно.

До сих пор я верила, что у меня есть принципы. Но тут поняла, что лучше мне поскорее вырыть яму в земле и закопать их поглубже. Для немногих избранных власть была неотделима от пещеры Али-Бабы, и вот они, бог знает почему, приглашали меня войти туда. На какой-то — очень короткий — миг я подумала об отце, не таком уж наивном, каким он казался, и ясно видевшем Францию с изнанки. Однако его мораль никак не соответствовала нынешней ситуации, и я ограничилась тем, что устремила на Сендстера насмешливый взгляд. Неужели я надеялась, что легкая ирония придаст моей сговорчивости хоть какой-то оттенок высокомерия? Если так, то он быстренько поставил меня на место. Причем с сильным английским акцентом. Когда его нервировали, сразу было понятно, что французский ему не родной:

— И нечего на меня так смотреть. Можно презирать человека, но нельзя презирать его деньги.

Да, от его маленьких прищуренных глазок ничто не ускользало. Он оценил меня в энную сумму, и плевать ему было на мои переживания. Отныне он числил меня среди своих подчиненных и не собирался долго терпеть мои кичливые замашки. Он заговорил таким жестким тоном, что я даже покраснела от стыда. Он воспользовался и этим, чтобы окончательно раздавить меня:

— Вы еще способны краснеть, как это трогательно! Но ничего, это скоро пройдет. Лично я уже давно разучился.

Мне была приготовлена квартира этажом ниже. Сендстер проводил меня туда даже не сняв шлепанцев. Чтобы избавить себя от труда пройти пятнадцать ступеней, он вызвал лифт, но при этом вручил мой чемодан дворецкому, которого заставил спускаться по лестнице. Я ненавижу эти мелкие проявления барского хамства и потому поблагодарила слугу преувеличенно горячо. Как все самонадеянные выскочки, не понимающие, что следует быть любезными с людьми, которых встречаешь на подъеме, хотя бы из страха встретиться с ними, когда упадешь вниз, Сендстер раздраженно закатил глаза. Потом он принял свой любимый тон — тон полковника Бруйяра[21], таинственный до ужаса:

— «Пуату» владеет многими квартирами в этом доме. Жильцов вы наверняка здесь не увидите. Большинство из них живет за границей, и улица Любек служит для них перевалочным пунктом. Не пытайтесь узнавать их имена. Если встретите кого-то на лестнице, не заводите никаких разговоров. Я не скажу, что нужно отвергать все без исключения конфиденциальные признания, но будьте осторожны: в некоторых сферах выслушивать их так же опасно, как и высказывать. Люди, которых мы поселяем здесь, не стремятся кричать на каждом углу, что они обитают у торговца бактериями…

Эта формулировка меня сразила наповал. Очаровательный акцент Сендстера несколько смягчал ее нелепость, но он произнес ее абсолютно спокойным тоном человека, изрекшего очевидную истину. Защищать незащищаемое или порочить любимое — он обожал такие провокации. А это было именно провокацией. Сендстер избрал медицину по призванию и, будучи любителем приключений, уже в 20 лет специализировался на колониальных патологиях. В Кении в конце 50-х годов он заработал себе громкую репутацию борца с лихорадкой Денге на горных плато близ Килиманджаро. Затем поступил в одну из английских лабораторий и следующие двенадцать лет работал над проведением вакцинаций в Африке. Говоря об этом периоде, он, англичанин, непрерывно игравший роль типичного англичанина, эдакого мрачного шутника, любил называть искоренение рабства одним из главных бедствий XX века. В 1970 году, возмущенный поведением британских властей во время войны в Биафре, он отказался от своей медали МВО (Member of the British Empire), переехал во Францию и поступил на работу в «Пуату», тогда еще совсем скромную лабораторию. Для нее он создал гигантский рынок сбыта — настоящую империю — в Африке, и вот уже двадцать лет это предприятие и он сам держались на гребне успеха. В настоящее время этой империей владела горстка фактических ее хозяев — профессиональных финансистов; правда, в отличие от них, он хорошо знал, что такое бактерия. И мог рассуждать на эту тему как истинный специалист, когда хотел облить грязью своих соперников. Однажды, гораздо позже, он нарисовал мне портрет Поля Сен-Клода. Это была убийственная оценка:

— Бедняга Поль — он из числа тех ничтожеств, которых замечаешь не больше чем канализационный люк под ногами. Настолько мелок, что даже никому не мешает. И в этом его сила: он летает на малой высоте, где его не засечет никакой радар…

В передней висела унылая картинка с изображением бечевой дороги[22] под зимним дождем. Я стала искать глазами чулан, куда можно было бы ее запихнуть, но тут Сендстер объявил, что «этот очаровательный маленький Коро[23] повешен здесь в честь вашего приезда». Так что я смолчала и, глядя на его жирный угрожающий затылок, покорно проследовала в гостиную, где тоже оказалось полно картин, ковров и безделушек… Свет, и без того скупо сочившийся на третий этаж с узенькой улочки, полностью терялся в этой вакханалии бархата и тисненых обоев. К счастью, три другие комнаты еще не были обставлены. Значит, достаточно будет свалить туда весь этот хлам, а стены перекрасить в белые, розовые и серые тона… Я не успела как следует поразмышлять над этими пустяками — Сендстер вернул меня на грешную землю.

— Дармон заедет за вами к восьми вечера. Поэтому я и попросил вас приехать в Париж. Он повезет вас на ужин. Постарайтесь быть в хорошей форме: ужинать вы будете у Поля Сен-Клода, моего босса. А теперь и вашего тоже. Я забегу завтра утречком, и вы мне все расскажете.

Я открыла чемодан и включила воду в ванной. Ванная напоминала гостиничную: мыло, шампуни, зубная щетка — все было запечатано в целлофан. Бедняга Сендстер в своем шикарном халате, наверное, возомнил себя не то Рупертом Мэрдоком, не то бароном Ротшильдом, но как хозяин дома понятия не имел, чем полагается встречать гостей; у него была масса вкуса, только плохого. Если фирма «Пуату» собирается платить мне за безделье, то в благодарность я хотя бы оформлю эту квартиру. Их кредитная карточка заранее жгла мне руки. В четверть девятого зазвонил телефон — Дармон попросил меня спуститься. Он ждал на тротуаре. Я заговорила с ним томным голосом опасной обольстительницы:

— Так, значит, я не очень красива, но умею заставить людей поверить в свою красоту? Ну а вы — вы не очень-то хитры, даже если ваши шавки уверяют вас в обратном. Не знаю, каковы ваши намерения, но хочу вас разочаровать: вы меня пока еще не заполучили.

Мое заявление его ничуть не обескуражило. Улыбнувшись, он поцеловал мне руку, обнял за талию и шепнул на ухо:

— Внешняя красота — это пустяк, сущий пустяк. Я по примеру классиков «предоставляю красивых женщин мужчинам, лишенным воображения». Избрать себе подругу за красоту — все равно что съесть птичку потому, что она сладко поет… Но я в любом случае нахожу вас восхитительной.

Его проникновенный голос и медленный ритм фраз идеально примиряли врожденный цинизм с благоприобретенной любезностью, и я, как всегда, покорилась очарованию этой насмешливой учтивости, в которой не было ни капли пошлости или вожделения, — в общем, она меня устраивала на все сто. Шофер открыл перед нами дверцу машины, и мы отправились на авеню Жоржа Манделя, к Полю и Клеманс. По дороге Дармон буквально стер их в порошок:

— На официальных приемах Поль утверждает, что их квартира принадлежит дирекции «Пуату», но это вранье. Он добился, чтобы ее записали на его имя. В газетных интервью он нахваливает себя как идеального хозяина своих рабочих, но это выглядит попросту издевательством. Стоит только посмотреть на меню Клеманс: она ест икру как зеленый горошек. Каждый месяц она выбрасывает на ветер суммы, которых хватило бы на прокорм целого предместья Сен-Сен-Дени.

Колонны, портики, статуи, затейливые цветочные гирлянды… Дом выглядел настоящим именинным тортом. Архитектор, наверное, извел на эти финтифлюшки целую гору мрамора и прочего камня. В вестибюле нужно было пройти через множество застекленных дверей красного дерева. Лифт из кованого железа в стиле «исторический памятник» вмещал не менее десяти человек. Настоящий апофеоз роскоши, одновременно чопорной, унылой и хвастливой, просто «Тысяча и одна ночь»! Дармон выбрал единственно возможный тип поведения — полностью игнорировать ее.

Дворецкий в белом фраке и белых перчатках принял у нас пальто и передал их дальше по инстанции, гардеробщикам. Второй дворецкий проводил нас в салон, для чего потребовалось пройти по километровому коридору с беломраморным полом в черных медальонах. Квартира была гигантских размеров, типа «там, где солнце никогда не заходит». В гостиной нас встретила Клеманс, светская и холодная, апатичная и учтивая, улыбающаяся и отрешенная, респектабельная до такой степени, что даже позволяла себе иногда пренебрегать правилами, которые обеспечивали ей, притом совершенно незаслуженно, эту сказочную жизнь. Из вежливости она упомянула нашу с ней встречу на приеме у Dior в Институте арабского мира, но таким безразличным тоном, что ее любезность прозвучала как стук ледяшки, упавшей наземь. Меня представили владельцу какого-то рекламного агентства и его жене, финансовому директору Генерального управления водными ресурсами и его половине, издателю дома «Альбен Мишель» и секс-бомбе, которая его сопровождала. Эта особа носила за всё про всё слабый намек на черную юбочку, а сверху что-то вроде прозрачной накидки того же цвета. Ее улыбка профессионального убийцы ясно гласила: «Осторожно, минное поле!» Среди всего этого старичья она выглядела приятным освежающим исключением. Я только мысленно помолилась, чтобы никто из присутствующих не сообщил ей, что я хозяйка модельного агентства, иначе не избежать мне танца живота.

Куда ни глянь, всюду сновали официанты. Один из них поднес мне шампанское в чаше размером с тазик, чем весьма удивил меня: в Париже уже десять лет пьют шампанское из высоких узких бокалов. Чтобы, упаси боже, не плеснуть на пол, я уселась на один из пяти (!) широких диванов гостиной. Она была просторна, как актовый зал, однако ее атмосфера дышала уютным, дремотным покоем. Комнату освещало великое множество ламп, но все они источали приглушенный или слегка тонированный свет. Стенные драпировки, изначально розовые или бежевые, выглядели так, будто их окунули в чай. Здесь царил искусно организованный беспорядок, а уж разложенные повсюду альбомы живописи можно было бы листать часами. Имелась тут и настоящая живопись — большая современная картина, стоявшая прямо на полу, прислоненная к комоду. Декоратор Сен-Клодов постарался на славу: этот салон, служивший для их презентации, создавал самый что ни на есть лестный автопортрет хозяев. Я сидела в приятном забытье, как вдруг ко мне подобралась красотка спутница издателя. У нее был ястребиный профиль и соответствующий характер.

— Обалдеть можно! Вы успели принюхаться к этой курице Клеманс? Она считает себя обязанной с ног до головы обливаться Guerlain, чтобы забыть про свою трудную жизнь в разъездах на «остине» между Franck & fils и Dalloyau.

Я была отнюдь не против слегка перемыть косточки хозяйке салона. Она, как и все мы, вела свой корабль по волнам денежного океана, но, в отличие от других, не довольствовалась малым, а стремилась урвать по максимуму. Дав волю глупой зависти, я внесла поправку: скорее легче представить Клеманс в магазинах Dior и Chanel, чем у Franck & fils. Юная хищница согласилась со мной.

— А вы только гляньте на свечи — они от Fauchon, а бокалы от Baccarat. Она покупает только известные марки. Ей не хватает вкуса понять, что вещи могут красивыми и без лейблов.

Ну и так далее. Она не скупилась на шпильки и никого не пощадила: ни Дармона («кажется, он ходит в министрах с тех пор, как я родилась на свет»), ни издателя («ему бы сделать липосакцию — только не жира, а самодовольства»), ни Поля («этот как опьянел от денег, так и не просыхает»)… Я не пожалела, что она удостоила меня беседы. Девочка была одета как для карнавала в Рио, но на этом торжественном съезде живых мертвецов только она и обещала хоть какое-то развлечение. Когда ее друг-издатель подошел к нам, чтобы вести ее к столу, Дармон представился ей и поздравил с тем, как отважно она носит такие прелестные декольте. Но красотку не так-то легко было смутить:

— Мы же находимся в двух шагах от площади Дофины. После ужина мой кавалер подвезет меня к Булонскому лесу. Так что мне не придется ехать домой переодеваться.

Я свирепо ущипнула Дармона за руку, чтобы он не вздумал предложить этой куколке свое сопровождение. Он обнял меня за талию и принялся шепотом изничтожать хозяйку дома.

— Три бокала у каждого прибора, подставки для ножей от Christofle и море белых роз посреди стола!.. Клеманс на расходы не скупится. Держу пари, что на десерт нас побалуют пирамидой «Roche d'or» от Ferrero. Хоть наизнанку вывернись, а эту левацкую страсть пускать пыль в глаза не скроешь, она неодолима, как скала.

Я привожу эти слова, поскольку они характеризуют Дармона лучше всяких аналитических документов в «Монд». Миттеран умело дурачил публику, а на самом деле грешил тем же снобизмом, что и его приспешники. Левые идеи совершенно не волновали их, зато атмосфера роскоши приводила в телячий восторг, как и всех неофитов: чайный салон Harrods, стеклянная крыша курзала в Пломбьере, причал довоенного Кнокке-ле-Зут[24] вызывали у них ностальгические вздохи. Долгие годы им приходилось слушать один лишь «Интернационал»; теперь они желали внимать только пианисту, играющему Шумана и сидящему на стульчике с белыми ножками и розовой атласной спинкой эпохи Людовика XV. В своем кругу они присваивали прозвища, вычитанные в «Поисках», всем важным шишкам социалистической номенклатуры; так, нынче вечером Клеманс звалась «мадам Вердюрен»[25].

Перед тем как сесть за стол, наш «месье Сегела»[26] обвел его влюбленным взглядом. Сервировка подвигла его на сентенцию:

— Жалко, змей не хватает, а то прямо как в раю!

Судя по размеренности его голоса, было ясно, что он строит свои фразы, точно шествует по дворцу, и что мы еще нескоро услышим конец его изречения. К несчастью для него, моя новая подружка испортила ему заготовленный эффект:

— Не волнуйтесь, зато я здесь!

Все рассмеялись, даже он сам, хотя при этом обвел ее взглядом холодным, как январское солнце, которое светит да не греет. Сен-Клод рассказал, что их «кооператив» отказался поселить в доме Джонни Холидея. Они организовали его встречу с жильцами. После часовой беседы старая графиня, которая принимала их всех у себя, проводила певца до двери и спросила, действительно ли его родной язык — французский. Не уточняя, за какое решение голосовал он сам, Сен-Клод хотел в скрытой форме дать понять присутствующим, что поощряет этот остракизм, хотя затем, разумеется, собирался его осудить. Однако бедняжка Клеманс не вытерпела и вмешалась слишком рано, объявив, что лично она этим очень довольна, и прервав тем самым тщательно взвешенную речь супруга, который остановил ее, понизив голос и принужденно улыбнувшись, словно делал выговор маленькой девочке, которую любят, но которая мало что понимает в разговоре взрослых. Атмосфера вечера слегка накалилась. Стараясь избежать острых тем, все набросились на президентские выборы. Никто и гроша не поставил бы на Ширака, этого бедного беззубого волка, вообразившего себя львом. Даже его «друг» издатель считал его трагической фигурой:

— У него есть и ум, и энергия, но одно мешает другому. Когда он с вами здоровается, вы еще пожимаете ему руку, а он уже на другом конце кабинета. В Елисейском дворце он заскучает. Ему нужны войны, раздоры, драмы…

У каждого из присутствующих было свое представление о Миттеране, но все сходились в одном: он наверняка выиграет, он слегка поумерит аппетиты капиталистов, и… все пойдет по-старому. Социализм Миттерана устраивал обе стороны: он служил интересам тех, кто страдал от несправедливости, но также интересам тех, кто на ней наживался. Дармон, которому полагалось носить нимб над головой, ни с кем не спорил и только иногда, извинившись, позволял себе короткую справку; гости вежливо выслушивали бывшего и будущего министра здравоохранения, чьи фразы неизбежно добавляли ложку цинизма в бочку восхвалений. Позже, уже ночью, он попытался открыть мне глаза на все это:

— В Париже следует узурпировать пороки, которых у тебя нет, и скрывать добродетели, которыми обладаешь. Я принадлежу к левым — иначе говоря, к тем, кто по определению должен вытаскивать на свет божий людские беды и носиться с ними, крича на всех углах о своем сострадании и упиваясь собственным благородством. Ввиду полной бесполезности этого занятия я не желаю им уподобляться. В правительстве должны работать не сестры милосердия и не монашки… Хотя бывают минуты, когда и я могу быть очень милым.

И в самом деле. В половине первого ночи он отвез меня на улицу Любек. Из учтивости сопроводил до самой двери. Из вежливости я пригласила его зайти выпить напоследок. Наделенный каким-то седьмым чувством, он уверенно направился к китайскому шкафчику, служившему баром (еще один такой же стоял в кабинете Сендстера в башне «Пуату»). Меня очень интересовало, откуда у него такая необыкновенная интуиция, но тут он подошел, и мне стало ясно, что для допросов ревнивой женщины минута не совсем подходящая. Я ужасно трусила. Физически он мне по-прежнему не нравился. Никогда еще ко мне не прикасался мужчина, настолько обделенный красотой. Вначале я держала глаза открытыми, устремив их в потолок, на портьеры, на гравюру… Потом, чтобы подавить смятение, стала вспоминать Фабриса. Но Дармон очень скоро вернул меня в настоящее, покрыв искусными поцелуями мои плечи, шею, грудь, лодыжки… Куда только девалась его властная, повелительная манера держаться. Он с божественной щедростью расточал время. Мы пошли в спальню, где не стали зажигать свет. И там, шаг за шагом, не принуждая себя, не чувствуя, что приношу жертву, а только наслаждаясь его близостью, я открыла ворота крепости…

Позже, глубокой ночью, он прошептал, целуя мои волосы, что «никогда этого не забудет». Он был далеко не первый, кто приносил подобную клятву верности, но мне очень хотелось спать, и я только успела высказать короткое сомнение:

— Никогда? Это очень долго.

Он оставил мои слова без комментариев, и я не настаивала. Время показало, как я была права.

Глава V

В семь часов утра позвонили в дверь. Дармон уже исчез. Как истинный джентльмен — не желая будить меня? Или как истинный невежа — не желая прощаться? Тайна. Пока я задавалась этим вопросом, еще не совсем продрав глаза и не придя в себя, во входной двери щелкнул замок. Никаких сюрпризов: это явился Сендстер, опять в шлепанцах. Мой хозяин, однако, еще старался соблюдать приличия: он держал в руке пакет с круассанами и объявил, что сейчас подаст мне чай в постель. Я поддержала его игру, сделав вид, будто очарована вниманием этого наглеца, беспардонно ввалившегося ко мне чуть свет. Но все же решила ему показать, что он такое же ничтожество: вышла из постели в чем мать родила и, не говоря ни слова, направилась в ванную, пройдя мимо него с полнейшим безразличием, как мимо стенки. Пока я накидывала пеньюар и споласкивала лицо, на что ушло добрых десять минут, папочка успел приготовить завтрак. Более того, он водрузил поднос на мою кровать — не иначе как вообразил себя в романе XIX века и надеялся, что я буду мило болтать с ним, лежа в постели в рубашонке до пупа.

Не спросившись, я взяла поднос и отнесла в гостиную; ему пришлось идти за мной. Этот мелкий мятеж не ускользнул от его внимания. Уязвленный, он тут же отомстил мне, задав хамский вопрос:

— Ну как, счастливы?

Вот скотина! Это называется лезть сапогами в душу! Неужто он думает, что я сейчас представлю ему полный отчет о наших ночных шалостях? Видимо, это унижение входило в программу моей дрессировки. С минуту я колебалась: пойти на подлость, притворившись сообщницей Сендстера, или послать его ко всем чертям? Бесполезно было искать ответ на его каменной физиономии: он глядел на меня пустыми глазами, как на огонь в камине. В конце концов я снова перевоплотилась в безупречно воспитанную молодую особу и ответила в высшей степени светским тоном, что вечер был просто очаровательный: Поль Сен-Клод принимает гостей как истинный аристократ. И что же вы думаете: к великому моему удивлению, этот номер с Золушкой, попавшей на бал, удался! Сендстер даже позабыл о Дармоне. Вполне вероятно, что этот с виду грозный тигр был попросту толстым порочным котярой. Все, что он хотел, — это вонзить в кого-нибудь когти с утра пораньше. И, поскольку я подкинула ему Сен-Клода, он в него и вцепился:

— Ну, этот артист как никто умеет работать на публику. Его дом украшал Ральф Лоран, его жену — Dior, а лацканы его пиджака — Джек Ланг. Сам он полное ничтожество, но, я гляжу, и вам сумел запудрить мозги. Впрочем, для этого его и держат.

Выпустив этот ядовитый заряд, Сендстер умял круассан. Пока он его запивал, я встала на защиту «ничтожества» — как-никак руководитель самой крупной французской лаборатории. Но Сендстер тут же добил его:

— Вы что, с Луны свалились? Да ничем он не руководит. Сидит-посиживает в шикарном кабинете на 35-м этаже своей башни, целые дни читает газеты и время от времени поглядывает на экран компьютера, вот и вся работа. Его подчиненные распродают вакцины «Пуату» по всему свету, а он только следит за боевым духом своего воинства. Эдакий Месье-Всё-О'кей.

Как алкоголики обожают поносить других алкоголиков, а скряги обличают в скупости других скупцов, я тоже терпеть не могу людишек, обливающих грязью свое окружение, — ведь это моя специальность. Вполне возможно, что Сен-Клод только тем и занимался, что надувал щеки с утра до вечера, но все-таки он был президентом компании «Пуату». В моих глазах этот факт, несомненно, искупал некоторые его сомнительные качества. Однако Сендстер воспринял мою реплику как личное оскорбление:

— Умные люди предпочитают держаться тени. Помните, у «Петрюса» я показал вам вице-президента «Креди де ла Сэн»? Этот «номер два» замешан во всех незаконных аферах банка. Рано или поздно он угодит в сети правосудия, как Русалочка Андерсена, но никто и глазом не моргнет. Когда разражается скандал, жертвуют первыми номерами, так что на растерзание отдадут его босса, а он преспокойно уйдет сквозь дырки в сети. И все потому, что не высовывается! То же самое произойдет и у нас, если дела пойдут скверно. Пока судьи будут разбираться с Сен-Клодом, нас уже и след простынет. Можете мне поверить, красавчик Поль обязательно сядет за решетку. Ну а пока пусть гуляет и пыжится.

— В общем, живем по закону джунглей.

— Именно так! Джунгли — это великолепно организованное место, где лев царит над зверями, но кончает жизнь растерзанным на куски, тогда как гиены довольствуются объедками его пиршества, зато доживают до старости.

Эти циничные мини-конференции приводили Сендстера в прекрасное расположение духа. С минуту он помолчал, мысленно перебирая один за другим свои ленивые расчеты. Затем, подобно кошке, играющей с еле живой мышью, еще раз куснул Сен-Клода:

— Поль считает, что если его назначил Миттеран и он сохранил свой мандат при Шираке, то ему нечего бояться. Он принимает себя за хамелеона. Но, когда фининспекторы вплотную подступаются к вашим счетам, лучше быть беленьким. А хамелеоны этот цвет не принимают.

На чемпионатах мира по лицемерию я всякий раз поднимаюсь на пьедестал почета. Итак, я ответила улыбкой на его сентенцию и замолчала. Это была удачная мысль: Сендстер встал. В нем все-таки было что-то от денди: произведя впечатление на аудиторию, он удалялся, не дожидаясь, когда оно потускнеет. Крайне довольный своей эффектной речью, он даже слегка подобрел:

— Будьте готовы к половине девятого, я отвезу вас в офис «Пуату». Сегодня утром вы подпишете свой контракт. Вас хочет видеть директриса кадровой службы. Это ее работа — знать персонально каждую осу из своего гнезда.

«Ягуар» ждал перед домом, как всегда, во втором ряду. Шофер открыл нам дверцу и протянул Сендстеру пачку газет. Все они, кроме «Фигаро», были английскими: «Times», «Financial Times» и «Guardian». Переделать Гарри Сендстера не мог никто. Это был Фальстаф, стопроцентный англичанин, крутее всех крутых, не лягушатник какой-нибудь. В этот утренний час нам понадобилось полчаса, чтобы доехать до квартала Дефанс. Сендстер высадил меня из машины до того, как зарулить на стоянку: мне не следовало идти в офис в его сопровождении. Я должна была появиться на входе как улыбающаяся дебютантка.

Башня «Пуату», с ее тридцатью пятью этажами черного тонированного стекла и конусообразной верхушкой, напоминала величественную, устремленную в небо ракету — или по меньшей мере медицинскую свечу, основу процветания фирмы. Десятки мужчин и женщин исчезали в разверстой пасти ее входа. От этого становилось жутко. Долгие годы они как проклятые корпели над книжками, чтобы пролезть в Политехническую или Высшую коммерческую школу; теперь они вкалывали, как каторжные, чтобы подняться вверх по иерархической лестнице. Что же они подумают обо мне, никчемной бездельнице? Приуныв, я побрела вдоль эспланады в поисках кафе. Но никаких кафе в поле зрения не было. Наконец я обнаружила одно — на краю света, в чреве огромного мрачного универсама. А затем все-таки решилась и переступила порог башни «Пуату». Это произошло 15 апреля 1988 года, в 9.30 утра.

Холл, облицованный черным мрамором, был размером с аэровокзал. Пять гигантских букв из серебристого металла, составляющих название «Пуату», спускались по вертикали с потолка до пола, занимая, по самым скромным оценкам, метров десять в высоту. Стайки служащих спешили к лифтам и разлетались по коридорам, всовывая карточки в электронные турникеты. В здании царила неприятная тишина. Я предъявила паспорт. Девушка-портье в черном костюме вручила мне бэджик и объяснила, как найти кабинет Люси де Вибер на 33-м этаже, в высших сферах. Я прошла по нескончаемо длинным коридорам, где только и слышалось что слабое гудение невидимых аппаратов. В кабинетах с распахнутыми дверями можно было видеть людей, прилежно уткнувшихся в компьютеры. Фантастическое зрелище — пчелы, собирающие добычу.

Добравшись до нужного этажа, я пошла по коридору; впереди шествовала важная пожилая дама, одетая в твид; она держала на поводке крошечную таксу, которая тащила ее вперед, — точь-в-точь буксирчик, тянущий за собой супертанкер. На плечах у дамы красовалось какое-то немыслимое боа из светлой норки. В таких местах чего только не увидишь. Но, главное, здесь сразу видят и засекают вас: очередная администраторша, улыбающаяся и крайне вежливая, перехватила меня и отправила на запасной путь, а именно в комнату ожидания, крошечное помещеньице без окон, затерянное в самом сердце этого гигантского механизма, где меня и забыли. На мраморном столике валялись брошюрки с описанием деятельности «Пуату». Движимая профессиональным усердием, я попыталась прочесть одну из них. Но этот талмуд оказался мне не по зубам. Колонки цифр, непонятные аббревиатуры — чтобы не потонуть в этом море статистики, нужно было цепляться за столь же загадочные отсылки типа: «Требует дополнительных справок. По трансфертам — см. стр. 12, по цифровым данным Брюсселя — стр. 26, по договору о социальных программах — стр. 31…» Я еще не прочла ни строчки, а мои нейроны уже рассыпались в прах. Подумать только: эти люди хотели замешать меня в свои дела! Я струхнула всерьез. Наконец ближе к одиннадцати за мной явилась новая администраторша. Мадам де Вибер ждала меня.

Такса уютно разлеглась в своей корзинке, положив вытянутую мордочку на подушку. Когда я вошла, она встала и неторопливо потрюхала ко мне. Я не собиралась унижаться до того, чтобы сюсюкать над этой ходячей сарделькой, и проигнорировала ее. Старушка, встреченная утром в коридоре, не спускала с меня зорких глаз. Она величественно восседала за письменным столом с бумагами, разложенными в идеальном, парадном порядке. Ни одна из них не лежала косо. Хозяйка кабинета наверняка подсунула себе под зад толстый справочник: в сидячем положении она казалась почти высокой. Меня пригласили сесть коротким мановением, словно Цезарь в Колизее, и я опустилась в низкое глубокое кресло. Теперь можно было начинать партию: хозяйка кабинета смотрела на меня свысока.

На первый взгляд она выглядела вполне симпатичной — эдакая Mamie Nova[27]: тщательно подвитые кудряшки, красивая седина с голубоватым оттенком. В воздухе нежно веяло старой кожей, пудрой и одеколоном — короче, ароматами «бабушкиного ридикюля». Однако бабуля и ее боа были начеку. Она хотела знать абсолютно все про мои дипломы, про мои предыдущие места работы, про мои запросы… Увидев платежки из моего агентства, она внезапно встрепенулась и бросила взгляд на фотографию в рамочке, стоявшую у нее на столе, — снимок ослепительной рыжей красавицы, ее внучки:

— Она мечтает стать моделью!

Сравнивая эту юную богиню со старой вислокожей гарпией, можно было констатировать, что природа развивается скачкообразно, однако я приберегла это мудрое рассуждение для себя. Я проявила чисто японское смирение. До сих пор восхищаюсь собственной выдержкой. Хотя Люси на все сто заслуживала свое прозвище — Люциферша, под которым ее знали все в «Пуату». Закончив свой допрос, она оглоушила меня безжалостным выводом:

— В общем, если я правильно поняла, ваше единственное выдающееся качество — это требование выдающейся зарплаты.

Я, конечно, люблю ясность, но, услышав это от старой карги, просто лишилась дара речи и с минуту сидела молча. Такой упрек предъявляют очень редко. Я лихорадочно соображала, какую же карту мне разыграть. И нашла только одну — моду. Решив прибегнуть к этой наживке, то есть намекнуть, что я могу открыть двери в агентство ее внучке, я заговорила самым резким и деловым тоном:

— В моей отрасли 30 000 франков — это гонорар некоторых топ-моделей за один день работы. Гарри Сендстер предлагает мне ту же сумму в месяц. Это отнюдь не золотое дно, и у него, несомненно, есть какие-то запасные варианты.

— Несомненно. И, думаю, даже очень много. Вот почему сверх ваших 30 000 франков он предоставляет вам еще и кредитную карту «Пуату». Что, впрочем, вполне естественно, ведь у вас будут немалые расходы.

Какие еще расходы? Я понятия не имела, о чем она говорит, но она этого не знала и слово за слово, как будто речь шла об очевидных вещах, раскрыла мне тайну:

— Это разрешение на испытания терапевтических средств в Африке с неба не упадет, ни завтра, ни послезавтра. Полагаю, что ваш друг, господин Дармон, посодействует нам в этом.

Не нужно и говорить, какой это был для меня шок. На несколько секунд я просто онемела и застыла на месте, тупо глядя в пустоту и раскрыв рот, как рыба на берегу. Потом, собравшись с силами, разыграла святую наивность:

— Какой господин Дармон — бывший министр здравоохранения?

Старухе не понравилось, что ее держат за идиотку, и она презрительно бросила, пожав пухлыми плечами:

— Нет, господин Дармон — сантехник.

После чего извинилась и вышла из кабинета, сказав, что ей не хватает каких-то бумаг. В один миг я пришла в чувство и выдралась из кресла, которое словно лежало на полу. Подойдя к ее рабочему столу, я сразу приметила стопку визиток с логотипом «Пуату-Дирекция». На всякий случай я схватила пять-шесть штук и запихнула к себе в сумку. Сарделька уже покушалась на мои щиколотки. Я села на место. Когда старуха вернулась, я снова выглядела маленькой примерной девочкой, в жизни не помышлявшей ни о каких шалостях. Она одарила меня улыбкой:

— Ну вот вы и приняты в наш сераль.

Похоже, меня в вежливой форме назвали «шлюхой». Люциферша не церемонилась в выражениях, как и доказала это позже. Но в тот день она еще прикрывала свою откровенность метафорами, и я предпочла думать, что она всего лишь обозначила этими словами мое официальное вхождение в штат дирекции. Затем, не вникая в подробности, я подписала бумаги, которые она передо мной разложила. И последний пункт: она хотела знать, понадобится ли мне кабинет здесь, в башне.

— Кто знает, может, вам захочется поработать.

Я не ответила, и ее сморщенную физиономию прорезала садистская ухмылка:

— Я, конечно, говорю в превентивном будущем времени.

Новая загадка: она опять расставляла точки над «i», а я не видела этих «i». На сей раз она мне помогла:

— Вы могли бы заходить туда время от времени. Сделать несколько звонков. Написать пару писем. Почитать женскую прессу. Чтобы секретарши знали вас в лицо. На всякий случай. А то вдруг вас в один прекрасный день попросят разъяснить источник ваших доходов. Ну и еще, конечно, из чистой дипломатии. Люди начнут злобствовать, если узнают, сколько вы получаете не ходя на работу. Они вас возненавидят.

Она излагала мне все эти предостережения, чтобы я повторила их Сендстеру, но в тот момент ее расчеты были мне непонятны. Кто тут мог меня возненавидеть? Я отмела эти страхи, пожав плечами:

— Ненавидеть меня? Это, конечно, разобьет мне сердце. Но ничего, я уж как-нибудь переживу такую трагедию.

Мой цинизм оскорбил ее до глубины души, но она не стала мне перечить. Эта старая усталая кошка была создана для мелких интриг, а не для открытых схваток. Более того, она соблаговолила улыбнуться и проводила меня до двери, обещав, что я получу свой контракт и кредитную карту сегодня же:

— Их пришлют к вам, на улицу Любек.

Сделав многозначительную паузу, она поправилась:

— То есть к нам…

Выйдя на эспланаду Дефанс, я ощутила такую легкость, что казалось, вот-вот взлечу на крыльях счастья. Люциферша была настоящей добренькой старой феей, из тех сказочных волшебниц, что превращают зиму в лето. Я буду купаться в деньгах и тратить их без счета. По крайней мере когда они у меня будут, ибо в настоящий момент, имея всего сто франков в кармане, я вернулась к себе на метро.

В этом состоянии нирваны Коро, висевший в прихожей, снова шокировал меня, как пощечина, своим нарочитым уродством. Да и вся обстановка была мне отвратительна. Тяжелые портьеры не пропускали даже ту жалкую толику света, что просачивалась сюда из узкой щели, какой была улица Любек; тут средь бела дня нужно было ходить с фонарем, чтобы не запутаться в коврах и ковриках. Нет, я посрываю все эти тряпки, выброшу в окно паласы, отциклюю добела паркет, покрашу стены в светлые тона… Вот и будет мне занятие. Причем сейчас же, не откладывая. И не подумаю спрашивать разрешения у Сендстера. У бедняги нет никакого вкуса, да и не будет никогда, ведь он-то не родился в Кергантелеке.

По внутреннему телефону я вызвала его дворецкого, весьма сексапильного индуса, который накануне тащил вниз по лестнице мой чемодан. Он был слишком смугл, но зато с дивными длинными ресницами; его мощный торс никак не соответствовал длинным, тонким, как ходули, ногам, модным на берегах Ганга, зато прекрасно соответствовал моим собственным вкусам. На всякий случай — а вдруг сгодится! — я постаралась обаять его. Ну а в качестве сегодняшнего задания указала на два шкафа, пару консолей, три ковра и два канделябра, которые нужно было немедленно спустить в подвал. Китайский шкафчик под бар и телевизор был настолько китчевым, что заслуживал особой судьбы. Сендстер, видимо, давно приучил своего дворецкого к экстравагантным выходкам жильцов, ибо тот счел мою просьбу абсолютно нормальной и ответил, что домовые службы «Пуату» займутся всем этим сегодня же. Я моментально успокоилась и предложила ему выпить со мной чаю, надеясь выведать побольше информации о нашем с ним дорогом хозяине. Но тут я потерпела фиаско: он с улыбкой отклонил мое приглашение. Что ж, он ничего не терял, еще успеется.

Для начала я вернулась к себе, то есть к Фабрису, потому что, живя с ним, никогда не бываешь «у себя». Я хотела забрать оттуда кое-какую одежду, туалетные принадлежности, книги, наши CD, постер Эдварда Хоппера[28]… В это время дня Фабрис должен был обедать в ресторане. Но я плохо рассчитала: он еще нежился в постели. Раскинувшись на подушках, он покуривал и грезил наяву. Никаких перемен не было и никогда не будет: утренние часы для него не существовали, только ночь имела значение, долгая и непредсказуемая. В ожидании ее он послал Анику в агентство — работать вместо меня. А сам очаровательный принц заглянет туда попозже, к чаю. Настоящий трутень.

Мое возвращение как будто не застало его врасплох. Он встретил меня веселым смехом, счастливый, точно дитя, которого угостили конфеткой. Трудно представить, что ему уже стукнуло 35 лет, на четыре года больше, чем мне! Он выглядел как минимум на десять лет моложе. Этот юный бездельник никогда не отягощал себя никакими заботами. Вот поэтому-то он и будет вечно зеленым и нежным, словно молодой кустик салата. Мне безумно захотелось броситься на него. Эти маленькие, прилегающие к голове уши, этот короткий прямой нос, эти пухлые, но не толстые губы, и белокурые, разметавшиеся по лбу пряди, и гладкая, светлая, широкая грудь… Ох, у меня прямо слюнки потекли. Я бы охотно насладилась безжалостной и дружеской атакой моего мужа. И даже решила сказать ему об этом:

— Ты меня знаешь, Фабрис, я человек прямой и откровенный…

— Это правда, — прервал он меня, — я тебя знаю: ты откровенна. С этим все ясно. А теперь продолжай: я умею переводить твое вранье.

Его слова пресекли мои поползновения, но возражать я не стала. Фабрис никогда не спорит: стоит мне занервничать, как он приносит извинения и берет все сказанное назад. Это самая застенчивая натура на свете и самая скрытная — иными словами, внешне самая что ни на есть пустая. В результате никто не принимает его всерьез, но никто не может устоять перед его шармом. Вот и теперь произошло то же самое: он бросил мне в лицо обидную правду, а я села к нему на постель, и мы начали болтать как ни в чем не бывало. Ему было известно обо мне почти все, он знал о роли Сендстера, пренебрежительно упомянул Дармона и «Пуату»… Похоже, мой отец держал его в курсе каждого эпизода моих приключений. И они не очень-то ему нравились.

— Ты воображаешь себя хитрой бестией, но тебе нужно быть начеку. Ты влезла в рискованную авантюру, с которой можешь не справиться, ради людей, которые подставят тебя в любой момент. Вся эта история дурно пахнет. Так что остерегись. И фиксируй все, что делается вокруг тебя.

Вот так с ним всегда. Мой супруг, аппетитный, как спелое яблоко, по идее, должен был бы иметь нулевой QI, однако он совсем не глуп, напротив, и неизменно доводит свои рассуждения до логического конца.

— Во всяком случае, старайся не выходить за рамки закона. Сто раз прочти каждую букву своего контракта. Потребуй, чтобы тебе дали кабинет в башне «Пуату». Порядок в документах — все равно что добродетели: ни одна из них не нужна, но если их не иметь, то и от пороков пользы не будет.

С ума сойти! Неужто наша юная шведка заставляет его читать Шопенгауэра?

К счастью, Фабрис вспомнил о своей дежурной сверкающей улыбке и начал разглядывать меня так, словно мерку снимал. Живя среди топ-моделей, этих ходячих мумий, он явно находил мои округлости привлекательными. Он погладил меня по руке, как будто хотел снова оценить нежность кожи, о которой сохранил приятные воспоминания. Я шепотом, но не очень уверенно выразила опасение, что для интимной близости выбран неподходящий момент. Фабрис ответил, что я, вероятно, права, он и сам задает себе тот же вопрос, но все же решил изучить ситуацию более тщательно… Изучение прошло великолепно, и я ушла совершенно очарованная. Как истый джентльмен, он проводил меня до самого дома в машине, чтобы я не утруждала себя тасканием чемоданов, набитых одеждой. Это было более чем любезно с его стороны. И более чем великодушно. Великодушно до такой степени, что в момент прощания, на тротуаре улицы Любек, я даже растрогалась:

— Но ты меня все-таки любишь или нет?

Он натянуто улыбнулся.

— Бедная моя девочка, ты уже не знаешь, на каком ты свете. Барахтаешься во всех этих тайнах, и твоя правая рука не ведает, что творит левая. Ты способна изображать Мату Хари так же, как я читать проповеди в Соборе Парижской Богоматери. Но зато твоя красота все искупает.

Он был прав. Но не совсем. Как бы то ни было, тогда я была уверена, что он заблуждается.

Глава VI

Кредитная карточка заманчиво золотистого цвета была украшена моей фамилией и логотипом «Пуату». Через пятнадцать минут после ее получения я уже входила в бутик Mugler на авеню Монтень. По каким-то неведомым признакам, которые никогда не ускользают от продавцов, они сразу почуяли, что к ним пожаловала завидная добыча. Для начала я провела лишь разведывательный рейд и, твердо решив не безумствовать, истратила всего 15 000 франков. Естественно, я не собиралась обременять себя свертками, а оставила им адрес своей квартиры. Перейдя улицу и оказавшись у Dior, я не устояла и купила сумочку Lady Dior, ставшую модной благодаря леди Ди, и в придачу несколько безделушек, которые должны были доставить удовольствие моей матери. Бережливость не то качество, коим нужно злоупотреблять. Раз уж я попала в сказку, пускай она будет расцвечена всеми цветами радуги.

Несколько дней я раздумывала, не потребовать ли мне в самом деле кабинет в башне «Пуату», но потом отказалась от этой мысли. К чему осложнять себе жизнь? Если им потребуется мое присутствие, они знают, где меня найти. Я предпочла заняться новым дизайном своей квартиры. Меня привлекал строгий стиль, лишенный украшательства, но моя мать воспротивилась этой крайности. Чердаки Кергантелека были битком набиты выцветшими «морскими видами», ободранными вольтеровскими креслами и колченогими столиками, оплатить которые она намеревалась заставить, притом втридорога, фирму «Пуату». Для этого она попросила меня раздобыть на блошином рынке фальшивые чеки и продумать, как удачнее сочетать старину с современностью и пустотой. Трудности часто стимулируют талант, и в конечном счете эти несколько древностей не могли очень уж грубо нарушить общую гармонию, совсем наоборот.

Наконец-то солнце заиграло на стенах, отмытых и выкрашенных в легкие веселые цвета. Темные паласы были сосланы в чулан, а ковры в подвал. Отциклеванный и покрытый лаком паркет заблестел, как ледяной каток, и пройти по нему в носках или чулках, неся поднос, стало весьма проблематично. Сендстер даже не думал оспаривать мои планы. Что ни день он являлся и забирал то портьеры, то тумбочку под телевизор, то столик для своего маленького замка на Мальте, единственном «английском» острове, чей климат он хорошо переносил, а уж банковскую систему просто обожал. Все мои инициативы его вполне устраивали. И только в одном пункте он был непреклонен, потребовав украсить огромным зеркалом стену, обрамлявшую камин, как раз там, где я собиралась разместить книжные полки. Мне была противна эта вызывающая безвкусица, тем более что он желал зеркало с тонированным стеклом. Я, конечно, не была юной непорочной девой, взращенной у чистого источника, но категорически не желала жить в борделе. После бурных споров мне удалось добиться лишь одного — чтобы зеркало было нетонированным. Итак, он достиг своей цели, и комната стала похоже на казино в Лас-Вегасе. Впрочем, зеркало зрительно увеличивало ее и освещало так удачно, что я сдалась. И хорошо сделала, потому что Сендстер все равно не уступил бы. Но этим не ограничилось: люди из его секретной службы встроили зеркала без амальгамы по бокам камина, в стену, за которой располагалась маленькая гардеробная при моей спальне. Более того, они вмонтировали микрофоны в оба дивана и под обеденным столом. Таким образом Сендстер, затаившись в этой мини-обсерватории, мог видеть и слышать все, что происходило и говорилось в моем прелестном салоне. И притом без всякого риска, что шпиона накроют за этим занятием: дверь каморки была скрыта в платяном шкафу напротив моей постели.

В течение тех месяцев, что я прожила на улице Любек, Сендстер организовал около десятка тайных вечерних приемов. Я играла роль хозяйки салона и записывала на пленку беседы гостей. На многих таких ужинах за столом сидели высокопоставленные африканские чиновники и их так называемые оппоненты, в частности конголезцы. Но так же часто бывали здесь и французские политические деятели, вполне респектабельные личности, желавшие по каким-то необъяснимым причинам встретиться с людьми, которых трудно было назвать почтенными. Сендстер никак не комментировал эти встречи. Ему было важно лишь запечатлеть их.

— Воспринимайте эти кассеты и фотографии как страхование жизни. Когда наши фокусы перестанут их забавлять, они трижды подумают, прежде чем обрубить нити, на которых пляшут наши марионетки, если узнают, что они спутаны с их собственными.

Вот так обстояли дела, и мне оставалось только подчиняться. Впрочем, даже если бы диктаторские замашки Сендстера и подстрекнули меня к мятежу, моя мать живо пресекла бы это стремление к независимости. Она дожила в бедности до шестидесяти лет, как вдруг перед ее семьей замаячила перспектива богатства, и она не собиралась упускать его. Желая удостовериться в моей лояльности, она совершила вылазку в Париж, прихватив с собой и отца. Такого с ними не было уже целых три года. Официально это объяснялось необходимостью проследить за обновлением моего жилья. На самом же деле мать приехала, чтобы надавать мне инструкций.

В тот момент она была преисполнена энтузиазма, и квартира ей понравилась. Ее вкус выражался в отрицательных вкусовых эмоциях; мой дизайн не вызвал у нее таковых, с чем она меня и поздравила. Сама она, благодаря фондам «Пуату», отреставрировала лестницу Кергантелека, источенную короедом и грозившую обрушиться, а теперь собиралась вымостить заново парадный двор, чей волнистый рельеф выглядел, конечно, весьма романтично, но был опасен для ног. Излишне говорить, что она почитала «Мсьёсендстера» (она произносила эти два слова слитно, точно единое целое) как одного из богов-покровителей нашей семьи. Мой отец, менее восторженный, спросил, дозволено ли ему будет когда-нибудь узреть этого фокусника. Обычно мать обращалась с ним как врач с пациентом, но тут она взбесилась не на шутку, забыв и про капельницу, и про инвалидное кресло:

— Замолчи, ради бога, бедный мой Шарль! Мсьёсендстер — последний человек, которого нужно опасаться. Какое счастье, что не все проводят свою жизнь, лежа с грелками в постели и дрожа от страха! Такие люди, как он, и движут вперед общество.

Отец возразил — не сразу, а медленно и раздумчиво, заранее готовясь взять назад свои слова и явно сокрушаясь, что ему приходится осуждать подданного великой Англии, страны, которую он всегда превозносил до небес:

— Я не доверяю людям, у которые больше не осталось потребностей, но остались желания. Это аморально.

Как он только осмелился это выговорить?! Моя матушка вскипела пуще прежнего:

— Ах аморально, скажите, пожалуйста! Да твоя мораль — это зонтик, который слабаки придумали, чтобы укрываться от сильных. Ты критикуешь энергичных людей так, словно в жизни не слышал про лодырей. Лично я восхищаюсь Мсьёсендстером, и мне не терпится выразить ему нашу признательность и дружеские чувства.

Она не скупилась на выражения восторга. Более того, увидев наблюдательный пост, оборудованный за спальней, она принялась громогласно нахваливать гениальность Гарри; тем временем мой отец оторопело взирал на зеркало, как будто уже читал в нем предвестия моего заключения в тюрьму Флери-Мерожи. Мать была на седьмом небе от счастья: человек, подобный Талейрану, — нет, куда там, самому Черчиллю! — взял в свои руки судьбу ее дочери. Этот факт будет вдохновлять ее на дальнейшие подвиги. Уже теперь она оплачивала работы в Кергантелеке только наличными, чтобы ни перед кем не пришлось отчитываться в источниках своих доходов. А в мечтах видела, как мы скупаем для себя весь остров Монахов:

— Я верну нашей семье ее прежнее место.

— Вот именно, — прошептал отец, — место в долговой яме.

Бедняга был не способен жить такими бурными упованиями изо дня в день. При одном только слове «авантюра» у него начиналась экзема. А мать, наоборот, при первой же возможности начинала строить воздушные замки. Ее глаза сверкали опасным блеском.

— Всю жизнь мы прозябали в этой старой развалюхе со сквозняками. А теперь сможем позволить себе все что угодно, хоть молочные ванны.

— Бедняжка Перретта, не слишком ли ты увлеклась? Смотри не захлебнись в этом молоке.

Спасайся кто может! Если уж отец назвал свою половину Перреттой[29], плохи мои дела; в воздухе запахло семейным скандалом. Я поспешила объявить, что заказала столик в «Фуке», сверхразорительном заведении на Елисейских полях, куда уже привыкла регулярно захаживать. Мать в полном восторге побежала переодеваться. Отец в самом мрачном настроении отправился посмотреть на строительство пирамиды Лувра, назначив мне (исключительно мне с ним!) встречу в четыре часа — возле «Аркадских пастухов». Пуссена, уточнил он на всякий случай.

В ресторане моя мать, которая всегда хвастала тем, что с первого взгляда распознает суть человека, показала себя главным образом экспертом в искусстве замечать одну лишь видимость. Вокруг нас сидели звездочки всех калибров в компании таких же кавалеров, однако матери хватило для счастья нескольких лиц, увиденных ею на телеэкране; она вообразила, что попала в святая святых. Судя по ее светскому, мечтательному полушепоту с восторженными нотками, она витала в облаках сладкого предчувствия нашего грядущего благоденствия. Мимо нас прошествовала дама, похожая на американку, с потрясающе искусной укладкой, в бледно-зеленом, оттенка хлорофилла, ансамбле. Она поздоровалась с другой дамой, сидевшей за соседним столиком; эта ее подружка была облачена в оранжево-мандариновые тона, и вместе они напоминали пару шариков шербета «Бертильон». Их не растрепал бы даже ураган: когда они обнялись, на нас густо пахнуло лаком. Вдохновленная этой картиной, мать приступила ко мне с нравоучениями, в которых приличия были отодвинуты на задний план. Если коротко, она советовала мне не строить из себя святую невинность и хватать все что подвернется, не ожидая особого приглашения. Она не церемонилась в выражениях:

— Извлеки урок из своих неудач и не повторяй их. Вспомни, как ты себя вела в школе, на устном экзамене на бакалавра: кончилось тем, что тебе вкатили десять баллов, тогда как весь год ставили не ниже восемнадцати. А в 25 лет ты посадила себе на шею этого бездельника вместе с его модельным агентством. Так вот, хватит дурить. И, главное, веди себя поумнее с Мсьёсендстером.

На мой взгляд, единственный урок, который следует из наших ошибок, заключается в том, что их будут повторять и повторять. Меню, которое нам вручили, тотчас же подтвердило мой вывод. Все самые аппетитные блюда носили имена прославленных завсегдатаев ресторана: салат из зеленой фасоли имени Жоржа Кравена, томатный мусс имени Робера Оссейна, «плавучий остров» имени Жозе Артюра… Я разъяснила официанту, что не желаю видеть за столом никого из этой троицы отравителей, пусть прикажет им подождать на кухне. Моя мать возмущенно затрясла головой: нет, ты неисправима! С таким мерзким характером ты мне все дело испортишь! В утешение я обещала пригласить ее на ужин с Сендстером. Эта радужная перспектива вновь вернула ее к приятным мечтам. Впрочем, ничего особенно грандиозного в них не было: просто она вот уже тридцать лет мечтала делать покупки на авеню Монтень. По окончании трапезы я отвезла ее туда. Сама же отправилась в Лувр и едва успела выяснить, где прячется этот знаменитый Пуссен, как пробило пять часов.

Отец сидел на диванчике, перечитывая свои записи. Он как будто и не заметил моего опоздания.

— Я тут не скучал. Лучше уж пообщаться с Пуссеном, чем без конца слушать, как твоя мать сравнивает проценты по вкладам в «Сосьете Женераль» и в «Кэсс д'Эпарнь».

Он взял меня под руку, и мы прошлись по залам. В конце концов он признался, что не так уж любит Пуссена.

— Невозможно выразить меньше, чем он, — при таком обилии образов. Вдобавок он не боится никаких нелепостей: на одном и том же полотне видишь спереди озеро, залитое солнечным светом, а на заднем плане — вязы, согнутые под ураганным ветром. Он обрел славу скорее благодаря дурному характеру, нежели своей кисти: ослушался приказа Ришелье покинуть Рим и вернуться в Париж и тем самым сразу же превратился из обыкновенного художника в выдающуюся личность. За сей дерзкий поступок интеллигенция удостоила его своей вечной признательностью. Но ты только взгляни на его деревенские пейзажи: до чего же они расплывчаты и вязки! Он пытается изобразить развевающееся одеяние Аполлона, а я не чувствую здесь даже легкого дуновения…

И так далее в том же роде. Ведя свой неторопливый тихий монолог, он постепенно привел меня к мастерам своего обожаемого XVII века — это был, конечно, Лесюэр, но еще и Лагир, и Стелла, и другие — впрочем, я их всегда путаю. У отца был дар видеть то, что ускользало от внимания всех других. Он подмечал не только далекие вязы под грозовым ветром, но и такие черточки, которые вообще отсутствовали. Бланшар приводил его в восторг.

— Вглядись хорошенько в это большое полотно — «Марию Магдалину». От лба до грудей ты не увидишь ни одной рисованной линии, лишь игру красок и света. От нее веет радостью. Вот он — французский дух, во всей своей чувственной полноте. Это была эпоха, когда религия обрела оттенок некоторой вольности и Париж изобрел такой вид искусства — плотского, поверхностного и праздничного. Эпоха, когда Франсуа де Саль[30] опубликовал свое «Введение в благочинную жизнь», первый бестселлер нашей литературы, разновидность куртуазного романа, в котором прекрасная дама носит имя Мария, Иисус походит на Ланселота Озерного, а молитва очень напоминает салонную беседу. Потом были даже опубликованы стихотворные варианты этой книги. Ну да ты и сама это знаешь…

Я ровно ничего не знала, но видела сияющие отцовские глаза. Когда он любовался картинами, его страх перед реальной жизнью таял, как дымок под ветром. Он то брал меня за руку, то сжимал плечо; блаженная улыбка придавала хитринку его ясному лицу человека, не способного на приступ гнева. Проходя по залу, где висел «Брак в Канне», он пустился в рассуждения об аппетите Веронезе, который обожал писать торжественные застолья — у Симона Фарисея, у Левия, у папы Григория Великого… Этим насмешливым пренебрежением к священным коровам и столпам культуры он очень напоминал Дармона, только был красивее его. И благороднее. А также старозаветнее: в глубине души он тосковал по временам кюре в сутанах, ни в одной романистке не находил таланта мадам де Севинье[31] и считал импрессионистов «слишком поздними» для себя. К семи вечера, когда музей начал закрываться, мы обошли столько залов и осмотрели столько картин, что я уже ног под собой не чуяла. А отец, свеженький, как огурчик, мог бы еще ходить и ходить. Но вместо этого мы отправились выпить чего-нибудь в кафе Пале-Рояля.

Восторги моей матери по поводу Сендстера выглядели слишком театрально, чтобы быть искренними, но отец никак не мог понять, куда его вовлекает дорогая супруга:

— Она всегда производила впечатление уравновешенной натуры, но в данном случае просто пугает меня. Она как будто свихнулась, ей все мало и мало. Умоляю тебя, не поощряй мать в ее безумствах.

Я обещала, но мой бедный папа сразу понял, что будущее не сулит отдохновения, о котором он мечтал для всех нас. И в самом деле, два дня спустя, накануне отъезда моих родителей на остров Монахов, Сендстер зашел познакомиться с ними. Очень элегантный, крайне любезный, он расписал им фирму «Пуату» как элитный клуб, членство в котором считается хорошим тоном. Затем вскользь, как бы между делом, сообщил интригующим тоном человека, способного открыть вам двери в рай, что их дочери предстоит регулярно участвовать в заседаниях административного совета. Эти слова вызвали у моей матери нечто вроде оргазма. Ей пришлось срочно влить в себя второй бокал шампанского. Вслед за чем она незамедлительно пригласила Сендстера провести уикенд в Кергантелеке. Услышав это предложение, мой отец в бессильном ужасе закрыл глаза, словно на него рушилась лавина. К счастью для него, Сендстер не захотел променять отдых в Сассексе на перспективу мокнуть в Морбиане. Во Франции он ценил только Прованс, сухой, прокаленный солнцем и удушающе-жаркий летом, мертвый зимой и полный любителей аперитива «Казанис» круглый год; по его словам, это была единственная наша провинция, годная для обитания…

Я представляла себе административный совет как мирное сборище дряхлых, едва ковыляющих на тощих ножках старичков, которых извлекают из нафталина дважды в год. До сих пор не знаю, так ли это, ибо меня пригласили всего лишь на обед, устроенный несколькими членами правления «Пуату» на 34-м этаже нашей знаменитой башни, самом роскошном из всех, том самом, где фирма принимала важных гостей, которых требовалось соблазнить и привлечь к делам. Широкий коридор с великолепными панелями светлого дуба тянулся вдоль анфилады салонов и столовых, носивших самые что ни на есть громкие имена. В салоне «Версаль», где проходила трапеза, сквозь широченное, минимум десятиметровое, окно был виден сверху весь Париж и, в частности, величественная магистраль, которая тянулась до Триумфальной арки и дальше, до самого Лувра. Метрдотель в белом пиджаке разносил аперитивы. Я робко попросила стаканчик «Перье». Другие гости, как видно, завсегдатаи этих мест, пили виски или шампанское. Я была здесь единственной женщиной. Какой-то обаятельный старый господин представился мне и сообщил, как он рад принимать бретонку с острова Монахов. Похоже, все они отлично знали, кто я такая. Он рассказал, что часто плавал в нашем заливе, когда служил на флоте, где начинал судовым аптекарем и дослужился до звания контр-адмирала. Теперь он работает в «Пуату» и занимается изысканиями в области гематологии. В ответ я бессмысленно улыбнулась ему, поскольку ровно ничего не могла сказать по поводу столь захватывающей профессии. Храбрость покинула меня. Почувствовав мой страх, Сендстер сжал мне плечо:

— Без паники, малютка. Адмирал Фуке — типичный кабинетный вояка, который выигрывал морские сражения разве что в водоеме Тюильри. Он здесь только для блезиру. С учетом скромного контракта, который обеспечивает вам доход, его нельзя было не пригласить сегодня. Но не робейте, наше дельце касается только Поля, Дармона, вас и меня. Все остальные — только ширма. Побеседуйте с ними о погоде, о природе, и хватит с них.

Слегка успокоившись, я начала разглядывать гостей. Они выглядели вполне респектабельно и вовсе не походили на молодых, поджарых и голодных волков, которые обычно охотятся всей стаей в штаб-квартирах крупных фирм. Тип Сендстера распространен больше, чем можно себе представить. Пример не заставил себя ждать: вторым ко мне подошел пожилой толстяк с носом картошкой и пухлыми щеками томатного цвета — судьба явно ходила за ним по пятам, гремя вилкой. Оказалось, что, несмотря на свой облик торговца гусиной печенкой на рынке в Оше, он долгие годы колесил по миру и продавал молекулярные сцинтиллографы, будучи самым опытным французским специалистом в этой области. Более того, он свободно говорил на шести языках, в том числе и китайском. Эта лавина знаний в сочетании с плебейской внешностью просто лишила меня дара речи. Наверное, он счел меня круглой дурой. К счастью, тут вошел Поль Сен-Клод.

В салоне по-прежнему царил легкий хаос, однако в присутствии босса все как-то подтянулись, стараясь не упускать его из поля зрения, даже те, кто до сих пор держался особняком. Он был на «ты» с большинством гостей и всех встречал сияющей улыбкой, но некоторые суперважные шишки вставляли в каждую свою фразу «господин президент» так, словно считали себя его лакеями. Его важный размеренный голос еще больше усиливал впечатление исходившей от него спокойной силы. Он поцеловал мне руку, поздравил с поступлением в фирму, представил целую армию своих заместителей, затем взял под руку и повел к столу, где попросил сесть справа от него. Там он коротко рассказал присутствующим о моей блестящей карьере в мире моды, на удивление точно обрисовал мою роль в работе агентства Фабриса и объявил, что теперь, вспомнив о своем дипломе Школы политических наук (первый сюрприз для меня!), я решила вернуться в ту область, где смогу с наибольшей пользой применить свои знания, а именно в область общественных отношений. Все с той же сияющей улыбкой он попросил меня поправить его, если он что-то изложил неточно. Каждое его слово было наглой ложью, но этот вымышленный персонаж мне очень понравился, и я не стала перечить, подтвердив:

— Вы абсолютно правы.

После чего он сообщил, что мне предстоит работать над проектом «СПИД-Заир», но перед тем, как обсудить это, ему нужно задать несколько вопросов другим гостям. Мое присутствие явно мешало свободному обмену мнениями, и мужчины быстренько разделались с текущими вопросами, прибегнув к техническим терминам, в которых я не поняла ни единого слова. Все эти люди работали с зарубежными странами, и одни только названия этих стран-партнеров звучали как нежная музыка, как тихий шелест банковских купюр, но не более того. В области медицинских патентов молчание — основной и нерушимый закон. Однако внезапно в разговоре об Индии прозвучало слово «комиссионные», столь неуместное здесь, как будто на стол плюхнули бачок с овощными очистками. Все было ясно: чиновник, ответственный за досье, потирал себе запястья, как будто на них уже сомкнулись наручники. В довершение всего, он бросил слова «злоупотребление общественными фондами». Я решила приобщиться к делам и спросила тоном наивной институтки, о чем идет речь. Сендстер расхохотался в ответ:

— Этим занимаются все, моя дорогая. Но не беспокойтесь, все в рамках закона. Для правильного подхода к коммерческому кодексу требуется скорее искусство, нежели научные знания.

Наконец дошла очередь и до меня. До сих пор, беседуя со своей очередной правой рукой, Поль ограничивался уклончивыми формулировками, косвенными одобрениями или немыми отказами, которые выражались отрицательным покачиванием головой. Его паузы были так тверды и неприступны, словно их закатали в пластик. Я боялась, что он и тут начнет прибегать к недоговоренностям, в которых ничего не пойму. Напрасная тревога: он определил мою миссию в высшей степени ясно и недвусмысленно:

— Видите ли, Ариэль, первая же лаборатория, которая сможет предложить людям вакцину против СПИДа, моментально станет властелином мира. Наши исследовательские группы намного обогнали другие фирмы, но нужно очень быстро провести испытания этих терапевтических разработок. Я не сомневаюсь, что скоро нашими главными клиентами станут жители северных стран, но сейчас нам, конечно, будет гораздо легче найти подопытных кроликов среди южных народов. У некоторых это вызовет возмущение, но давление со стороны жертв СПИДа будет таково, что если западные правозащитники и поднимут шум, то чисто формально. Зато государственные и международные организации начнут совать нам палки в колеса. Такая уж у них роль. Особенно здесь, во Франции, где власть обожает кутаться в тогу морали, стараясь при этом не слишком усердствовать, чтобы, боже упаси, не нарушить установленные правила игры. Итак, мы хотим провести большую серию испытаний лекарства против СПИДа в Африке, и для этого нам требуется поддержка французского правительства. Я называю это поле деятельности «африканским заповедником» не для красного словца. В случае согласия правительства перед нами откроются все нужные двери, а голоса противников тут же смолкнут. Только вот в чем проблема: наш большой друг Александр Дармон будет долго колебаться. Он похож на своего хозяина Франсуа Миттерана: ему так же трудно принять решение, как корнелиевскому герою. Он любит одни полумеры. К сожалению, если он сейчас же не даст «добро», все наши упования на эксклюзивность проекта развеются как дым. Вот в чем и состоит важность вашей миссии. Миссии в первую очередь финансовой, так как на карту поставлены огромные средства. И во вторую очередь моральной, поскольку мы явимся, так сказать, отважными первопроходцами в области лечения СПИДа, а социалисты больше не желают брать на себя никакого риска…

Ну вот, теперь все стало предельно ясно. Я-то возомнила, будто вытащила счастливый билет, а на самом деле мне попросту поручали соблазнить некрасивого мужика, с которым и спать-то можно было только с закрытыми глазами, — чтобы убедить его самого закрыть глаза на циничные опыты некой французской фирмы. Меня затошнило от омерзения, во рту пересохло. Я с трудом выговорила, что сперва должна как следует изучить документацию. Сендстер бросил на меня грозный взгляд, от какого и молоко скисло бы. Похоже, он надеялся, что я объявлю прямо тут, за столом, что поговорю на эту тему с министром сегодня же, как только лягу с ним в постель. Я не доставила ему такого удовольствия. И вполне понятно почему: мне уже было не до смеха. Все мои иллюзии разлетелись вдребезги. От меня требовали, чтобы я полностью порвала со своим прошлым. В области моды СПИД был священной коровой, и мне не простили бы любого неверного шага. Вздумай я продавать атомные бомбы талибам, одеяла с электроподогревом — саудитам или холодильники — эскимосам, никто бы мне и слова не сказал. Но наживаться на вакцине анти-СПИД — такого греха мне не забудут до конца жизни. Друзья покинут меня. Это я поняла в первый же миг. Меня словно громом ударило. Нужно было мгновенно решать, соглашаться или бросить все на полпути. Я не колебалась ни секунды. Первым делом завладеть ставкой. А потом уж думать дальше. Ну а пока я даже не собиралась притворяться, что мне весело. И больше не раскрыла рта до самого конца ужина.

Глава VII

Поль небрежно, словно это само собой разумелось, бросил, что мне понадобится гардероб. У Mugler на меня уже просто молились: удивляюсь, как только я не протерла до дыр их зеркала, вертясь перед ними в десятках платьев, одном за другим. Мне хотелось иметь туалеты на все случаи жизни, так как Дармон водил меня с собой всюду: на матчи Ролан-Гарроса и в Оперу, на прием в чешском посольстве и на дружеский коктейль в коммуне близ Ванна, в его избирательном округе (то есть в моем). Но одно я должна уточнить: если он и принял меня в число своих приближенных, то никогда не расспрашивал ни о моей деятельности, ни об источнике моих доходов. Он знал, что я работаю в службе «общественных связей» «Пуату» — просто знал и все. Однако хочу добавить, что моя скрытность стоила его такта: по совету Сендстера я не затрагивала вопрос об африканских медикаментозных испытаниях. И в самом деле, лучше было подождать, пока Поль сам не обсудит с министром ставки в этой игре. Сендстер рассчитывал принять участие в их беседе, и, на мой взгляд, совершенно напрасно, так как Дармон не выносил его.

— Ваш друг Сендстер действует мне на нервы. Слишком уж его много. Когда он садится рядом со мной, его присутствие так меня стесняет, словно за мой стол уселся официант и начал пожирать салат из помидоров. Я его терпеть не могу, это сильнее меня.

Он сильно преувеличивал. На самом деле они с Сендстером были два сапога пара и отлично понимали друг друга. В 20 лет оба изучали медицину, в 30 отправились практиковать наудачу в дальние края, в 40 избрали для себя власть. И оба были прожженными циниками. Позже, в кабинете следователя, я узнала, что они часто встречались тайком от меня. Но в то время, весной и летом 1988 года, я об этом и думать не хотела. Дармон завораживал меня. Непредсказуемый, как кошка, он всегда появлялся неожиданно и исчезал по-английски. Мог быть отечески добродушным или мрачным, как туча; обращался со мной то с наглой снисходительной фамильярностью, то с умным обворожительным юмором. Больше всего мне импонировало в нем отсутствие претенциозности. Франции не было места в его разговорах. К политической обстановке в стране он относился с иронически-насмешливым пренебрежением человека, который берется за все, никого и ничего не уважает, работает спустя рукава, а, запоров дело, иронически пожимает плечами. Ни один министр еще не трудился над своими досье с таким вызывающим легкомыслием. Дважды в день посыльный на мотоцикле привозил мне от него нежные записочки. А цветочные магазины доставляли в мою квартиру великолепные букеты «по заказу канцелярии министерства». Однажды в среду, после ланча, Дармон стащил у меня тоненькие трусики, сунул их в нагрудный карман, как платочек, и отправился в Национальное собрание давать телеинтервью и отвечать на актуальные вопросы. Иногда он приглашал меня пообедать с ним в саду министерства, и тогда мне чудилось, что наши с ним уединенные беседы слегка походят на райские песнопения. После стольких лет гульбы на шумных тусовках в самых экзотических местах, где было полно живописных, но плохо воспитанных личностей, я обнаружила, что мне нравятся тихие уголки, где с вами здороваются вполголоса, величая на «вы». Провожая меня до дверей своего необъятного кабинета, он брал мою руку, нежно целовал ее, потом рывком притягивал к себе, покрывал поцелуями мою грудь и… выставлял вон легким шлепком под зад. При этом он был до странности скуп: в ресторане мне всегда приходилось платить самой. Если я выражала недоумение по этому поводу, он объяснял свою скаредность тем, что его сексуальное возбуждение возрастает, когда он играет на публике роль жиголо хорошенькой женщины. Вот так я мало-помалу узнавала все стороны натуры моего «великого человека», не такой уж широкой, как казалось на первый взгляд, но это было не важно. Его обаяние искупало все недостатки. И его ум тоже. Какую бы тему он ни затронул, он излагал ее с идеальной ясностью. Неспособный к резким жестам, скверно построенной фразе или неудачному выражению, он все объяснял спокойно, логично и с полным безразличием к сюжету. Социализм, например, оставлял его совершенно равнодушным. Когда он рассуждал о нем, его циничные фразы звучали как погребальный стук земляных комьев о крышку гроба Жореса, или Блюма, или прочих старозаветных деятелей. В тесном кругу он осмеивал все идеалы, а на публике превозносил их как святыню. Так, когда он в первый раз взял меня с собой в деловую поездку в Луксор, на торжественное открытие госпиталя и водолечебницы, то откровенно заявил, что это беззастенчивое разбазаривание денег:

— Общественные фонды развития, субсидии на экспортные поставки, комиссионные по контрактам, финансовые гарантии… В этой неразберихе все, кто может, набивают себе карманы. А чтобы заглушить звон монет, просят меня выступить с прочувствованной речью. В ней я буду говорить о Франции и ее благородной щедрости. Что ж, я просто обязан оказать ей эту скромную честь, ведь до сих пор она служила мне вполне удовлетворительно.

На самом деле ему просто хотелось использовать эту поездку, чтобы перелистать вместе со мной несколько страниц Ветхого Завета. Открытие курорта для феллахов он рассматривал как предлог для совершения коротенького свадебного путешествия. Я согласилась. Последние недели научили меня, что в Париже достаточно хорошо знать правила, но совершенно бессмысленно соблюдать их.

Я была игрушкой министра, а «Пуату» была нашей дойной коровой, и слово «работа» звучало здесь смешно. Может, некоторые актеры и вымазываются черной краской с головы до ног, чтобы сыграть Отелло, но только не я: в башне «Пуату» меня никогда не видели. Зато при первом же удобном случае я мчалась в Африку — насладиться хорошей погодой за счет фирмы. Впрочем, теперь у меня были на это все основания: Сендстер наконец дал мне разрешение на разговор с Дармоном о нашем великом плане африканских испытаний.

Высокопоставленные чиновники протокольной службы обладают истинным талантом упрощать жизнь важным шишкам. Сойдя с самолета, Дармон тут же исчез вместе с египетской принимающей стороной, а меня отвезли в отель «Old Winter» и поселили в люкс-апартаментах с видом на Нил. Поплавав часа два в бассейне, я села в коляску и отправилась во Дворец съездов, где мой великий человек должен был произносить свою речь. В ней не была забыта ни одна звонкая формулировка. Оратор призывал мобилизовать творческую общественность для возвеличивания современной гуманистической этики, снимал шляпу перед всемирной Декларацией прав человека, объявлял идеологию служанкой совести, гарантировал неизбежность деколонизации умов, беспокоился о новых линиях раздела (интересно чего?), торжественно клялся содействовать процветанию культур малых народов… Словом, это была настоящая интеллектуальная вакханалия, полный набор третьемирских благоглупостей. Ночная тьма отрезала слушателей от фантазий Дармона с неумолимостью упавшего занавеса.

Но это еще был не конец. Египетский коллега министра устроил торжественный ужин. Он проходил в огромном зале с кондиционированным воздухом, какие можно встретить повсюду, от Лиможа до Боготы: никакого вида на Нил или на соседние храмы, со всех сторон одни только раздвижные стены, потолки из полистирола и стулья, укладываемые в штабеля. Дармон сидел за столом для почетных гостей, меня посадили за другой, подальше. Моя соседка слева, видимо, принимала себя за Далиду пятидесятых годов: кроваво-красные губы и ногти, угольно-черные волосы и ресницы, удушливый аромат цветочных духов… Поскольку она явно успела захватить ту эпоху, зрелище было весьма патетическое. К счастью, справа мне достался очаровательный пожилой господин из Верховного совета по древностям при правительстве Египта, изъяснявшийся на безупречном (даже слишком безупречном) французском. Он учтиво осведомился, чем я занимаюсь. Я ответила самым естественным тоном, какой подобает истинно элегантной особе:

— Ничем. Я сплю с Александром Дармоном.

На миг в его глазах блеснула паника, как будто я призналась в принадлежности к террористам-смертникам из «Хезболла». Потом он счел за лучшее рассмеяться и приготовился провести приятный вечер. Он явно пользовался известностью и всеобщим уважением, а потому добился от официанта, чтобы тот принес нам двоим бутылку местного вина, честно говоря, отвратительного, похожего на смесь виноградного сока и сладкого дезодоранта. Но, несмотря на это, оно очень подняло нам настроение. Поскольку «проф» считал всех французов безбожниками и насмешниками, он долго и злорадно распространялся о коварных выдумках жрецов фараона, которые изобрели политеизм только для того, чтобы увеличить количество жертвоприношений. Особенно ретиво он обрушился на обезьяньего бога Тота[32]; сильно подозреваю, что он изливал на него всю ту желчь, которую не осмеливался излить на современных мулл. Но, когда он приписал Джимми Картеру изречение, согласно которому мужчина, заставляющий страдать других, не может считаться джентльменом, я возразила в том же иконоборческом духе:

— Вы ошибаетесь. Министр Дармон часто повторяет эти слова — на самом деле они принадлежат Саддаму Хусейну.

Ухмыльнувшись, он одобрительно взглянул на автора этой смачной нелепости, перевел на меня глаза, уже загоревшиеся от вина, и бархатным голосом предложил мне сопровождать его завтра в Долину Царей. Он собирался показать ее Коринне Герье. Я попросила его повторить это имя. И действительно услышала:

— Да-да, Коринна Герье, звезда…

Она приехала на открытие диспансера, построенного на деньги фирмы Chanel, и эта благотворительная акция повергла ее в самое мрачное расположение духа. Назавтра в 10 часов утра я увидела ее у подъезда отеля «Winter». Неприступная, высокомерная и бледная, как далекая звезда, она бросила на меня ледяной взгляд, которым Венера, наверное, удостаивает жалкие метеориты, что оскверняют ее орбиту. На фелуке, перевозившей нас через Нил, она не сказала мне ни слова, если не считать ядовитого замечания «Странно, что ваш министр не поехал с нами». Я принесла ей извинения от имени правительства Франции:

— Александр не очень-то любит могилы. И потом, его друг Миттеран подвергает его этой пытке раз десять за год — вот уж кто обожает надгробия.

Она повернулась ко мне спиной и забыла о моем существовании. По всей видимости, эта дама считала себя существом иной, высшей породы, типа бесхребетной форели или безникотиновой сигареты. Время от времени она шепотом бросала несколько слов замученному молодому человеку, который после каждой фразы Ее Величества отходил в уголок и что-то бормотал в свой мобильник. Когда старый профессор встретил нас на Берегу мертвых, она протянула ему руку со снисходительной усталостью Елизаветы II, приветствующей туземного шамана. Перед тем как усесться в довольно-таки ветхое такси-кабриолет «Пежо-504», которому предстояло везти нас к могилам фараонов, она устремила на машину испуганный взгляд Марии Стюарт, которую собираются доставить к месту казни в тележке. Секретарю тут же было поручено сделать новый звонок. Она начинала меня раздражать.

Мы осмотрели гробницы Рамзеса И, Аменхотепа IV, Тутмоса III и прочих египетских властителей. «Проф» читал иероглифы так же легко, как мы по-французски, и при нем все сразу становилось понятно: полотнища ткани, плотно облегавшие бедра, означали, что перед нами бог, который не двигается с места, тогда как повязки людей развевались на ветру; глаза иноземцев были обведены голубым контуром; на саркофагах, где были похоронены женщины, рисовались бледно-желтые женские фигурки, мужские же были окрашены в охряные тона… Наш старик веселился от души, высмеивая хвастливые надписи, превращавшие любую мелкую стычку в грандиозную битву, однако Герьерша на все отвечала только кислой улыбкой, а ее коротенькие фразы, произнесенные сквозь зубы, без всякого намека на интонацию, звучали как незаконченные, словно она приберегала продолжение своих мыслей для более подходящего случая. Едва мы выходили из пирамид на свет, как она спешила надеть черные очки и косынку, дабы укрыться от охотников за автографами, которые никто и не думал просить у такой важной птицы. Наконец мы выбрались наружу из пирамиды какого-то очередного Сети, и только я подумала, что благодаря нашему замечательному гиду провела чудесное утро, как наша героиня совсем взбеленилась. Ее зачумленный секретарь, ожидавший у входа с мобильником в руке — я так думаю, на случай, если вдруг позвонит Спилберг из Голливуда! — что-то прошептал ей на ухо, и мне показалось, что она сейчас отхлещет его по щекам. Она даже заикаться начала от ярости.

— Чтобы я… пошевелилась? Эти бандиты требуют, чтобы я пошевелилась! Это в каком же направлении? Сверху вниз? Или справа налево?

Сети, наверное, до сих пор смеется над этой сценой: кто-то из Chanel позвонил ей с просьбой погладить две-три детские головки в ближайшем дуаре, где их гуманитарный филиал собирался открыть второй диспансер. Побушевав секунд двадцать, дама успокоилась, завладела мобильником и ледяным тоном истинной звезды лениво, что называется, через губу, продекламировала свой монолог, как великая актриса, оскорбленная тем, что должна произносить столь жалкий текст перед столь тупой публикой:

— Вы меня утомляете. Данный визит не предусмотрен нашим договором. Вы плохо владеете своей профессией. Если вам угодно, чтобы я рекламировала ваш новый бидонвиль, обсудите иные условия контракта с моим агентом. У меня все.

С этими словами она вернула мобильник своему пажу, приказала ему срочно вернуться в Луксор и уладить это дело до ее приезда. После чего экскурсия продолжилась, но дама, хоть и по-прежнему неразговорчивая, вдруг стала необыкновенно внимательна, заулыбалась ироническим комментариям нашего гида и вообще стала явно наслаждаться прогулкой, как будто ей требовалось выплюнуть немного яда, чтобы прочистить горло и нормально начать день.

На обратном пути мы вернулись в город по суше: нам хотели продемонстрировать новый мост через Нил. Переправившись на другой берег и заранее приуныв от перспективы просидеть весь день одной, я пригласила нашего гида пообедать со мной в гостинице, у бассейна. Он с извинениями отказался: его ждали в храме Карнака, где какой-то нубиец, работавший на раскопках Красной Молельни, стал жертвой солнечного удара. Коринна Герье была потрясена:

— Как! Разве у негра может быть солнечный удар?

Эта реплика, произнесенная ее бесстрастным, ровным голосом, прозвучала как наивная провокация в духе Марии-Антуанетты, советующей есть пирожные тем, у кого нет хлеба. Окончательно потеряв терпение, наш гид заткнул ей рот:

— Ну да, представьте себе, совсем как у белых. Которые, между прочим, едят бананы, совсем как негры.

Доказав таким образом, что им руководит любезность, но отнюдь не рабская услужливость, гид тотчас заверил Герьершу, что все это не так страшно. Тем не менее она была оскорблена и по возвращении в отель ушла не попрощавшись. Старик изничтожил ее вконец, сказав:

— Это вы так на нее подействовали. Она считает, что никто не имеет права быть красивой рядом с ней.

Джентльмены, способные на такой комплимент, на улице не валяются, и я вручила ему 500 франков. Кажется, он счел такую сумму чрезмерной, но я, не вдаваясь в подробности, заверила его, что для фирмы «Пуату» это сущие пустяки. И снова начала уговаривать его отобедать со мной. На его месте я, всегда готовая променять худшее на лучшее, уступила бы без колебаний, но эти тонко воспитанные, деликатные господа преклонного возраста требуют большего внимания, и мне пришлось долго обольщать его улыбками; наконец он сдался. Это была удачная мысль: пока нам накрывали на стол, появился Дармон.

Он удрал с официального рабочего обеда под предлогом плохого самочувствия от жары. В Верхнем Египте месяц июль делал это алиби вполне убедительным. Он вошел ко мне босиком, и я впервые вдруг нашла его необычайно привлекательным. Длинные, откинутые назад волосы придавали ему романтический вид. Одетый в бежевые шорты в стиле английских полковников и бледно-голубую рубашку поло навыпуск, он держался как богатый яхтсмен-аристократ, беззаботно проводящий жизнь на прогулочных причалах Ньюпорта. И был, как ни странно, ужасно похож на подростка. Безразличие к тяготам министерских обязанностей еще больше молодило его. С первых же слов он разоткровенничался со старым профессором:

— Когда я просмотрел речь, написанную моими спичрайтерами, я чуть не заснул от скуки. Любую оригинальную идею приходится проталкивать с трудом, но тут их и в помине не было. В таких речах положено клеймить несправедливость рыночной экономики, пугать людей глобализацией и, разумеется — без этого не обойтись, — высказывать озабоченность по поводу «того мира, который мы оставим своим детям». Я знаю, что читать наставления богатым, ничего не давая бедным, — моя основная обязанность в данной акции, но тут я просто «потёк». В настоящий момент атташе по культуре зачитывает эти глупости вместо меня.

Излишне говорить, что мой язвительный старичок-профессор сполна оценил этот насмешливый цинизм. Он тоже давным-давно отказался от сомнительного удовольствия слушать заезженные пластинки официальных речей. Великие идеи служили ему теперь лишь источником кратких изречений. И он ответил в том же духе:

— В следующий раз, господин министр, поступайте как Калигула: ставьте свою мысль с ног на голову. Например, спросите публику, что она думает по поводу опасных детей, которым мы оставим наш добрый старый мир.

Дармон резко поднял голову, пристально взглянул на профессора и отчеканил бесстрастным тоном, совсем как Герье:

— Прошу вас не называть меня «господином министром».

Обескураженный старик замолчал, не понимая, чем он прогневал своего собеседника. Дармон холодно объяснил то, что мой гид не осмеливался спросить:

— Вам следует обращаться ко мне «ваше превосходительство».

Куда только подевались его улыбки и очаровательная небрежность осанки?!

Эта заносчивость просто ошарашила меня. Неужели он не чувствует, насколько мерзко и смехотворно его поведение? Атмосфера резко накалилась. Прошло несколько длинных, томительных мгновений. И вдруг Дармон разразился хохотом, обозвал нас «дурачками» и попросил старого профессора называть его Александром.

Я пересказываю этот эпизод потому, что он сполна характеризует его. Всю жизнь Дармон придерживался границ своего круга, и социальный успех был его давним и верным спутником, но он обожал подзуживать этого старого товарища грубоватыми шутками и сарказмами. Он строго требовал соблюдения правил этикета по отношению к себе, но, установив сей церемониал, любил тут же послать его к черту. Он презирал общество и его обычаи, доходя в этом до экстравагантности; но опасность заключалась в том, что, относясь с полным безразличием к внешним знакам почтительности, он тем не менее бдительно следил за словесным ее выражением.

Сидя за столом в непринужденной обстановке и накачиваясь французским розовым вином, как простой водой, Дармон и «проф» весело блуждали в лабиринтах своей эрудиции. Древняя эпоха фараонов была для обоих пестрым клубком, из которого они время от времени вытягивали для меня ту или иную путеводную нить. Дармон ориентировался в античных царствах как у себя дома, однако его восхищение перед ними не умаляло его критического настроя, и он не пощадил древних писцов и художников: они, мол, были лишены чувства юмора, никогда не изображали любовь, а их архитектура ни на пядь не продвинулась вперед за две тысячи лет… Старый профессор и не думал спорить; в свой черед он обвинял жрецов в приверженности к застывшим религиозным канонам. Боги были слишком вечны, чтобы любить перемены…

После обеда Дармон целый час плавал в бассейне, потом пришел в мой сьют, и мы занялись любовью. Средь бела дня, при открытых окнах, с видом на Берег мертвых. И снова я всецело поддалась его обаянию.

Позже, на закате, мы совершили прогулку в фелуке по Нилу. Во время беседы я вскользь, как бы не придавая этому значения, коротко, но ясно сказала о том, чего ждет от меня «Пуату». Дармон не стал требовать уточнений, не высказал никаких оценок, просто прижал меня к себе и несколькими словами обратил дело в шутку:

— Прекрасно. Очень интересно. Поговорим об этом через год. А пока — пусть они вам платят!

Глава VIII

Ситуация развивалась именно так, как ему и хотелось. Шел месяц за месяцем. При случае я наведывалась в башню «Пуату». Девицы-портье с 35-го этажа неизменно встречали меня дежурной радушной улыбкой, и мне безумно хотелось отхлестать их по щекам, чтобы проверить, не прилипнут ли они к моей ладони. Вместо этого я пробиралась в кабинет Сендстера. Не зная, чем заняться, я цеплялась за него, точно беззаботная мартышка за ветку. Время от времени он приглашал меня пообедать с ним в одной из столовых правления. А иногда я просто сидела и просматривала подготовленную его службами документацию о странах, куда он возил меня в «обозе» Поля. Но чаще всего я приходила за посланиями, которые фирма «Пуату» желала передать лично Дармону, — это были секретные письма, в содержание которых руководство не считало нужным посвящать меня. При первом же удобном случае я стащила в канцелярии пачку конвертов с логотипом правления фирмы и теперь, имея возможность подменять их, частенько знакомилась с этими письмами. Но вскоре мой интерес к ним остыл: они содержали исключительно профессиональную информацию. Что не мешало мне отксеривать их и отсылать матери, которая хранила весь наш архив где-то на острове Монахов. И как же разумно мы с ней поступили! Во-первых, потому, что в один прекрасный день мать узнала из одного такого сообщения, что «Пуату» собирается приобрести некую английскую фирму по производству медицинской электронной аппаратуры, и купила пакет ее акций еще до того, как их выставили на продажу. Во-вторых — и это самое важное — в письмах дважды упоминалось имя одного посредника, знакомство с которым Дармон позже, в кабинете следователя, категорически отрицал. Что и дало мне тогда драгоценную возможность давить на него. Однако я забегаю вперед.

Весной 1989 года я просто утопала в блаженстве. Я восторгалась Дармоном, восторгалась своим статусом, и никакие моральные соображения не заставили бы меня отказаться от моих фиктивных обязанностей. Этот status quo вполне устраивал меня, и, чтобы продолжать им наслаждаться, я пускалась на самые низкие, самые фантастические выдумки. Когда мой отец начинал ворчать, а Фабрис разыгрывал Кассандру, я затыкала им рот искусной ложью о великой значимости моей работы. И река моей жизни лениво текла к устью, за которым мне чудились райские кущи. Я не старалась ускорить ее бег.

Так что, когда дела вдруг пошли полным ходом, моей заслуги в том не было. Как, впрочем, и заслуги Дармона: сигнал к отправлению был дан самим Франсуа Миттераном. В какой же это момент? Да на Троицу, когда он пригласил Александра сопровождать его при восхождении на вершину скалы Солютре[33]. Я страшно удивилась, что оказанная честь не только не польстила моему дорогому покровителю, но, напротив, привела его в крайнее раздражение.

— Ну вот, моя кошечка, теперь нам придется перенести наши беседы в Морван, вы уж простите великодушно. Это серое захолустье, где впору удавиться со скуки; все, кроме президента, опрометью бегут из тех мест, одни только кладбища полным-полнехоньки. В этой мрачной дыре что ни день, то дождь, а ботанические изыскания дядюшки Франсуа — просто пытка; он знает название каждой былинки, заставляет нас все их заучивать наизусть и неизменно кончает свою прогулку слезливой одой в честь Соны, что «несет свои воды вдали».

Это королевское восхождение повергло его в поистине королевскую скорбь. Слишком молодой, чтобы принадлежать к ближайшему окружению президента, он, как правило, был избавлен от подобных мероприятий. Тем не менее дважды ему уже пришлось поучаствовать в них, и он был сыт этим по горло. В предвидении роковой даты он обычно старался приурочить к ней какую-нибудь встречу министров на европейском уровне. Но в этом году его застали врасплох, и он просто себя не помнил от злости:

— Я просил, чтобы меня не соединяли с Мари-Клер Папегей, личной секретаршей президента. Но все напрасно: она сама предложила мою кандидатуру, теперь делать нечего. Версаль есть Версаль. Меня включили в круг ближайших придворных.

Он презирал себя за то, что подчинился этому приглашению, низводившему его до ранга простых прислужников властителя.

— Он создает вокруг себя кружки преданных людей, которые плохо знают друг друга, почти не пересекаются, но не способны затмить его и проявить хоть какую-нибудь инициативу без его ведома. Подумать только, некоторые министры плачутся, что их никогда не приглашают на такие мероприятия! И из кожи вон лезут, чтобы напомнить о себе. Бродят вокруг него, как голодные коты, в надежде, что он их заметит и обласкает. А в результате их он презирает, а из меня делает комнатную собачку и при этом уверен, что осчастливил своей благосклонностью. Просто сумасшедший дом какой-то: в прошлом году они вздумали организовать подписку, чтобы воздвигнуть монумент в память об этом «паломничестве»…

В субботу вечером, не желая вливаться в ряды президентских лизоблюдов, наводнивших Лионский вокзал, Александр спешно организовал ужин с наследным принцем Кувейта. Таким образом, мы присоединились к экскурсии лишь ранним воскресным утром, прибыв на место вертолетом. Уже с девяти утра вся эта шайка торчала перед семейной обителью Даниэль Миттеран[34] — хибарой, которая старалась выглядеть малым Трианоном, даром что находилась в Клюни[35]. Но оттуда никто не выходил. Люди ждали, некоторые искали приюта в ближайшем бистро. С «придворных», пока они мокли под дождем, наверное, слетела вся спесь. К счастью, выглянуло солнце. Временами ворота приоткрывались, и местные торговцы тащили внутрь цветы, заносили корзинки с клубникой, за ними в дверь протискивались министры… Через некоторое время они выходили обратно. Соседи из сострадания предложили Александру стул, чтобы он посидел в ожидании приема возле их дверей. Он мрачно ворчал:

— Вот так всегда. Он назначает отправление то на 9 часов, то на 11, то на 12… Как получится. Если вообще уже не уехал. В таком случае нужно будет мчаться за ним вдогонку до самой вершины. И никому не отвертеться: в хорошую погоду он воображает себя Людовиком Святым и начинает вещать, как оракул. Хотя я его понимаю: в окружении всех этих шавок он вполне может считать себя «королем под священным дубом». Ладно, потерпим…

Джек Ланг и Моника раскланивались направо и налево; со мной они поздоровались так, словно знали всю жизнь. Александр представил меня Жоржу Кьежману, которого не любил, Пьеру Берже, которого побаивался, Паскалю Севрану, который его забавлял, и какому-то герою Сопротивления из Пюи-де-Дом, чье имя он забыл. Джинсы и вельветовые штаны, толстые свитера и твидовые куртки, фетровые широкополые шляпы и кепки в духе Шерлока Холмса — здесь были представлены все виды прогулочных нарядов. Это походило на воскресный день в «Гесперидах»[36], когда дряхлые старички натягивают новые сапоги-дутики и отправляются на природу, протрясти кости. Честно говоря, все это — улица, люди, скудный солнечный свет — вызывало жалость, как вдруг за минуту до 10 часов поднялся переполох: десять автомобилей на бешеной скорости подкатили к дому, оттеснив собравшихся. Мы залезли в Safrane вместе с Луи Мерма, облачившимся в костюм French Doc и совершенно очарованным всем этим балаганом.

Наконец нас доставили к подножию скалы. Вид у нее был просто устрашающий — 500 метров в высоту! Она была похожа на природную неприступную крепость типа Монте-Кассино[37], иными словами, не внушала никакого желания карабкаться на вершину. Но о дезертирстве не могло быть и речи. Президент уже опередил нас метров на двести. Я успела заметить, что сегодня он нарядился в стиле Великого Кормчего: морская фуражка и серая парка с капюшоном. Для того чтобы забраться в свое «орлиное гнездо», лучше не придумаешь: таким образом он отдавал почести всем этапам истории нашего века, от Берхтесгадена[38] до Великого похода[39]. Президентская свита ринулась вдогонку, но Александр предпочел остаться в хвосте процессии. Первую четверть часа нужно было лезть вверх по обрывистой тропе для мулов, петлявшей среди лесов и виноградников. И толкаться там среди прочих ему совсем не улыбалось. Да и все остальное было противно. Он мрачно озирал окрестности:

— До чего же унылое место! Вот уж не хотел бы стать здешним депутатом. Ни долин, ни озер, ни журчащих речек… Ни вереска, ни ландов… Земля плотная, как глина, каждый клочок возделан. И вот посреди этой бесцветной щеки торчит бородавка, на которую нам приказано взобраться! Ну почему он не выбрал для отдыха плаванье в заливе?! Там столько островков, рифов, пляжей, лугов, отдаленных хижин и приветливых колоколен, там такое многоцветье зеленого, голубого, белого… Господи, что я здесь делаю?

Он, конечно, преувеличивал, но расстилавшиеся внизу аккуратные виноградники и правильные квадратики полей выглядели непреложным подтверждением этих ядовитых насмешек. Да и крестьяне тоже что-то не попадались на глаза. Это была типичная деревенская довольно унылая местность, из тех, которые фермеры-промышленники, не вылезающие из сапог, засыпают и травят пестицидами. И все же Александр хватил через край: воздух был напоен цветочными ароматами, а небосвод сиял нежными акварельными красками, напоминая о чисто французской идиллии. В деревнях старушки наверняка пекли яблочные пироги для своих мужей, почитывающих «Пари-Тёрф»[40]. Это была Франция Шардонна[41], Миттеран чувствовал себя здесь счастливым, и я тоже. Я взяла Александра под руку, чмокнула его в губы, и мы дружной парочкой бодро полезли в гору, обгоняя запыхавшихся энтузиастов.

Какой-то старый генерал сидел в тени каштана — видно, тоже выдохся. Когда он отвечал на приветствие Александра, слышалось попискивание его сердечного стимулятора. Но утешать слабаков было не время, нас ждал подъем. Мы перебирались через растрескавшиеся каменные барьеры, шлепали по красной глинистой жиже, оставшейся от недавних дождей, вереницей карабкались по козьим тропам. В одиночестве такая прогулка была бы чудесной. В группе она была отвратительной. Я задела плечом длинную ветку с шипами, и она хлестнула по щеке господина, шедшего позади меня. Он любезно воздержался от жалоб, я протянула ему бумажную салфетку. Все это походило на финиш горного этапа «Тур-де-Франс». Иногда какой-нибудь репортер, обрядившийся в камуфляж, совал в лицо Александру свой микрофон, словно брал его на мушку. Стоит этим молодчикам выйти за пределы кольцевого бульвара, как они воображают себя в Сараево. Препятствий на пути было полно: даже на верхушке скалы легко было переломать ноги на каменной осыпи, полной острых осколков. Древние люди приходили сюда обтесывать кремниевые наконечники и топоры. Дама, шедшая передо мной, в кровь разодрала себе лодыжку. Александр заставил меня одолеть этот маршрут: мы уже почти достигли цели, близился миг Нагорной проповеди и встречи с Богом. Со всех ног, точно скаковые лошади, возбужденные видом фотофиниша, мы домчались до вершины. Теперь нужно было подыскать себе местечко получше в кружке апостолов. Это оказалось легко: там, где незнакомцу не уступили бы ни пяди земли, министру здравоохранения любезно уступали дорогу. Я рассылала во все стороны благодарные улыбки. За моей спиной человек двадцать, не меньше, поинтересовались, кто я такая.

И вдруг он возник впереди, между мной и панорамой; его одинокую фигуру окружал ярко-голубой ореол неба, сочного, как на открытках с видами Лурда. Я чуть было не присела в реверансе, он насмешливо взглянул на меня и что-то коротко шепнул Александру на ухо. Он отмеривал свою дружбу скупо, как горсть муки, и не собирался посвящать нам свое время: оно требовалось ему для мифотворчества. Усевшись на складной, неведомо откуда взявшийся стул-треножник, он ответил на вопросы обступивших его журналистов. Ироничный, насмешливый, невозмутимый, он говорил на изысканном французском, с видом знатного вельможи, стоящего над схваткой, но при этом издевался над кем только мог. Так, по его словам, для правых он являлся «последним оплотом», премьер-министр маскировал своей наигранной враждебностью «слабость старой девы», журналисты были неспособны оценить это зрелище, потому что пользовались им бесплатно… Остроумный без натуги, он изрекал свои фразы, как Рита Хейворт снимала перчатки в «Джильде», — с медлительным высокомерием. Вблизи он выглядел хрупким, точно сухарик. Лицо, иссеченное тонкими морщинками, походило на сморщенное, слегка вздутое яблоко. При этом он был очень бледен, очень красив, а его завораживающий голос излагал реакционные идеи из чистой провокации, так, словно он выставлял напоказ обутые в сабо ноги. Например, простерев руку к хребту Юра, а затем в сторону Монблана, который, как утверждают, виден отсюда в ясную погоду, он изрек с самым простодушным видом: «Земля не лжет!» И все прыснули со смеху.

Это сегодня, очнувшись от нирваны тех лет, я иронизирую, но тогда его обаяние завоевало меня, как и всех других. Один только Александр стоял надутый. Спорт не был его стихией. Вытирая вспотевший лоб, он бурчал:

— Ну прямо вылитый Шантеклер[42] — воображает, что будит солнце своим кукареканьем. А все эти болваны ловят каждое его слово, как откровение. До чего же все обрыдло…

Мне следовало бы утешить его, польстить чем-нибудь. Вместо этого я обняла его за талию, и мы потихоньку выбрались из толпы, чтобы спуститься первыми. Через час Александр уже расположился на заднем сиденье машины и приказал сейчас же отвезти нас в ресторан «Солютре де Реле», следующий этап нашей экскурсии. Как всегда после горных пророчеств, Сфинкс садился за стол, где процедура возобновлялась с новой силой. Я называю президента Сфинксом не без причины, ибо в ресторане он окончательно отринул сферу реальной действительности и начиная с аперитива разглагольствовал исключительно о «морализации общественной жизни»; лично мне показалось, что эта тема вызывает интерес и бурный восторг только у него самого.

Мы прибыли в ресторан раньше всех, и Александр показал мне его, проведя по залам. Главное помещение было декорировано одним из менестрелей «Леруа-Мерлен»[43]. Резная деревянная полка над камином придавала ему средневековый вид. Вместо стекол в окнах мерцали витражи. К стульям даже страшно было прикоснуться: их спинки достигали человеческого роста. В общем, неприкрытый китч, атмосфера теледекорации для съемок «Проклятых королей». Но главное заключалось в другом: нам предоставили два места за столом президента, и это была самая важная деталь в глазах Александра; зафиксировав выигранное очко, он увел меня в сад, пить шампанское в тени деревьев. Мало-помалу к нам подтягивался остальной народ. Сыновья, невестки, внуки, братья и сестры, зятья и золовки — в общем, королевское семейство путешествовало в полном составе. Было много веселья и смеха. Александр прохаживался от одной группы к другой и даже представил меня распорядителю церемонии. Этот крайне вежливый улыбающийся господин внимательно оглядел меня — так смотрят на девушку, которая славится тем, что ее бальная книжечка никогда не пустеет. Окончив свое визуальное изучение, он обратился к Александру и все так же любезно осведомился, как поживает его жена — настоящая. Затем повернулся к нам спиной. Я начала понимать, что мои дела обстоят не так уж блестяще. Десять минут спустя, когда мы вернулись в зал, я испытала настоящий шок: меня сослали за стол журналистов, самый дальний от святая святых. Это было обидно, но я не стала особенно горевать. Зато Александр отреагировал крайне болезненно. Обычно высокое положение министра помогало ему игнорировать мелкие превратности судьбы. А тут вдруг по моей милости его низвели до уровня простых смертных. Он и не думал оскорбляться за меня, он страдал от жестокой раны, нанесенной его самолюбию. Кто-то где-то в ближайшем окружении властителя — скорее всего, женщина — решил, что его статус несовместим с экстрасупружескими шалостями в присутствии Двора. Он упал с высоты, на которую было вознесся, и упал очень больно. Но повел себя как истинный вельможа: смолчал, оставил пустующим свое место за почетным столом и сел рядом со мной. Это польстило моей уязвленной гордости. Моей, но не его.

Он сидел, мрачно уставившись в свой бокал с «Пуйи-Фюиссе». Его соседка, начинающая журналисточка из лионского «Прогресса», не осмеливалась приставать к нему с вопросами. К счастью, молодой репортер из «Актуальных ценностей» внес оживление в нашу трапезу, ухватившись за возможность побеседовать со знаменитостью. Все в нем — и фигура, и костюм, и голос — обличало юного медийного аристократика, всегда готового хулить ближних и переделывать мир. Он не без остроумия иронизировал над президентом, говоря, что тот проводит свою жизнь, с отвращением зализывая раны нашего века. Через минуту Александр вышел из ступора, но вместо того, чтобы взять на себя роль защитника, чего ждали все присутствующие, добавил еще немного черной краски в портрет Франсуа Миттерана:

— Он всегда и всем слегка лжет, никто ему не верит, и сам он не верит никому. Это осложняет жизнь, но помогает держаться начеку.

Юная лионская журналисточка, безмозглая курица, которую любая неожиданная мысль повергала в транс, после каждой фразы Александра восклицала: «Вы шутите?» Он отвечал ей загадочной усмешкой. Но когда нам подали горячую колбасу, он не выдержал, схватил меня за руку и потащил вон из-за стола. До этого он не притронулся к первому блюду — буколической вязкой смеси под названием «пюре». Теперь он счел, что эта пытка слишком затянулась. Спустя пятнадцать минут мы уже сидели в вертолете, который и доставил нас в Париж.

Честолюбие общественных деятелей — это их личное сокровище, их белоснежная тога. И вот эту тогу публично вываляли в грязи. За все время полета он ни разу не раскрыл рта. Я тоже молчала, но старалась быть с ним нежной. И правильно сделала: через несколько дней министр дал «добро» на проведение серии экспериментов в Африке. Так я выполнила свою миссию.

Глава IX

Чудо из чудес: фортуна не замедлила с наградой. Две недели спустя в 11 часов вечера Сендстер попросил меня на минуту подняться к нему. Я уже лежала в постели, читая «Содом и Гоморру»[44]. Но, когда Сендстер отдавал приказ, спорить с ним было так же бесполезно, как умолять грозу стихнуть. Пришлось мне покорно натянуть на себя одежду и идти к нему. Индус-мажордом, тоже поднятый на ноги, проводил меня в салон, делая вид, будто не замечает моей унылой физиономии. Сендстер восседал на своем обычном месте, в центре дивана, в окружении толстых журналов. Он проводил ночи с ножницами в руке, за чтением научных изданий, периодически делая вырезки. Эти вырезки превращались в карточки досье, а затем в грозные указания, которыми он бомбардировал свои исследовательские группы.

Мне почудилось, что он сосет полицейский жезл. Но я ошиблась: он просто невозмутимо жевал сигару. Судя по ее размерам, ему хватило бы этого занятия до утреннего завтрака. Но благодаря огню в камине по комнате витал чудесный запах: мой бесстрастный индус подбрасывал в пламя щепотку сандала всякий раз, как ворошил горящие поленья. Эти изыски, более подходившие гейше, чем толстому борову Сендстеру, очаровывали меня, но я не сказала ни слова. Я уже неплохо изучила своего хозяина: он не переносил и не прощал никаких шуток в свой адрес. Все ваши насмешки он заносил в свой кондуит и при первой же возможности предъявлял вам счет. Более того, иногда он позволял себе разораться и выгнать собеседника из комнаты, осыпая его грубыми английскими ругательствами и швыряясь пепельницами. В башне «Пуату» его боялись не только люди, но и стулья со столами.

Он предложил мне бренди, щедро плеснул себе в бокал и, согревая его в ладонях, молча уставился на меня. Начать разговор сразу же, с интересующей его темы, было не в его духе. Эту поспешность он оставлял своим молодым подчиненным, сам же заводил дискуссии только после неторопливого обмена мыслями общего плана. Так же он поступил и в этот вечер, выспросив, чем я занималась, и сделав выпад «в сторону» Германтов:

— Бедняжка Ариэль, да вы завязнете в них на долгие месяцы. Эти «Поиски девушек в цвету»[45] — нескончаемая тягомотина, 100 000 страниц, не меньше.

— Ну нет, чуточку меньше. Примерно раз в сто.

— И все про любовь да про любовь. Наверное, черт-те как заверчено.

— Напротив, все очень просто. Часть первая: как я влюбился в женщину, которая меня не любила. Часть вторая: как я обнаружил, что она не в моем вкусе. Часть третья: как я не могу прийти в себя после ее бегства. В общем, жизнь как она есть. Вполне банальная история, ничего сложного.

— Конечно, ничего сложного — для всяких лодырей-интеллектуалов, которые занимаются поисками, обожают заниматься поисками, привыкают заниматься поисками и за этими поисками забывают что-либо находить. От этой писанины, наверное, мухи на лету дохнут.

— Вовсе нет, это очень занимательно. Пруст описывает все места и всех людей, с которыми его столкнула жизнь. Он знает парижское общество как никто другой, от него не ускользает ни один типаж. Думаю, он был бы в восторге от Дармона. Я уж не говорю о вас. Вы послужили бы ему великолепным персонажем для романа.

Это мое последнее высказывание явно покоробило его. Сама мысль о том, что однажды некий автор — хуже того, некий журналист — может вдохновиться его особой, привела его в крайнее раздражение. Желая поставить крест на этой неприятной перспективе, он поспешил вернуться к своему обычному хозяйскому тону:

— Все это замечательно, но сегодня вам больше читать не придется. Пора спать. Завтра мы уезжаем в семь утра.

Я ненавижу тягостные утренние вставания еще с давних школьных времен, когда мне приходилось на рассвете переправляться на материк, чтобы сесть в лицейский автобус. По природе я «сова» и, сдав экзамены на бакалавра, торжественно поклялась, что больше никто и никогда не заставит меня подниматься спозаранку. Увидев мою гримасу, Сендстер заговорил тоном любящего папочки, желающего развеселить дочку. Он объявил, что увозит меня в Швейцарию, где мы пообедаем на берегу озера: настал час торжества, «Пуату» выплатила мне мои комиссионные, и нам предстоит встреча с неким банкиром. И не где-нибудь, а в Лугано!

Итак, дело сделано: я все-таки добралась до золотого дна! Мне захотелось броситься перед Сендстером на колени и целовать ему руки. Но я ограничилась коротким «Аллилуйя!», восхищенно подняв глаза к потолку. Сендстер не выказал ни малейшего намерения разделить со мной благодарность, пусть даже адресованную такому всемогущему герою, как Бог.

— Не трудитесь понапрасну взывать к великим людям. Особенно к этому. В наших делах он полный профан.

Тут он был абсолютно прав, да я и сама не принимала религию всерьез. Поэтому вместо того, чтобы заступиться за мифического типа, который выставил себя на посмешище, объявив фетву девушке, надкусившей яблоко, я поинтересовалась нашей завтрашней программой. Никаких сюрпризов, все уже было расписано как по нотам. Мы сядем в самолет Falcon, принадлежащий «Пуату», который доставит человек пятнадцать наших биологов в Милан, на конгресс по тропическим болезням. Получив свои бэджи у входа во Дворец конгрессов, мы тут же уедем на машине, только нас и видели. Таможенники никогда не проверяют документы, наша поездка сойдет незамеченной, а мы вернемся вечером того же дня вместе с сотрудниками Гарри (между прочим, и моими тоже). И последняя деталь: мне запрещалось брать с собой мобильник. Вдруг кто-то позвонит завтра, и тогда со временем можно будет разузнать, что я была в Лугано. Я подумала: если он собирается вести машину сам, нам понадобится не меньше трех дней, чтобы доехать до границы, но и бог с ним, все равно его осторожность мне очень нравилась. Я тоже, когда надо, проявляю разумную сдержанность. Например, я не стала спрашивать его, какая сумма вписана в мой чек. Как я и предвидела, это в конце концов уязвило Гарри. Я лишила его удовольствия произвести эффект.

— Вы не хотите узнать, какая сумма вас ждет?

— Ну разумеется, хочу. Можете не стесняться и напомнить мне.

— Двадцать четыре миллиона.

Даже в самых безумных своих мечтах я надеялась получить один, ну от силы два миллиона. Меня как громом поразило. Я стиснула зубы, чтобы не переспросить. Может, он имел в виду старые франки? В его возрасте такая рассеянность вполне возможна. Но не на его посту. Угнездившись в диванных подушках, как кошка в корзинке, он с улыбочкой следил за моей реакцией:

— Приятный сюрприз, не правда ли?

Да, вот уж сюрприз так сюрприз. Мне даже как-то не по себе стало, а если честно, то просто страшно. Я плеснула себе в рюмку коньяку. Внезапно меня посетило смутное предчувствие, что шикарные рестораны, путешествия в первом классе и флирт с министром не всегда будут похожи на увеселительное плаванье по спокойной реке. Я плыла в утлом челне по бриллиантовому потоку, а в таких водах рано или поздно всем грозит опасная качка. И, хотя я довольно легкомысленно относилась к настоящему, конец фильма угадывался довольно явственно, и он не предвещал ничего хорошего. Чтобы сохранить такие деньги, требовалось проявить невероятную хитрость. И в первую очередь никому не показывать своего страха. Я поднялась к себе и легла спать.

Вот когда моя дорогая Швейцария показала себя в истинном свете — спокойной и умиротворяющей. Едва мы пересекли границу, как нам показалось, будто мы проникли в капиталистический монастырь. Ровные террасы виноградников, идеально аккуратная стрижка живых изгородей, вылизанные до блеска часовенки, карликовые квадратики пшеничных полей, белоснежные горные вершины… Этот сплошной райский сад, цветущий вокруг банковских сейфов, внушал желание навсегда прекратить работу. Войдя ровно в полдень в банк «Сен-Бернар», я сразу же почувствовала себя как дома. За этим порогом я мгновенно забыла о своей прошлой жизни, как о страшном сне. Даже цветы, замершие в вазах, и те внушали мне полное доверие. Сендстер, как завсегдатай банка, уверенно повел меня на второй этаж. Ни одна складка не оскверняла ковровые дорожки, ни одно пятнышко, ни одна пылинка не имели права на существование — хоть ешь прямо на полу. Тишина и та была совсем иного, высшего свойства, нежели снаружи; ее изысканно оттеняли шепотки на немецком (прекрасная мысль — говорить по-немецки; итальянский, услышанный на автостоянке, меня слегка обеспокоил). Пожилая дама попросила минутку подождать, затем встала и сопроводила нас в кабинет господина В.

Дверь открылась, и мы увидели огромную черепаху, поднявшую на нас глаза. Тяжелые веки, экономные движения, тихий, неторопливый голос… Хорст В. выглядел как утес из белого шоколада. Пока он выбирался из своего кресла, чтобы поздороваться, его взгляд и шея не сдвинулись ни на градус, один только корпус произвел величественный разворот вокруг своей оси, замедленный, как наведение танковой башни, внушительный, как вермахт. Ничто никогда не могло сокрушить Хорста. Ничто не могло исказить черты этого лика, гладкого, румяного, «на чистом сливочном масле». Он не поднимал и не опускал глаза, не морщил лоб, не вздергивал брови. Более того, говоря, он ухитрялся не шевелить губами. Его голос, низкий и неспешный, механический и точный, почти не вибрировал, и было ясно, что он не собирается дважды повторять сказанное (на безупречном французском). При одном лишь взгляде на него вы чувствовали себя невиновным в том, что богаты. При одном звуке его голоса все страхи и сомнения истаивали как дым. Его фразы были уютны и теплы, как пуховая перина. Этот человек обладал истинно отеческим характером. Он подробно разъяснил мне, как создал для меня IBC (International Business Company) на Багамах, по какому номеру я могу ему звонить, каким образом он будет сообщать мне о курсе ценностей моего вклада… Наверное, я показалась ему не слишком любопытной и не слишком строптивой. Я внимала ему, как Моисею, получившему Господни заповеди на горе Синай, иными словами, в благоговейном столбняке. И позволила себе лишь одну небольшую смелость: когда он набирал мое имя в компьютере, попросила его написать вместо Ариэль де Кергантелек мое второе имя — Мари. Это его не удивило. Так поступают многие, и он счел мою просьбу делом вкуса. Я не стала разубеждать его, и вот таким образом мне удалось надуть их всех. Теперь мы с моей матерью имели общий счет в Лугано. И я предчувствовала, что она сумеет распорядиться им куда лучше меня.

Мне пришлось заполнить анкету, написать доверенность, зарегистрировать свою подпись (я подделала подпись матери), придумать пароль для вклада (я выбрала слово Izenah, кельтское название острова Монахов), зашифровать в своей записной книжке координаты моего парижского поверенного… Хорст руководил мной, как маленьким ребенком. Трудно себе представить, на какую деликатность способны эти мастодонты. Он давал мне советы шепотом на ухо. В безмятежной тиши этого здания ни один звук не должен был раздражать барабанные перепонки клиентов, особенно скрип тех осей, на которых вращается мир. И при этом джентльмен до мозга костей под конец он вручил мне красивый кожаный баульчик с миллионом французских франков: в крупных швейцарских купюрах это занимало совсем не много места.

— На случай, если вы пожелаете сделать себе скромный подарок.

В Хорсте было все, что мне так нравится в людях: мягкость, вальяжность, благорасположение и некоторая тайна. Тем не менее я сдержала себя и не кинулась ему на шею: на скользкой дороге фортуны первая заповедь — избегать резких движений. Среди этих гладких ковров и ламбрекенов никому не дозволялось воспринимать жизнь как тяжкую ношу и ничто не должно было выдавать ваш восторг. В крайнем случае, если уж вам предстояло проиграть, вы получали разрешение принять успокоительные таблетки, да и те полагалось сосать, как карамель.

Через час дело было завершено, и Хорст проводил нас до дверей своего кабинета. Старая секретарша беседовала по телефону и не обратила на нас внимания; таким образом, мы вышли, избежав прощальных поклонов и приветствий служащих. В таких местах не знать ничего и ни о ком — уже свидетельство того, что вы человек понимающий. Однако у Сендстера стремление сохранить инкогнито сочеталось с самыми неожиданными эскападами. Пообедать абы где — даже речи быть не может! Он желал откушать только на «Вилле Гандиа» — эта якобы старинная рыбацкая таверна ныне представляла собой род тосканского палаццо, стоявшего посреди озера. На всем пути от банка в центре города до ресторана, расположенного возле дворца Тиссена, богатство просто лезло в глаза. Чувствовалось, с каким удовольствием швейцарцы холят и лелеют свое благополучие. Ни одна лампочка не должна была гореть без абажура, ни одно окно не обходилось без цветочных горшков, все газоны были подстрижены так тщательно, словно над ними потрудились маникюрши. Прямо-таки город принца Чарльза и Нэнси Рейган.

Наша «306-я» выглядела рядом с «ягуарами» и «мерседесами» как детский педальный автомобильчик. Я торопливо сунула ключи охраннику стоянки, чтобы он куда-нибудь упрятал ее, и мы вошли в ресторан, где нам пришлось клянчить столик у герцогини (никак не меньше!), встречавшей клиентов. Судя по ее возмущенному миганию, отсутствие предварительного заказа показалось ей верхом хамства. Она смерила меня взглядом с головы до ног. Нужно признать, что рядом с ней я, со своим единственным тоненьким браслетиком, выглядела просто Золушкой. Наконец она милостиво согласилась «помочь» и, бряцая украшениями, повела нас на крытую террасу, к одному из трех свободных столиков с видом на озеро. Сендстер громко выразил свое удивление, я же молча встала возле своего стула, дожидаясь, когда эта надутая индюшка отодвинет его для меня. За это я наградила ее самой томной из своих улыбок и поняла, что ей безумно хочется выцарапать мне глаза. Но я уже вжилась в свою новую роль и отныне никому не позволю измываться над собой, даже Сендстеру.

— Дорогой Гарри, сегодня я вас приглашаю. И потому, надеюсь, вы избавите меня от испытания тремя сортами вин. Вдобавок, это слишком уж бросается в глаза. Давайте-ка лучше выпьем хорошего шампанского.

На вид ресторан заслуживал пятерки с плюсом. Он стоял на сваях, и зал был с трех сторон окружен водой. Складывалось впечатление, будто вы едите прямо посреди озера. Идеальное местечко для лунного света, тихих аккордов фортепиано, бесед шепотом и пузырьков Piper Heidsieck, — уединенный приют для избранных, нечто вроде сейфовой комнаты старика Хорста. Я уж не говорю о столовом серебре, вышитых скатертях и хрустальных бокалах — все сплошь высшего качества, а ели мы на лиможском фарфоре. Но самую высшую луганскую пробу можно было поставить на посетителях. Конечно, не все мужчины носили костюмы-тройки, и не все их супруги щеголяли в жемчужных колье. Напротив, здесь можно было увидеть все что угодно. За одним столом сидели даже люди в спортивных костюмах. Но достаточно было хоть чуточку задержать на них взгляд, чтобы понять, о чем они говорили. Мужчины-бизнесмены: «С тех пор как у меня провели бухгалтерскую экспертизу, я больше не могу ездить в Бельгию»; старлетки: «Милый, отпусти мою руку, вдруг на этом кораблике есть папарацци»; спортсмены: «Без футбола я бы давно скурвился»… В сторонке сидела наедине с бутылкой Cristal Roederer маленькая старушка бомжеватого вида, но явно принадлежавшая к сливкам общества: мятая тряпица, которую она набросила себе на плечи, была из чесучи, самой редкой, самой дорогой и самой тонкой ткани в мире. Наши клиентки по ней с ума сходят, ведь шаль двухметровой ширины свободно протягивается через обручальное кольцо. Чтобы соткать такую материю, уничтожают последних диких коз с горных тибетских плато. И эти трофеи стоят бешеных денег!

Гарри, видимо, давно привыкший к элитным харчевням и убежденный, что миллионеры являют собой людскую разновидность, совершенно неспособную вести интересные разговоры, зато очень способную удовлетворять свои потребности, не уделял никакого внимания нашим соседям. Пока я исследовала зал и глазами, и ушами, он провел десятиминутную беседу с сомелье, а затем составил нам изысканное меню. Выполнив свою миссию, он велел принести шампанское и поднял бокал за мое новое процветание.

Уверенным, торжественным тоном, словно подводя окончательный итог нашей истории, он пожелал мне попутного ветра в плавании по денежному морю, где отныне мне не грозят никакие проблемы. Я едва не обиделась: терпеть не могу, когда меня держат за дурочку. Я боялась не проблем, а того, что мне будут задавать неприятные вопросы. Все это выглядело слишком прекрасно, чтобы быть правдой. И я призналась ему в своих опасениях, как истинная простушка, не постигающая хода событий:

— Это сильнее меня. Мне не верится, что все нормально. И более того, я не верю, что это не аморально.

Я хорошо поступила, высказавшись откровенно. Когда при Гарри заговаривали о морали, он тотчас выпускал когти. Стоило ему услышать громкое слово такого рода, как он тут же начинал давать мне уроки реализма. И учить жить — это было его любимое занятие:

— Бедная моя крошка, только не вздумайте размышлять о Добре и Зле. Любой вопрос теряет смысл, когда ответ не имеет значения. Так вот, в вашем случае он не имеет никакого значения. Представьте себе, что вы избрали Добро и отказались от этих грязных денег, — ну и что же из этого выйдет? Да ровно ничего! Они попадут в другие карманы, только и всего. Разве что вам вздумается разоблачить в прессе и перед судьями то, что вы якобы знаете. Но тогда это будет называться «доносом», и Добро сейчас же обернется Злом. Причем Злом весьма опасным, примите это к сведению. И поверьте мне, что лучше вам спокойно наслаждаться настоящим и ни о чем не думать. Carpe diem, как говорят американцы[46].

Неделей раньше он прочел «Кружок исчезнувших поэтов»[47], и я едва сдержалась, чтобы не расхохотаться. Однако сегодня мои сдерживающие центры, слава богу, сработали, и я вовремя заметила, что он насторожился и следит за мной, как кошка за мышью. Было видно, что за его лбом собираются грозовые тучи и кошка в любой момент может превратиться в тигра. Три месяца назад на деловом ланче в башне «Пуату» я видела, как он стер в порошок молоденького петушка из службы общественных отношений, который позволил себе дерзость поправить его при свидетелях в вопросе о распределении зон английского и французского влияния в Камеруне. Он совершенно не выносил пренебрежительного отношения со стороны подчиненных. Имея у себя в активе 24 миллиона, я должна была соблюдать крайнюю осторожность. Благосклонный сообщник мог превратиться в капризного тирана, вздумай я сейчас процитировать ему Горация. Вместо этого я изобразила робкую улыбочку проститутки, восторгающейся солеными шуточками своего альфонса, и мой Аль Капоне, удовлетворенный тем, что внушил страх, продолжал свои курс философии. Не такой уж, впрочем, и глупой. А для деревенщины из Сассекса даже вполне мудрой.

— Видите ли, настоящее — это единственная вещь, которой можно лишиться. Вспомните Блаженного Августина: все в настоящем, даже прошлое, называемое «памятью», и будущее, являющее собой ожидание. Или боязнь грядущего, если вам так больше нравится…

И так далее, и тому подобное. Я слушала его вполуха, одновременно думая о покупке квартиры, где буду в полном одиночестве готовить себе салаты с грейпфрутом и креветками. Если уж сам Блаженный Августин объяснял, что я нахожусь в зале ожидания, то нечего и спорить. Остается только как можно лучше украсить помещение. И поручить матери приготовить надежный запасной выход. Уж тут-то мы с ней были идеальной парой. Когда Гарри смолк, чтобы перевести дыхание, я послала ему губами легкий примиряющий воздушный поцелуй:

— Если отцы церкви предусмотрели мой случай, это в корне меняет дело. Я удовольствуюсь тем, что поблагодарю их за дарованное богатство, и больше не буду терзаться сомнениями, клянусь! Устраивает?

Ну разумеется, это его устраивало. Как устраивала гусиная печенка. И морской язык. И уж конечно, суфле с ликером Grand-Marnier. Здесь, посреди озера, все было устроено в высшей степени прекрасно. На протяжении двух часов он жевал и пережевывал Откровенность и Цинизм, два источника своего ораторского вдохновения. Потом, на обратном пути в Милан, задремал, осоловев от вина. Я воспользовалась этим, чтобы привести в порядок свои мечты: первым делом купить отцу авторучку у Cartier, затем к Mugler и Dior…

В аэропорту Бурже я так и не увидела таможенников. Миланский рейс их не интересовал. Так что мой кожаный саквояжик въехал в Париж без всяких препятствий. Я победила: отныне начиналась новая жизнь — простая и безмятежная.

Глава X

Издали богатство кажется волшебной мечтой. Но при ближайшем рассмотрении в нем иногда обнаруживаются подводные камни. Излишне объяснять, что это мудрое соображение не приходило мне в голову летом 1989 года. Вступив в клуб миллионеров, я вообразила себя гурией в райских садах Магомета и недолго думая на следующий же день после поездки в Лугано в 10 часов утра отправилась в «Пуату» — увольняться.

Повелительным тоном я истребовала у секретарши немедленной встречи с Люси де Вибер, знаменитой Люцифершей, противной святошей, которая чуть ли не крестилась, сталкиваясь со мной в коридоре. Она считала меня шлюхой и позже без зазрения совести обливала помоями перед следователем Лекорром, но в тот день, услышав о моем намерении уйти, начала с отказа. Не буду описывать ее праведный гнев. Можно ли слушать без смеха, как повелительница персонала толкует вам о корпоративной этике? Я, во всяком случае, в этом не нуждалась. Для своего «прощания в Фонтенбло» я экипировалась по высшему классу: в моем туалете были представлены Chanel, Guerlain, Cartier, Celine и Dior; и, когда она завела речи о лояльности своих служащих к фирме «Пуату», я живо поставила ее на место тоном герцогини при дворе:

— Будьте любезны, избавьте меня от ваших сказочек о преданных тружениках. На что им надеяться, вашим вышколенным кадрам? На то, что «Пуату» воздвигнет им памятник за верную службу? Сильно сомневаюсь. Достаточно посмотреть на них в вестибюле в шесть часов вечера: они рвутся наружу, как быки на арену.

В общем, сцена получилась до того драматичная, как будто Ланселот Озерный отказывался от звания рыцаря Круглого Стола. Люси даже не могла смотреть мне в глаза, до того она меня ненавидела. Ее взгляд блуждал по бумагам на столе, а голова тряслась так, что мне даже страшно стало: вдруг да оторвется! Эта поганка пришла в себя лишь в тот миг, когда я вернула ей кредитную карту «Пуату»: схватила ее, как голодный корку хлеба. И тут же едким тоном осведомилась, когда я покину квартиру на улице Любек. Я ответила: как можно скорее — и удалилась с величественным видом знатной особы, которую утомляют все эти низменные подробности. Скажу сразу: никогда еще легкомысленный поступок не приносил столько пользы, как мне эта выходка. Два года спустя, когда на меня обрушилось несчастье, мой молниеносный уход заткнул рот адвокатам «Пуату». Вся их защита строилась на утверждении, что Ариэль Кергантелек, куколка министра, принятая на работу по его приказу, получала зарплату ровно ничего не делая. Но в таком случае почему же они уволили меня сразу, как только перестали нуждаться в моих услугах? Ибо такова была моя версия событий: когда между нами завязалась битва, обе стороны начали клепать друг на друга, как на мертвых. Но даже под страхом смертной казни у меня не вырвали бы признания, что я ушла по собственной воле.

Я «работала» в «Пуату» на протяжении года, но так и не уразумела, где тут можно найти такси. Поэтому, будучи весьма скромной миллионершей, спустилась в метро и проехала до Оперы. Естественно, оттуда ноги привели меня на улицу Мира. Я обожаю это название, как и площадь Согласия, как в Ванне — площадь Де Лис[48]. Это не людские имена, это названия добродетелей или игр, совсем как в Китае, где дорога Просвещенной Мудрости проходит под вратами Всеобщей Гармонии и приводит к Вилле Лотосов. Из меня получилась бы очаровательная наложница при императорском дворе. Ну или в худшем случае кокотка с площади Оперы, эта роль мне тоже прекрасно подошла бы. Выходящие на площадь улицы неизменно чаруют меня. Их здания из светлого тесаного камня плывут на фоне бледного неба, словно могучие корабли, порывая с городской суетой, ее непредсказуемостью, ее нервозностью, останавливая время, которое отполировало, смягчило и приукрасило эти аристократические руины. У Cartier меня, как обычно, посетило ощущение, будто я вхожу в Версаль — в малый салон Версаля, хотя тут было гораздо уютнее, ибо Версаль настолько монументален, что там чувствуешь себя карликом, тогда как здешний тщательно продуманный интерьер тотчас приводит вас в прекрасное настроение. Вот это я особенно любила — делать покупки в историческом памятнике. Мое обслуживание доверили пожилому господину, судя по его виду, ровеснику здания. Он продемонстрировал мне авторучки Cartier — для Дармона, Сендстера и отца, затем часы Cartier — для Фабриса, затем кольца Cartier — «для вашей уважаемой матушки», затем браслеты Cartier — для меня самой. Дело было сделано: я вступила в свою новую жизнь, я выжала ручку скоростей до предела и готовилась отпустить руль. При этом я даже не чувствовала встречного ветра: мой продавец сделал процедуру покупки вполне естественной. В таких фирмах служащие довели до полного, изысканного совершенства искусство соглашаться с клиентом. Ничто не могло его удивить. Он даже не выказал недоумения, когда я объявила, что заплачу наличными в швейцарских франках. Желая снять с себя подозрения — как будто я каждое утро тратила в магазинах 250 000 франков! — я указала свое имя и адрес, чтобы они доставили все эти побрякушки мне на дом. Излишне уточнять, что меня с нижайшими поклонами проводили до дверей. И угадайте, на кого я наткнулась там, на улице, вернувшись в XX век? На Клеманс Сен-Клод, озиравшую витрины Cartier и одетую, как всегда, безобразно до крайности, в мешковатое манто до земли. Эта женщина, скованная, неуклюжая, неспособная на искреннюю улыбку, всегда будет выглядеть, несмотря на все свои старания, принаряженной скалкой для теста. Она смерила меня взглядом с головы до ног:

— Вы выполняете поручения «Пуату»?

— А разве вы не в курсе? Я вижу, Поль вам ничего не рассказывает. Я ушла из фирмы. Видеть больше не могу этих болванов, которые с утра до вечера торгуют своими таблетками.

Хорошее ядреное злословие всегда оказывает эффект: получив, как пощечину, мою оценку ничтожества ее супруга и фирмы «Пуату», Клеманс ответила широкой улыбкой. Ну чистая идиотка: с той минуты как я перестала быть ее служащей, она решила держаться со мной любезно. И ясно почему: с ней мало кто хотел дружить. Ее унылая физиономия наводила тоску. Благодаря деньгам ее жизнь уподоблялась изысканной трапезе, но она ни с кем и никогда не могла ее разделить. Например, в данный момент эта бедная занудливая богачка в полном одиночестве шла в свой спортивный клуб.

Где же это? Да в ста метрах отсюда, в отеле «Royal-Vendôme», где расположен самый что ни на есть элитный бассейн Парижа. Ни она, ни я не упустили такого удобного случая: она наконец заимела «подружку», а я нашла покровительницу, которая могла ввести меня в это недоступное обиталище богов, чье дыхание благоухало большими бабками. При этом я не питала никаких иллюзий и надежд по поводу людей, стоящих у власти. Два месяца назад фирма «Пуату» в моем лице преподнесла Дармону коробку сигар Dunhill, он растрогался, и я, воспарив в мечтах, заикнулась о возможности совместной жизни. Он сразу же безжалостно вернул меня на землю:

— Ариэль, вы, конечно, ангел, но совершенно не понимаете, что такое политический деятель: я больше не женюсь, я только сплю с женщинами.

Что ж, делать нечего; однако, едва я переступила порог «Royal-Vendôme», мои мечты приняли совершенно другое направление. С первого же взгляда мне захотелось пощупать не бумажник, а чужие бицепсы. В свое оправдание скажу, что передо мной стоял действительно идеальный образец мужчины, настоящий мачо, с тугими мускулами и выговором парижских предместий, типичный фанат и знаток футбола… Привлекательность этого тренера по гимнастике объяснялась еще и разительным контрастом между ним и интерьером заведения. Чтобы спуститься в Health Club, на цокольный этаж здания, нужно было сесть в лифт, разукрашенный, как портшез времен Людовика XV. Не окажись внизу этого поджидавшего меня санкюлота, я тут же поднялась бы обратно. Но он меня ждал, и я пошла за ним, слушая его хозяйские объяснения: здесь бассейн с 28-градусной нехлорированной водой, тут сауна, там массажные залы, дальше помещение с орудиями пытки — десятками всевозможных тренажеров, «диетический» бар и, в качестве премии — но это было ясно и без объяснений, — сам мистер Мускул. На эту экскурсию в обществе Клеманс меня всего лишь «пригласили», но если я желала записаться в клуб, мне требовался второй поручитель. С этой целью мой провожатый предложил мне показать крайне конфиденциальный список членов клуба. Однако я с улыбкой попросила его не беспокоиться о таких мелочах, а выдать мне купальник, халат и полотенца. И тотчас замкнулась, как устрица в раковине. Я ведь знаю мужчин: всегда полезно слегка усложнить им задачу.

Стены были расписаны фресками в античном духе, меж колонн сверкали зеркала, а мраморный пол довершал впечатление, что вы находитесь на вилле в Помпеях, однако главную экзотическую нотку вносили сами клиенты, словно сошедшие со страниц «Сатирикона»[49]. Не успела я сесть на край бассейна рядом с Клеманс, как мимо нас прошествовал призрак. Настоящий скелет, пучок кое-как скрепленных костей, Поппея[50], восставшая из мертвых. Это была баронесса де Лилиан: час на раздевание, час на то, чтобы проплыть две дорожки в бассейне, час на одевание. Она приходила сюда ежедневно и ни с кем не разговаривала. Вдобавок она была одержима манией гигиены: не доверяя качеству душевой воды, требовала три бутылки «Эвиана», чтобы сполоснуться. Персонал покорно исполнял любые причуды. А здесь они были у каждого. Мужчины, например, заказывали фруктовый сок и таблетку виагры. Одни только дети были лишены всех прав, их сюда категорически не допускали. В этом роскошном хосписе ни один случайный брызг не должен был испортить вашу укладку.

Зачарованная этой атмосферой, я сидела и размышляла, кого бы мне взять вторым поручителем, как вдруг предо мной явилось решение этой проблемы — бледная, опухшая Коринна Герье собственной персоной. Невероятно, но факт: она подошла, чтобы поздороваться. Сегодня точно был счастливый день — мне все были рады.

— Последний раз мы виделись в Долине Мертвых, а нынче — в термах живых мертвецов, — я вижу, вы любите Античность. Наверное, вам по душе ее прославленная мудрость…

Вот ехидна! Она в открытую издевалась надо мной. Но в ответ я не стала открывать огонь, а ограничилась улыбкой. И моя выдержка была вознаграждена: она попросила разрешения посидеть с нами и с первой же минуты завела речь о своих звездных успехах. Я благосклонно слушала и вместо того, чтобы сбросить ее в воду, вернулась к рассуждениям на возвышенные темы:

— Только не говорите мне о мудрости древних. Они молились богу Крокодилу, пожирали сердца своих врагов, приносили человеческие жертвы… Скорее меня привлекает их богатство… Интеллектуальное богатство, разумеется!

Все знают, что за штучка эта Герье. У нее каждое слово на вес золота, а свои улыбки она дарует, как ордена Почетного легиона. Сесть рядом с ней у края бассейна — все равно что сложить одежду возле неприступного утеса. Она уверена, что ее холодность облагораживает душевную вялость, и абсолютно права: вот уже тридцать лет как кинорежиссеры попадаются в эту ловушку. Вся ее сила в молчании. По крайней мере на публике. Зато здесь, в тесной компании, она буквально засыпала нас слезливыми жалобами. Предметом ее возмущения были папарацци. Газета «Вуаси» опубликовала ее фотографию в ресторане, в обществе любовника — бывшего министра и члена НРС[51]. Вероятно, она думала, что мне близка эта тема:

— Какая мерзость! Ну ничего, эта подлая газетенка мне дорого заплатит. Мой адвокат их в порошок сотрет. Но что толку, бедняжка Эдмон все равно страдает. Он не притрагивался к жене целых двадцать лет, а она считала его верным супругом. Я ее хорошо понимаю: он очень мил, но до того высокомерен, что трудно даже представить его без штанов. В первый раз, когда это случилось, я ущипнула себя, чтобы проверить, не снится ли мне все это.

Она трещала и трещала. Настоящая трескучая змея. Клеманс одобрительно кивала при каждом ее слове, я — нет. На мой взгляд, звезды, которые жалуются на свою известность, так же непристойны, как миллионеры, сетующие на высокие налоги. А еще непристойнее те вполне реальные суммы, которые они получают за свой воображаемый моральный ущерб. В данном случае ее адвокат потребовал от газеты 500 000 франков и был уверен, что отсудит их. Притом не облагаемых налогом. Герье произнесла эти слова так, будто смаковала изысканное вино. Она упивалась мечтами. Я не выдержала:

— Знаете, у меня еще не выработались рефлексы вашего круга, но я считаю неприличным взимать штраф с людей, которые говорят правду. Они допустили нескромность, только и всего.

Герье разразилась смехом — иными словами, еле заметно улыбнулась, сопроводив это горловым придыханием, слышным за двадцать сантиметров.

— Ничего, моя красавица, вы их быстро обретете, эти рефлексы. В один прекрасный день где-нибудь пропечатают ваше фото с Александром Дармоном, и тогда вы поблагодарите французских депутатов, которые возводят неприступную стену между частной и общественной жизнью. И будете благословлять наших несчастных нищих судей, которые осыпают вас золотом. Им так приятно доставлять нам это удовольствие. Иногда кто-то из них просит у меня автограф.

От злословия у нее пересохло в горле, и она заказала двойную порцию охлажденной водки. Для себя. А нам — ничего! Если не считать диетологической лекции, призванной навести страх на саму ораторшу:

— Вообще-то зря я пью «Абсолют», сегодня у меня наверху обед с Жеромом Сейду. Я его знаю: он наверняка закажет мне шампанское. Это чистое безумие: никогда нельзя смешивать виноград и пшеницу. И ведь мне это хорошо известно. Ладно, потом вернусь вниз и отпарюсь в сауне…

Не могу выразить, до чего она меня раздражала, эта министерская подстилка. В нашем жестоком и несправедливом обществе она позволяла себе все мыслимые и немыслимые удовольствия, да еще требовала привилегии хранить их в тайне. Не способная хоть раз сыграть что-то в театре, она тем не менее была твердо уверена, что ее баснословные доходы объясняются именно актерским талантом. Став звездой по какому-то недоразумению, она сделала свое лицо общественным достоянием и тут же, обуянная скупостью, превратила свою частную жизнь в денежный станок, вот и все. Жаль, что я не могла сфотографировать ее в ту минуту, когда она дула свою водку: двойной подбородок, валики жира на животе, целлюлитные складки на боках — «Вуаси» была бы в восторге.

Наконец она нас покинула, милостиво согласившись перед этим стать моей поручительницей в клубе. Таким образом, я могла сразу же заполнить все необходимые документы. И кто же мне их принес? Разумеется, тренер по гимнастике. В шортах он выглядел еще соблазнительней, чем в спортивном костюме. Под атласной кожей его могучих рук голубыми ручейками извивались вены. Брюшной пресс был обрисован четко, словно по лекалу. Тонкая, как у подростка, талия и мощные грудные мышцы уподобляли его фигуру портальному подъемному крану. Мне безумно захотелось плюнуть на все и перепихнуться с ним. Я распрощалась с Клеманс в раздевалке, вошла к нему в кабинет, и… мой замысел не замедлил осуществиться. Едва тренер запер дверь, как я вцепилась в него мертвой хваткой, и сеанс прошел чудесно, хотя и оказался несколько утомительным. Стоя передо мной с чуть согнутыми ногами, он, казалось, был готов работать своим поршнем до скончания века. Я лежала на его столе, и мне чудилось, будто мы проводим тренировку брюшных и ягодичных мышц. В какой-то момент я даже проделала по собственной инициативе серию «восьмерок» без помощи рук. Наконец тренинг закончился. Я еле дышала, но полностью примирилась со спортом. Через неделю все было улажено: я стала членом Health Club в «Royal-Vendôme».

Стоит мне спланировать какое-то мероприятие, как я сразу стремлюсь к конечной цели. Моя мать, напротив, всегда осуществляет свои планы поэтапно. Разумеется, она вмешалась в мои дела. Рассказ о моем походе к Cartier встревожил ее до глубины души. Муравьи не любят констатировать, что произвели на свет стрекозу. Как только я завела речь о покупке квартиры, мать тут же примчалась в Париж. Прежде всего она вытянула у меня «для Кергантелека» 100 000 швейцарских франков. На эти деньги она собиралась отреставрировать голубятню на парадном дворе, где в 1850 году прабабушка, разорившаяся вконец, устроила кухню. Затем она подробнейшим образом расспросила меня о старике Хорсте, взяла адрес его парижского поверенного, добилась встречи с банкиром и отбыла в Лугано. Через три дня она вернулась оттуда, победно размахивая чеком на предъявителя, позволяющим заключить договор на покупку квартиры от имени некоего агентства недвижимости, находящегося в Женеве. Никто не смог бы усмотреть связи между этим агентством и деньгами «Пуату» в банке «Сен-Бернар». Мать вынула из него два миллиона наличными и сама положила их в другой банк, в Лозанне, под кодом Arz — так назывался соседний остров, наш соперник. Она торжествовала:

— Теперь, что бы ни стряслось, ты будешь в безопасности. У тебя не смогут конфисковать квартиру, которую ты всего-навсего снимаешь. А что касается счета у Хорста, я займусь его ликвидацией. Потому что не нужно строить иллюзий: как только правосудие хоть что-то заподозрит, «Пуату» всех вас выдаст с потрохами.

Она была права. Случилось именно то, чего она и боялась, вот только следователь Лекорр, ужасно гордившийся тем, что изъял с моего счета в банке «Сен-Бернар» четыре миллиона, так никогда и не узнал о двенадцати других, которые мать один за другим вытащила оттуда. Я подчеркиваю: именно один за другим. В течение двух лет, пока длилось мое торжество, между моим уходом из «Пуату» и моим арестом, она побывала в Лугано раз тридцать, не меньше, всегда одна, не оставляя там никаких следов своего пребывания, неизменно оплачивая проезд и отель только наличными. Мой отец ничего не знал. Даже я сама ничего не знала. Каждый месяц Хорст переводил 100 000 франков на мой парижский счет, вот и все дела. Остальное меня не касалось. И тем лучше. Когда меня подвергли допросу, мне нечего было сказать.

В тот вечер когда мать вернулась из Лозанны, я организовала для нас с ней скромный праздник в русском духе: блины, водка, шампанское, копченая лососина. Мать сказала, что икрой займется сама. Начав готовить поднос с яствами, я спросила ее, не забыла ли она про икру. Мать ответила, как всегда, безапелляционно:

— Нет, дорогая, не забыла: я подумала, что лучше обойтись без нее. Нам с тобой вполне достаточно шампанского и копченой лососины.

В этом вся моя мать. Свои безумства она отмеривает наперстками, со своими страхами носится как с писаной торбой, своим предчувствиям верит безраздельно… Покупка квартиры превратилась в затяжную войну. Я искала двухэтажные апартаменты в районе Марсова поля, мать же рыскала в окрестностях Отейля в поисках банальных пятикомнатных квартир. Она вконец замучила своей дотошностью агента по недвижимости. Мы с ней ходили осматривать прелестные дома, но послушать ее, так необходимо было в каждом из них все перекрасить сверху донизу, поменять водопроводные трубы, снести перегородки, дезинфицировать подвал и так далее. Любая, самая тоненькая трещина на потолке ужасала ее так, словно это была пропасть в Андах. Если я возражала, она тут же ставила меня на место, обращаясь к народным поговоркам — эдакая старая бретонка, которую вокруг пальца не обведешь:

— Бедная моя девочка, не забывай: чем выше залетишь, тем больнее падать. Вернись-ка на грешную землю да стой на ней обеими ногами. И не позволяй пускать себе пыль в глаза.

Это было любимое присловье матери, которым она сопровождала всё — и новые манто, и машины, и блюда, если они не соответствовали ее личным, совершенно непостижимым, параметрам соотношения цена — качество. Ибо что касается трат, то здесь, уж будьте покойны, она могла дать мне сто очков вперед: ездила на метро, чтобы осмотреть квартиру стоимостью шесть миллионов, но при этом покупала себе исключительно духи Shalimar по 100 франков за каплю, не дешевле. Продлись наши поиски еще немного, и я бы просто отослала ее домой, на острова, но мне повезло: через десять дней я нашла свою хрустальную мечту — квартиру в самом центре острова Сите, на четвертом этаже. Двести квадратных метров и куда ни глянь деревянные панели, старинный паркет, лепнина и золоченые дверные ручки. Гостиная и столовая выходили на площадь Дофины, остальные комнаты — на набережную Орлож. Вы отворяли дверь и попадали в подлинный XVII век, из всех чужих краев — мой любимейший. Я приняла решение с первого же взгляда. И целый час провела там в радужных мечтах, улыбаясь, как святой Франциск, и благословляя доброго Боженьку. Единственная загадка: представитель агентства недвижимости, блондинчик с невинными небесно-голубыми глазами, категорически отказался назвать нам имя владельцев квартиры. Однако, кто бы они ни были, они хотели за нее восемь миллионов. Я бы охотно выложила и все десять. Моя мать скорее готова была дать руку на отсечение, нежели заплатить больше шести. Наконец мы решили обратиться за советом к ее кумиру, «дорогому Мсьёсендстеру», единственному человеку, чьи суждения она полагала независимыми. Независимыми от чего? Видимо, от моего снобизма.

Мы пригласили его к «Лассерру». Разумеется, он не упустил случая разыграть перед нами свой коронный спектакль изысканного гурмана: суп-суфле из белой фасоли с каштановыми крокетами, гребешки святого Якова в яичном соусе à la Germiny, медальоны из мяса косули с грушами под ягодным сиропом, сыр, торт, кофе, кривляния, любезности и сигара, и все это под «Пуйи-Фюиссе», «Шато-Лионна» и коньяк. На этой стадии обеда его размоченный вином метаболизм являл ему жизнь в розовом свете. И я победила: развалившись в кресле, с сытой улыбкой и затуманенным взглядом пресыщенного султана, он взял мою сторону. Нужно воспользоваться случаем, сказал он, и не упустить такую квартиру. Мать назвала цену, по ее мнению, сумасшедшую. Она всегда все сводит к цифрам. Но Сендстер нашел нужные аргументы, чтобы убедить ее. Он уже провел небольшое расследование и узнал имя владельца. Бог воров — в лице этого господина — был заодно с нами: он стремился одновременно и разорить, и обелить нас.

— Не придавайте такого значения цифре на вашем чеке. Лучше приглядитесь, кому вы его выписали — Этьену Шартье, первому хирургу, занявшемуся пересадкой сердца во Франции. Он, конечно, не Клод Бернар, но близко к тому. Еще его дед был членом Медицинской академии. А отец организовал движение Сопротивления. Сам он дружит с Миттераном. В этих буржуазных династиях последние пять-шесть поколений представляют собой аристократию республики. Они женятся на богатых наследницах, покупают замки, говорят на безупречном французском и вроде бы ровно ничего не меняют в жизни общества, но при этом каким-то чудом становятся символами справедливости, порядочности и гражданского самосознания, на манер Катона Старшего. Покупая его квартиру, вы тем самым заткнете рот всем, кто когда-нибудь вздумает рассориться с вами. Люди будут думать, что Шартье уступил вам эту квартиру из дружеского расположения к Дармону. Правда, они не знакомы, но это никому не известно. Только будьте осторожны: Шартье отличается невероятным чутьем богача, который никогда не нуждался в деньгах. И, главное, не упоминайте при нем о Дармоне. Он насторожится и продаст другим.

Он умолк на несколько минут, погрузившись в размышления, потом добавил:

— Настоящая граница в Париже разделяет не богатых и бедных, а респектабельных людей и всякую шушеру. Шартье, с его репутацией, оградит вас от этих последних. Так что подписывайте договор не глядя на цену.

Что я и сделала. Заплатив семь с половиной миллионов. И не как-нибудь из-под полы, а в кабинете нотариуса, в присутствии моей матери. Наш праведник Шартье и глазом не моргнул, увидев даму средних лет, представлявшую некое швейцарское общество по управлению и торговле зданиями. Он принял эту сделку, как принимают свою долю пирога. Иными словами, поступил как все.

Глава XI

Никто не богат настолько, чтобы выкупить свое прошлое; лично я даже не пыталась. Будь моя воля, я больше не высунула бы носа на улицу. Влюбившись в свою новую квартиру, я чувствовала себя в ней, как капитан Немо в «Наутилусе». И пусть снаружи валил снег, завывал ветер, кусался мороз, в этих стенах время останавливалось. Величественный размах древесных ветвей, мощное течение Сены, благородная простота Нового моста — все создавало ощущение извечного, нерушимого спокойствия. Явись ко мне на ужин Вольтер, он бы почувствовал себя здесь как дома. Конечно, его заинтриговали бы машины, но думаю, он уделил бы им не больше внимания, чем повозкам и мулам своего времени. По утрам, когда я глядела из своей спальни на набережную, мне чудилось, будто я стою на носу речного трамвайчика. А по вечерам казалось, что деревья на площади Дофины танцуют под музыку ветра на другом конце гостиной. Париж неслышно волновался за окнами моего жилища.

Я тратила бешеные деньги на ремонт и устройство квартиры; вздумай я похвастаться этими суммами, мне никто не поверил бы. Жидкие обои, деревянные панели, паркет в стиле XVIII (разумеется, века, а не округа[52]), зеркала, камины… Все, к чему я прикладывала руку, превращалось в неподдельную старину (возникшую буквально накануне). Позже, когда следователь Лекорр явился, чтобы опечатать помещение, его чуть удар не хватил. При виде моих счетов он решил, что увидит пещеру Али-Бабы. Он ограничился тем, что старательно зафиксировал количество дверных замков, ручек и шпингалетов, безупречно соответствующих эпохе Старого режима. И увез в своей колымаге только одно сокровище — «Материнство» Эсташа Лесюэра, картину, которую Гарри вручил мне за несколько недель до празднования новоселья, сопроводив сей дар рекомендацией:

— Очень вас прошу, прибейте ее к стене, да покрепче. Тогда Александр хоть ее не утащит. А насчет всего остального будьте бдительны: он способен украсть все, что плохо лежит. Я вас предупредил.

Теперь, когда компания медицинских экспериментов в Африке шла по намеченному плану, у «Пуату» появилась новая неотложная задача — добиться, чтобы правительство дало разрешение выбросить на рынок другое чудодейственное средство — от грудной жабы. Единственное препятствие состояло в том, что в Bayer разработали такое же лекарство и оно уже было готово. Следовало любой ценой помешать немцам выпускать его и ускорить процесс раскрутки нашего препарата. Послушать Поля и Гарри, так выходило, что от этого зависит все будущее нашей фармацевтической промышленности. Но и тут, к несчастью, требовалось получить «добро» от Министерства здравоохранения, то есть от Александра, чьи капризы были законом для всех. А он принимал от «Пуату» подарки с поистине королевской непринужденностью, точно бисквит заглатывал, просьбы же пропускал мимо ушей. В этом и крылась его сила: он был абсолютно беззастенчив. Когда я удивлялась этому, он приводил в пример десяток других случаев, еще более серьезных. Никто не мог его ангажировать. Его мораль походила на «новую кухню», в которой чего только ни намешано: клубника, шампиньоны, борьба с безработицей, взятки и защита наших сегментов рынка… В общем, я находила его доводы убедительными. И не требовала слишком многого. Мне всегда нравилась простота. А это был и его девиз: он всегда утверждал, что действует по велению природы. Как животные берут еду там, где находят, так и он хватал добычу, как только представлялся удобный случай. Его цинизм, приукрашенный грамматическими изысками и красноречием, возвышался до степени беззаботной элегантности. У него никогда не возникало сомнений в праве на свое место в этой жизни. Однажды он повез меня на уикенд в Лугано. Излишне уточнять, что там он велел мне ждать его в гостинице, в постели, а сам отправился в банк «Сен-Бернар». Я не уставала дивиться его наглости.

Из Лугано мы полетели вертолетом в Давос, где миллиардеры и министры, которых там как собак нерезаных, собираются раз в год, чтобы поразмышлять о благотворных тайнах либерализма. Все как один круглые сутки говорят по мобильникам или кучкуются в залах, где особо просвещенные личности вещают в микрофон заумную абракадабру, основанную на статистических данных. Беседовать об этике с Александром было так же бессмысленно, как обсуждать армейский устав с Ганди, но какое это имело значение: едва выйдя из кабинета нашего дорогого Хорста, он отправился читать лекцию о морали в политике. Это было очень остроумно и вполне в духе социализма с городским лицом: в конце концов, пусть каждый глотает то, чем его потчуют. Если бы я вздумала протестовать, он попросил бы меня всего-навсего помассировать ему плечи. Мы редко шли дальше этого. С ним мне не требовалось надевать пояс непорочности. Его оргазмы достигали апогея еще на начальной стадии, когда я должна была сказать ему похотливым тоном: «А ну-ка подойди, сейчас я тебя вылижу дочиста». Уж и не помню, почему я произнесла эти слова в первый раз, но впоследствии они стали нашим обязательным «сезамом». И тем лучше. Покончив с этой приятной процедурой, Александр чаще всего ложился в постель с интересной книжкой. Я же, со своей стороны, благоразумно не мешала ему погружаться в чтение, а сама растроганно вспоминала моего тренера из «Royal-Vendôme». Трижды в неделю он приходил ко мне на дом — давать уроки. Стоило ему войти своей походочкой ковбоя, готового обротать норовистую лошадь, как у меня прямо ноги подкашивались. Мы не всегда проделывали упражнения строго по программе, но он не жаловался. Его мораль тоже отличалась приятной гибкостью:

— На свете столько всяких вещей, за которые хорошо платят, но которыми совсем не обязательно заниматься.

Например, совсем не обязательно заниматься любовью с политическим деятелем, да и трудно было бы Александру соперничать с моим гимнастом — или с Фабрисом, которого я по-прежнему навещала. И, однако, из них троих я предпочитала именно Александра. Сейчас мне уже непонятно постигшее меня ослепление, но факт остается фактом: я была влюблена. Его голос делал естественными самые серьезные рассуждения, придавал оттенок беззаботности самым едким замечаниям, сообщал глубину самым легковесным мыслям. Все, что он делал, было ясно и логично, лишено чванства и педантизма. Когда я переживала по поводу наших отклонений от норм морали, он заявлял, что вовсе не достаточно быть бедным, чтобы быть честным, а потом с улыбкой пожимал плечами. Его легкомыслие трудно было осудить. Он возил меня на уикенды в свои любимые города: Флоренцию, Венецию, Лондон, Марракеш или Каир. Нас с ним овеивал какой-то неуловимый фимиам веселого, смешливого, нежного сообщничества. Я могла бы говорить о нем часами.

Именно по его советам и указаниям я отпраздновала новоселье в своей квартире 31 декабря, в канун 1990 года. Деньги текли рекой, я оседлала своего любимого боевого конька — расточительность. Начать с того, что каждому из пятнадцати приглашенных я послала открытку, расписанную от руки одним юным аргентинским гением, который делал зарисовки на всех показах для престижной профессиональной газеты «Gap», писавшей о моде. Эта затея обошлась мне в 15 000 франков. Художник изобразил площадь Дофины, набережную, гостиную, круглую прихожую, столовую, меня — и даже метрдотеля, весьма колоритную личность. Возраст — между тридцатью и пятьюдесятью, ни одной морщины, зато седые волосы и низкий торжественный голос в безупречном стиле XVI (не века, а округа города Парижа), стройная фигура, высокий рост и скорбный вид капеллана, огорченного неприличными выходками своей королевы. Впервые я засекла его на приеме у Клеманс, потом встретила на ужине у Франсуазы Галлимар и хорошенько рассмотрела на вечере у швейцарского посла, куда пришла с Александром. Таких дворецких высшего полета, обслуживающих самые элегантные парижские вечеринки, было всего трое или четверо, но этот нравился мне больше других. При одной мысли о том, что он будет встречать моих гостей, я уже чувствовала себя знатной дамой. Впервые за сто пятьдесят лет наша дворянская частичка обрела смысл. По крайней мере для меня. Ибо ему она явно была безразлична. Какое бы желание я ни высказала, он встречал его брезгливой гримасой. Но между этим неприятием и его словесным выражением лежала целая революционная пропасть, которую он никогда не переходил. Если, например, я велела ему ставить возле каждого прибора по три бокала, он только печально опускал веки, но скорее дал бы вырвать себе язык, чем сказал бы, что их нужно два или четыре. На все мои предложения у него был один ответ:

— Мы сделаем так, как угодно мадам.

Разумеется, он говорил во множественном числе о себе, любимом. Если я при этом не удерживалась от смешка, он обводил меня бесстрастным взглядом, каким удостаивают современную живопись: полная ерунда, но может принести большие деньги. Мой шарм его не пронимал. Эти метрдотели, несомненно, организованы более сложно, чем тренеры по гимнастике. И чем министры. Даже их лексикон и тот нам недоступен. Стоило ему произнести какое-нибудь простое слово, скажем «соус», он тотчас исправлял эту небрежность изысканным термином эрудита, предоставляя вам на выбор «Нантюа», «Субиз», «Прентаньер» или «Сюпрем». И я, конечно, позорно капитулировала. В конце концов он снисходительно показывал мне фотографии своих фирменных блюд. Впрочем, какие там блюда — это была смесь живописи и архитектуры! К примеру, я приняла его «лососину à la Chambord» за цветочную икебану. И это окончательно вывело меня из терпения.

— Мы, кажется, не понимаем друг друга. Я прошу вас организовать чисто дружеский ужин. А вы собираетесь устроить пир по случаю бракосочетания Карла V с Эммой Бовари!

Изобразив на лице глубокую меланхолию, он снизошел до моего жалкого уровня светской выскочки:

— Теперь мне все ясно. Мадам желает встретить Новый год с меню Великого поста.

Ох, с какой радостью я бы поколотила его! Но делать нечего, я заставила себя продолжить переговоры. И — хвала моей выдержке! — они увенчались успехом: на закуску он милостиво согласился подать паштет из утиной печенки-торшон с салатом и маринованными фруктами, потом желе из морского гребешка с креветками, за которым следовал каплун «Демидофф», вернее сказать, курица, тушенная с овощами и трюфелями. Но, уж будьте уверены, не простая курица: послушать, каким тоном он о ней говорил, и казалось, будто эта пернатая живность воспитывалась не на пошлом птичьем дворе, а по меньшей мере в иезуитском коллеже. Вообще, все, что исходило из уст моего метрдотеля, принимало масштабы антологии. Все, но не десерт. Тут он держался как скала:

— Сладости в конце трапезы придуманы для того, чтобы удержать за столом детей. К счастью, здесь их не будет. Это момент, когда господа мужчины, разогревшись от блюд и вин, хотят интимнее пообщаться с дамами. Поэтому следует подать что-нибудь легкое и необременительное. Например, шербет или фруктовое мороженое.

Он не любил детей, он называл еду «блюдами», а когда я осмелилась предложить на десерт меренговый торт, обозвал его «живописным, конечно», но уже десять лет как вышедшим из моды. Я сдалась, я больше не могла оспаривать его вердикты. Сопротивление было бесполезно. Стоило мне подвергнуть сомнению его выбор вин, как он самым что ни на есть аристократическим тоном поставил меня на место:

— Если мадам соблаговолит проводить меня в свой погреб, мы выберем вина вместе с мадам.

Никакого погреба у меня, конечно, не было. Так что я выкинула белый флаг, а он представил мне свой список: розовый «Дом Периньон» 1982 года, белое «Мюзиньи де Вогюэ» 1982 года, «Шато-Латур» 1985 года. Но прежде всего мне надлежало купить графины.

— Иначе ваши друзья сочтут наши вина не заслуживающими декантирования[53].

Он предложил мне проехаться с ним в Baccarat, а также в Christofle, поскольку нам требовались еще и бокалы, и столовое серебро, и канделябры, и так далее… Он все брал в свои руки, не считая рук двух ассистентов (один на кухне, второй в столовой, а сам он будет встречать гостей и руководить их обслуживанием). Главное, чтобы я не проявляла никакой личной инициативы:

— Я сам доставлю вам стулья. Очень простые, современные, черные стулья. Никакой фальшивой позолоты, завитушек и поддельного пунцового бархата: это нарушит идеальный стиль вашего интерьера.

Ага, наконец-то прозвучал комплимент! Я еле удержалась, чтобы не попросить его повторить. Теперь я могла сполна рассчитаться с ним за все его выкрутасы:

— Перед тем как вы спросите имя декоратора у богатой выскочки, каковой я выгляжу в ваших глазах, хочу сообщить, что всю свою квартиру я оформила сама. Я довольно требовательна — надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду. Так что желаю вам оказаться на высоте ваших аристократических притязаний.

Он все понял, он все одобрил, он обещал, что все пройдет безупречно, — и сдержал слово. Фальшивые нотки донеслись с другой стороны. Со стороны гостей.

Фабрис согласился играть роль хозяина дома, мой отец изобразил старого просвещенного сеньора, приехавшего на денек из своих владений, а моя мать, в черном костюме от Yves Saint Laurent, преподала всем гостьям урок элегантности: строгая цветовая гамма, скупые жесты, четкий силуэт. Даже Герьерша на сей раз забыла выпустить когти и подошла ко мне с похвалами в ее адрес. Впрочем, она тут же отыгралась, наговорив гадостей о Клеманс:

— Похоже, она решила, что вы даете костюмированный бал. Ну вылитая Шехерезада! Бедняжка, она носит туалеты от Lanvin как тряпки из Катманду.

Клеманс не везло, для нее это был явно несчастливый день. И однако она находилась в приподнятом настроении. Моя квартира вдохновляла ее на острословие.

— Ни телевизора, ни бара, ни занавесей… Вы уверены, что действительно живете здесь?

Как правило, ее высказывания представляли собой пустыню мертвящей скуки, которую изредка пересекали караваны банальностей. Так что, услышав от нее столь остроумное замечание, я рассмеялась от чистого сердца. Но тут она решила закрепить успех:

— Вы как будто готовитесь к жизни в тюрьме, ей-богу!

Почему она произнесла это слово? Поль испепелил ее взглядом и сказал вымученным голосом, с расстановкой и сдержанной яростью, словно медленно давил каждый звук гусеницами танка:

— Ради всего святого, ты не могла бы заткнуться хоть на пять минут?

Атмосфера мгновенно накалилась, но тут, к счастью, подоспел Гарри. Обычно он, как и я, обожает наблюдать за чужими ссорами и никогда не упускает случая добавить щепотку перца в кипящий котел страстей. Но сейчас он изменил своему правилу — обнял Поля за плечи и громким смехом выправил ситуацию. В этом и была его сила: если Поль любил грубо демонстрировать свою власть, Сендстер ею забавлялся, точно любимой игрушкой. Позже, когда первый воспринял вызов следователя Лекорра как трагедию, второй увидел в нем обыкновенное препятствие, которое следует преодолеть шутя. Он потащил своего шефа к метрдотелю, чтобы выпить за их грядущие победы. Этот скромный провинциал не собирался мешать нашим жизням струиться мирным потоком меж золотоносных берегов.

Моя мать, ни сном, ни духом не ведавшая о наших тревогах, подошла к Гарри. Ее любовь к нему стала еще горячее. Как обычно, она начала с того, что пригласила его провести несколько дней на острове Монахов, и взяла Поля в свидетели природных красот Бретани. Но Гарри с милой улыбкой пресек ее поползновения:

— Дорогая Мари, я ведь уже говорил вам, что боюсь холода. Самое страшное мое зимнее воспоминание — это август-месяц, который я провел однажды в Бресте. Я предпочитаю любить Бретань издали.

Мать восторженно принимала каждое его слово; иногда я даже задаюсь вопросом: уж не ждала ли она, что он начнет заигрывать с ней? Прожив сорок лет в браке с безупречным и высокообразованным джентльменом, она учуяла под бесцеремонностью Гарри пикантный антиконформизм и буквально упивалась им. Взяв Гарри под руку, она повела его знакомиться с «ее зятем, очаровательным молодым человеком». Фабрис прекрасно играл свою роль и в высшей степени любезно и непринужденно держался с человеком, который похитил у него жену. Он обладает счастливым даром везения: дождь никогда не застает его врасплох, и, где бы он ни оказался, его всюду ждет убежище от невзгод. В своем простом, прямого покроя, смокинге и белоснежной рубашке он выглядел стройным, то серьезным, то улыбчивым, ангелом, для которого жизнь — всего лишь забавный спектакль. Неторопливо и тщательно строя фразы мягким, певучим, близким к шепоту голосом, он завел долгую беседу с Гарри, который, напротив, говорил уверенно, энергично и напористо. Увидев, что они смеются, я подошла. Как всегда, у Гарри нашлось для меня готовое объяснение:

— Прекрасная мысль — собрать нас здесь. В Париже самое важное — место встречи. В этой квартире, с этими гостями ваш супруг просто не может не быть очаровательным. Он дал вам свое благословение на уход, а мне — отпущение грехов за участие в этом.

— Ну я не столько великодушен, сколько труслив: терпеть не могу ссор, — поправил его Фабрис. И продолжал: — А потом, я ведь по-прежнему вижусь с Ариэль. Это моя слабость, я предпочитаю разделить с другим вкусный пирог, нежели глодать свою корку хлеба в одиночестве. По крайней мере в настоящее время.

Эта смесь цинизма и завуалированных угроз не могла не понравиться Гарри. В ответ он процитировал Фабрису изречение фон Мольтке, которым восхищался: «Самое хорошее объяснение — то, которое можно при желании истолковать превратно». Они охотно поболтали бы еще, но я увела от него Фабриса: пришел издатель из «Альбен Мишель», с которым я подружилась еще со времени ужина у Поля; его сопровождала все та же по-прежнему сногсшибательная куколка. По-видимому, никто не растолковал ей, что 31 декабря приходится на зиму, и ее полураспахнутое белое парео открывало взорам присутствующих тоненькие трусики-стринги. На нее уставились все мужчины, включая даже метрдотеля, который откупоривал бутылки шампанского с величавым видом Моисея, высекающего на скрижалях Господни заповеди; однако я предложила этот трофей моему любящему супругу. Едва я представила Фабриса как хозяина агентства «Стиль», как девушка обвела его плотоядным взглядом кошки, увидевшей золотую рыбку. Фабрис предусмотрительно объявил, что на приемах он о «бизнесе» не говорит, но она прервала его мяукающим голоском, тягучим, как ее стринги:

— О, прошу вас, не надо плохих новостей. Я для них слишком легко одета. Я хочу слышать только приятные вещи. Расскажите мне о себе. Я вся внимание.

Дело было сделано, теперь она не выпустит Фабриса из коготков. Он явно не рисковал заскучать. Я оставила их наедине, поскольку должна была встретить новых гостей: двое других моих мужчин, Александр и Ромен, по чистой случайности явились одновременно. На полпути к ним меня перехватила Герьерша. Приход нашего тренера по гимнастике поверг ее в шок. Но она не собиралась упускать добычу:

— Если я правильно поняла, вы сегодня вывели на смотр вашего мужа, официального любовника и тайного. Вы не против, если я займусь юным Роменом? Обычно у меня ломит поясницу от одного только звука его имени, но ради вас я готова пожертвовать собой…

Почему бы и нет?! Я не путаю добродетель с правом собственности, и он мне не принадлежит. Я улыбнулась, она тоже, и я подумала: а не сделала ли она подтяжку? Ее зубы так и вылезали наружу, даже когда она держала рот на замке. Желая соблюсти приличия, Александр привел с собой знакомую, Элизу де Сейрен, руководительницу отдела культурных связей из Министерства иностранных дел. Эта шестидесятилетняя дама, тощая, как скелет, и приветливая, как тюремная камера, тоже посещала Health Club в «Royal-Vendôme», где одержимо крутила педали тренажера, видимо, надеясь — мало ли что! — в один прекрасный день сравняться красотой с Венерой Милосской. Ромен считал ее воплощением стервозности: она всегда опаздывала на занятия, но сама не желала ждать ни секунды. Она же, со своей стороны, обращалась с ним как с лакеем и, увидев его здесь, обмерла от изумления, хотя скорее дала бы отрезать себе язык, чем обнаружить свои чувства. Эти старые аристократки с набережной Орсе умеют мастерски сочетать врожденный эгоизм, благоприобретенную элегантность и замаскированные предрассудки. Александр, безразличный к переживаниям своей спутницы, уже покинул ее и устремился к Сендстеру. Они оба явно начали праздновать Новый год еще в министерстве. Он был навеселе.

— То что вы не в смокинге — ладно, бог с вами! Но что это за пиджак со шлицей! Для приемов годятся только пиджаки без шлицы. А ваши рукава! Они слишком длинны, из-под них не видны манжеты. Зато орден Почетного легиона сразу лезет в глаза. Хотя в вашем возрасте неприлично выставлять напоказ тоненькую ленточку. Розетка и та смотрелась бы лучше…

На людях ему обычно очень нравилось третировать Гарри, хотя это была всего лишь комедия: три рюмочки спиртного, и маски падали. Впрочем, и сам Гарри, уже сильно распалившись от алкоголя, женского общества, огня в камине, роскошного интерьера и праздничной атмосферы, парировал его выпад в том же едком, убийственном тоне:

— Я и не знал, что вы так хорошо разбираетесь в пиджаках. На мой взгляд, вам бы следовало скорее специализироваться по доспехам.

Александр вопросительно вздернул брови, выражая непонимание. Но Гарри, с саркастическим видом старого лорда, которого просто так не возьмешь, тут же сбил с него спесь:

— Вы накопили столько работы для следственных органов, что вам в конце концов потребуется непробиваемый панцирь.

Ну что на это скажешь — оставалось только рассмеяться. Александр хлопнул Гарри по плечу, притворно возмутился его остракизмом в отношении класса политиков и, отказавшись от боевых действий, отошел к моей матери, чтобы позлословить о депутате, представлявшем ныне в Национальном собрании наш избирательный округ. Он мог и не стараться: мать и без того стояла за него горой, и они шептались, как парочка зловредных колдунов, до тех пор, пока Поль не отвел его в сторонку. Мой отец тоже усердно играл свою роль: он увел Элизу де Сейрен в переднюю и прочел ей там небольшую лекцию о своем любимом Лесюэре. В общем, все шло чудесно, в половине одиннадцатого мы наконец пошли к столу, и в этот момент явились последние гости — Оливье, лучший друг Фабриса и его компаньон по агентству, и две их помощницы, Флоранс и Жеральдина, пикантные и в высшей степени декоративные сексапилочки.

Близость Консьержери, видимо, настолько повлияла на моего метрдотеля, что столовая производила сильное впечатление: она еще с порога выглядела как похоронная часовня. Стол был похож на алтарь, ужинали мы при свечах — их было десятка два, и они освещали всю комнату. От них струился аромат не то ванили, не то ладана. В камине уютно потрескивал огонь. В общем, все это напоминало фоторазворот в журнале «Вог Декорасьон». Мы с Фабрисом сидели, по французской традиции, в середине стола, друг против друга; справа от меня находился Дармон, справа от Фабриса — Герье. Мои родители занимали места по английской традиции каждый в конце стола; справа от матери расположился Гарри, справа от отца — Элиза де Сейрен. Ну а гости помоложе и посексуальнее служили связкой между свадебными генералами. На настоящих парижских ужинах каждому мужчине надлежит беседовать со своей соседкой то справа, то слева — иными словами, вежливо скучать и слово за слово постепенно приближаться к десерту. Здесь ничего такого и в помине не было. Слегка переутомленные истекшим годом и сильно подогретые моим долгим аперитивом, гости быстро забыли о хороших манерах и завязали живой, в высшей степени непринужденный общий разговор. Даже Герьерша, обычно ускользавшая от вопросов, как угорь, только бы не сказать о себе лишнего, пустилась на откровения и во всеуслышанье объявила, что ее ужасно волнует Силиконовая долина, а в доказательство прижала руку к груди. Да и остальные гости в подпитии шумели и перекрикивали друг друга. Исключение составлял один лишь Поль — поистине оазис безмолвия среди нашего гомона. Неужели ему уже виделся на светлом небосклоне закат его блестящей карьеры? Во всяком случае, он страшно нервничал и цеплялся к Александру. Решив излить свое мрачное настроение в праведном гневе, он принялся называть фамилии министров, словно уже составлял проскрипционные списки: Кьежман, Ланг, Дюма, Русселе… В конце концов Александр поинтересовался, к кому он причисляет себя самого — к победителям или побежденным? Поль явно ожидал, что к нему отнесутся с большим сочувствием. Видимо, он надеялся, что его выслушают с бережным вниманием, как человека, перечисляющего симптомы своего рака. Сидя на светском ужине в Париже, он грезил наяву. Когда он объявил, что скажет следователю всю правду и ничего, кроме правды, Герье разразилась хохотом:

— Попробуйте сделать обратное, часто это дает гораздо лучшие результаты. У лжи быстрые ноги, она успевает обогнуть всю землю еще до того, как ее нагонит правда.

Поль позеленел: над ним насмехаются! Мне показалось, что он сейчас встанет и уйдет. Но тут сидели Гарри, Александр и издатель, и он сдержал свои эмоции до конца ужина, хотя больше не произнес ни слова. Когда все вернулись в гостиную, он взял Клеманс под руку, и они удалились.

Я не придала этому значения. И напрасно. Адская машина уже была запущена, а мы вступали в бой с разрозненными силами.

Глава XII

Но, пока суд да дело, праздник продолжался. Клеманс уговорила меня слетать на «Конкорде» в Нью-Йорк — за покупками. Вернувшись оттуда, я уехала на уикенд в Лугано с Александром. Архитектор из ваннского департамента архитектурных памятников переделал деревянную лестницу Кергантелека в каменную. Я устроила себе каникулы на Сейшелах в компании своего тренера по гимнастике. Моя мать создала еще два акционерных общества в Лозанне. Так все и шло. В течение полутора лет мое существование во всем уподоблялось беззаботной жизни миллионеров. Один только Гарри поддерживал меня в боевой форме. Александр медлил с разрешением на выпуск новых медикаментов, и «Пуату» охотно прибегла бы снова к моей помощи. Излишне объяснять, что об этом и речи быть не могло: мне хватило бы моих денег на тысячу лет вперед, но на тысячу лет сладкой жизни, а не работы. И, когда я посылала Гарри подальше, он мрачнел как туча. Обычно он обрушивал свой гнев на Александра. Почему? Потому что тот желал, чтобы «Пуату» жертвовала деньги новой Опере на площади Бастилии, которую любил посещать. Его каприз приводил Гарри в ярость:

— Кому, к дьяволу, нужен этот идиотский балаган, эти картонные декорации, эти пузатые гении тенора с их итальянскими завываниями! У Оперы, видите ли, средств не хватает! Ну так пусть плачется на бедность педикам и старым козам, которым по вкусу весь этот китч. Ведь платят же богачи в ресторанах, и платят щедро. Почему бы им не подкинуть деньжат и Опере?!

Ответ простой: потому что командовал здесь Александр. Всякий раз как Гарри заводил речь о том, что больные грудной жабой рискуют погибнуть от немецких медикаментов, министр отвечал, что они потолкуют об этом после того, как он увидит на сцене «Тоску», «Травиату» или еще какой-нибудь бенефис очередной примадонны. Честно говоря, я любила посещать оперу примерно так же, как ждать, когда высохнет побелка на стене. Тем не менее я относилась к этой вечерней лирической повинности как истинный философ. Я, но не Гарри. Он уже перерос возраст, когда в обещания верят как в Деда Мороза. Нынешний режим стал ему ненавистен. Теперь он вешал всех собак на Миттерана:

— Ну и жулик! Первые семь лет — для избирателей, вторые семь — для друзей. Отныне все продается. Пустить эту змею подколодную в Елисейский дворец — все равно что козла в огород. Подумать только: эта банда смогла убедить народ, что лишь она и способна отличить добро от зла! Нет, Франция — просто страна дебилов.

В конце концов он со скрытой яростью тащил меня в Оперу, где в антрактах, встречаясь с Александром, начинал расшаркиваться перед ним. Мой милый любовник с садистским наслаждением заставлял Гарри хвалить представление и упивался его комплиментами, как младенец материнским молоком. Но однажды Гарри не выдержал и сорвался. И дела сразу пошли под откос.

Это случилось в большом фойе Оперы Бастилии. Мы пришли послушать два первых акта «Нормы» с Монтсеррат Кабалье — два центнера жира в роли соблазнительной друидессы. Дармон, как обычно, прохаживался от группы к группе, улыбаясь направо и налево, пожимая руки, отходя в сторонку то с тем, то с другим. Даже в быстром темпе все эти светские любезности занимали немало времени. Каждый хотел использовать свой шанс. Париж обожает благосклонность министров. И ускользнуть от просителей невозможно. Дармона перехватил, можно сказать, налету, хроникер из «Фигаро Магазин»; он вел увлеченную меломанскую дискуссию со своим коллегой-журналистом, автором передовиц в «Нувель Обсерватер», который соглашался с ним по всем пунктам, а особенно в том, что их статьи никоим образом не должны отражать это трогательное единство мнений. Александр не доверял ни тому, ни другому. Вернувшись к нам, он излил свою желчь:

— Как подумаю, что эта парочка газетных аристократов возглавляет крестовый поход в защиту общественной морали, просто плакать хочется. Париж — мировая столица философствующих халявщиков. Мы должны слушать их рассуждения о демократической бдительности, а они тем временем не пропускают ни одного светского приема, ни одной оперной премьеры, не сходят с телеэкранов и жируют за счет государства. До чего же мне осточертели эти «совестливые» господа: их шоферы развозят своих хозяев по всем тусовкам, где пахнет деньгами, а мне приходится вместо того, чтобы наслаждаться музыкой, ублажать их речами об Ираке и Сараево. Но уж будьте уверены: когда этих бульдогов принимаешь с глазу на глаз, они тут же превращаются в ласковых пуделей. Предел их мечтаний — чтобы Дядюшка пригласил их в свой очередной официальный вояж.

Гарри соглашался с каждым словом Дармона: он был идеальным собеседником для того, кто упражнялся в цинизме. Однако ему нравилась и роль адвоката дьявола, и он, к великому моему удивлению, заступился за обоих «мыслителей» из «ФигМага» и «НувОбса», процитировав Бенжамена Констана[54]: «Живи как можешь, суди как должно». Этот всплеск эрудиции не входил в его обычный репертуар, Александр и тот поперхнулся от неожиданности:

— А я-то думал, вы читаете только свои банковские отчеты.

Гарри, конечно, воспринял этот комплимент как пощечину своему самолюбию и, будучи неотесанным мужланом, тут же ответил знатной оплеухой. Но, разумеется, не самому Александру, а бедняжке Монтсеррат, которую изничтожил одной фразой:

— Я боюсь за нее: она так пылко поет, что того и гляди сожжет дотла весь свой жир.

Как и следовало ожидать, Александр счел эту грубость посягательством на честь королевы вокала. Его снобизм сдавал позиции медленнее, чем социалистические принципы. Он легко терпел сомнения в искренности своих политических убеждений, но не в культурных вкусах. Он и глазом не моргнул бы, слушая нападки на Миттерана, но стоило хоть чем-то задеть одну из его любимых оперных див, как он ставил дерзкого на место едким, как кислота, тоном:

— Это вам не Джонни Холидей на стадионе Парк де Пренс. Здесь микрофонов не ставят. К счастью для нас, кроме матчей МО[55] и «Тур-де-Франс» в жизни есть и другие удовольствия. Но вы, англичане, никогда ничего не смыслили в музыке. Даже ваш Гендель и тот был немцем.

И, переведя дыхание, он медленно, словно высказывал давно назревшую мысль, добавил:

— Вам следовало бы меньше пить.

Я испугалась, что разговор зашел слишком далеко. Кому понравится такое оскорбительное обвинение на людях! Но многочисленные враги Гарри давно уже ставили ему в вину пристрастие к алкоголю, и у него было заготовлено несколько удачных ответов. Оставалось только выбрать в своих закромах самый подходящий:

— Когда генералы Линкольна обвиняли Гранта[56] в алкоголизме, президент всех их посылал подальше, рекомендуя пить то же виски, что и он. Принимая во внимание все услуги, которые я вам уже оказал, вам следовало бы внять этому совету. Я охотно назову вам марку своего любимого бренди, и вы сможете подарить мне бутылку. Или даже целый ящик.

Дело явно пахло скандалом. Дармон вышел из себя:

— Когда настанет ваш черед явиться на допрос к следователю Лекорру, расскажите ему о Гранте и Линкольне: XIX вам очень идет — я имею в виду не только век, но и округ тоже[57]. И еще: мне не нравится ваш тон. Вы забыли, с кем говорите. Как бы вам не пожалеть об этом.

На что Гарри ответил с полнейшим хладнокровием:

— Ага, теперь вы мне угрожаете. Неужели вы решили опуститься до моего уровня?

Разозлившись на то, что последнее слово осталось не за ним, Александр повернулся к Гарри спиной и, не попрощавшись, потащил меня прочь, забыв, что я пришла не с ним, а с его противником, и объявив, что у Гарри слишком дурной вкус, чтобы быть моим кавалером. Он был прав, но дурной вкус меня забавляет. Я попыталась выправить ситуацию:

— Сама жизнь отличается дурным вкусом.

— Может быть, — согласился Александр, — но это не причина, чтобы завоевывать первую премию по дурновкусию.

Эта острота развеселила его (он повторял каждое свое удачное словцо раз по десять) и настроила на снисходительный лад. В общем-то, ему не хотелось ссор. И он неожиданно отослал меня назад, к Гарри, чтобы успокоить его. К счастью, тот догадался меня подождать, и мы с ним вместо того, чтобы терпеть до конца душераздирающие вопли Нормы, отправились ужинать в ресторан. На сей раз ничего грандиозного — всего лишь «Гранд Марш», обычное заведение на площади Бастилии, рядом с Оперой. Пять минут спустя он уже забыл о размолвке с Александром. Его беспокоила только его нервозность:

— Мне наплевать, что он держит меня за алкаша, я не обижаюсь. Да ему и не удастся меня обидеть, поскольку он никем, кроме своей персоны, не интересуется, он не способен нащупать у человека болевую точку. Но зато меня очень волнует его обидчивость. Он ослеплен собственным величием: корона съехала ему на глаза и застит свет. Если «его превосходительство» вызовут к следователю Лекорру, боюсь, он расколется на первой же минуте.

Лекорр уже дважды вызывал к себе Поля. К великому изумлению генерального штаба «Пуату», этот чиновник дал ход анонимным письмам. Гарри пыжился, стараясь не принимать угрозу всерьез:

— Мы заключаем контракты с десятками стран. Всем известно, что эта процедура сопровождается выплатой комиссионных. И вот этот борец за законность начинает расследование, опираясь на обвинения какого-нибудь паршивого клерка, уволенного за некомпетентность. Это ни на что не похоже. Мы просто опередили принятие закона — в конце концов он будет утвержден, как это произошло с контрацептивами, абортами, отказом от военной службы по религиозным соображениями и прочим. И выплата комиссионных тоже будет узаконена.

Он сидел, удобно развалившись в кресле и посмеиваясь. Казалось, эта неожиданная судебная каверза его забавляет. Он даже не думал считать следователя Лекорра своим врагом. Он видел в нем партнера, с которым ему предстояло сыграть долгую интересную шахматную партию:

— В любом случае мы выиграем. Если нам не удастся похоронить дело, мы пустим этого господина по ложному следу. Поверьте мне, у меня достаточно запасных ходов, на которые наше правосудие клюнет как миленькое. Ну а уж пресса…

По-моему, «Пуату» и ее чудодейственные препараты слегка повредили ему мозги: он воспринимал любую свою инициативу как надежно апробированную вакцину. Решив проверить его первичные реакции, я спросила, что он будет делать, если правосудие заинтересуется им самим. Но его такие пустяки не смущали.

— Я, моя милая, ровно ничем не рискую. Это когда вашим дружкам Полю и Александру подставят ножку, их тут же затопчут. А меня поддержат минимум полсотни добрых душ. «Пуату» действительно идет впереди в разработках вакцины анти-СПИД. А я тот самый сейф, где хранятся научные данные этой группы. Пара-тройка дискет с информацией, и я позволяю нашим конкурентам выиграть месяцы работы и миллиарды долларов. Уверяю вас, американские лаборатории прекрасно сумеют защитить меня от преследований. И правосудие нескоро добьется мандата на арест и выдачу старины Гарри. Если же дела пойдут скверно, уеду на Мальту. А потом начну путешествовать. Знаете, у холостяков, живущих за счет фирмы, имеются кое-какие заначки. Я стану туристом. В моем возрасте это вполне естественно.

Упиваясь собственным апломбом, он заказал себе огромное блюдо морепродуктов, затем толстенный шатобриан[58] по-беарнски, а к ним бутылку белого «Сансерра» и бутылку красного. Трапеза грозила затянуться часа на два, не меньше, а пока что он начал оглядывать меня так, словно я была из шоколада. Он облизывался от удовольствия, заранее предвкушая все гадости, которые собирался мне наговорить. Господи, и до чего же он был тучен! Словно шину проглотил. Но при этом прекрасно гармонировал с интерьером. Турецкие коврики, потолок, разрисованный розовыми облачками, гигантские люстры из плексигласа под хрусталь — весь этот ресторан, как и мой спутник, просто исходил вульгарностью. И все же здесь, как и в обществе Гарри, мне было хорошо, мне все нравилось, и я почти растрогалась, увидев, как он обмотал шею салфеткой и взялся смаковать свои устрицы. Неожиданно в зал ввалилась целая ватага пьяных шотландцев. Они щеголяли в килтах, и я внимательно оглядела их, одного за другим. Гарри объяснил мне, что завтра на стадионе Парк де Пренс состоится матч регби Франция — Шотландия. Я удивилась:

— Мне казалось, что матчи проводят обычно в конце недели.

— Верно. А у нас сегодня вечер пятницы.

Ай-яй-яй! Я совсем оторвалась от действительности, мне-то казалось, что сегодня среда. Но Гарри отвлек меня от размышлений, попросив спуститься на грешную землю. Делать нечего, я обратила взор на горилл за соседним столом. Мне всегда нравились мускулистые мужские ноги, а уж эти, когда их обладатели стояли, были просто великолепны; однако за столом весь шарм этих мощных зверей пропадал начисто. Единственный из них, чье лицо мне приглянулось (да и возраст, и плечи, и рот, и все остальное тоже), сидел ко мне спиной. И все же трудно было не обращать на них внимание. Они изучали меню, как будто расшифровывали иероглифы, засыпали официанта вопросами, перекрикивали друг друга, гоготали на весь зал… Едва усевшись, они спросили виски и то и дело подливали себе из бутылки, которую потихоньку передавали из рук в руки. От одного их запаха можно было охмелеть, но в общем они вели себя почти так же пристойно, как любители оперы, и ужин прошел неспешно и приятно, под тихую воркотню Гарри, который бесконечно пережевывал любимые сюжеты: Александр, Миттеран, Поль, «Фигаро», «Монд», Африка — ни один из них не был забыт. Я машинально кивала, поглядывая тем временем на наших соседей — не миллионеров, не жирующих бездельников, а обыкновенных буржуа, знающих, куда они пришли (для некоторых из них это местечко, может быть, было раем, хотя по их средствам довольно ненастным). Когда Гарри наконец разделался со второй бутылкой, я предложила ему пройтись вместе со мной пешком, а шоферу велеть подождать на площади Вогезов. Я думала, он бросится меня обнимать, так он обрадовался.

— Вы такая простая, искренняя, нормальная женщина! И такая красивая!

Всегда приятно чувствовать себя желанной, но не следует внушать людям ложное представление о себе. Взяв его под руку, я с наигранным удивлением ответила:

— Да неужели? Я и не знала, что у меня столько достоинств. Кроме красоты, конечно.

Поскольку громкие декларации были не в его характере, он не настаивал. Его внимание привлекли байкеры, заполонившие площадь, которая сразу сделалась чужой, слегка враждебной от дикого рева незаглушенных моторов. Девушки выглядели как парикмахерши; их дружки, скорее всего простые работяги, походили на умственно отсталых подростков; несмотря на кожаные доспехи, вид у них был какой-то ощипанный. Все это напоминало скорее любителей «Кроненбурга», чем дикую орду. Марлона Брандо среди них явно не было. Гарри пустился в философские рассуждения:

— Я разочарован. Если они относятся к своей жизни так же заботливо, как к своим мотоциклам, их безумие не очень-то поколеблет окружающий мир. Кажется, будто они играют не всерьез: ставят на кон не живые деньги, а жетоны…

Этот сюжет ему нравился, он оседлал любимого конька: как разрушить существующую систему. Он верил только в свою собственную формулу успеха: без кожи, без хрома, без газа и тормозов, а главное, не иначе как в одиночку.

— С каких это пор бунтари сбиваются в стаи?!

У меня не нашлось ответа, но тут мы дошли до улицы Турнель, байкеры исчезли, вокруг снова воцарилось спокойствие, мы оказались в квартале Маре, и как-то незаметно XX век отодвинулся и утих, словно завод, от которого бегут, чтобы вернуться к себе, в далекое XVII столетие. В этом квартале названия улиц не менялись веками, но сразу чувствуешь, что именно в таких местах, а не на берегах Куру[59] или на Зимнем велодроме нужно искать подлинную Францию. Этот музей под открытым небом, спокойный, меланхоличный, прекрасный и процветающий, сообщает ауру просвещенности врожденному циничному безразличию парижан. Здесь аристократы, потом евреи, потом гомосексуалисты почувствовали, как смыкаются на их горле костлявые пальцы смерти, но теперь ничто и нигде не напоминало о трагедии. В этих каменных декорациях осталось место для королевы Марго, Люсьена де Рюбампре[60] или Сирила Коллара[61], но не для Сентябрьской бойни, облавы на Зим-Вело[62] или эпидемии СПИДа. В Париже поведать кому-то о личном горе — все равно что поставить блюдце с молоком перед кошкой: его украдут у вас, чтобы сделать предметом разборок. Но разборок на французский лад — с криком и драками, проклятиями и театральными эффектами и, наконец, с тем, что зовется business as usual[63], а именно с книгами. Прошлое служит всего лишь придатком настоящего. Страдания погребены под горой слов. Гарри, даже не подозревавший об этих циничных играх, шел погруженный в мечты, навеянные площадью Вогезов. Правда, эти мечты не выходили за рамки его обычного репертуара. Главное, что он здесь увидел, — это блестящая операция с недвижимостью:

— Генрих IV нуждался в деньгах и пустил на продажу пространство, которое ему не принадлежало, но которое якобы следовало исключить из королевских владений, потому что Генрих II погиб тут на дуэли. Все было провернуто за какой-нибудь десяток лет. Он решил загнать подороже два самых красивых здания и для этого окрестил их «павильоном короля» и «павильоном королевы», велев выбить на каменных фасадах большую букву «Г». Открытие этого нового ансамбля приурочили к свадьбе Людовика XIII.

Воспринимать исторические события сквозь призму архивов суперинтенданта финансов — в этом был весь Гарри. А впрочем, почему бы и нет?! Удачные спекуляции свидетельствуют об эпохе не менее ясно, чем дурацкие дискуссии янсенистов и иезуитов о достаточной благодати и необходимом провидении. Однако его эрудиция меня впечатлила. И, будучи в общем-то девушкой довольно простодушной, я не преминула выразить ему свое восхищение такой странностью. Оно его удивило:

— В жизни много всяких странностей. Вот, например, есть масса бедняков, которые голосуют за правых. Так что же странного, если неотесанное мужичье вроде меня кое-что знает из истории? Послушайте как-нибудь игру «Кто хочет стать богачом?» на «Франс-Интер». Вы будете поражены: где только не гнездятся эрудиты во Франции! Мясник из Бастии, начальник вокзала из Периге, бабулька из Локмарьякера — что ни спроси, все на свете знают!

Ну и прекрасно. Я не ответила. Я держала его под руку, мы шагали под сводами галереи на площади, нас окутывал мягкий вечер, я наслаждалась жизнью. Но Гарри снова вернул меня на землю:

— Да ладно, я пошутил. Ничего такого я и знать не знал. Ваш отец рассказал мне эту историю по телефону.

— Мой отец знал, что мы с вами придем сюда?

— Нет, конечно, просто я позвонил ему по поводу Лесюэра, который украшает вашу переднюю. Бухгалтерия «Пуату» потребовала заключение эксперта. Удобный случай польстить вашему отцу. Ну а потом, слово за слово, мы стали перебирать творения главных парижских художников XVII века и добрались до площади Вогезов. Он упоминает о ней в книге, которую пишет для Элизы де Сейрен.

Вот это новость: отец работает для Элизы! Я как с неба свалилась. Растерянность, которую Гарри прочел в моих глазах, еще больше развеселила его:

— Послушайте, лапочка моя дорогая, придите в себя. Вы ходите среди нас, как сомнамбула, как гостья с другой планеты — никакого интереса к жизни. Или словно сидите рядом с водителем и смотрите на мелькающий пейзаж. А вам пора бы самой сесть за руль… Причем давным-давно пора.

Гарри отпустил мою руку, вышел на шоссе, махнул своему шоферу и приказал ему возвращаться домой. Он решил поговорить со мной начистоту, и я его вполне понимала. Кому хочется иметь дело с безмозглой курицей, да еще в своем ближайшем окружении. И вот, возвращаясь пешком к острову Сите, он объявил мне три новости: первая, забавная, состояла в том, что после моего новогоднего ужина отдел культурного сотрудничества Министерства иностранных дел в лице Элизы де Сейрен заказал моему отцу брошюру о французской живописи Великого века. Официальный предлог — грядущая выставка в Квебеке, приуроченная к празднованию четырехсотлетия основания Монреаля. Вторая была тревожной: Полю рано или поздно грозил арест. Перепутав государственные средства с личными, он наделал глупостей, о которых неизвестные доброжелатели подробно поведали следователю Лекорру. Третья была совсем убийственной: Дармон попросил Миттерана о своей немедленной отставке с поста министра здравоохранения. «Пуату» была просто в шоке, но сам Гарри, опытный игрок, снимал перед Александром шляпу:

— Я им просто восхищаюсь. Этот осел Поль держался за высокую должность, как коза за свой колышек, и следователю останется только потянуть за веревку. А вот Александр действует вовсю. Он знает, что в 1993 году правые вернутся к власти и не помилуют его. Тогда ему понадобится знаковый пост — такой, чтобы правосудие не смело к нему подступиться из страха подорвать основы государства. И он его нашел: это должность председателя Высшего совета франкоязычных стран. Наряду с ним туда войдут такие известные личности, как Леопольд Сенгор, Бутрос Бутрос-Гали, Уфуэ-Буаньи, Пьер Эллиот Трюдо или Амин Жемайель. Он познакомился со многими из них, когда изображал французского дока и заводил себе друзей по всей Африке, — нам это доподлинно известно. За три года работы в ВОЗ он заручился поддержкой во всем мире. И если он получит этот пост, его уже никто не достанет. Наш пресловутый «франкоязычный союз» — это в общем-то карточный домик, который Париж упорно строит невзирая на насмешки или полное безразличие всех остальных стран. Одно лишь дуновение, и домик обрушится, к великому удовольствию мирового сообщества. Тем не менее всем понятно, что следователь Лекорр не имеет никакого веса в этом раскладе. Прокурор сумеет заткнуть ему рот.

Прошло три месяца, и все произошло именно так. 1 июня 1991 года по случаю вступления в руководящую должность Совета (скорее, декоративную, чем высокую) Александр устроил прием на три сотни гостей в своем новом офисе, который размещался на острове Сен-Луи в особняке Каброль де Дюн — роскошном дворце, возведенном в 1730 году главным откупщиком Франции, коему журчание Сены, видимо, помогало спокойно спать. Здесь собрался весь Париж — и я в первую очередь. Поскольку жена Александра очень кстати перенесла операцию на лодыжке и еще не оправилась, по салонам дворца рука об руку с виновником торжества прошла я. Как истинный сподвижник Франсуа Миттерана, он изничтожал безжалостными характеристиками десятки людей, которых представлял мне. Изничтожал всех подряд. Без всякого зазрения совести:

— Что делать? В двадцать лет я мечтал быть львом, в сорок пять меня больше прельщает роль лисицы[64]. В любом случае, я ненавижу людишек, которые тявкают, как шакалы. Предпочитаю рвать их на куски.

И в подтверждение этих слов десятью секундами позже он облил грязью философа, которого только что восторженно приветствовал:

— Этот господинчик принимает себя за Мальро[65]. Франсуа Миттеран прозвал его «философским булыжником»[66]. Он требует, чтобы мы немедленно арестовали Саддама Хусейна. Какое счастье, что никто не слушает таких паяцев.

А слушать полезно всех. Никогда не знаешь, с какой стороны придет следующая хорошая мысль. И при этом невредно глядеть в оба, да и третий глаз — чужой — тоже не помешает. Я сказала об этом Александру. Это вызвало у него улыбку. Он сжал мое запястье и шепнул на ухо:

— Вот уж нет. В реальной жизни принять чужую точку зрения — значит проиграть.

Это было последнее откровение, которое я услышала от Александра. Потому что на следующий день, на рассвете, нас с ним разлучили. Навсегда.

Часть вторая.

Возмездие

Глава I

Мишель Лекорр заявился на рассвете. Было по-утреннему свежо, и он, в своем туго перепоясанном плаще, походил на обмотанный веревочкой бараний окорок. Я с первого же взгляда поняла, что это полный псих. Причем псих, твердо решивший потопить меня любой ценой. Заглянуть ему в глаза было невозможно. Уткнувшись в свои бумаги и не глядя на меня, он объявил, что собирается произвести обыск и судебное расследование. Эта отрешенность и еле слышный голос могли бы сойти за признак сочувствия человека, которому неприятен вид поверженного противника. Как бы не так! Едва войдя в салон, он швырнул свой плащ на стул, уселся на диванчике, разложил рядом свои бумажонки и холодно попросил судебную стенографистку занять место справа от него, в кресле. У него имелся план моей квартиры, и он распределил пять комнат между пятнадцатью полицейскими, составлявшими его эскорт. Настоящее военное вторжение. Они начали обшаривать каждый угол. Поскольку я ненавижу мебель, квартира казалась пустой, и я понадеялась, что все кончится очень быстро. Увы, обыск растянулся на долгие часы. Поняв, что дело плохо, я забилась в уголок возле окна, присев на один из красивых маскировочных экранов светлого дуба, скрывавших радиаторы, и стала терпеливо, вежливо, без лишних вопросов наблюдать за этой процедурой — так хорошо воспитанная девица смотрит театральную пьесу. Лекорр невозмутимо распоряжался действиями полицейских. Ему подносили документы, он изучал их и «накладывал арест». Никакой исторической ценности они не представляли: фотографии, счета, справки о зарплате, страховые квитанции, несколько писем моего отца…

Я встала и тихонько, не спрашивая разрешения, дабы не мешать функционированию государственного аппарата, пошла на кухню готовить чай. Я не стала предлагать его ни Дракуле, ни его пособнице, а просто вернулась в гостиную и скромненько села в сторонке, наедине со своей чашкой и ломтиками кекса. Несколькими днями раньше Гарри на всякий случай предупредил меня: задержание длится двадцать четыре часа и каждые сутки продлевается автоматически. Задержанный имеет право требовать адвоката только на двадцать первом часу ареста. Поскольку следователь нагрянул ко мне в семь часов утра, бесполезно было обращаться с этой просьбой раньше трех часов следующей ночи. Мне оставалось только сидеть и не высовываться. Я призадумалась: кого же мне взять в защитники? Гарри советовал обратиться к тому, кого уже выбрал Крозмари. Ну уж нет, извините, лучше сразу засесть в Санте на двадцать лет. То же самое и с мэтром Вержесом: этот начнет поносить коррумпированное общество, разоблачит пару-тройку злодейских преступлений прогнившего капитализма, предъявит свой счет Франции и с таинственной усмешкой добьется для меня максимального срока. Спасибо, не надо! Вместо них я решила обратиться к мэтру Кола, старенькому, худенькому, тщедушному, очень остроумному, очень образованному господину, страстному коллекционеру живописи, смертельному врагу громогласных тирад, но зато большому любителю острых словечек. Я встречалась с ним раза три на приемах. Его просвещенность внушала мне доверие. Правда, имелось и одно неудобство: он был очень близок к Дармону. Сейчас я расценивала это скорее как преимущество. Вот так и воображаешь себя ужасно хитроумной. А на самом деле оказываешься круглой дурой. Но я снова забежала вперед.

Под халатом на мне были надеты майка и длинные панталончики из лайкры. В присутствии всех этих людей в верхней одежде мне наконец стало как-то неуютно, и я попросила разрешения пойти привести себя в порядок. Лекорр, не соблаговолив даже поднять голову, буркнул женщине-полицейскому, чтобы она сопроводила меня в ванную. Там словно тайфун пронесся. Полицейские в клочья разодрали пакеты бумажных платков, вышвырнули из шкафа все полотенца, пооткрывали коробочки с лекарствами, опрокинули корзину для белья… Сыщица, вежливая, приятная женщина, помогла мне навести порядок, села на табурет ко мне спиной и ни разу не обернулась, пока я принимала душ. Я вымыла голову, высушила волосы и все равно, как ни тянула время, уложилась в несколько минут… Когда мы с ней вошли в спальню, она посоветовала мне надеть брюки:

— И свитер тоже. Ночью в КПЗ холодно. И выберите туфли поудобнее.

Я и не думала возражать, оделась незатейливо, как девочка-подросток, и в результате стала прелесть какой хорошенькой. Мокасины Weston из темно-коричневой кожи, темно-синие носки из шотландской шерсти, джинсы, белая майка и накинутый на плечи темно-синий кашемировый свитер от Old England. При росте метр семьдесят восемь и весе 62 кило я совершенно не выглядела на свои тридцать с хвостиком, ну никак не выглядела. Мне бы еще ранец, и я уж точно стала бы похожа на классно упакованную студенточку, отправляющуюся на лекции в Школу политнаук. Мое появление в гостиной произвело должный эффект: Лекорр пронзил меня ледяным взглядом. Уж он-то, со своими мешками под глазами, был похож на задрипанного коммивояжера. Не знаю его возраста, но все равно он выглядел лет на десять старше. Мой шикарный вид отнюдь не говорил в мою пользу, но я притворилась, будто не заметила его враждебности, и вернулась на свое место у окна. Я не боялась. Меня заботило лишь одно — соблюдать внешнее спокойствие. Не раскисать, не плакать, не задавать вопросов и, главное, не сорваться на крик… Моя мать пристроила наши деньги в надежное место, на родине я не скрывала никаких своих доходов, миссию при Дармоне мне поручили самые высокопоставленные боссы Франции, я упрятала подальше все свои фотографии, сделанные в Солютре, так что ситуация была отнюдь не безнадежной. И солнце сияло по-прежнему. Не станешь же сердиться на облачко, которое на минуту заслонило свет…

Незадолго до полудня Лекорр решил, что изъял из квартиры все что можно. По правде говоря, не так уж и много. Он знаком подозвал меня к себе и начал задавать вопросы по поводу мебели, картин и других предметов, которые опечатал. Бедный дурень: его помощники повсюду наляпали этикетки, которые он даже не способен был правильно заполнить. Лесюэр и изысканные аксессуары парижского декора не входили в круг его культурных познаний. В спальне я выдала туалетный столик времен Карла X за консоль эпохи Директории, и мой обман сошел незамеченным. Следователь не смыслил в атрибуции ни уха, ни рыла, и я, смеха ради, представила ему свою обстановку как хлам с блошиного рынка. Вероятно, мое самообладание и улыбочки привели его в раздражение, потому что внезапно перед самым своим уходом он бросил фразу, ужалившую меня, как змея в траве:

— Я надеялся обнаружить гораздо больше документов. Улов-то незавидный…

Он умолк, давая мне время ответить, но не дождался ни слова. Тогда он решил повернуть нож в ране и с расстановкой злорадно произнес:

— Будем надеяться, что обыск, который ведется в данный момент у ваших родителей, даст лучшие результаты.

Полиция в доме моего отца, кристально честного и такого беззащитного! Он, наверное, решил, что вернулось Средневековье с его набегами вандалов. Слезы закипели у меня на глазах, слезы ярости и бессилия. И, хотя я поклялась себе молчать, я не удержалась и спросила, так ли уж это было необходимо. Лекорр, вне себя от радости, что может наконец заткнуть мне рот, сказал, смакуя каждое свое слово как конфетку:

— Жизнь — это вам не комод с ящичками, мадемуазель. В ней все перемешано. И я желаю все это рассмотреть.

От гнева мои железы, вырабатывающие яд, снова начали функционировать.

Я ответила ему тоном мученицы:

— Для начала прочтите повнимательней свое досье и не бойтесь называть меня «мадам». Вам следовало бы знать, что я замужняя женщина.

Он обвел меня сокрушенным взглядом дежурного врача в заштатной психушке. Этот мерзавец снова забирал ситуацию в свои руки. Я даже подумала: сейчас спросит, приняла ли я все лекарства. Но вместо этого он выпалил, явно обрадованный возможностью поразить меня тем оружием, которое я сама так по-идиотски протянула ему:

— Вы правы, и ваша личная жизнь кажется мне весьма запутанной. Полиция допросит вас по данному поводу. Боюсь, это займет очень много времени.

Затем он встал, собрал свои манатки и вышел, оставив меня одну. Я не была растеряна, сбита с толку — по той причине, что никогда не следовала какой-то определенной цели. Я просто плыла по течению. По какому? В эту минуту — в потоке слез, которые струились из глаз от жалости к отцу, но струились где-то внутри, захлестывая меня с головой. Молча, не в силах говорить, я натянула куртку из светлой замши от Hermes, заперла квартиру на ключ и последовала за полицейскими. Вот когда мне пригодилось мое внешнее спокойствие: они хотя бы не надели на меня наручники. Идти было недалеко. Всего метров двести. Кусочек площади Дофины, крошечная автостоянка Дворца правосудия, и вот мы у цели — на набережной Орфевр. Ну настоящее кино! Только не предусмотренное в программе.

Меня посадили в коридоре, и — опля! — действие остановилось. Полицейская префектура стройными рядами отправилась на обед. А меня так и забыли на скамейке. Я скатала свой кашемировый свитер в подушку и улеглась. Вы не поверите: в конце концов я уснула. Когда они решились прервать мою сиесту, было четыре часа дня, и я заслужила скромного звания «крутой девушки». Похоже, мое хладнокровие обмануло их. Я постаралась усилить это впечатление, входя в кабинет инспектора Грандома по имени Жан. Не такой уж «гранд», но довольно сексапильная личность. Звучный, спокойный голос, сложная, но стильная стрижка, вид светского льва — в общем, мой любимый тип мужчины. А я, кажется, была его типом женщины. Как, впрочем, и все остальные. Он был способен обольстить даже Нику Самофракийскую. Не успел он начать допрос, как я объявила, что хочу в туалет, потом — что хочу пить, потом — что хочу есть. Это его нисколько не смутило. По-моему, его ничто не могло смутить. Самообладание при любых обстоятельствах было, вероятно, неотъемлемой частью его инспекторского арсенала. Он вынул из ящика стола бутылку «Эвиана», распорядился сводить меня в туалет и принести сэндвич. В общем, до того любезный — дальше некуда. И при этом абсолютно неквалифицированный. Профессиональной хитрости — ни на йоту. Его вопросы, банальные, ожидаемые, без всяких ловушек, были недостойны даже начинающего полицейского. За четыре часа нашей беседы он восстановил мою профессиональную карьеру и получил подтверждение всему, что знал и так: да, я была любовницей Александра Дармона; да, я проживаю в квартире, снятой у некоего швейцарского агентства недвижимости; нет, я не собираюсь отрицать очевидное. Он, кажется, считал себя гением сыска всякий раз, как печатал очередной ответ с информацией, которую мог бы получить без всяких допросов, в три минуты. Наверное, он никогда не сомневался в своем дознавательском таланте. Наконец почти в восемь вечера он вежливо проводил меня к моей скамейке в коридоре…

Но это еще были цветочки. Дальше дело пошло куда менее весело. Меня таскали по этажам до 11 часов вечера, пока наконец не привели в цокольное помещение, где записали имя моего адвоката, после чего водворили в камеру. Простенькая такая комнатка, без затей. Железная решетка и четыре деревянные лежанки, из коих три уже были заняты моими сокамерниками: пьянчугой, беспаспортным бродягой, с виду пакистанцем, и воришкой, промышлявшим кражей авторадиол, — бэром[67] в овердозе витамина С. Эти простаки, доверяющие только своим глазам, приняли меня, разумеется, за помесь Белоснежки и сотрудницы Красного Креста. Короче, за ангела, спустившегося в ад. Через полминуты после моего прибытия пакистанец начал канючить, чтобы я перевела ему его бумажонки. Я учтиво, с улыбкой, по-английски отшила его, заявив, что не могу читать без очков. Мне хватало своих собственных забот, но тут вмешался бэр, тощий парень с парой крепких боксерских перчаток вместо двух полушарий мозга. Он подошел ко мне с видом креветки, возомнившей себя лангустом, и заговорил как в сериалах — слишком громко и слишком быстро:

— Эй, метелка, ты за кого себя держишь?

Смена декораций: теперь я превратилась в Круэллу[68]. Что ж, я вошла в роль и мягким, елейным голоском очень светской дамы отбрила его так, словно нажала на клавишу автоматического стирания записи:

— А вы, Махмуд, будьте повежливей. Лучше сбегайте-ка мне за кофе.

Я ожидала, что он засуетится и забормочет: «Пардон, пардон». Как бы не так!

В ответ он посулил, что «употребит» меня еще до утра. Я не верю в отложенные угрозы, но на всякий случай — вдруг он и впрямь попытается перейти к действию — вежливо попросила его не забыть натянуть свой мини-презерватив. Не знаю, что я сказала такого обидного, но он ринулся на меня, и я уже собралась было воткнуть ему в глаз палец до локтя, как вдруг он отлетел к стене. Это мой рыцарь-пакистанец отвесил ему зверскую затрещину, и бедный парень рухнул на свою деревянную койку. Сделав вид, что ничего особенного не произошло, я растянулась на своей. Но так и не смогла сомкнуть глаз. Мне досталось место рядом с пьяным клошаром. О запахе я уж не говорю. Но храпел он громче парового котла. Так что пришлось бодрствовать. Тщетно я пыталась привести в порядок мысли. Измученная до последней степени, я уже предвидела, как явлюсь на схватку с Лекорром грязной, вонючей замарашкой. В конце концов боги сжалились надо мной: в три часа ночи подоспел Зорро, иначе говоря, мэтр Кола.

Он держался так, словно считал нашу встречу вполне естественной. Привыкнув к свиданиям такого рода, он принес мне зубную щетку и пасту, а также баночку икры, тарталетку с клубникой и серебряную чайную ложечку. Пока я смаковала по зернышку этот ужин, он задавал мне ритуальные вопросы: плохо ли с вами обращались, о чем спрашивали полицейские, кому нужно позвонить от вас? Поскольку нам дали всего двадцать минут, я успела только пожаловаться на гнусное соседство в камере, и его попросили удалиться. К счастью, полицейские относились к нему благосклонно, и он добился, чтобы меня перевели в другую камеру, одиночную. Едва за мной заперли дверь, как я заснула без задних ног. Сон пока еще мне подчинялся. Можно сказать, что у меня здоровая натура. Она помогала мне держаться стойко.

В 10 часов утра меня снова повели к инспектору Грандому. Он хотел задать мне дополнительные вопросы о «Пуату»: кто подписывал мой контракт о приеме на работу, на каком этаже находился мой кабинет, почему я уволилась? Мои ответы были неспешны, как капли воды, падающие из плохо закрытого крана, — не потому, что я не желала говорить, просто я из осторожности взвешивала каждое свое слово, чтобы позже оно не обернулось против меня. При этом я старалась как можно меньше лгать, чтобы избежать риска быть впоследствии разоблаченной. Тем не менее я бесстрашно и нагло соврала, заявив, что вовсе не уходила по собственному желанию. Меня уволили. Причем совершенно неожиданно! Это уверенное заявление понравилось инспектору. И в награду он послал за щеткой для волос, которую я уже час как безуспешно требовала у него. Наконец где-то в полдень он заказал для меня сэндвич и бутылочку Cola Light, проводил в коридор, учтиво попрощался и, как я полагаю, передал мое дело Лекорру.

Во всяком случае, в пять часов дня, когда меня перевели во Дворец правосудия, мое досье уже было у мэтра Кола. Он медленно перелистывал страницы с таким сокрушенным видом, словно сдирал повязки с ран и словно каждый документ причинял ему еще больше страданий, чем предыдущий. Он встал, чтобы пожать мне руку — с видом врача, щупающего пульс больному, — и без всяких комментариев разложил передо мной листки, которые успел прочесть: два анонимных письма на бумаге с логотипом «Пуату» с рассказом о моих связях с Дармоном и советом обратить на это особое внимание, отчет инспектора Грандома о моем допросе и свидетельство консьержки из моего нового дома о ремонтных работах в квартире и приемах, которые я там устраивала… Только и всего?! Я ожидала гораздо худшего. И, не понимая, почему у моего защитника такая похоронная мина, попыталась его ободрить:

— Никакой трагедии тут нет. И ничего неожиданного я не увидела. По-моему, сегодня вечером мы с вами будем ужинать у «Липпа». Давайте считать, что я просто совершила экскурсию по бедным кварталам. Это очень поучительно.

Но тут он поднял голову, и мне почудилось, будто за мной уже навеки захлопнулась дверь камеры. Он смотрел на меня как на сумасшедшую, сбежавшую из психушки, и привел в чувство, заговорив бережным тоном профессора медицины, объявляющего пациенту, что у того обнаружена злокачественная опухоль:

— С некоторых пор французские судьи открыли для себя одну весьма заманчивую статью — злоупотребление общественными фондами. Они просто упиваются этим видом преступления, которое позволяет им каждодневно ощущать реальность своей власти. Неожиданно в их затхлых кабинетах заговорили большие деньги, а они могут их не бояться! Ваше положение крайне серьезно. И не оттого, что Ариэль де Кергантелек персонально интересует Мишеля Лекорра. А оттого, что через вас он сможет потопить Поля Сен-Клода и бросить тень на Александра Дармона. Весьма сожалею, но должен сказать, что, если нынче вечером нам с вами удастся попасть к «Липпу», я сочту это чудом. Хотя… и это возможно. Все возможно.

Вслед за чем, желая сделать это возможное менее невозможным, он оставил меня и пошел совещаться с прокурором Республики. Если этот всемогущий чиновник потребует моего задержания, я пропала. Уф, слава богу! Мэтр Кола вернулся с заверением, что все в порядке. Этого было достаточно, чтобы я воспрянула духом. Как мало нужно человеку для счастья: я вошла в кабинет Мишеля Лекорра скорее героиней романа, нежели обвиняемой. Без всяких особых страхов. Напротив, будущая схватка меня даже возбуждала. Я переживала подлинное приключение. Но мне очень скоро пришлось разочароваться.

Уже сама обстановка повергала в уныние. Занавеси были красные, но не такого оттенка, как у Valentino. Стены серые, но отнюдь не прославленного серого цвета Dior. Здесь все выглядело обветшалым и враждебным. Пять минут назад я воображала себя Джулией Робертс в фильме Сиднея Поллака, но, увы, я попала в роман Бальзака. Ну а что касается самого Дракулы, он вел себя точно так же, как и вчера: ни единого слова, ни единого взгляда. Мэтр Кола и я стояли перед ним, но он явно не собирался замечать это. Когда же мы попросили разрешения сесть, он притворился удивленным:

— Что такое? Вас не устраивают наши стулья?

Да, он прекрасно умел создавать нужную атмосферу. А именно атмосферу неприкрытой враждебности. Прошло еще две-три минуты, а он все сидел, уткнувшись носом в бумаги и перечитывая мое досье с таким видом, будто копался в помойке. Я его не торопила. Все равно мне было велено молчать. Мэтр Кола заранее разработал нашу с ним стратегию поведения:

— В любом случае мы его ни в чем не убедим. И значит, на этой стадии объясняться бессмысленно. И так же бессмысленно идти против течения. Пускай оно несет нас куда хочет. Посмотрим, где собака зарыта, и тихонечко, незаметно отступим на безопасное расстояние. Не произносите ничьих имен. Если следователь заговорит о ваших путешествиях или миссиях, передайте слово мне…

Прошло еще несколько минут. Мэтр Кола, застывший, как статуя, не двигал ногами, не наклонялся ко мне, не просматривал свои записи, не играл пальцами. Его лицо не выражало ровно ничего, кроме крайней сосредоточенности. Эта сцена буквально заворожила меня. Наконец Лекорр знаком велел своей стенографистке приступить к записи и обратился ко мне. На этой стадии расследования он не задавал вопросов, а ограничился объявлением, что я задержана за «укрывательство средств, расхищенных из общественных фондов, что нанесло ущерб акционерному обществу „Пуату“». Обвинение основывалось на множестве статей уголовного кодекса, которые он мне и зачитал. Поскольку ему явно хотелось вытянуть из меня хоть какую-нибудь информацию, он решил прикинуться добреньким, надел колпачок на свою самописку, оперся локтями на стол и заговорил, глядя мне прямо в глаза:

— Мадемуазель, я не палач. Я должен всего лишь собрать нужные сведения. И я вовсе не считаю вас главной фигуранткой в этом деле, отнюдь нет. Напротив, мне хочется защитить вас, помочь вам. Вот почему я готов сейчас же выслушать ваши признания, если вам угодно будет их сделать.

Если он рассчитывал сломать лед таким приемом, то мэтр Кола тут же осадил его, сказав сухим тоном без намека на игривость:

— Простите, господин следователь, но рядом с Ариэль де Кергантелек есть только одно место защитника, и оно принадлежит мне. Моя клиентка понятия не имеет, почему она оказалась в руках полиции, не знает, кто подал на нее жалобу, и твердо намерена ограничиться тем, что сообщила вашему инспектору.

Уязвленный Лекорр разразился потоком юридической абракадабры, обращенной к своей помощнице, затем позвонил прокурору и спросил, не угодно ли тому подойти в нам. Не знаю, где находился кабинет прокурора, но спустя двадцать секунд он уже входил к нам — долговязый, худощавый, с полуседыми слишком длинными волосами и россыпью родинок на лице. Выслушав заключение следователя о сложившейся ситуации, он повторил нам все сказанное слово в слово, подробно, как малым детям, хотя при этом сам выглядел идиотом, который талдычит заданный урок, не понимая его смысла. Я сразу же заподозрила, что он не обладает здесь никаким весом. И оказалась права. Когда он заявил, что не требует моего задержания, а удовольствуется только подпиской о невыезде и залогом в 2 500 000 франков, Мишель Лекорр задал ему только один вопрос: «Это ваше последнее слово?» И тут же поставил его на место:

— Прекрасно, но лично я предпочитаю избрать менее исключительную меру. Мадемуазель де Кергантелек, сейчас вас доставят в тюрьму Флери-Мерожи. Скоро я вызову вас в этот кабинет, чтобы подвергнуть подробному допросу.

Мы сидели лицом к лицу, но с таким же успехом могли бы беседовать и по телефону, ибо он снова избегал глядеть на меня. Впрочем, я была благодарна ему за это презрение — оно дало мне силы не раскиснуть. Такого удовольствия я не хотела ему доставлять. Напротив, я ответила невозмутимым тоном маркизы, отсылающей своего мажордома в людскую:

— О, прошу вас, не стесняйтесь меня вызывать. Для вас я всегда постараюсь найти свободную минутку.

Мэтр Кола, восхищенный бесстрашием своей клиентки, разразился смехом, правда, слегка принужденным. Затем он поцеловал мне руку, и я ушла в сопровождении двух жандармов, которые, словно по мановению волшебной палочки, возникли неведомо откуда.

Глава II

Ну чистое кино! Все было разыграно по заготовленному сценарию. Когда меня запихивали в «автозак», шофер пробурчал: сколько можно ждать, совсем обнаглели! Внутри беззвучно рыдала девчушка лет двадцати. Видно, ей пришлось сидеть там довольно долго — она наплакала чуть ли не лужу слез. Но так и не открыла рта. Я тоже молчала. Меня сковал ледяной холод испуга. Я дрожала, думая обо всех этих девчонках, которых на долгие месяцы лишили нормальных отношений с мужчинами. А старухи! А те женщины, что держат их взаперти! От страха у меня прямо кишки слиплись. Рот заполнила кислая слюна. Вот когда я была на грани истерики. Мужество покинуло меня, ушло, как вода в сток. Стараясь сдержаться, я искусала в кровь губы. Только бы не разнюниться, только бы сохранить видимость сильной, непобедимой женщины, которой все нипочем. Каким-то чудом за время переезда мне удалось вновь обрести подобие невозмутимости. Я мысленно твердила себе: «Держись, детка, держись королевой, относись ко всему проще. Вообрази, будто играешь роль. Не спорь со сценаристом, веди себя как та же Герьерша, которая выполняет условия контракта и больше ничего». Конечно, у меня могло и не получиться. При любом проявлении сочувствия я бы разрыдалась как последняя дурочка. К счастью, тюремная администрация не дремала. У правосудия осталась масса заповедных уголков, где о правах и не слыхивали, и этим вечером надзирательница решила мне это доказать. Ее агрессивность вернула мне душевные силы. Я нуждалась во врагах, чтобы держаться стойко.

Но еще до того, как столкнуться с ними, я поняла, что попала в сумасшедший дом. Любое движение производило адский шум, повторявшийся громкими отголосками. Архитектор, полная бездарь, явно ушибленный стилем Ле Корбюзье, возвел какое-то бредовое сооружение, напоминавшее замок Синей Бороды, с укреплениями и подъемным мостом… На дворе стоял 1991 год, а здесь вы словно оказывались в декорациях фильма «Имя Розы». Повсюду двери: деревянные, железные, стеклянные, решетчатые, с ключами, с кодами, дневные, ночные и так далее… И все как одна хлопали! А бетонные, плиточные и железные полы отзывались оглушительным эхом. Это была настоящая психушка — люди уже не изъяснялись на человеческом языке, они визжали. Входя в тюрьму, говоришь по-французски. По выходе из тюрьмы вашим родным языком становится шум. Такой, что свихнуться можно. Впрочем, большинство надзирательниц и впрямь ненормальные. Мне это стало ясно с первой же минуты.

Меня ждала фурия. Злобная тварь. Маривонна Делафон. Этой несчастной выпала жизнь, где для нее не было никакой роли. Но, увидев меня, она обрела ее, и это была роль палача. Она нашла себе жертву и обрушилась на меня как холодный душ. Каждое ее слово резало, точно бритва:

— Ага, значит, вот она какая, эта шлюха из «Пуату». Хорошо, что я тебя дождалась. По телеку в новостях они тебя не показали. Представь себе, мой муж работал в «Пуату», и они его вышибли ради того, чтобы метелки вроде тебя могли бросать на ветер миллионы. Ну ничего, теперь мы с тобой будем часто видеться.

И так далее в том же духе. Она явно намеревалась устроить себе развлечение за мой счет. Что делать? Не реагировать? Оправдываться? Или не уступать ни пяди земли врагу? Когда она мне сказала: «Я таких поблядушек, как ты, каждое утро по одной щелкаю», я ответила зазывным тоном опытной развратницы:

— Неплохо придумано. Последнее время я в «Пуату» как сыр в масле каталась. Попробуйте, я наверняка придусь вам по вкусу.

Она не ожидала, что я ее отбрею, и вскочила со стула с такой разъяренной физиономией, что я подумала: сейчас даст мне пощечину. Но нет, до этого еще не дошло. Она только схватила меня за руку и под предлогом взятия отпечатков пальцев буквально расплющила ее на штемпельной подушечке. Я чуть не вскрикнула, но все же моя гордыня оказалась сильнее боли: я ограничилась тем, что вытерла пальцы об ее стол. В бешенстве она снова кинулась на меня и мощным толчком плеча отбросила к фотоаппарату. Вторая надзирательница спросила, с чего она так разошлась, в ответ она что-то неразборчиво буркнула и вернулась на свое место. Через тридцать секунд она протянула мне голубую карточку с цифрой 31326. И прорычала:

— Не вздумай разыгрывать здесь маркизу, ты, подстилка! Отныне ты просто тюремный номер и ничего больше. Карточку не терять, всегда носить при себе. А теперь пошла отсюда!

Я только об этом и мечтала. Ничего, она еще свое получит. С этой минуты я твердо решила, что она дорого заплатит за свои издевательства. Они возродили во мне боевой дух настолько, что я уже не обращала внимания на последующие унижения. Ибо, не стану скрывать, там заставляют хлебнуть их досыта. Мне приказали раздеться; надзирательница бросила на пол мою одежду, отшвырнула ее ногой и ощупала меня всю, с головы до ног, вплоть до волос, перебрав их в поисках спрятанных ценных предметов, после чего я десять минут стояла в чем мать родила, пока эти дамы решали, в какую камеру меня засунуть. Наконец все кончилось. На мой счет записали 2200 франков, которые были при мне и из которых вычли за трусики, мыло, шампунь и расческу; мне сунули в руки поднос с зубной щеткой, пастой, стаканом, тарелкой и прибором и… bye-bye! Я стала частью тюремной системы, и мне оставалось только отправиться в свою темницу. Что я и сделала, зажав под мышкой выданные полотенца. Было два часа ночи.

Моя сокамерница встала, чтобы встретить меня. Камера была такая чистенькая, что хоть на полу спи. Соседка настояла на том, чтобы постелить мне постель на нижней койке, пока я стирала свои трусики, носки и майку. Она говорила мягким голосом с легким гваделупским акцентом. В какие-нибудь полминуты она свела мою трагедию к самой обыкновенной истории:

— Пособничество при расхищении общественных фондов. Да это сущие пустяки. Ну самое большее огребешь лет пять. Они не имеют права держать тебя в предвариловке больше шести месяцев. Значит, к Рождеству выйдешь на волю. За это время мы и познакомиться-то как следует не успеем.

Она еще что-то говорила, но я уже спала, мгновенно провалившись в сон. Это была моя единственная спокойная ночь в тюрьме Флери. Потом меня регулярно будили надзирательницы, которые с грохотом открывали глазок и каждые два часа включали лампочку в камере; неоновые трубки в коридоре, чей свет проникал под дверь; вопли девиц, впадавших в истерику от страха, тоски и удушливой летней жары… Но в ту, первую ночь я ничего этого не слышала и спала без задних ног. Так что в семь утра, когда стали разносить завтрак, Беа долго трясла и расталкивала меня, чтобы привести в чувство.

Полиция нагрянула ко мне в четверг на рассвете, теперь была суббота, иными словами, начался двухдневный уикенд, и обо мне все забыли, вычеркнули из жизни, никто не пришел меня утешить, мне оставалось сидеть и оплакивать свою горестную судьбу; кажется, скоро я до того раскисну, что меня придется собирать по кусочкам. Думаю, Лекорр именно на это и рассчитывал. Но ему не повезло: за те дни, что я сидела тут, всеми покинутая, Беа оградила меня своей поддержкой от жестокой реальности. Высокая, тучная, с гладкой, благоухающей ванилью кожей и огромными зелеными глазами, она смеялась так заразительно, что любые горести тут же отступали на задний план. Она меня надушила, накрасила и потащила на прогулку, а заодно в тюремный ларек, где раздобыла мне косынку, блузку и темные очки — на тот случай, если понадобится скрыть заплаканные глаза. Девчонки из ее банды торговали наркотиками, воровали, жульничали, избивали прохожих… Стыдно признаться, но их преступления, когда она рассказывала о них, помогали мне взбодриться. Я ничего не могла с собой поделать, не вечно же мне плакать. В полдень все вернулось на свои места, я стала прежней «неукротимой», и, когда нам принесли две мочалки — одну зеленую, из шпината, другую желтую, из панированной рыбы, я тут же спустила их в унитаз. Беа посмеялась от души и продала мне ананас, купленный одной из арестанток в тюремном ларьке, сказав: «Будешь привередничать, скоро загнешься — либо тебя сломают, либо сама сломаешься; я, например, пережидаю грозу и живу себе дальше как ни в чем не бывало. Тюрьма для того и служит, чтобы мы на каждом шагу о ней помнили». Беа здорово помогла мне; благодаря ей я не расклеилась и не стала одной из тех затравленных арестанток, что проводят жизнь, прильнув к решетке, делают из каждой мухи слона и раскрывают рот исключительно для жалоб. Мне оставалось ждать, и я стала ждать. Хотя очень скоро захотелось повеситься от тоски. И это понятно: тюремная публика отнюдь не сливки общества. Если вы думаете, что в тюрьме Флери каждой твари по паре, вы глубоко заблуждаетесь. Ни герцогинь, ни чемпионок мира, ни звезд, ни седовласых старушек здесь не увидишь… Только потаскухи из предместья с одной извилиной в мозгах. Если бы Земля начала вращаться в обратную сторону, до них это дошло бы лет через двадцать, не раньше. Поскольку лично мне требуется для адаптации пара минут, я сразу поняла, что все они дуры набитые. Но несмотря на это с некоторыми можно было и пошутить, и посмеяться, так что не хочу строить из себя высоколобую интеллектуалку. Взять хотя бы Александра: прошло бог знает сколько времени, пока я не уразумела, что скорее в аду снег пойдет, чем он пошевелит пальцем ради меня. От любви я поглупела вконец. А мой адвокат, бандит, переметнувшийся на его сторону, позаботился о том, чтобы я как можно дольше оставалась слепой.

В понедельник этот господин явился в тюрьму с шоколадными конфетами, туалетной водой Heure Ыeue и сообщением, что моя мать поселилась в квартире на площади Дофины и занимается «нашими делами». Он не уточнил, какими именно, я не потребовала разъяснений, он заподозрил, что у нас есть тайны, которыми с ним не собираются делиться, и сделал из этого определенные выводы. Ибо одно было неоспоримо: этот перевертыш был невероятно хитер. Вкрадчивый, необщительный, наблюдательный, расчетливый и скрытный, он заботливо поддерживал свой имидж рафинированного денди, с помощью которого усыплял бдительность тугодумов, доверяющих чужой сметливости. А поскольку таких довольно много, его субтильная, беззащитная внешность позволяла ему преспокойно объегоривать людей. Это стало просто его второй натурой. Таким образом на этом первом свидании вместо адвоката передо мною предстал чиновник высшего разбора, который шутя решает некий рутинный вопрос. Облаченный, как всегда, в темно-синий костюм безупречного покроя, он держал в руке тоненькую папочку. Впоследствии всякий раз, как меня приводили на допрос в кабинет Лекорра, мое досье разбухало все больше и больше, достигнув толщины огромного тома, но мэтр Кола все так же «обременял» себя лишь несколькими записями. Подробности дела его совершенно не интересовали. Он сказал мне еще в самом начале:

— Ваша проблема крайне проста. Вас невозможно оправдать, поскольку вы ни в чем не обвиняетесь. Никто не подавал на вас жалобы. Вами пользуются как разменной монетой в игре. Простая проблема требует и простой стратегии: ни шагу вперед на территорию противника. А территория, на которой Лекорр ведет охоту, называется Александр Дармон. Он хочет «заловить» его с вашей помощью. Но ему нужен не серьезный компромат, а всего несколько порочащих признаний. Если вы расскажете слишком много, Государственная прокуратура тут же отстранит Лекорра от дела. В этом-то и состоит трагедия: он жаждет прижучить Дармона и одновременно боится разоблачать его. Если вы хотите, чтобы вас освободили, нужно дать ему понять, что он ничего не добьется от вас. Печально только, что за это он вас возненавидит. Поэтому придется бросить ему хоть какую-то кость. В идеале было бы прекрасно, если бы вы составили список ваших зарубежных поездок по линии «Пуату» и назвали нескольких влиятельных людей за границей, недоступных для нашего правосудия, с которыми фирма «проводила консультации». Бедняга Лекорр ничего этим не добьется, потому что международные следственные комиссии неповоротливы, как черепахи, но зато он не сможет обвинить вас в отказе от дачи показаний. Что же касается «Пуату», не бойтесь навредить им: они-то уж не постесняются пустить против нас в действие тяжелую артиллерию. Они уповают на вашу красоту и таинственные отношения с Дармоном, чтобы отвлечь внимание следствия от собственных бесчисленных махинаций…

В общем, я угодила меж двух огней: с одной стороны боссы «Пуату», с другой — боссы из правительства. И, если я не хотела затягивать свой «отдых» в тюрьме Флери, то мне следовало поскорее сделать выбор. Разумеется, в пользу Александра. Мэтр Кола упомянул о том, что господин министр видит меня в романтическом свете. Это означало, что, если его куколка откроет рот, она тем самым оскорбит самые прекрасные минуты их романа. В тот момент я и не подозревала, что избранник, воспламенивший мое сердце огнем любви, изойдет оттуда ядовитым зловонием измены. Напротив, я расценила это предостережение как комплимент и, не задумываясь, перешла к следующему пункту. Этот хитрюга Кола быстро раскусил меня, нащупав самое слабое место — деньги. И, поскольку в нашем кругу обсуждение подобных вопросов считается вполне естественным, он в три минуты обрисовал ситуацию:

— Поговорим откровенно: вам не придется платить мне. Более того, с моей помощью вы получите весьма большие деньги, и тогда я удержу половину сумм, которые мы отсудим у прессы за моральный ущерб. Она нас не пощадит, но и мы ее тоже. Не волнуйтесь, это будет очень легко. У нас во Франции стоит только произнести «Они встречались на квартире», и это уже считается диффамацией. Следует писать «Они встречались регулярно». Статья 9 гражданского кодекса надежно защищает нас: «Каждый гражданин имеет право на уважение к его личной жизни». И любой намек на таковую есть нарушение закона, тут даже не нужно доказывать, что нанесен моральный ущерб. Это, конечно, выходит за всякие границы, но принесет нам огромную прибыль, ибо, поверьте мне, никто не упустит случая помусолить вашу связь с Александром Дармоном.

Несмотря на внешнюю опытность, я все еще оставалась наивной дурочкой: например, была убеждена, что правда играет важную роль в отправлении правосудия. Но, когда я робко высказала эту мысль, мэтр Кола жалостливо усмехнулся.

— Правда?! Да полноте, не смешите меня! Это слово из полицейского лексикона. Правосудие плавает в таких водах, где грубой правде нет места. Оно не только запрещает прессе затрагивать сексуальные, финансовые или медицинские темы, рискующие повредить репутации наших нынешних правителей, но, сверх того, запрещает журналистам приводить доказательства их разоблачений. Статья 35 закона от 21 июля 1881 года — вот наша Библия. Даже если какая-нибудь газетенка раздобудет доказательства того, что она напишет о вас с Дармоном, и опубликует их, ее песенка спета: с диффамацией не шутят. Уверяю вас, Флери принесет вам массу денег. Конечно, меньше, чем «Пуату». Но уж точно побольше, чем самая высокая зарплата.

Остаток дня я провела в одиночестве. Беа работала в мастерской. Восемь часов в день она собирала трубки для переливания крови и плазмы для парижских больниц: вставить насадку, приклеить каучуковый соединитель и согнуть шестьсот раз подряд. Ее месячный заработок составлял 400 франков. Из них 40 отчисляли на медицинскую страховку, 100 на тюремное содержание и 40 на выходное пособие после тюрьмы. В сухом остатке — 220 франков! Когда она назвала мне эту цифру, я готова была провалиться сквозь землю от стыда: какая пропасть между этими жалкими грошами и суммами, указанными в моем досье! Много дней я колебалась, раздумывая, не предложить ли ей 500 франков в месяц, чтобы она могла отказаться от этой работы. Она их, конечно, взяла (нужно быть дурой, чтобы отказаться!), но работу свою так и не бросила. Лучше уж вкалывать, чем торчать в камере двадцать два часа в сутки. Нужно сказать, что сидеть ей предстояло еще долго. Вдобавок с приходом лета в камере стояла адская жара. В мастерской ей дышалось легче. И потом, там можно было узнать все последние новости, а без них она просто жить не могла. Вот и в этом мы с ней были похожи — две любопытные кумушки.

На следующий день, во вторник, я в одиночестве кружила по прогулочному двору, как вдруг ко мне подошла заключенная-индианка. Она говорила только по-английски, а ей нужно было составить заявление тюремному начальству на французском. Все ее родные жили в Индии, и она хотела попросить, чтобы ее подруге, родом из Калькутты, но обосновавшейся в Париже, разрешили свидания с ней. Я присела на землю и написала ей короткое, ясное и вежливое заявление в шесть строчек. Казалось бы, что такого страшного я сделала? Но Делафонша, не спускавшая с нас глаз, бросилась на меня как ястреб и вырвала листок из рук:

— Это еще что за бардак? У нас запрещено писать за других. Ты, миллиардерша вонючая, не смей строить из себя правозащитницу, а не то живо сядешь у меня в карцер!

И она с садистским наслаждением и ухмылкой маньячки старательно разорвала бумагу на мелкие клочки, которые швырнула нам в лицо, как конфетти. Я вскочила на ноги и приготовилась было отвесить ей хорошую затрещину, как вдруг заметила в ее глазах радостный огонек. Она только этого и ждала, чтобы лишить меня свиданий. В последнюю секунду я сдержалась и вместо того, чтобы укусить ее, спросила, к кому же обратиться этой индианке. Делафонша буркнула с ледяной усмешкой:

— Пусть просит о свидании воспитателя. По-французски. В письменном виде. Я передам.

После чего с величественной медлительностью ядовитого скорпиона проследовала к кучке других надзирательниц, а индианка ударилась в слезы. Я совершенно не переношу вида хныкающих дурочек и потому хорошенько тряхнула ее за плечи, шепнув по-английски:

— А ну кончай разводить сырость. Я напишу тебе просьбу в камере и отдам на завтрашней прогулке. А теперь иди отсюда и реви в другом месте.

Она отошла к группе других темнокожих мышек, и те наградили меня щедрыми улыбками, на которые я поостереглась отвечать. Не хватало мне еще превратиться в мадам де Севинье для всех этих служанок Шивы, угодивших во Флери. Но мне все равно пришлось ею стать, и в результате в канун Рождества моя камера была завалена палочками ладана, тигровой мазью, бутылочками карри, фигурками Будды и прочими подношениями бенгальской тюремной диаспоры. В тот единственный раз, когда на меня ополчилась одна бандерша, пять индианок преградили ей путь, не дав подойти ко мне. Более того, когда после освобождения мне понадобился надежный адрес для секретной переписки, именно они мне его и нашли. Вот первый урок, который я вынесла из тюрьмы: единение — большая сила. Впрочем, на следующий день мне напомнила об этом и моя родня.

Свидания проходили по понедельникам, средам и субботам. Беа заранее приготовила мне полный набор косметики — на всякий случай. В такие дни все девицы размалевывают себе физиономии, готовясь к встрече с дружками. Все, но не я. Я ждала прихода матери. И промахнулась: ко мне явился Фабрис, абсолютно прежний Фабрис, божественно спокойный, с улыбкой на устах. При моем появлении он встал, склонился в поклоне и взмахнул рукой, точно дворянин, снявший шляпу перед своей королевой, затем сел по другую сторону стола и потянулся ко мне, чтобы сжать мои руки. Его обаяние, невозмутимость, присутствие духа, нежность, любовь пронзили мне сердце. Не в силах произнести хоть слово, я только глядела на него во все глаза — такого отрешенного, невинного, юного, не знакомого с предрассудками и страхами, ироничного созерцателя, оставшегося в стороне от моих безумств, верного и неверного красавца. Он впустил меня в свою жизнь, потом дал мне уйти из нее, а теперь, когда на меня обрушилась беда, пришел сам, все такой же соблазнительно прекрасный, даже не думая обсуждать происшедшее или читать мне мораль. Я заплакала, он сделал вид, что не заметил этого, и заговорил о передаче, которую оставил для меня на входе: радиомагнитофон с моими любимыми кассетами (Боуи, Roxi Music, Вероника Сансон, Мансе…), две книги («Опасные связи»[69] и «Прогулки одинокого мечтателя»[70]), майки, кроссовки, брючный костюмчик «корсар» и ароматные свечи.

Рыдания сдавили мне горло, мешая говорить, и я стала целовать ему руки. Смущенный, он сказал своим певучим, ласкающим голосом:

— Мы с твоей матерью будем приходить по очереди. Я пришел первый потому, что ей необходимо было съездить в Швейцарию, чтобы уладить кое-какие дела. Не буду вдаваться в подробности. А вот мне хотелось бы побеседовать с твоим адвокатом. Он почему-то держит меня на расстоянии, и это настораживает. Боюсь, он собирается изобразить тебя на суде эдакой Матой Хари, которую злые, нехорошие торговцы медикаментами наняли шпионить за честным министром. Если тебе нравится такая линия защиты, что ж, пожалуйста. Но если ты сочтешь более выгодным заявить судьям, что мы по-прежнему составляем дружную супружескую пару, я, разумеется, охотно поддержу тебя. Главное, крепко запомни одно: на этой галере нас четверо — твой отец, твоя мать, ты и я.

Его слова, такие уверенные и спокойные, вернули меня к суровой реальности. Игра все еще продолжалась, и до конца было далеко. Там, на свободе, они размышляли, как себя вести, и их планы выглядели куда умнее моих. Поскольку Лекорр еще не раздобыл все нужные козыри, лучше было подбросить ему те, что могли бы мне помочь. Я спросила Фабриса, вызывали ли его в полицию. Да, вызывали, и допрос явно позабавил его:

— Теперь мы с инспектором Грандомом просто друзья не разлей вода. Я обещал ему билеты на ближайшие дефиле. И, если нужно, подсуну хорошенькую девочку. А за отца не беспокойся: в день обыска он как раз проводил экскурсию в замке Сюссиньо для европейской культурной миссии, заночевал в Ванне и ровно ничего не заметил. Он написал тебе письмо. Так что занимайся только собой. Сообщи нам, что тебе нужно из вещей, и обдумай, что будешь говорить Лекорру.

Господи, как же я могла пренебрегать таким сокровищем! Но надзирательница не дала мне времени умилиться. Тридцать минут — это тридцать минут, и она обрисовала ситуацию коротко и ясно:

— Ну все, хватит. На выход.

Фабрис рассмеялся, поцеловал мне руки и со словами «До будущей недели», вышел не оборачиваясь. Если он не хотел видеть, как я плачу, то поступил правильно: стоило ему исчезнуть, как нервы у меня не выдержали и я разрыдалась в голос. Да и все другие арестантки тоже. Полчаса назад тюремный коридор вибрировал от возбужденного ожидания. Теперь в нем царила мертвая тишь, прерываемая только всхлипами.

Вернувшись в камеру, я вспомнила, что хотела попросить у Фабриса. Фотографии. Папины, мамины и его. Особенно его. Как же мне хотелось прижаться к ним щекой!

Глава III

Вообразите себя в машине, долго стоявшей под знойным летним солнцем. Камера, тесная, как купе спального вагона, превратилась в адское пекло. Мне казалось, будто меня посадили в микроволновку. Запах столовой на нашем этаже — смесь еды и жавеля — только усугублял мучения. Даже за полцарства я не отказалась бы от прогулки. Жара в этом году стояла такая, что даже надзирательницы ходили наполовину голые. Стоило мне выйти во двор, как они не спускали с меня глаз. Да и группа «авторитетных» бдительно следила за мной. На второй неделе моего заключения одна из арестанток, грузная толстуха в духе феллиниевских шлюх, вихляя бедрами, подошла и молча преградила мне путь. Ее густющие накладные ресницы хлопали так, что ветер поднимался. А когда она прикрывала веки, зрелище было такое, будто опускались венецианские шторы. Пухлое, точно из сдобного теста, лицо ничего не выражало. Наконец она заговорила, похвалив мои волосы пропитым и прокуренным басом шофера-дальнобойщика. И потянулась было, чтобы потрогать их, но я успела перехватить ее руку.

— Спасибо, но мне вполне достаточно комплимента.

Затем повернулась к ней спиной и медленно, очень медленно удалилась, сунув руки в карманы. Эта лаконичность шла вразрез с моим обычным многословием: как правило, я не скуплюсь на вопросы и ответы. Но в данном случае я не могла издать ни одного лишнего звука, во рту у меня было сухо, как в пустыне. Стоило ей бросить хоть слово или сделать знак, и мой прекрасный фасад разнесли бы вдребезги. Мне стало страшно, я знала, что рискую жизнью. Все эти девицы находились на грани истерики. Время от времени они собирались в кружок, и через три секунды начиналась драка. В центре под прикрытием других тел две фурии сражались насмерть. Настоящий Дантов ад. Во время следующей стычки я едва не стала их жертвой. Это произошло через несколько дней после первого инцидента. Победительница протиснулась сквозь толпу зрителей, держа в обеих руках клочья волос, выдранные из головы противницы. Зыркнув в сторону группы «авторитетных», она подскочила и стала размахивать передо мной своим трофеем. Меня испытывали на прочность. Ее руки от плеча до кисти были изуродованы старыми шрамами вперемешку со свежими царапинами. Эта ненормальная садомазохистка истязала то себя саму, то других. Она еще не сделала и трех шагов в мою сторону, а у меня уже пересохло в горле от ужаса. Заметь она это, меня ждал бы ад. Охота на слабых идет здесь круглый год. Как же предупредить катастрофу? Судорожно порывшись в памяти, я припомнила пару идиотских триллеров и вместо того, чтобы испуганно созерцать скальп, которым она торжествующе потрясала у меня перед носом, отвинтила крышечку бутылки «Эвиана» и отпила три глотка — спокойно, размеренно, один за другим. Эта наигранная медлительность составляет часть ритуала: всякая суетливость — свидетельство слабости. Затем я усилила впечатление, внушительно произнося слова и разделяя их для пущего эффекта короткими паузами. Пристально глядя ей в глаза, обращаясь к ней на «вы», я сказала очень тихо, что само по себе уже было необычно в этом сумасшедшем доме, где все орут:

— Слушайте внимательно. Если вы меня тронете хоть пальцем, я замочу всю вашу семью. Вам ясно? Не вас, а вашу семью.

Я была не очень-то уверена в себе. Трагедия не относится к моим любимым жанрам, и в любом другом месте такая дурацкая угроза вызвала бы лишь издевательский хохот. Но только не здесь! Эти несчастные дурочки живут как в фильмах. Заговорите с ними нормальным голосом, и они расцарапают вам физиономию. Зарычите, как Роберт Де Ниро в фильме Скорсезе, и они будут восхищенно повторять по тридцать раз каждую вашу реплику. Флери подобна птичьему двору, где с утра до вечера квохчут взбудораженные куры. Стоит следователю уронить какое-то двусмысленное словцо, как они подхватывают его, вцепляются намертво, точно в якорь спасения, и взвешивают, и измеряют, и выворачивают наизнанку, и перетолковывают, и перевирают, и непрерывно повторяют, повторяют, повторяют… Моя дурацкая фраза оказалась очень удачной, ибо вполне совпадала с моим теперешним имиджем. ППДА[71] без конца поминал меня в вечерних восьмичасовых новостях, газеты печатали мои фотографии и смаковали в десятках статей мои похождения, а цифры моих гонораров оставили далеко позади доходы всех прочих тюремных звезд, что мужчин, что женщин. Заключенным немного нужно, чтобы уйти от действительности в сказочные мечты, я же предоставила им для этого богатейшие возможности. Никто не держал меня за обычную арестантку. Никто, кроме Лекорра!

Вот уж с кем я не рисковала заболеть манией величия. Не успел он отправить меня во Флери, как тут же, еще не зарегистрировав протокол моего допроса, позвонил своим дружкам из «Монд». Но с тех пор ни звука! Казалось, он напрочь забыл о моем существовании. Прошла неделя, потом вторая, третья, а он все не подавал признаков жизни. Я была готова убить его. Но за отсутствием таковой возможности поступала как другие: слушала весь день по «Франс-Инфо» сообщения о биржевом курсе и мало-помалу превращалась в плаксивую арестантку, которая вылизывает свои раны, как кошка котят. К счастью, надо мной взяла шефство Беа. В отличие от других своих товарок по мукам, она не принимала тюрьму за Стену плача. И хотела слышать от меня только одно — смех. Ее неистребимый оптимизм взбадривал и меня. В тот вечер, когда надзиратели после визита Фабриса конфисковали принесенные им ароматные свечи, она осушила мои слезы, изготовив пару других. Каким образом? Оказалось, это очень просто: взять половинку лимона, вырезать мякоть, налить масла, опустить в него ватный фитиль — и пожалуйста, вот вам ужин при свечах. Уж эта Беа — романтика родилась вместе с ней. И при этом весьма деловая особа. Никто в нашем отделении не знал законы лучше, чем она. Все заключенные консультировались с ней. И тут шутки кончались. Рассуждая о праве, она выражалась не менее витиевато, чем министр юстиции. Даже забывала при этом про свой антильский акцент. Молчание Лекорра ничуть не удивляло ее.

— Кабинет следователя — это та же примерочная кабина: задержанные меняют свои показания как одежки. Лекорр дает тебе время подогнать их по росту и не постесняется попарить тебя здесь подольше: сейчас июль, для судейских начинается время отпусков. Каждая следственная комиссия работает неделями, и он будет ждать, пока полицейские не составят полное досье. Это, конечно, дурь с их стороны, но чиновники убеждены, что их бумажки превыше всего на свете. Лекорр уже понял, что ты не заложишь Дармона, но ему все равно не терпится ткнуть тебя носом в факты. Опровергнуть то, что написано в счетах, будет потруднее, чем оспорить простое подозрение. В любом случае времени у него вагон. Во Франции никого не волнует судьба заключенных в предвариловке. Правда, стоит вынести человеку приговор, как сразу все меняется и вас начинают жалеть. Знаешь, мы живем в Стране дураков, ей-богу…

Мой отец писал мне то же самое, только в ином стиле, не в таких грубых выражениях и с другими аргументами, касающимися милой его сердцу истории Франции. Раз в неделю он присылал мне длинное письмо. Я все их без конца читала и перечитывала. Отцовский почерк так походил на его характер, что мне чудилось, будто он совсем рядом и я проникаюсь его близостью (жаль, что не его мудростью). Я вспоминала, как в школьные годы, когда я ссорилась с подружками в коллеже, или с мамой, или еще с кем-нибудь, он уводил меня на прогулку для задушевного father to daughter talk[72]. Как правило, он тщательно взвешивал каждое слово, никогда не позволял себе бранить меня, очень осторожно давал советы — в общем, обращался с глупенькой десятилетней соплячкой бережно, как старые дамы со своим фарфором. По вечерам за ужином мать обычно сводила его длинные лирические монологи к короткому обобщению:

— Прекрасно, Ариэль. Я думаю, ты поняла, что твой отец хотел выразить в своем пятичасовом нравоучении. На всякий случай вот тебе мое резюме: в следующий раз тебя ждет не оплеуха, а хорошая порка.

На сей раз порку взял на себя Мишель Лекорр. Вот почему отец расценивал эту мою «глупость» так же, как все прочие. Он воспользовался ситуацией, чтобы громко, не стесняясь выразить мне любовь, которую в обычное время стыдливо скрывал. И вот доказательство, что мы с ним оба чуточку свихнулись: с первого же письма он стал обращаться ко мне так же, как в детстве, когда приходил в спальню укрыть меня потеплее перед сном; когда-то этим нежным прозвищем Мария-Антуанетта нарекла свою дочь, дофину:

Милая моя кисейная принцесса,

Не знаю, помнишь ли ты, как однажды вышла из школы вся в слезах из-за того, что поссорилась с Джессикой, самой закадычной твоей подружкой, потому что ей вздумалось показать нам свою пипиську. Я было отнесся к этому разрыву как к пустяку, но ты провозгласила трагическим тоном: «Папа, ведь это была моя единственная подруга!» Твои слова пронзили мне сердце; я подумал, что жизнь все-таки жестокая штука, и мне стало за тебя страшно. Спешу уверить: мои страхи длились недолго. Напротив, я быстро привык черпать у тебя силу, которой недоставало мне самому. Вот отчего сегодня моя печаль не совсем уж печальна. Мне хотелось бы, чтобы ты принимала это заключение во Флери как беду, ниспосланную свыше. Изоляция даст тебе то, чего большинство людей не получает за всю свою жизнь, — возможность подумать над смыслом жизни. Сидя в камере, ты скоро поймешь, что именно в таком месте легче всего судить о своей истинной человеческой ценности. Прими это слово в том смысле, в каком принимаю его я, а не твои друзья Сендстер и Дармон. Мудрец, ничего не имеющий, ничего и не теряет; богач, ничего не знающий, теряет все. Это временное выпадение из привычного образа жизни непременно должно научить тебя давать вещам верную оценку, а не рассматривать их только как источник удовольствий. Не думай, что я против жизненных радостей, это отнюдь не так. Ты знаешь, какое огромное наслаждение доставляет мне, например, день, проведенный в Лувре, или прогулка с твоей матерью в ландах Трэша. Хотя я признаю, что такие скромные радости можно счесть и смешными. Всю свою жизнь я провел за ограждениями (да будет мне позволено употребить это слово в данный момент, когда ты и сама пребываешь за ними), чье имя — семья, работа, культура, робость — удобная форма порядочности ради душевного комфорта… Но это отнюдь не мешает мне восхищаться теми, кто преодолевает эти барьеры, особенно тобой. Как и все крестьяне, я завидую охотникам и странникам, а потому и не упрекаю тебя ни в чем, напротив. В эти последние месяцы я иногда спрашивал себя, «заслуживала» ли ты своего счастья. Теперь этот вопрос меня не интересует. Я только твердо знаю, что ты не заслужила несчастья, которое обрушилось на тебя вместо тех, кому следовало оказаться на твоем месте и чьи имена я даже не хочу называть вторично в этом письме. Я не собираюсь давать тебе советы. Твоя мать, твой адвокат и, главное, твой собственный суд будут вполне достаточны. Хочу лишь напомнить тебе истину, которую ты и сама хорошо знаешь: французы — трусы. И всегда были ими. Людовик XIV и Наполеон казались сильными лишь оттого, что собирали под свои знамена больше солдат, чем вся объединенная Европа. Забудь о знаменитой французской храбрости в 1914 году: наши герои больше опасались своих командиров, чем немецких пуль. Никогда не бойся француза в драке: смело атакуй, бей, и он спасует. Не уступай давлению, сражайся до последнего. Мы с тобой, помни об этом, чтобы не чувствовать себя преданной.

Прости меня за это путаное письмо и ничего не страшись. Я по слабости своей выпустил тебя в жизнь, как птенчика, выпорхнувшего из клетки. И беззаботно надеялся, что тебя ждет триумф. Вот и сейчас я уверен, что после всех этих испытаний ты одержишь победу.

Я люблю тебя, папа

Бедный папа! Он путался в своих чувствах и в своих фразах по всем пунктам. Я заслужила свою судьбу — но я платила за других, я должна была храбро сражаться — но при этом сидеть и размышлять, я была сильной — но безоружной… Его письмо являло собой идеальный образец интеллигентского разброда мыслей, он блуждал в их лабиринте и чувствовал себя виноватым в том, что не вооружил меня, как должно, для схватки с жизнью. Милый мой папочка с его ангельской наивностью! Он глубоко заблуждался, ибо подарил мне самое драгоценное свое сокровище — чувство пропорций. А в остальном ничем не мог мне помочь. Весь свой век он провел на обочине жизни, следя за пролетающими мимо чужими судьбами, и ровно ничего не знал о ней. Но при этом я ощущала, что он рядом, за спиной, совсем близко, и этого мне было достаточно. Что бы со мной ни случилось, я знала, что всегда смогу спрятаться у него в кармане и найду там надежное убежище. Вот куда я и отправлюсь, выйдя из Флери… Ну а пока я читала и перечитывала письма, которые он присылал мне каждую неделю.

Когда Лекорр соблаговолил вспомнить о моем существовании, из этих писем уже можно было составить небольшой сборник. Я попала во Дворец правосудия только 20 июля, через месяц после ареста. Он хотел «довести меня до кондиции», нарочито медлил, думал о моих «отношениях» как о прошлогоднем снеге и просто ждал, когда желанный фрукт созреет и сам упадет к нему в руки. Если я до сих пор считала себя привилегированной арестанткой, то условия моей «доставки» к следователю должны были непреложно доказать мне обратное. Меня разбудили на рассвете, в шесть утра, и запихнули в «автозак», после чего восемь часов подряд мариновали в камере донжона. А в довершение еще одна учтивость: явившийся наконец полицейский приковал меня к себе наручниками, и в таком виде мы с ним прошествовали через вестибюль, залы и коридоры Дворца правосудия, у всех на глазах; причем страж порядка, раздраженный моей кажущейся медлительностью, пыхтел и фыркал так, словно тащил за собой норовистую кобылу, которая вздумала покрасоваться на публике. В те несколько минут, которые мэтр Кола провел со мной наедине, он пытался свести эти тщательно подготовленные издевательства к неизбежным общепринятым мерам, но его уговоры на меня уже не действовали: я только и видела, что его наманикюренные ручки и ровный загар, приобретенный на дорогостоящих уикендах в горах Люберона. Мы с ним жили на разных планетах. Нервы у меня были на пределе, и мне понадобилось немало времени, чтобы прийти в себя. К счастью, господин Лекорр по-прежнему не торопился нас принять.

И все так же по-прежнему он как будто не видел меня. Задавая вопросы, он смотрел на моего адвоката или на свою стенографистку; взгляд его скользил по комнате, не останавливаясь на мне. Будучи как бы невидимой, я отвечала стопке бумаг, лежавшей у него на столе. Стопке, которая со времени последнего допроса заметно подросла. Телефонные и банковские распечатки, список моих расходов по кредитной карте, перечень заграничных поездок… Следственная бригада проделала большую работу. И нашлись сволочи, которые подсуетились и помогли ей. Например, антиквар с набережной Вольтера, который просил меня оплатить ему кресло наличными, а теперь явился в полицию с доносом. От злости я вскипела, как чайник, и поклялась себе, что, выйдя из Флери, первым делом пойду и набью морду этому старому педику. Ну а пока суд да дело, я царапнула Лекорра:

— Я бы попросила вас, когда вы задаете вопросы, смотреть на меня. Мне неприятно ваше высокомерие. Вы ведете допрос так, словно заранее стоите на позиции обвинения.

Вероятно, его не впервые упрекали в этом. Потому что ответ у него был готов заранее. И он озвучил его, закатив глаза, — точь-в-точь несчастная санитарка, измученная параноидальным бредом своей больной:

— Я родился под знаком Весов. Для судьи это знаменательно. И я как раз стою на позиции обеих сторон, в том числе и защиты. Поэтому вы здесь и оказались. Чтобы объясниться. Однако, уж не обессудьте, скажу откровенно: я никак не считаю вас бедной женщиной, невинной жертвой общества. Ваше досье свидетельствует совсем о другом.

Знак зодиака! Только этого еще не хватало! Он что, принимает меня за глупую мартышку, которую можно утешить арахисом? Я ответила ему так хлестко, как только смогла:

— То что вы Весы, меня нисколько не удивляет. Это единственный знак, который не изображает живое существо — ни Лев, ни Овен, ни Рак, никто. Всего лишь перекладина с чашками — словом, неодушевленная вещь. Вылитый ваш портрет.

Но мой блестящий анализ оставил его абсолютно безразличным. Он снова взялся изучать длинный список моих расходов. Подобно спруту, наделенному чуткими щупальцами, помогающими исследовать воду во всех направлениях, он мечтал связать некоторые из моих трат с Дармоном, но остерегался первым произнести его имя. Таким образом я смогла приписать другим все подарки, сделанные моему дорогому министру. Что касается обуви, одежды, часов, запонок и всего прочего (не считая моих приемов), я ничем не рисковала: ни Фабрис, ни мой отец, не говоря уж о Сендстере, не станут отрицать факта их получения, если им зададут этот вопрос. Что же касается рисунков XVIII века и ваз Gallé, оплаченных мною (иными словами, фирмой «Пуату»), то они попали к нему в руки. К несчастью для себя, в этой области бедняга чиновник плавал как последний невежда. Он был не способен отличить художественное стекло Daum от пестрой поделки из IKEA, и тут я могла врать напропалую. Все более или менее ценные подарки, сделанные мною Дармону, превратились в моей интерпретации в изысканные вещицы, купленные для Кергантелека. И пока следователь установит, что некая старинная гравюра, приобретенная для Александра, не может быть рисунком XIX века в гостиной моего отца, как я это изображала, пройдет тысяча лет, не меньше. У меня в квартире стояла изогнутая фигурка из матового стекла, купленная на блошином рынке; Лекорр торжественно занес ее в свою опись, я представила ее как ценную статуэтку из слоновой кости, купленную для Александра, который временами проявлял интерес к средневековому искусству. Если бы у следователя хватило мужества вернуться ко мне домой и сравнить мои заявления с отчетами экспертов, он, конечно, тут же уличил бы меня в бесстыдном вранье, однако его ничуть не насторожил тот факт, что стеклянная безделушка отнесена к эпохе Средневековья. Мания величия профана — мощное оружие в руках его противников. Он пострадал от собственного снобизма. Еще бы: ведь это он, всемогущий следователь, руководил игрой, угрожал, обвинял и карал; разве мог он поставить себя в положение неграмотного тупицы, который просит разъяснений у какой-то обвиняемой. В результате хитрец Кола с первого же допроса понял, что тут мы выпутаемся благополучно. Наклонившись ко мне якобы для того, чтобы дать совет, он изничтожил Лекорра одним словом:

— Этот дурень глупее самого темного бретонца. Сколько бы он ни пыжился, все равно сядет в лужу.

Он был прав, но не совсем. Со злобой, свойственной только ему одному, Лекорр намертво вцепился в свою добычу и наконец обнаружил, что одна из моих покупок у Lanvin была доставлена прямо на дом к господину Дармону. Для низвержения существующего режима этого, конечно, не хватало, но после четырехчасового допроса он все-таки получил хоть малую толику бальзама на сердце. И, довольный своей победой, отослал меня в родные пенаты, то есть обратно в тюрьму. Очарованный своей официальной клиенткой (мною), которая ничем не повредила его фактическому клиенту и повелителю (Дармону), мэтр Кола счел необходимым поторопить следствие. Четыре недели заключения еще до первого допроса, в деле, о котором говорит вся Франция, — не слишком ли это долго? Бедняга, за кого он себя принимал? Лекорр тотчас же показал зубы:

— Мне стыдно сообщать вам, мэтр, сколько инспекторов финансовой следственной бригады работает над делом «Пуату». Жалкая горстка! Наши службы не располагают средствами мадемуазель де Кергантелек. Если она страдает от их медлительности, пусть предоставит в их распоряжение пару своих миллионов.

Засим он встал и протянул руку, на которую мой защитник взглянул как на крабью клешню и которой пренебрег. Решительно, они все были на взводе. Кроме меня. Став опять на несколько часов звездой, я обрела прежнее спокойствие и хотела, чтобы Лекорр в этом убедился. А потому распрощалась с ним тоном истинной аристократки:

— Ну что ж, всего хорошего, господин следователь. До скорого свидания. Моя камера очень комфортабельна, так что я еще подумаю, не продлить ли мне свое пребывание там. Но не бойтесь вызывать меня, для вас я всегда найду свободную минуту. И благодарю вас за все, что вы делаете.

Как и в прошлый раз, мэтр Кола не удержался от хохота. Но на этот раз я протянула руки жандарму. Меня ждали наручники и «воронок».

Глава IV

Интересно, меняет ли тюрьма людей? Понятия не имею. Мне на это плевать. Я ведь не собираюсь туда возвращаться. И все же должна сказать, мой характер претерпел некоторые изменения. Между июнем и декабрем 1991 года во мне проснулось любопытство к другим людям. До заключения я никогда не брала в машину голосующих пассажиров; теперь подбираю всех, чьи лица мне симпатичны или интересны. Если где-то в общественных местах происходил какой-то инцидент или затевался спор, я удалялась, чтобы не участвовать в этом; теперь же бегу к месту происшествия так быстро, как позволяют приличия. И еще: я разглядываю и выслушиваю бродяг, клянчащих милостыню. Вот, собственно, и все перемены — не могу сказать, что важные; я приписываю их своему долгому сидению во Флери и уединенному соседству с Беа.

В дневное время, между прогулкой и ее возвращением с работы, я целыми часами пребывала в полудреме, неподвижно лежа на койке и созерцая пятна на потолке. Я никому не писала. На свою ручку, лежавшую на полке, я косилась опасливо, как на спящего ужа: лишь бы не разбудить. И телевизор я тоже не включала. Иногда читала, но редко. Моя пассивность нервировала Беа. Она упрекала меня в том, что я опустилась, «как все эти бедуинки» из нашего отделения. С ее приходом в камере закипала жизнь. Она накрывала стол к ужину, диктовала мне письма к своим сестрам, кузинам и любовникам, выбирала телепрограммы, все брала в свои руки. Это была крепкая, устойчивая натура, она сама над этим посмеивалась:

— Еще бы, конечно, крепкая. И устойчивая тоже: что вширь, что ввысь — все едино!

Однако, по ее же собственному мнению, этот внушительный объем не соответствовал ее весу в обществе. Она презирала себя:

— Что такое наша Франция? Огромный супермаркет, где только знай отоваривайся под завязку. И где же я оказалась? Здесь! Ну кто бы мог поверить! Родиться в стране, где живется легче всего на свете, во времена наивысшего расцвета — и загреметь в тюрягу на сто лет! Наверное, я полное ничтожество. Сама себе противна.

Эти слова повергали меня в уныние. Как мне хотелось бы иметь такую сестру — неунывающую, смешливую праведницу. После суда женщина моего положения может выйти из тюрьмы чистенькой, как машина из автомойки, но в глубине души я знала, что действовала как воровка и что эту грязь мне никогда не отмыть. А вот Беа была чиста как ветер. Я не понимала ее страхов. Она никогда не рассказывала, за что сидит. И лишь однажды, когда я все же осмелилась спросить, отделалась короткой фразой:

— Я сделала слишком большую глупость.

Какую? Это осталось тайной. Ее тон позволял предположить любую версию, от убийства своей школьной учительницы до воровства колготок на уличном развале. Невозможно было заставить ее рассказать о себе, да и девицы во дворе не очень-то распространялись на эту тему. Она пользовалась всеобщим уважением. Но при этом ни с кем не вступала в дружбу. Не хотела и все.

— Моя лучшая подруга — я сама. Мне себя вполне хватает.

И я больше не приставала к ней с расспросами. Моя сдержанность нравилась ей. Она находила меня невероятно вежливой, потому что я вставала, чтобы встретить ее в конце дня. И эта простая мелочь ставила меня в ее глазах «выше других».

— Ты мне нравишься. Рядом с тобой я как будто живу в кино, в черно-белом фильме. Я уверена, что твой муж открывает перед тобой дверцу машины.

Фабрис давно уже ничего подобного не делал, но я не противоречила: пусть помечтает. Когда я наконец получила его фотографии, она тут же выпросила у меня одну и пришпилила над койкой, среди снимков своих бывших дружков. А уж сколько их там было!.. Во Флери все девицы обожали говорить о любви, но у Беа был к этому особый талант. По вечерам за ужином при свечах она предавалась воспоминаниям, не стесняясь самых экстравагантных выражений. Эти рассказы взбудораживали ее, но, слава богу, после них она долго молилась, стоя на коленях, и засыпала не проявляя никаких двусмысленных намерений. «Ковырялки» ее не вдохновляли, а меня она жалела. Но тот факт, что я бросила Фабриса ради Дармона, превосходил ее понимание. В ее глазах настоящий мужчина должен был походить на Тарзана и быть не старше 30 лет. И потом, уж коли ты вышла замуж, будь любезна не изменять мужу. Брак — дело святое. Нужно сказать, что родственники вычеркнули Беа из своей жизни. Тщетно она засыпала их письмами в течение всех шести месяцев нашей совместной отсидки — никто из близких не посетил ее. Даже мать, которую она боготворила. Вот почему она и прониклась восхищением к моей.

Нужно сказать, что я описывала наши свидания в идиллических красках. Послушать меня, так мать только и делала, что варила варенье к моему возвращению. Излишне уточнять, что действительность не имела ничего общего с этим бредом в духе Mamie Nova. Временами мать проявляла ко мне любовь, но в гомеопатических дозах. Материнская нежность была не в ее характере. В основном она являлась во Флери, чтобы обсудить со мной дела, и я должна признать, что вела она их гениально. На счете у Хорста в банке «Сен-Бернар» оставалось четыре миллиона, они должны были послужить мне залогом свободы: рано или поздно нам пришлось бы ими пожертвовать. Но квартира на площади Дофины и остальные двенадцать миллионов ускользнули от притязаний французского правосудия. Я снимала жилье у гражданского общества недвижимости, расположенного в Женеве, наши имена там не значились, а деньги лежали в трех банках кантона Во, где мать размещала их небольшими вкладами, наличными, на секретных счетах. Ничто не связывало эти миллионы с фирмой «Пуату». В этом отношении моя мать была совершенно спокойна: буря, конечно, потреплет наш корабль, но, когда вернется штиль, главный груз останется на борту в целости и сохранности. Такова была ее натура: не паниковать и решать проблемы по мере поступления. И даже если ураган сотрясал стены ее дома, она делала вид, что все хорошо. Ни за какие блага в мире вы не заставили бы ее оплакивать мою судьбу:

— Богатые просто обязаны выглядеть счастливыми. Это не так уж трудно, особенно когда имеешь кое-что в кармане. Коли уж нагрела руки на знакомстве с важными шишками, нечего хныкать, как Магдалина у Гроба Господня!

Вот это она и называла «быть нежной» — обращаться со мной точно так же, как с обычным человеком. Она никогда не произносила слово «тюрьма». Приходила во Флери так, словно зашла повидаться со мной в отеле. Никаких причитаний, ни одной слезинки. Тюремный пропускной режим для посетителей приводил ее в ярость:

— Ну прямо вертеп какой-то, пускают сюда всякую шваль. А уж персонал хуже некуда. Мало того что грубит, так еще и работать не умеет. Два часа ожидания — это, считай, тебе повезло. Причем на улице, под палящим солнцем. Могли бы хоть стулья нам поставить. И зонтики. Ну ладно, помечтали, и будет. Раньше нужно было думать. Поговорим-ка лучше о наших делах. Что твой адвокат?

Этого господина она сильно недолюбливала. Как и Фабрис, она считала, что он работает скорее на Дармона, чем на меня. Но о том, чтобы заменить его другим, даже слышать не хотела:

— Все равно тебя освободят еще до Рождества. Так что излишне открывать второй фронт. Будем противостоять Лекорру. На данный момент этого достаточно. Не стоит превращать Дармона во врага, пока ты не вышла отсюда. Он сейчас старается держаться в тени. Нужно молить Бога, чтобы он и дальше не высовывался. Как только ты освободишься, мы в ту же секунду отшвырнем его прочь, как горячую картофелину, а пока — терпение! В любом случае мы до него доберемся.

Мать никогда не сражалась наполовину. Едва против меня затеяли следствие, как Дармон приказал вывезти свои вещи из двух комнат, которые он занимал в Кергантелеке, и перенес штаб в другое место округа, а именно в город Ванн. Но как бы проворно он ни действовал, моя расчетливая мать опередила своего гостя, натаскав с его письменного стола — а вдруг пригодится! — соблазнительного вида конверты, почтовую бумагу и визитные карточки с его фамилией — на одних в должности министра, на других в качестве депутата, на третьих как главы Совета франкоязычных стран. Она не брезговала ничем, даже жульничеством. И заранее потирала руки, предвкушая день, когда сможет подделать почерк министра в письмах, которые будут свидетельствовать на суде в нашу пользу. Ввиду этой перспективы она припрятала у себя кое-какие рукописи Дармона, чтобы точно сымитировать его почерк. Отныне, приезжая в Париж, она шла в почтовое отделение острова Сен-Луи и отправляла оттуда письма на остров Монахов: в один прекрасный день почерк Дармона и дата на почтовом штемпеле сыграют против моего бывшего любовника. Я подозреваю, что она никогда в жизни так не развлекалась, как в те дни. В конце свидания ее прощальные слова напоминали не нежные утешения любящей матери, а призывы крутой профсоюзной активистки в разгар забастовки:

— Ну я пошла. Встретимся в четверг и обсудим, как нам действовать дальше.

Странное поведение, однако боевой пыл матери придавал мне бодрости. И вот доказательство: распрощавшись с Фабрисом, я шла в камеру погруженная в самую что ни на есть слезливую меланхолию; после разговора с матерью мне прежде всего хотелось есть. Обычно я съедала бретонский «фар», который присылал мне отец. Но он доходил по назначению только через раз: мать часто угощала им детей, ожидавших вместе с ней встречи с заключенными. Изысканная душевная чуткость супруга была выше ее понимания. И тем лучше. Только таким образом она и могла управлять нашей семейной галерой.

В середине августа, возвращаясь со свиданий, я нередко заставала в своей камере Маривоншу. Ее отношение ко мне ничуть не изменилось. Не зная сути моего дела, она сама заранее вынесла мне приговор. И теперь решила привести его в исполнение. Она долго примеривалась, с чего бы начать. На прогулках она сверлила меня взглядом, как чайка, нацелившаяся на мидию. Иногда пыталась спровоцировать на ссору, но этот номер у нее не проходил. И тогда, затаив злобу, она вздумала цепляться к моим письменным денежным запросам: то они якобы плохо составлены, то я забыла указать свой регистрационный номер или одно из своих имен… Она упивалась злорадством, возвращая их мне, один за другим, с ее резолюцией «отказать», начертанной красными чернилами. Если бы не сбережения Беа, мне пришлось бы клянчить подачки у других арестанток. Но настал день, когда я поняла: она нашла мое больное место. Вещи более болтливы, чем люди. И письма моего отца многое поведали ей.

Она читала мою почту и давно уже заприметила эти письма. Обычно она швыряла мне их скомканными, называя «писаниной психа». Что мне было делать? Ничего, разве только устроить скандал или изобразить печеночную колику. Вместо этого я просто закрывала глаза, пытаясь обрести хоть чуточку хладнокровия за опущенными веками. В тюрьме быстро привыкаешь упрятывать свои чувства подальше, как убирают простыни в шкаф. Ни один уголок не должен торчать наружу, иначе за него дернут и катастрофы не миновать. Что ни день, одна из женщин срывалась на крик, и мы видели или слышали, как она бьется в истерике. Над всеми ними довлел тяжкий гнет ничем не заполненных бесконечных часов, и достаточно было любой, самой пустяковой обиды, чтобы вызвать взрыв эмоций. Я старалась избегать этих психодрам и упорно молчала в присутствии Маривонши. Просто брала у нее из рук письмо, а потом как могла разглаживала его, заложив в книгу, сунутую под матрас. По ночам перед сном я их все перечитывала. Стоило мне пробежать глазами несколько отцовских фраз и поудобнее примостить под голову подушку, и я тут же превращалась в маленькую девочку в спальне Кергантелека. Каждый вечер отец приходил, чтобы укрыть меня потеплее, пристраивался на краешке постели и долго сидел, не шевелясь. Он брал мою руку, ласково гладил ладошку и говорил, говорил — об истории, о живописи, о книгах, как о необъятных, безграничных просторах для игры ума. В его рассказах жизнь тотчас обретала чудесную, волшебную монотонность. Трудно представить, как бережно я хранила эти письма. Я складывала их в большой конверт с крупной надписью «Папа» — увы, она-то и послужила желанной приманкой. И тут уж Маривонша не промахнулась.

Еще с порога я поняла, что дело плохо. Обычно ее взгляд наливался злобой просто от моего присутствия. Она упорно видела во мне миллиардершу, которую заботит лишь одно — чем бы украсить свою праздность. Мое самообладание безумно раздражало ее. В разговоре со мной она невольно повышала голос и распалялась до крайности. Но на сей раз ничего похожего. Она изъяснялась так, будто читала свои реплики на телесуфлере, и приказала мне ждать в дверях, пока она обыщет камеру. Вместе с другой надзирательницей, китаянкой, своей верной сподвижницей, она проверила оконные решетки, простукала кафель, осмотрела водопроводные трубы… Казалось, все было в порядке, но из презрения, желая унизить нас вконец, она до отказа открыла кран, так что вода брызгала на пол, на стены и на край моей койки, куда она швыряла все вынутое из шкафа или с полки, швыряла грубо, в кучу, из чистого желания поизмываться. Дело явно пахло скандалом. Протест нарастал во мне как поднимающийся паводок. И я ждала, когда он достигнет предела, глядя на ее свинцово-бледные дряблые щеки, костлявый подбородок, острый нос, кудель на голове и жилистую шею. Вдруг она обернулась ко мне, и я увидела у нее в руках конверт с папиными письмами. С гнусной ухмылкой, спокойно и неторопливо, словно выкладывая на стол, она опустила его в раковину, полную воды. Неужели она была настолько уверена, что я смирюсь и с этим? Не знаю. Но миг спустя я уже сбила ее с ног. А еще через секунду настала моя очередь.

Я бросилась на нее так яростно, что она рухнула на унитаз. Не успела я вытащить из воды конверт, как вторая надзирательница схватилась за дубинку и жестоко ударила меня, целясь в плечо. Она боялась, что я возьмусь и за нее. Но вместо этого я повернулась, чтобы бросить мое сокровище на койку. В результате дубинка скользнула вверх и рассекла мне бровь. Такой поворот событий не входил в их программу. Маривонша хотела довести меня до белого каления и, если получится, слегка проучить, но ей вовсе не улыбалось оставить на мне следы побоев. В три секунды кровь, брызнувшая из раны, залила мое лицо, пол, койку, куда они швырнули меня среди всего этого бардака, их самих… После чего они вышли и заперли дверь. Мне показалось, что Маривонша прихрамывала, но я могла и ошибиться. Главное было сделано: я спасла мои драгоценные письма. Трясясь в ознобе, заливаясь слезами, я упала на койку, даже не сполоснув лицо.

Позже мне пришлось все рассказать Беа. Я не хотела. Когда все плохо, я предпочитаю молча ждать, пока буря не уляжется. Но Беа не такая. Она погребает печальные темы под толщей слов, и, уж конечно, ее ничем не удивишь. В тюрьме Флери, что бы ни стряслось, любая ситуация казалась ей нормальной. И из всякого инцидента можно извлечь пользу. Беа заботилась только об одном — не скомпрометировать в глазах других женщин мой статус тюремной суперзвезды. Она натерла мне бровь тигровой мазью, приложила компресс из вербены, и мое лицо обрело человеческий вид, так что наутро я вышла из камеры как ни в чем не бывало. Нет, лучше, чем бывало! Потому что Маривонша при падении повредила себе колено. И вдобавок порвала мундир. Я бы этого, конечно, и не заметила, но уже через час весь этаж был в курсе события, и все обсуждали его, называя боевой схваткой. Тот факт, что меня сразу же не бросили в карцер, окончательно утвердил мой высокий статус. В среде арестантов репутация «авторитета» быстро становится огромным преимуществом. На прогулке я прямо на глазах у надзирателей писала своим товаркам заявки на осмотр у гинеколога или у зубного врача, на стрижку в парикмахерской… Если кому-то требовалось специальное разрешение на покупку обуви или каких-то лекарств, все знали: нужно обратиться ко мне. А это ничтожество Маривонша боялась даже рот раскрыть. Она проиграла.

Глава V

В одну из сред меня вызвали в комнату свиданий. Фабрис навестил меня в понедельник, прихода матери я ждала в пятницу. Когда сидишь в тюрьме, всякое, даже самое мелкое изменение в программе в один миг принимает угрожающие размеры. Здесь как бы впадаешь в детство. Чувствуешь, что ход событий превосходит твое понимание. И все пугает. Но в данном случае мои страхи оказались напрасными. Это был всего лишь сюрприз моего адвоката: тюрьму Флери осчастливила приходом Коринна Герье собственной персоной.

Тесная комната, несмотря на застоявшийся запах табака, кислой похлебки и жавелевой воды, мгновенно обернулась островком цивилизации в самом сердце Амазонии. Одним взмахом ресниц Коринна заставила пасть тюремные решетки. Когда меня ввели, она давала автограф надзирательнице с видом Марии-Антуанетты, ненадолго снявшей корону, чтобы поболтать по-свойски с пастушкой из своей деревни[73]. Легкая, снисходительная улыбка на устах, величественные повороты головы для изучения «интерьера», резкие взмахи подбородка, чтобы отбросить назад волосы: наша звезда позировала. Едва я вошла, как она бросилась ко мне с объятиями. Подобно собаке, которая, выскочив из воды и отряхнувшись, тут же забывает о купании, она не сказала ни слова о тюремной обстановке и своем ожидании. Ей и в голову не пришло играть героиню авангардного фильма под тем предлогом, что она явилась в рабочее предместье. На ней был розовый ансамбль от Chanel, на руке часики от Cartier, стоившие не меньше автомобиля, и она обняла меня с таким видом, словно мы с ней поднимались по звездной лестнице в Каннах. На меня обрушились ароматы Guerlain и светская воркотня по поводу моей фигуры:

— Поверьте, мне приятно было бы провести несколько месяцев в вашем обществе! Но из моей швейцарской клиники, к счастью для нее, вид чуточку получше. Хотя мне скорее требовалась психиатрическая лечебница. У меня была такая депрессия, что весь последний месяц я всерьез подумывала о самоубийстве.

Не прошло и четырех секунд, а я уже помолодела на четыре месяца. Ненавижу людей, которые рассуждают на серьезные темы потому, что ситуация располагает. А вот Герьерша не собиралась говорить со мной как с больной:

— Буду откровенна, Ариэль, я пришла вовсе не для того, чтобы дать вам поплакаться мне в жилетку. Как на тех ужинах при свечах, где жирные продюсеры вдруг начинают разыгрывать из себя робких jeunes premiers[74]. Предупреждаю сразу: если вы заплачете, я начну хохотать. Тем более сегодня у меня прекрасное настроение. Пока я стояла в очереди, у меня попросили двадцать пять автографов. Это напомнило мне церемонию вручения «Сезаров»…

Она перехватывала мои реплики. Это я должна была вести разговор в таком ключе. Но у меня мутилось в голове. Сидя в заключении, теряешь привычку оттачивать свои тексты. И она, как добрая подруга, взяла эту заботу на себя. Принципы, мораль, справедливость абсолютно не интересовали ее. Да она о них и знать не знала.

— Хоть убейте, не помню, учили ли меня таким вещам. Но зато удовольствия и наслаждения всегда были в моей программе. И менять ее я не собираюсь. Я принесла вам подарки.

Она выложила на стол большую мешковатую сумку от Gucci — последний крик моды — и вынула из нее три баночки икры, флакон Shalimar и колье от Yves Saint Laurent, с медальоном в виде крошечного хрустального флакончика. Он открывался, и тогда можно было вдохнуть аромат нескольких капель Champagne — новых духов кутюрье, с которым Коринна водила дружбу. Затем с таинственным видом, притворяясь, будто колеблется, то протягивая, то отдергивая руку, она наконец вручила мне голубой конверт, на котором было написано «Моей дорогой девочке Ариэль». Внутри лежала открытка с видом Сент-Шапели, на обороте которой Ромен, наш общий тренер по гимнастике, написал следующее:

Ты помнишь, как привела меня в эту часовню первый раз, когда мы гуляли в твоем квартале? Со времени твоего отсутствия я дважды ходил туда, чтобы подумать о тебе. Как только ты вернешься, я прибегу обнять тебя. Мне жутко тебя не хватает. Если тебе что-нибудь нужно, сообщи через Коринну.

Я тебя люблю.

Его округлый детский почерк едва не исторг у меня слезы, но тут Коринна помогла горю, доверительно шепнув мне на ухо:

— Он и правда очаровашка и такой предупредительный. Я тоже его ужасно люблю.

Устроить ей сцену ревности? Это было бы непозволительной роскошью или нелепостью. Словно по взмаху волшебной палочки, комната свиданий превратилась в совершенно иное пространство, отведенное для «випов». Поэтому я просто вообразила, что мы находимся в салоне, где любые неприятности маскируются улыбками. А Коринна уже перешла к другой теме. И, поскольку цинизм родился вместе с ней, она прямо и откровенно изложила цель своего прихода:

— Ариэль, не будем ходить вокруг да около. Ваше приключение — прекрасный сюжет для фильма. И я охотно сыграла бы в нем роль. Естественно, главную. Как только вы отсюда выйдете, я представлю вам одного продюсера, потом мы найдем сценариста, и я из них выбью для вас крупный чек…

Извращенный дух тюрьмы внушает подозрительность: за каждым словом чудится задняя мысль. Но не в данном случае. Идея снять такой фильм совершенно не шокировала меня. Я вообще редко чем возмущаюсь. В этом и состоит моя проблема. Даже во Флери я не находила поводов для возмущения. Иногда я проклинала Лекорра, но в глубине души понимала, что он просто выполняет свою чиновничью работу. Вот и это предложение не насторожило меня, даже наоборот. Я даже попробовала провести кастинг исполнителей. В роли Александра мне виделся Джереми Айронс. Но Коринна была против. Она во что бы то ни стало хотела Жерара Депардье. По моему мнению, Депардье был чересчур мужиковат — Дармон все-таки отличался некоторым аристократизмом. Коринна заспорила со мной:

— Ничего подобного. Он просто сильный человек. И доказательство — ваши нынешние беды, а значит, и его тоже. Когда эти крутые мужчины оказываются на вершине славы, они не прыгают от счастья. Когда судьба сбрасывает их вниз, они не хнычут и не прячутся в темном углу. Они мужественно переносят несчастье, спасают все, что можно спасти, ждут, не смиряясь перед судьбой, а дождавшись конца грозы, возносятся на прежнюю высоту.

Я и не сомневалась, что Дармон стойко выдерживает удары судьбы. Но услышав, как она вещает об этом с трагической дрожью в голосе, мгновенно все поняла. И ответила без всяких церемоний:

— Ну хватит притворства. Это он вас сюда прислал. Давайте говорите, что он велел мне передать.

Я сказала это мягко, с насмешливым прищуром, но она не ожидала от меня такой проницательности и буквально остолбенела, как будто я вдруг попросила ее сыграть на фортепиано. К счастью, о звездах бдительно печется ангел-хранитель, и нас отвлекли от разговора именно в тот момент, когда она тщетно искала ответ. Кто же это? Никогда не угадаете: Маривонша! Но совершенно преображенная, словно ее наизнанку вывернули. Как артиллерийская шрапнель превращается в приятный летний дождичек, так ее обычная стервозность растаяла наподобие сахара в кофе. Извинившись за то, что помешала, она учтивейше сообщила нам, что свидание подходит к концу. Более того, подобравшись к моей собеседнице скользящими шажками (точь-в-точь полотер, натирающий паркет), она тоже протянула ей листок с просьбой дать автограф. Я просто глазам своим не верила. Когда она вышла, даже дверь за ней затворилась беззвучно, как будто проникшись почтением к высокой гостье. Я в нескольких фразах обрисовала Коринне эту фурию. Коринна высказала свое мнение еще лаконичнее:

— Вот таковы мы, звезды, — нас все любят. Даже господь Бог и тот нуждается в колоколах.

Это изречение вернуло ей уверенность в себе, и она под предлогом нехватки времени пошла напролом. Александр Дармон и в самом деле дал ей поручение:

— Он хотел передать вам следующее: отрицайте любые отношения с ним, кроме чисто дружеских. Не идите ни на какие компромиссы со следователем. Подозрения — это еще не доказательство вины. Вам нужно только держаться и все отрицать. Александр твердо обещал, что к Рождеству вы отсюда выйдете.

Прекрасно. Она величала его Александром, она говорила с ним обо мне, и единственное послание, что передал мне этот негодяй, сводилось к одной фразе: «Держи язык за зубами!» Меня как громом поразило. То ли он был безмерно уверен во мне, то ли в себе самом. Но в обоих случаях он крупно рисковал. Однако я оставила эти соображения при себе, свидание закончилось, Коринна обняла меня, пригладила рукой мою растрепанную объятием шевелюру, а потом вынула из сумки великолепную щетку для волос, которую и вручила мне в подарок. Как истинная профессионалка, она выполнила порученную миссию, причем выполнила до конца, спросив, что передать Александру. Я ответила с металлом в голосе:

— Ничего. Ни единого слова. Если он пожелает узнать конец этой истории, пусть читает газеты.

Не прошло и часа, как вся тюрьма уже знала о приезде Герье. Теперь меня и других заключенных разделяла бездонная пропасть. Даже надзирательницы и те перестали бросать на меня злобные взгляды сук, охраняющих свое потомство. Я тут же была избавлена от мелких ежедневных унижений. Но, по правде сказать, мне и в голову не пришло воспользоваться своей победой. Вместо того чтобы откровенно высказать этим овчаркам все мои чувства по поводу их тюрьмы, я надела намордник и начала изображать примерную заключенную, которая смирилась со здешними порядками. И это мудрое поведение принесло свои плоды. Спустя несколько дней, когда я забыла купить туалетную бумагу и попросила ее у надзирательницы, мне вручили, вместо «щедрых» четырех листочков на двоих на два дня целый рулон. Даже Маривонша обо мне забыла. Но не Лекорр.

Однажды утром, на рассвете, чей-то голос разбудил меня, прокричав: «Дворец правосудия, отъезд через десять минут!» За это время я успела проглотить чашку кофе и подвергнуться обыску по полной программе. Даром что я дружила с великой Герье, мне пришлось раздеться догола, сняв даже трусики. Все эти меры предусмотрены специально, чтобы потрепать вам нервы перед допросом у следователя. Между моментом отъезда и появлением в его кабинете может пройти восемь-девять часов. В этот день меня ждала в «автозаке» троица хищных зверюг, словно вышедших из последнего клипа-страшилки про рэперов. Узкие просветы в перегородке, отделявшей женщин от мужчин, не позволяли им разглядеть меня, но не мешали почуять мое присутствие. И уж они оттянулись сполна, поимев меня на словах спереди, сзади, сверху, снизу, один на один, двое и трое на одну. Они ничего не забыли. И все описали в мельчайших подробностях. Я знала, что позже, когда они войдут в кабинет своего следователя, их хвастливый мужской пыл моментально скукожится до нулевой отметки, но сейчас, рядом со мной, эти жалкие мальчишки еще воображали себя крутыми типами. Некогда Александр с высоты своего социалистического гуманизма со снисходительной усмешкой на устах рекомендовал мне не сотрясать понапрасну воздух ради всякой шушеры — этим словом он оплевывал 60 миллионов французов; я вспомнила его совет, и трое дурачков за решеткой в конце концов выдохлись и умолкли. Когда мы подъехали к Сите, я уже вполне пришла в себя и была готова к следующей порции унижений. Ибо после «автозака» арестанта ждет мышеловка — подземелье во дворе, где вас засовывают в крохотную камеру и оставляют томиться на долгие часы, пока следователь размышляет, сидя в ресторане, о чем бы вас порасспросить. В тюрьме вы мало что значите, здесь же вы вообще никто и ничто. Из этого чистилища я всегда выходила в растрепанных чувствах. Но только не в этот раз, спасибо Дармону! Его презрение обожгло меня хуже пощечины. Как он смеет обращаться со мной точно с проституткой, подобранной в баре на Пигаль?! Я не собиралась воспринимать свою жизнь как заранее предрешенное поражение. Прислать ко мне Герьершу и думать при этом, что я затанцую от счастья! Если он вообразил, будто способен выжимать мед из камней, то скоро узнает, как заблуждался. В общем, когда настало время идти к следователю Лекорру, я уже была в полной боевой готовности.

Вопреки обычному своему настрою, мэтр Кола выглядел крайне озабоченным. Мое досье отяготилось новыми фактами. Вдобавок его тревожило еще одно обстоятельство: газеты намекали на то, что Дармон вкладывал наличные деньги на свой счет в «Сосьете Женераль». Это новое обвинение очень беспокоило его. Он рассчитывал, что я представлю ему доказательство обратного, но в мои намерения это не входило. В сущности, сейчас мои воспоминания составляли мой единственный реальный капитал. И никто другой, кроме меня, не должен был копаться в них. Я вежливо высказала ему это соображение, и поскольку он обожает разыгрывать тонкого ценителя остроумия, то притворился, будто ему весело:

— Очень, очень мило. Если я правильно понял, мне придется читать газеты, чтобы узнать конец нашей истории.

Вот тут он сделал промашку: эти слова непреложно доказывали, что он обсуждал мое дело с Александром. Его хитрость дала сбой. Не успел он закончить фразу, как понял, что проговорился, но было уже поздно. Ни он, ни я больше не произнесли ни слова. Внезапно мы оба почувствовали, что нам легче молчать, чем говорить. Погрузившись каждый в свои тайные соображения, мы ждали в тишине вызова Лекорра. На сей раз ожидание было недолгим.

Поразительно, но факт: он встретил нас улыбкой — правда, кривой, одним уголком рта, и явно непривычной для него самого. Он с ходу завел разговор о Сендстере. Меня эти вопросы ничуть не смущали, а мэтра Кола и вовсе утешили. Всякий раз как я обращалась к нему, желая удостовериться, не повредят ли мне в будущем мои ответы, он поощрял меня к сотрудничеству со следователем. Но одна вещь мне казалась подозрительной: Лекорр преследовал какую-то цель, а я не понимала, какую именно. Не понимала до тех пор, пока он не бросил вскользь, что Сендстер часто хвалил меня как «лучшего специалиста по общественным связям фирмы «Пуату». Хорошо зная моего тучного друга Гарри, я выразила удивление: комплименты были не самой сильной его стороной.

— У меня такое впечатление, будто мы с вами говорим о разных людях. Вообще-то, Гарри Сендстер ни во что меня не ставил и относился как к декоративному элементу, не более того.

Тут-то он меня и поймал. Его следующий вопрос был подобен щепотке перца, который с садистской медлительностью сыплют на рану:

— И, видимо, как раз для того, чтобы вознаградить вас за такую незначительную роль, он и открыл вам счет в банке «Сен-Бернар»?

Что именно он пронюхал? Тайна. Что хотел от меня услышать? Вторая тайна. Мне ни в коем случае не следовало говорить слишком много. Мое признание в том, что я получила комиссионные, уговорив министра открыть зеленую улицу фирме «Пуату», вряд ли устроит следователя. В этом случае он будет вынужден передать мое досье в Верховный суд Республики, и газеты тут же забудут его имя. Но и отрицать было тоже глупо. Я молчала, собираясь с мыслями. И наконец решила проявить предупредительность, подкинув ему новый след:

— Действительно, руководство «Пуату» сочло целесообразным открыть в Швейцарии счет на мое имя. Но я совершенно не в курсе его функционирования. Я ни разу не снимала с него деньги. Думаю, он служил для оплаты посредников. Никто не спрашивал моего мнения по этому поводу. Лично я получаю 100 000 франков в месяц от банка, о котором вы упомянули. На какой срок и почему мне назначили эту сумму, я не знаю.

И точка. Пускай сам выпутывается как знает. Эта информация даст ему возможность копать дальше, и я уже представляла, как ему не терпится сравнить деньги, снимаемые с моего счета, с суммами, поступавшими на счет Александра. Ему следовало бы поблагодарить меня, но любое вежливое слово жгло ему язык. А врожденная мстительность брала верх над всеми прочими чувствами. И он сухо призвал меня к дальнейшему сотрудничеству. Если он собирался этим нагнать на меня страху, то сильно ошибся. Я тут же поставила его на место:

— Ну что ж, обратитесь к своим обычным информаторам. Как вы обнаружили существование этого счета? Неужто благодаря долгой и усердной работе следствия? Да не смешите меня! Вас засыпали анонимками, которых полно в этом досье и которые должны очень устраивать некоторых людей. Вот и порасспросите-ка их вместо меня.

Господин следователь не любил строптивцев. Он попросил меня не заноситься: он не нуждается в советах такой женщины, как я. Судя по тону, которым он произнес эту отповедь, французское правосудие должно было дезинфицировать все помещения, по которым я проходила. Я вспылила:

— Да кто вы такой, чтобы разговаривать со мной как с преступницей? И с каких это пор правосудие может похвастаться чистыми руками? Хотите я сообщу вам имена ваших коллег, которые консультируют по финансовому праву юридические службы «Пуату»? Сказать вам, как это называется? Сообщение секретной информации ворам, чтобы помочь им избежать судебного преследования за злоупотребление общественными фондами.

Я ожидала, что он прикажет надеть на меня наручники, но нет, этого не произошло. Мое предложение заинтересовало его, и я знала, что при первом же удобном случае он о нем вспомнит. А пока он попросил меня не отвлекаться от темы допроса. Но это запоздалое миролюбие уже не смогло меня утихомирить. И, коль скоро он призвал меня вернуться к моему делу, я призвала его взглянуть на это дело пошире.

— Если я ошибаюсь, поправьте меня, господин следователь, но во всяком преступлении должна быть жертва. Так где она — моя жертва? Неужели вы ополчились на меня только потому, что я не причинила зла ни одной живой душе?

Вот тут я переступила границу дозволенного. Наверное, все обвиняемые из категории «белых воротничков» пели ему ту же песню. Так что мой урок морали его ничуть не тронул. Он отправил меня поразмышлять назад, во Флери. Я успокоилась только на обратном пути, в машине. А вместе со спокойствием пришло и озарение: в течение этого допроса я ни разу не произнесла имя Александра. Значит, петля затягивается. На месте моего дорогого любовника я бы сильно встревожилась. Но горе в том, что я была не на его месте, а на своем.

По возвращении меня ждал сюрприз, стерший из памяти все сегодняшние неприятности, — письмо от отца. Он писал мне примерно раз в неделю. Я смаковала каждую его фразу. Пока я читала, Беа не задавала мне вопросов и выключила звук телевизора. Отец собирался в Париж и спрашивал, хочу ли я видеть его во Флери:

Я дописал тоненькую книжицу об Эсташе Лесюэре, которую заказала мне наша общая знакомая с набережной Орсе, и должен привезти ее на следующей неделе. Боюсь, Министерство иностранных дел пожалеет, что возложило на меня эту задачу. Франция отнюдь не выглядит в моей книге примерной европеянкой. Если вдуматься, главная причина славы Лесюэра состоит в том, что он никогда не был в Италии. Сын нации, которая провозгласила себя Матерью искусств и при этом занималась непрерывным плагиатом, обкрадывая своих соседей (итальянские живопись и поэзия, испанский театр и т.д.) и их предков (античная литература), он страдал аллергией на путешествия и на изучение чужой культуры, что весьма благоприятствовало его репутации. И хотя Лесюэр раз десять посетил Фонтенбло с сотнями имевшихся там шедевров венецианского, флорентийского и римского искусства, он был тем не менее провозглашен отцом французской школы, созданной якобы исключительно собственными его силами. Не умри он столь молодым, эта благочестивая ложь сделала бы из него величайшего живописца той эпохи. Наша дорогая Франция всегда любила жульничать и скрытничать, и это еще наименьшие из ее пороков…

Он долго распространялся на эту тему. Мой отец писал как говорил — не спеша, не упуская ни одного нюанса. Самое короткое из его писем насчитывало не менее семи-восьми страниц. Но на этих страницах он постоянно возвращался к своей излюбленной теме — к нам с ним. С течением месяцев тон писем постепенно менялся: чем дольше длилось мое заключение, тем большую вину за него он взваливал на себя. Дармона и Сендстера он больше не удостаивал ни единой строчкой. Просто вычеркнул их из памяти. Главным виновником моих несчастий он считал себя самого, утверждая, что служил мне плохим примером. И еще ухитрился обосновать это:

Что останется от меня, кроме аккуратно сложенного портфеля старого преподавателя? Я посвятил всю свою жизнь «сидению в передней». Слово «энергия» никогда ничего не говорило мне. Подумать только: есть люди, которые, по известной поговорке, сжигают свою жизнь с обоих концов! Я восхищаюсь ими. Мое собственное существование мирно тлело в четырех стенах, вдали от сквозняков. Доброжелательные свидетели моей жизни назвали бы ее гармоничной, а она была всего-навсего убогой. Лень — вот что руководило мною в стремлении к покою и комфорту. Я никогда не пользовался свободой, которую щедро предлагали мне моя культура, моя страна и мой век. Так может ли быть хорошим отцом человек, гниющий в этой безвольной праздности?! Вот какой пример я подал тебе. Стоит ли удивляться, что ты так неистово рвалась на волю?! Я далек от того, чтобы осуждать этот порыв, — напротив, я горжусь тобой…

И далее в том же духе. Я, мол, ни в чем не виновата. Мне хотелось плакать, читая эти строки. Как мог папа считать себя таким ничтожным? Я твердо решила найти убедительные слова, которые сполна выразили бы ему мою горячую благодарность. Но не в письме, это было невозможно. Я хотела сказать их ему самому, тихим голосом, глядя в глаза. А пока ответила просьбой не приезжать во Флери. Только не он, только не здесь.

Глава VI

Декабрь начался скверно. Тюремное отопление приказало долго жить. И наш бетонный каземат скоро уподобился Пентагону в условиях Средневековья. Камеры дышали могильной стужей. Я чувствовала, как она пронизывает меня до самых костей. Бесполезно было натягивать второй, а потом и третий свитер: по прошествии суток холод идет уже изнутри. Во дворе надзирательницы установили жаровни. Эта деталь — красочный символ пенитенциарной системы: чтобы согреться, нужно было выйти наружу! Мы с индианками бегали и играли в баскетбол. Возвращаясь в камеру, я надевала пуховую куртку, и мое дыхание постепенно охлаждалось до температуры льда. Беа кипятила чай днем и ночью. Я окунала пальцы в теплую воду, чтобы согреться. Мы наедались горячего риса, который Беа облагораживала миндалем, изюмом и сушеными бананами, потом ложились рядом, прижавшись друг к дружке, и болтали. Перспектива встретить Рождество в одиночестве расстраивала Беа до слез. Ей предстояло париться во Флери еще долгие годы. Со временем я узнала (от нее самой), что она осуждена на тринадцать лет. Муж бил ее и тем самым спровоцировал смерть ребенка, которого она ждала. Только однажды она прошептала, что больше не сможет иметь детей, и навсегда закрыла эту тему. В общем, она выстрелила в этого мерзавца. Вот и все, что я знала, и не задавала ей других вопросов. Все равно она не могла говорить о случившемся. На суде она не произнесла ни слова. По каким-то темным причинам она ассоциировала свое деяние с речью. После освобождения Беа собиралась работать с глухонемыми. Она выучилась их языку и по вечерам, когда мы смотрели новости, упражнялась, переводя их жестикуляцией.

Зато она не уставала обсуждать мой случай. Особенно ей не давал покоя тот факт, что из меня сделали козла отпущения. Она внушала мне, что, выйдя из тюрьмы, я должна отплатить «тем, другим». Мы с ней жили в разных мирах. Даже если пребывание в тюрьме было для меня катастрофой, я не знала, кто в этом виноват. Наверное, я просто урод, но повторяю: все, что со мной происходит, кажется мне нормальным. И по возвращении на площадь Дофины я собиралась возобновить прежний образ жизни мирной пенсионерки: чтение, мечты, прогулки и покупки. Моя ограниченность выводила ее из себя:

— У тебя просто мозги всмятку, ей-богу! Жизнь — это такая штука, которую нужно хватать за волосы и держать изо всех сил. Иначе она пройдет мимо. Ну да все равно, Лекорр тебя просто так не выпустит. Он заблокирует твои счета, и ты останешься без гроша. Хочешь не хочешь, а придется тебе встряхнуться…

Подобные угрозы меня совершенно не волновали. Я прекрасно знала, что буду делать, оказавшись на воле: ничего! Моя мать все держала в своих руках. На последнем свидании она мне это еще раз подтвердила:

— Наши дела в полном порядке. Твои банковские счета отмыты до ангельской белизны. Ни одного подозрительного пятнышка. Бедняжке Лекорру осталось всего несколько грязных клочьев, пускай ими и довольствуется.

Объяснить все это Беа? Невозможно. Говоря о своих родителях, я рисовала картину пасторальной жизни в духе XVII века, в старинном бретонском замке. Я рассказывала ей о Кергантелеке, о том, как благоухает влажная земля, когда пьешь кофе на террасе в погожий часок, описывала пряные запахи скошенной травы и морского порта, вспоминала, как мы с отцом плавали на его лодке «Тофину» между островками залива… Мобильник моей матери, ее поездки в Швейцарию, ее махинации и секретные счета не укладывались в эту идиллию. Я изображала ее эдакой графиней де Сегюр[75] и теперь никак не могла представить в истинном свете — как бизнес-леди, помешавшуюся на САС-40[76]. Поэтому, когда Беа слишком уж настойчиво расспрашивала меня о планах на будущее, я просто отшивала ее и все. Это не влияло на наши отношения, она была не обидчива. Больше всего ее возмущало затянувшееся следствие: чего ждет этот Лекорр, почему не выносит постановление о моем освобождении? Положенные шесть месяцев близились к концу, Беа подсчитала, что это должно произойти самое позднее 22 декабря, у нас было уже 12-е, а он все молчал. Она боялась, что дело застопорили из-за процедурных проволочек. Ей не хотелось оскандалиться в своих прогнозах. К счастью, этого не случилось. 15 декабря следствие, проводимое Мишелем Лекорром, завершилось под громкий скрежет судебных тормозов.

Остальное расскажу вкратце. Когда меня ввели в кабинет, господин следователь снова пребывал в самом враждебном расположении духа. В виде исключения он удостоил меня взглядом, правда, темным, как его чернила. Медленно и раздраженно, словно ему было омерзительно каждое произнесенное слово, он объявил, что вынужден подписать ордер на мое освобождение. Это была уже наша восьмая встреча лицом к лицу, а он сохранял прежний холодный, бесстрастный тон, к которому я со временем привыкла и даже начала находить его приятным для слуха. И потому улыбнулась — без всякой задней мысли. Напрасно я себе это позволила. Он тут же вскипел:

— Рано вам еще насмехаться! Французское правосудие отнюдь не покончило с делом «Пуату». Как, впрочем, не закрывает окончательно ни одно дело. Проходят месяцы, досье вроде бы отправлены в архив, но возвращается лето, и начинается новое следствие — по тому же поводу, только с другими фамилиями.

Бедное французское правосудие, такое обходительное и такое безоружное! Оно сажает вас в тюрьму, а дальше… Что дальше? Учитывая, что на свободе меня ждало огромное богатство, я и под пыткой не проронила бы ни слова. Лекорр на полгода запер меня в камеру, чтобы выжать страшные тайны, а я подкинула ему всего лишь несколько мелких сообщений. И когда он подвел итоги своим открытиям, хвастаться было особенно нечем. Вся информация сводилась к тому, что я работала для фирмы «Пуату», а на полученные деньги купила несколько подарков своему любовнику, министру здравоохранения. И точка. У него не было ничего, что позволило бы говорить о групповом мошенническом сговоре. Добиться, чтобы министр вручил кому-то орден Почетного легиона, чтобы директора финансовой группы пригласили в какую-нибудь министерскую поездку, чтобы тот или иной посол поужинал у меня в доме, чтобы одному из членов административного совета была дана срочная аудиенция, — все эти немногочисленные деяния, совершенные мною, мэтр Кола изобразил повседневными обязанностями сотрудницы фирмы, стопроцентно оправдывающими мою зарплату. И тщетно Лекорр грозил, что мы еще увидимся: он бесился впустую, а моя снисходительная усмешка и вовсе доконала его. Трясясь от гнева, он даже вцепился обеими руками в свой стол, чтобы не бросить мне в физиономию бутылку «Эвиана». Когда секретарша протянула ему напечатанный ордер, он с садистским злорадством объявил, что теперь его нужно будет доставить в тюремную администрацию:

— В целях безопасности такие документы не рассылаются факсом. Но это займет всего несколько часов. А пока вас отвезут обратно во Флери, и вы сможете спокойно собрать вещи.

Я встала и подошла к его столу, чтобы попрощаться. Слегка удивленный, он помедлил, прежде чем встать. Потом схватил мою протянутую руку и ответил: «До скорого свидания». Это была жалкая месть неудачника. Я притворилась, будто не поняла.

Ни одной вещи, оскверненной пребыванием во Флери, не было места в моем доме. Я оставила Беа радиоприемник, кассеты, свитера, духи и все, что накопилось у меня в камере со дня прибытия. Беа сделала вид, что потрясена моей щедростью, хотя, конечно, рассчитывала на эти подарки. Зато мне удалось по-настоящему удивить ее, вручив маленький пакетик в серебристой бумажке. Это было мое обручальное кольцо, обернутое ваткой и засунутое в спичечный коробок, который одна из индианок, увлекавшаяся акварелью, раскрасила в пунцовый цвет, а вместо «Картье — Париж» написала крошечными золочеными буковками «Картье — Флери»[77]. Беа поняла мое послание без слов и не опустилась до лицемерных протестов; она надела колечко с бриллиантом на безымянный палец правой руки и крепко обняла меня, глотая слезы:

— Дорогая моя, как же мне будет тебя не хватать. Уж и не знаю, кого теперь ко мне подсадят. Держу пари, какую-нибудь курильщицу…

Да, от этого ей было не уйти. Во Флери сидят только две категории женщин — просто курильщицы и матерые курильщицы. Но в то же время ей была невыносима сама мысль об одиночестве. На ближайшую ночь она взяла к себе Сапфира, кота с нашего этажа, вернее, кошку-сиамку, — хозяйки у той не было, а прозвали ее «пожизненной», поскольку уж ей-то не светило выбраться отсюда до самой кончины. Наконец меня вызвали для оформления «выхода из-под стражи». Беа, вся в слезах, только и смогла пробормотать:

— Не плачь, дорогая, а то глаза покраснеют, а ты должна быть красивой. За воротами тебя наверняка журналюги стерегут…

Она оказалась права. Спустя два часа, когда растворились внешние ворота тюрьмы, стояла уже полночь, но даже и средь бела дня мой выход не был бы более триумфальным. Десяток репортеров простер ко мне свои микрофоны и ослепил прожекторами. На меня обрушилась лавина задаваемых наперебой вопросов. Я стояла и ждала самого подходящего из них. И когда одна из девиц поинтересовалась, изменила ли меня тюрьма, я подхватила тему на лету:

— Конечно, нет. Тюрьма меняет простолюдинов, для которых она и создана. А для людей нашего круга это просто место отдыха.

Я думаю, эта простушка надеялась услышать от меня жалобы и проклятия. А от моего добродушного цинизма у нее просто в зобу дыханье сперло. И вместо того, чтобы переключиться на Дармона, Лекорра, «Пуату» и прочая, она только и нашла что спросить:

— А что вы теперь собираетесь делать?

Господи, и куда только смотрят главные редакторы газет? Они посылают своих репортеров часами топтаться у ворот тюрьмы, не подсказав им ни одной коварной уловки, на которую попался бы интервьюируемый. Как подумаю обо всех тех вопросах, которых я действительно опасалась, становится жалко прессу. Но тут я приняла игру и ответила с широкой улыбкой:

— Покупки!

А что это вдруг нарисовалось на горизонте? Мощный «ягуар» Гарри, а за рулем, тоже с сияющей улыбкой, Фабрис. Поскольку в руках у меня ничего не было, я проскочила мимо камер, перебежала улицу и прыгнула в машину. Фабрис рванул с места, я обняла его за плечи, чмокнула в щеку и спросила, будет ли Аника присутствовать за ужином. Сама собой восхищаюсь: пяти минут на воле мне хватило, чтобы снова стать настоящей чумой. Нет, шведские мышки в программе не значились. Нам предстояло сейчас же отправиться на остров Монахов и там снова «захомутаться». Разумеется, Фабрис выразился не так вульгарно, но смысл был именно таков:

— Это очень просто: ты единственная женщина, которой мне хочется изменять. По-моему, это означает, что я тебя люблю.

За нами неотступно следовала пара мотоциклистов. Они наверняка полагали, что мы едем в Париж. Но, убедившись, что машина мчится со скоростью 150 км в час по направлению к Шартру, развернулись и исчезли. Вот так, в ночной тьме, на полной скорости, я и вернулась домой, в Бретань.

Часть третья.

Месть

Глава I

По дороге я спросила, зажила ли у моего отца рука. Он вывихнул ее, складывая дрова в поленницу, и извинялся в своем последнем письме за то, что напечатал его на машинке. Оказалось, что Фабрис даже не знал об этом. У меня возникло ощущение, что в мое отсутствие мужчинам нашей семьи не о чем было говорить. Кажется, я вернулась вовремя. Я попросила Фабриса прибавить скорость. С той минуты как мы оторвались от папарацци, он вел машину медленно, объясняя это тем, что не хочет томиться на причале в ожидании первого катера, который подходил только в семь часов. А мне, наоборот, не терпелось вдохнуть воздух залива.

К шести утра вокруг еще стояла темень. Я оставила своего супруга в «ягуаре», чтобы в одиночестве пробраться к пристани Пор-Блан по крутой таможенной тропе. Сырой холодный туман был так плотен, что чудилось, будто окунаешься в море. Ни одно дуновение, ни одна волна не будили застывшую поверхность воды, как будто я шла вдоль озера. Иногда тишину вспугивало позвякивание штага, но это был еле слышный звук. Чайки еще спали. Небо, земля и море сливались в одну темную, холодную массу. Но каким бы мрачным ни казался этот спящий мир, мое сердце взволнованно трепетало. Воздух ласково пощипывал лицо, навевая воспоминание о школьных годах, когда я зимними вечерами возвращалась на остров вместе с отцом. Я спросила себя, изготовил ли он к моему приезду, как тогда, один из своих календарей-филипповок[78]. Сидя у горящего камина, мы открывали картонные окошечки, и он читал мне текст, сочиненный к каждому из них. Я все их сохранила. Больше всего мне нравился календарик с картой Бретани. Города на ней обозначались каким-нибудь памятником и страничкой из книги писателя, знаменитого или нет. Некоторые из авторов существовали только в отцовском воображении. Он придумывал их по мере надобности. Когда моя мать начинала подтрунивать над ним, он тут же ехидно возражал:

— Если не нравится, сделай милость, найди мне какого-нибудь Шатобриана, пишущего о Кестамбере[79]!

В данном случае ему следовало бы промолчать, ибо мать тотчас предъявила ему соответствующую страницу из Анри Поллеса[80]. Отец пробурчал, что только она одна и способна ценить такого невыносимого болтуна. Вслед за чем подарил мне на Рождество его роман «Иногда прекрасный корабль, плывущий по кровавой реке…». Мне безумно понравилась эта книга, и отец сдался. Правда, лишь наполовину:

— Сократи он его страниц на двести, это был бы шедевр.

Внезапно издали донеслось еле слышное, не громче шепота, стрекотание мотора катера. Густая холодная тьма медленно сменялась сереньким, еле брезжащим рассветом. Он был не в силах разбудить окружающий пейзаж и лишь слабо оживлял его. Скоро должно было взойти солнце, робкое и блеклое. Фабрис, подоспевший к причалу в объезд, упрятал меня в машину, точно вещественное доказательство, которое нужно беречь от чужих глаз. Рабочие, ехавшие на остров, — среди них много моих бывших соучеников — тоже садились на первый катер, и он хотел, чтобы я пропустила их вперед прежде, чем сама поднимусь на борт. Я и не знала, что должна вести себя как зачумленная, но какое-то шестое чувство удержало меня от препирательств. А через две минуты я все поняла. Сидя в одиночестве в глубине каюты, в стороне от всех, меня ожидала мать.

На свиданиях во Флери она часто говорила о том, как мы отпразднуем мое возвращение. Но тут не было ни смеха, ни шампанского, ни цветов, ни объятий. Ничего. Безразличная, неподвижная, бледная, она ждала, когда я подойду к ней. Мертвая тишина поднялась до небес. Мелькавший в иллюминаторах серый залив с его серебристыми чешуйками походил на нескончаемую могильную плиту, величественную и мрачную. Один человек отсутствовал, и молчания двух других было вполне достаточно. Я уронила голову на плечо матери, и у нее хватило сил только на одну фразу:

— Шарль больше не будет тебя встречать.

Капитан суденышка Жильбер не вышел из своей рубки. Таксист Жийю не проронил ни слова. Даже не помню, как я очутилась в своей комнате в Кергантелеке. Папа оставил на моем письменном столе свое настоящее последнее письмо. Оно давно ожидало меня, но ему пришлось подождать еще некоторое время. Я не могла взять в руки это письмо, мне хотелось спрятать его в секретер, с глаз долой; ведь оно свидетельствовало о том, что отец бежал от жизни, как бегут от слишком тяжкого испытания. Но перед этим, как истинно творческая личность, он подарил мне то, чем не владел сам, а именно мужество. Я вскрыла конверт.

Жизнь стала для отца тяжелой, как веки, которые невозможно поднять. Сколько он себя помнил, его чувства уступали дорогу чувствам других, но в момент ухода, в свой последний час, он отказался от этого рабского подчинения. И написал целую обвинительную речь. Против себя самого! В основном посвятив ее мужеству — добродетели, которая не давала ему покоя:

Моя жизнь лежит передо мною, безупречно отглаженная, без единого пятнышка, словно никем не надеванный костюм. У меня никогда не хватало духа огорчить тебя, а ведь я должен был объяснить тебе, что судьба оставляет на нас не морщины, а шрамы. Люди злы, злы беспричинно, бессмысленно и неизлечимо. Я отпустил тебя на волю, когда ты была так жизнерадостна и весела, так уверена, что любовь и удача ждут человека на каждом углу…

В иные времена голос моего отца, его осанка, блеклый взгляд и изящный силуэт сразу выдали бы истинного аристократа, из тех, кому любовь к наукам, куртуазные манеры и нерасчетливость помогают в один прекрасный день возвыситься до академии. Увы, его чувствительность сослужила ему плохую службу: душа трепетала при каждом звуке, и папа счел себя бессильным. Он не догадывался, что обладает особой силой, превосходящей все другие, — обаянием. Ему и в голову не приходило играть на этом свойстве — напротив, он за него извинялся. Как будто обаяние и любезность автоматически подразумевали лицемерие и слабость. Он ничего не видел — ни очарования, таившегося в его тонкой натуре, ни чужого убожества, скрытого под видимостью силы. Просто взял и бросил партию, не доиграв. Расписал мне жизнь как цепь непрерывных наслаждений, а теперь оставил одну сражаться с ее тяготами. Я вышла в парк.

Деревья, гранитные плиты двора, розарий, буксовые изгороди, величественный тис, еще более древний, чем дом… Все эти услады моего детства пребывали на своих местах, но без него от них веяло притворством, как от заброшенной часовни, как от людей, якобы не замечающих, что их старый друг лишился ноги или руки. Я предпочла удалиться. И направилась в глубину острова по дороге в Бруэль.

Соседний островок, Арц, выглядел подушечкой, лежащей на воде. Казалось, все эти клочки суши плывут по заливу, как облака по небу; береговая линия тонула в размытом романтическом мареве, все было погружено в его серый дремотный покой. Ничто не раздражало глаз, не нарушало этой тихой меланхолии. Все элементы пейзажа таяли и слипались друг с другом, как рыбьи чешуйки. Подходя к часовне Гипа и слыша только звук собственных шагов по хлюпающим лужам да шорох сухой листвы, я вспомнила, как однажды именно в этом месте на свадьбе одной из кузин отец объяснил мне, что все женщины Морбиана — веселые француженки, а мужчины — мрачные кельты. Я шагала вперед, и обрывки счастливых воспоминаний то и дело налетали на меня, бередя душу. Как-то так получилось, что я, не дожидаясь матери, сама пришла на кладбище.

Я всегда любила посещать семейную могилу. Трава потихоньку заглушает камни склепа, мох съедает его углы, из трещин в стенах торчат цветочки, и розовые отсветы оживляют краски бледного, почти желтого гранита. Мать увидела в Кемпере, на распродаже, великолепный кельтский крест, соблазнилась и купила его. Здесь погребены мой дед Луи и его жена Симона. Наша фамилия выбита на фронтоне склепа, а ниже указываются только имена. Имя моего отца уже значилось тут, вместе с датами жизни: «Шарль, 1922–1991». Я присела на каменный бортик. За кладбищенской стеной виднелся залив; я знала, что отцу никогда не надоедало любоваться этим видом, но меня пронзил ледяной холод — тот холод, который завладел им. Внезапно мне захотелось понять, отчего он покинул меня, отчего бросил свою дочь. Его письмо ничего не объясняло. Этот поступок, за десять дней до моего освобождения, казался бессмысленным. Наверняка что-то произошло. Отец никогда не думал о самоубийстве, напротив, вечно шутил, что всех нас похоронит:

— Что касается тебя, это будет трудненько. Ну а твою мать — обязательно. Ей просто необходимо попасть в рай раньше меня, иначе кто же там все подготовит к моему прибытию?

Я решила вернуться домой. Мне не терпелось расспросить мать. Но не повезло: по дороге я наткнулась на приходского священника; он возвращался из булочной и был уже в двух шагах от своего дома. Я всегда считала его приторно-ласковым безмятежным болваном, эдаким говоруном на былой манер, из тех, что высказываются неспешно, через час по чайной ложке, и обожают цитировать классиков. Меньше всего мне сейчас хотелось выслушивать его слезливые утешения, но мой отец целых двадцать лет играл с ним в шахматы дважды в неделю, и они даже съездили вместе в Рим в год девы Марии. Вместо того чтобы бежать прочь со всех ног, я подошла и обняла его, а он попросил проводить его до дома, который стоял тут же, на углу улицы. Отнести хлеб на кухню, вернуться в гостиную, достать пару рюмок и бутылку портвейна, найти первые слова — на все это у старика должно было уйти не меньше двадцати минут. Но какая разница — плакать у него или где-то в другом месте. Я поплелась за ним следом.

Его гостиная походила на нашу тремя годами раньше, то есть еще до того, как на Кергантелек пролился золотой дождь. Вдоль стен тянулись почти пустые полки, обивка дивана обтрепалась вконец, уподобив его подлинной древности, светлые пятна на обоях предательски указывали на отсутствие старинных картин, проданных местному антиквару… Одна лишь великолепная хрустальная люстра напоминала о благоденствии былых времен, когда здесь обитал прежний ректор. Свечи в ней давно уже не менялись. Столы и консоли тех лет исчезли, осталось только длинное блюдо на ножках, которое раз в год выносили из дома по случаю благотворительной ярмарки-распродажи. Казалось, в этих комнатах похозяйничал судебный исполнитель. Электрокамин с трудом нагревал помещение. Я села за низенький столик с шахматной доской, ожидавшей игрока, который больше никогда не придет. Включила довольно безвкусную лампу с абажуром, украшенным пастушками в костюмах эпохи Фрагонара[81], по которым прошелся карандаш Пульбо[82]. Силы покинули меня, иначе я бы вскочила и удрала из этого могильника. Наконец ректор[83] вернулся с подносом в руках. Он принес на нем блюдце, полное литторин[84]. Мой отец обожал их, священник заговорил о нем, и мне стало ясно, почему они с отцом были так дружны:

— Готовясь к нашей с тобой встрече и подыскивая утешительные фразы, я сказал себе, что только время способно утолить твою печаль. А потом подумал, каким сардоническим смехом встретил бы эту фразу сам Шарль. Время!.. Я так и вижу, как он сидит на том месте, где ты сейчас, и либо посмеивается, либо ворчит, смотря по настроению, но слово это всегда вызывало у него протест. Он бы сказал, что это чисто французская черта — удовлетворяться столь расплывчатым понятием. Ведь немцы в подобных обстоятельствах не стали бы говорить о погоде[85]. У них есть множество точных формулировок для выражения горя или утешения. А мы — никчемный народец, который беспечно допускает серьезные ошибки и осушает слезы страждущих невнятными разглагольствованиями…

Такова она — вечная жизнь. Человек умирает, и кто-то другой держит его речи вместо него. Старый друг ректора ушел навсегда, и теперь он принял от него эстафету. Сравнение немецкого и французского языков было одним из папиных коньков и неизменно приводило к порицанию — не нашего языка, но нашего национального характера. Мне вдруг почудилось, что я слышу его, словно он сидел тут, с нами.

— Немцы помещают глагол в конце фразы, ибо они начинают с декора прежде, чем уточнить действие. Французы же, безразличные к обстоятельствам, сперва хвастаются совершенным действием и лишь затем объясняют причину…

Священник тоже знал эту фразу наизусть, и мы с ним засмеялись в один голос. Он сходил в кабинет за фотографией, которую отдавал в окантовку. Снимок был сделан в Риме. На ней папа стоял в белом костюме, бледно-голубой рубашке и клубном галстуке в темно-синюю и голубую полоску. Его довольно длинные волосы трепал ветер. Он был похож на коммодора[86] во время регаты в Коузе[87]. Он улыбался. Вот такой образ отца ректор и сохранит в своей памяти — образ джентльмена. Ему не нужна была печаль, только воспоминания, притом хорошие.

В июле они отправились на богомолье в Сент-Анн-д'Оре, помолиться за меня. Сев в «Тофину», они бросили якорь в Сен-Густане, но оказалось, что там невозможно найти такси. Тогда они подъехали до места в грузовичке рыботорговца, и по дороге мой отец вдоволь полакомился литторинами. После торжественной мессы они так засиделись в блинной, что наступила ночь, и выходить в море было уже поздно. Отец, перебравший «мюскаде», предложил: «А не пойти ли нам к девкам?» В конце концов их приютили на ночлег в соседнем монастыре. С тех пор папа донимал своего друга шуточками, называя мать настоятельницу его старой любовницей. Слушая, как ректор перебирает эти приятные моменты прошлого, я начала подливать себе портвейна, как вдруг в разговоре возникла нежданная гостья — Элиза де Сейрен. Уже забыла, по какому случаю он всунул эту поганку в наш альбом воспоминаний, но зато прекрасно запомнила фразу, которая все мне объяснила:

— Письмо от дамы с набережной Орсе буквально потрясло его. Очень обидное письмо. Просто оскорбительное…

Он был уверен, что я в курсе. И я не стала задавать вопросов. От одной мысли о его христианском милосердии у меня начиналась чесотка. Я с пол-оборота налилась смертельной ненавистью. И чувствовала, что если промедлю еще минуту, то рискую услышать проповедь о всепрощении и доброте к оскорбившим нас. Этого я не желала, не желала категорически. Никто, даже этот старичок, мирно посиживающий под своим абажуром с помпончиками, не имел права говорить мне о снисхождении. Я обняла его и смылась. Моя мать — вот кто расскажет мне все, ясно и недвусмысленно. Она была не из числа тех, кому нравится в одиночестве носить терновый венец.

Я нашла ее в кухне, просторном помещении, как две капли воды походившем на кухни с фламандских полотен, уставленном шкафами и увешанном картинами. Стоя перед разделочным столом, рядом с плитой, она готовила рыбу. Она взглянула на меня без улыбки, устало и печально, беспомощным, понимающим взглядом человека, которому нечего сказать. Она тоже не любила выставлять напоказ свое горе. Как и я, с приходом несчастья она сразу замыкалась в молчании. Я не хотела причинять ей лишней боли, мне только нужно было узнать правду. И потому, не разводя антимоний, приступила прямо к делу:

— Что говорилось в письме Элизы де Сейрен?

Обычно моя мать не уклоняется от объяснений. Она раз и навсегда решила для себя, что искренность намного выгоднее любых уверток, не говоря уж о моральном удовлетворении от собственной честности. Но тут она колебалась.

Какими словами окружить необъятный простор своего горя? И к чему указывать на этого виновника, а не на других? Она перебрала в памяти все события последних шести месяцев папиной жизни и никак не могла приписать его отчаяние какому-то обидному письму:

— Последнее время Шарль просто шел ко дну. Мне приходилось все время взбадривать его. Боюсь, что втайне он считал меня более виноватой, чем говорил вслух. Письмо с набережной Орсе было всего лишь последней каплей. Его глубоко оскорбляли мои восторги по поводу наших дел с Сендстером. Он, видите ли, не представлял, что мы с ним такие разные. А всего, что нас связывало, уже не желал видеть…

И так далее. Она говорила бессвязно, беспорядочно — так женщина, убирающая в шкафу, выбрасывает из него вещи не глядя, в кучу. Это продолжалось несколько минут. Я перестала ее слушать. То, что творилось в душе отца, меня больше не интересовало. Важно было другое — то, что он сделал. А сделал он вот что: ушел от нас, получив письмо. Наконец я прервала ее. Пусть покажет мне письмо, и покончим с этим.

Оно оказалось кратким:

Месье,

Ваш текст не соответствует тому представлению о культуре XVII века в нашей стране, с которым Франция желает сегодня познакомить Канаду. Кроме того, я не считаю приличным, чтобы ваша фамилия в настоящий момент фигурировала на обложке официального издания, подготовленного на государственном уровне. Этот бесцветный и глумливый текст пресса неизбежно расценит как блатной заказ, что, впрочем, и будет чистой правдой, поскольку речь никогда не шла об официальном предложении.

Элиза де Сейрен

Ни «здрасьте», ни «до свиданья». Ничего, кроме этого убийственного эпитета «бесцветный». Слова этой гадины пронзили моего отца, как острый нож. Тем же вечером он утопился в заливе.

Я сложила письмо и сунула его в конверт. Мать позвала меня к столу. Фабрис, который никогда не пьет, откупорил бутылку старого вина. Видимо, хотел показать, что жизнь продолжается. Я не стала спорить. Только и спросила, давал ли о себе знать Александр. Мне ответили: нет.

С той минуты мое решение было непоколебимо: месть станет для меня тем же, что набожность для женщин в старину, — верной, неразлучной спутницей.

Глава II

Моя мать была не из тех, кто облизывает своих детей с утра до ночи, как кошка котят. Она погребла свою любовь ко мне в глубине сердца, но не пошла ко дну вместе с ней, точно гроб, сброшенный в море. Рождественским утром, когда я спустилась к завтраку, меня ждали подарки. Столовая была убрана по высшему классу: в камине пылал огонь, на столе горели свечи, стоял серебряный чайный сервиз, а на вышитой скатерти лежали свертки в золотой бумаге. Фабрис преподнес мне Оскара Уайльда в «плеядовском» издании.

— В ближайшие недели тебе придется многое объяснять людям. А для выражения благородных идей и изысканных оценок сегодня прежде всего нужны блестящие, отточенные формулировки. Здесь ты найдешь кучу таких перлов, это подлинная сокровищница афоризмов.

Матери он подарил кофеварку для эспрессо и бежевую шаль с золотой прошвой от Yves Saint Laurent, не считая всего прочего. Мы целых десять минут занимались развязыванием бантов на подарочных пакетах. Фабрис, как примерный муж и любящий зять, изо всех сил поддерживал праздничную атмосферу. Я присоединилась к его игре и шутливо спросила, подумал ли он об Анике. Нет, он не желал больше и слышать о ней.

— Я за ней никак не поспеваю. Она уже не может спокойно глядеть на сахарную пудру — тут же начинает втягивать носом воздух. Да ей уже и кокса не хватает. Она приобщилась ко всем приколам своей среды. Теперь вот вздумала перекроить себе грудь. Хоть убей, не пойму зачем: она у нее и так уже выше плеч…

Не знаю, явилось ли наигранное оживление Фабриса тем магическим ключом, который отпирает все двери, но его замысел удался. Вместо того чтобы лить слезы, мы, обе его сотрапезницы, приняли участие в спектакле «Рождественское утро в дружной веселой семье». Жизнь продолжалась, и незачем было менять ее законы. С одним лишь исключением: мать отказалась идти к мессе.

— Шарль скорее дал бы отрезать себе палец, чем не пойти в церковь, но в этом году пусть они там обойдутся без меня! Я категорически не верю в Бога. И даже если он существует, то давно сошел с ума. Как посмотришь, что он позволяет творить на земле, сразу ясно, что ему уже не под силу управлять нашими делами. Лучше я прогуляюсь.

Фабрис с нами не пошел. Он взялся готовить праздничный ужин, а индейка требовала тщательного присмотра. Мы с матерью направились в сторону Трэша, это был довольно длинный маршрут. И он оказался весьма кстати: мать хотела поговорить со мной. Нужно было обсудить некоторые финансовые проблемы. Подписывая ордер на освобождение, Лекорр одновременно вменил мне в обязанность уплату залога в 750 000 франков. Но каким образом раздобыть эти деньги? Я и понятия не имела. Зато у матери уже был план:

— Даже думать нечего о том, чтобы взять хоть один франк в Швейцарии. Они же за нами следят. Совершенно незачем наводить их на след наших счетов в Лозанне. А счет в Лугано заблокирован. К счастью, в Париже некоторые люди просто мечтают дать тебе денег.

Вот так новость! Кто бы это мог быть? Да издатели! Трое из них уже наведались к матери, и она, никогда не обременявшая себя излишней щепетильностью, не выгнала их, совсем напротив, заставила, как опытный игрок, выложить карты на стол. Некий Дюбернар был готов на все, лишь бы получить «право первой ночи». Название его издательства мне ничего не говорило, но он обладал даром зарабатывать миллионы на таких темах, как Рика Зараи[88], дело «Гринписа», зараженная кровь, проституция в Маниле… И из всего умел извлечь выгоду. Двое других претендентов, несмотря на престиж их издательств — «Альбен Мишель» и «Плон», впечатлили мою мать куда меньше, чем этот тип, с его громогласными, многообещающими аргументами.

— Они внушали мне, что большое, уважаемое издательство поможет нам быстрее вернуть себе былую респектабельность. Это, конечно, ловко придумано, но ты меня знаешь: я люблю иметь дело с жуликами. Нам нужен очень большой аванс, а не их свидетельство о благонадежности. У меня есть предчувствие, что по выходе книги на нее накинутся все СМИ. Даже те, которые натянут перчатки прежде, чем выбросить в мусорную корзину книжки Дюбернара…

Одно было несомненно: в Швейцарию ехать нельзя ни в коем случае. Слишком уж много аргументов говорило против этого. А мне была отвратительна сама мысль о тюрьме, пусть даже хорошо проветренной альпийскими ветрами. И, если для поправки нашего финансового положения требовалось опубликовать книгу, этот Дюбернар сгодится не хуже прочих. Проблема была в другом: как ее написать. Но сначала — и это было важнее всего — я хотела издать труд моего отца. Никто не увидит моей рукописи прежде, чем его Лесюэр попадет в типографию. Это решение буквально потрясло мою мать. Она даже остановилась, чтобы перевести дыхание, у нее подкашивались ноги. Мое неожиданное заявление могло пробудить в ней только дух противоречия — она ненавидит экспромты. Но тут она и не подумала протестовать — напротив, прошептала, с трудом скрывая радость: «Прекрасная мысль… А ты прекрасная дочь». Потом взяла меня под руку, прижалась ко мне, и мы зашагали дальше.

Местность походила на необитаемое захолустье, которого даже нет на картах автомобильных дорог. Настоящая пустынь. Первый, совсем бледный и еле теплый солнечный лучик зажег искры на остром пике Трэша в тот миг, когда мы добрались до верхней точки острова, как раз над крутым спуском к пристани, где когда-то давно катерок брал пассажиров на Аррадон. Не хотелось бы болтать вздор, но, взглянув вокруг, я подумала, что рай земной находится в Европе, прямо перед нами. Завеса холода, притихшее море, ожерелье островков, развесистые деревья-великаны, роса лугов на континенте — все искрилось светом, все казалось чистым, как хрусталь, сверкающим, как золото. Влажная листва колыхалась под дуновениями ветра, то и дело вспыхивая серебристыми отблесками. Земля-драгоценность на синем бархате моря… Господи, как же мой отец любил остров Монахов! Мы с его женой не сговариваясь присели на самой верхушке утеса. Ему нравилось уединяться здесь в несезонное время, до того как туристы, тоже кое-что смыслящие в красоте этого пейзажа, набегали сюда толпами, чтобы устраивать пикники на природе. Из страха расчувствоваться и поддаться горю мать вернулась к своим планам:

— Нам предстоит нешуточная борьба. Они ведь не принимают нас всерьез, мы для них всего лишь креветки, угодившие в корзину с крабами. Эти парижане все как один мерзкие торгаши. Им подавай только грязь. Они будут требовать от тебя «клубнички». А это абсолютно исключено. Женщина из рода Кергантелеков не должна вести себя как вульгарная кассирша. Она будет говорить только то, что считает нужным, а нет, так и до свиданья. Нам так и так влепят по полной программе. Это в порядке вещей. Но в конце партии мы, обыватели, все равно останемся в выигрыше. А Сендстерам и Дармонам останется собирать по кусочкам самих себя.

Она улыбнулась и взяла меня за руку. Мне нравилась ее энергия. Да, мы начнем эту игру. Жизнь — она для того и существует. Мою мать беспокоило только одно: она боялась, что я все еще люблю Дармона. И, как человек бесхитростный, напрямик спросила меня об этом. Я колебалась. Но она требовала ясного ответа. И получила его:

— Нет. Иначе я не хотела бы ему навредить. А я хочу. Просто мечтаю об этом.

— Ну и прекрасно. Тогда не будем терять время. Я сейчас же позвоню Дюбернару. Сделаю ему такой рождественский подарок.

И она его сделала. Он обеими руками ухватился за предоставленную возможность. Через два дня я уже сидела в его кабинете. Там даже и не пахло приличной литературой. Издательство располагалось в башне Монпарнас, и его офис походил на штаб-квартиру какой-нибудь фирмы. Ни одной старинной книги в поле зрения, только стопки свеженьких изданий, закатанных в целлофан. Ни одного подслеповатого, растрепанного интеллектуала. Только модные барышни пресс-атташе да служащие среднего звена с мобильниками, словно навеки приклеенными к уху. Слева от меня — шеренга столов с компьютерами, справа — автомат холодной воды. В общем, явно не «Галлимар». Никакого риска наткнуться на Андре Жида. Зато Жан-Мари Мессье[89] мог бы пройти по этим коридорам никого не удивив. Едва я переступила порог, дама из службы приема повела меня к боссу. А как же, разве можно мурыжить в приемной такую особу! С годовым доходом не шутят.

Войдя в кабинет, я словно перенеслась на три года назад, на VIP-этаж башни «Пуату». Металл, паласы, стулья суперсовременного дизайна, телефоны и огромное застекленное окно с видом на Париж. Сразу было ясно, что здесь говорят только о бизнесе. Дени Дюбернар не ожидал увидеть перед собой ни Маргерит Юрсенар, ни Франсуазу Саган. По его взгляду я угадала, что он даже слегка разочарован. Мой черный костюм (брюки-галифе и пиджак-китель), мои мокасины на низкой подошве и кожаная сумка-планшет никак не соответствовали образу роковой женщины, которым он собирался торговать. Видимо, он рассчитывал увидеть кокотку из «Георга V», нечто вроде шелковистой водоросли, колышущейся в волнах Chanel №5. Тем не менее он подошел и поцеловал мне руку. Он был на голову ниже меня. Низенький, плотненький — не человек, а пряник, с приторно-сладкой улыбочкой. Будь я похожа на ту, что он видел в мечтах, он предложил бы мне шампанского; увы, я обманула его ожидания, и он, нажав на кнопку, приказал: «Кофе!» — и ничего больше. Он не собирался рассыпаться передо мной в литературных любезностях. Есть писатели первого эшелона, и есть второстепенные. И Дени Дюбернар, разумеется, даже не думал зачислять меня в высшую категорию. Значит, придется играть на второй доске. Все равно других вариантов у меня не было. Со времени выхода из Флери я много раз читала и перечитывала пресс-релиз, составленный мэтром Кола: меня обливали грязью со всех сторон, явно по чьему-то заказу. И я предоставила издателю свободу действий.

Вернувшись к своему столу и попросив разрешения закурить сигару, он все мне объяснил. Передо мной сидел мастер на все руки, из тех, кто умеет и «запаску» на машину ставить, и устрицы открывать. Он говорил так быстро, что у него зубы мигали, как лампочки. Эта речь сводилась к следующему: если я собралась продать ему современную версию «Опасных связей», то ошиблась дверью. Здесь речь шла не о литературе, здесь готовили государственный переворот. Намеки, полуправда, лживые признания, завуалированные обвинения, правдоподобные измышления — все годилось в дело, и все должно было пройти как по маслу. Франция готовилась услышать самое худшее. Говоря о Франсуа Миттеране и Эдит Крессон, Дени Дюбернар называл их «эти люди». От меня требовалось лишь одно — порочить их. А когда я исчерпаю запас гадостей, литературный негр завершит мой труд.

Этот замысел привел меня в ужас. Я плохо представляла себя в роли святой Ариэль, сражающейся с драконами коррупции. Мне поручили некую миссию, потом заплатили за нее комиссионные, я встречалась с важными государственными деятелями и была намерена в иронических тонах поведать миру о своих знакомствах в высших сферах Пятой республики. Я собиралась придерживаться только установленных фактов. Александра я надеялась уничтожить своим презрительным тоном, ничем больше. А упражняться в вымышленных инсинуациях означало подвергнуть себя атакам его адвокатов. Я осмелилась высказать эту мысль. Но Деде как раз на это и уповал:

— Вот именно, пускай Дармон атакует нас! Тем лучше. Он поставит нас в положение преследуемых, а в результате вознесет на пьедестал. Главное, чтобы он не побоялся выступить.

Я поняла, что вместо роли Торквемады он хочет навязать мне роль Маты Хари. В конце концов он сам в этом признался. Конечно, не сразу. Сперва он долго расхваливал своего негра, какого-то журналиста из «Эвенман дю Жёди», уже известного как автор памфлета, написанного от имени лабрадора Франсуа Миттерана. Затем продемонстрировал книжицу по искусству, выпущенную в той же серии, где должен был появиться мой Лесюэр. И наконец в мгновение ока расправился с финансовым вопросом: после подписания контракта мне выдадут чек на 600 000 франков. Все выглядело таким простым и легким. Тщетно я подыскивала возражения морального порядка. Пока я размышляла, он сам затронул вопрос о названии книги.

Я и сама уже думала об этом. Мне хотелось озаглавить ее «Не осуждайте меня». Фабрис, приверженец стиля Нимье[90], советовал другой заголовок — «Комеди Франсез». И так далее. Я предложила еще пару домашних заготовок, но безуспешно. Деде выслушивал мой беспомощный лепет и на каждый вариант находил возражение. Разозлившись, я попросила его не вилять, а открыть мне, какой великий замысел таится за всеми его словесами. И тут это толстокожее неожиданно утратило самоуверенность. До сих пор он преподносил мне свои идеи как истины в последней инстанции, теперь же вдруг начал лебезить передо мной, как перед британской королевой. Наконец после долгих светских выкрутасов он высказался напрямик:

— Когда показываешь некую слабость, самое простое — сделать ее своим оружием. Дерзость всегда приносит плоды. Я хотел бы дать этой книге циничное название, которое ясно говорило бы о вашей проницательности, о вашей смелости и вашей искренности. Предлагаю такой вариант: «Интрига в серале».

Иными словами, я должна была выставить себя интриганкой, куртизанкой и доносчицей, которая вдобавок желает выпендриться, — потому что трудно найти более идиотский и напыщенный заголовок. Этот тип — жертва неудачного аборта, не иначе! Откуда он такой взялся, чтобы предлагать мне подобную мерзость? В один миг окружающее презрение всей тяжестью навалилось на меня. Со дня на день имя Кергантелеков должно было стать синонимом продажности. И эта макака преспокойно сообщала мне об этом, посасывая свою сигару. Я вцепилась в ручки кресла, чтобы не дать ему по физиономии; вся кровь во мне закипела, ярость встала комом в горле, и между нами воцарилось мертвое молчание. Деде решил было, что я размышляю над этим бредовым предложением, но тут же понял, что его замечательный контракт сейчас вспорхнет и улетит навсегда. Носорог мгновенно дал задний ход и обернулся невинной голубкой:

— Разумеется, это всего лишь совет. Подумайте над ним. И, главное, не пугайтесь. Книга пойдет даже без этого названия. Хотя, должен вам сказать, какая-то зацепка очень важна. Успех рождается из мелочей. Половина людей, входящих в книжный магазин, ничего не помнят о книге, которую ищут, — ни названия, ни автора, не говоря уж об издателе… Поэтому убойный заголовок — страшное оружие, его никто никогда не забудет…

Ладно. В конце концов, здесь у нас не НРФ[91]. Он презирал всех и вся. И своих читателей, и своих авторов. Это меня успокаивало. Я пришла в себя. И объявила, что хочу посоветоваться с мужем. Деде счел меня вполне способной нанести супругу такой афронт и поблагодарил за понимание. Я не стала его дольше задерживать и только попросила составить контракт, не уточняя пока названия книги. На этом мы и расстались. Он проводил меня до лестничной площадки. И снова поцеловал руку. Аромат его туалетной воды просочился следом за мной в лифт. Это был мой день: теперь этот запах будет сопровождать меня до самого дома.

Я вернулась к себе пешком. Сколько улиц, сколько тесаного камня, сколько церквей и исторических уголков!.. Эти древности усугубили мою тоску. Париж навсегда останется Парижем: высокие здания и низкие чувства. Бог знает почему (если Он вообще снисходит к таким мелочам) мне пришло на память изречение: «Мир — болото, взберемся на кочку!» Я вычитала его в какой-то книжке лет пятнадцать назад. Все это время оно пребывало в забвении и вот вдруг вылезло на свет божий. Вывернув его наизнанку, я бухнулась в постель, едва вернувшись домой. И спала, спала! Долгие часы. До тех пор, пока меня не разбудил телефонный звонок. Кто же был на проводе? Другой издатель! По имени Симон де Морсоф. Владелец издательства «Деларут». Весьма респектабельное учреждение. Сто сорок лет на книжном рынке. Сообщаю об этом, потому что он с ходу предъявил мне эти почтенные седины:

— Мы, равно как «Кальман-Леви», «Сток» и «Фламмарион», являемся самыми старыми книгоиздателями. Наша репутация, быть может, выглядит несколько обветшалой, но она безупречна. Вы могли бы нам очень помочь в отношениях с книготорговцами, которые считают, что мы давно впали в спячку. Но и мы могли бы оказать вам большую помощь в публикации вашей книги. Защита морали насущно необходима Парижу. Вы знаете этот город: здесь играют принципами, как жонглер своими обручами…

Боже, до чего же медленно он говорил! Его фразы падали капля за каплей, словно он вытряхивал дорогие духи из флакончика. Очень молодой голос, тихий и вкрадчивый, сообщал этим предложениям оттенок двусмысленного сговора. Мне ужасно захотелось его увидеть, но я решила усложнить ему задачу. И ответила, что он проснулся слишком поздно, упомянув при этом «Плон» и «Альбен Мишель». Однако моя хитрость не удалась. Все так же мягко, растворив в словесном сиропе презрение к Дюбернару, он изничтожил его на месте:

— Сегодня утром вы встречались с Дени. Я уверен, что вы с первого взгляда поняли принципы, коими он руководствуется в книгоиздании. А также то, что он собой представляет — месье Все-Куплю. Не буду ходить вокруг да около: этот человек — низкая душа, бандит без стыда и совести, с ужасной репутацией. Каждое утро он продает душу за чечевичную похлебку. И если ваша книга выйдет у него, она заранее обречена на провал…

Эта ядовитая характеристика сделала Дени в моих глазах почти симпатичным. Я хорошо представляла себе этого Морсофа: эдакий аристократ от книгоиздания. Но я никак не могла понять, кто же это сообщил ему о предстоящем подписании моего контракта. Никогда не угадаете: он и Дюбернар принадлежали к одной и то же издательской группе, и он узнал новость пять минут назад, в кабинете их общего распространителя. Этот факт говорит о многом: в Париже борьба в своей банке с пауками в тысячу раз страшнее, чем внешнее соперничество. Подпиши я контракт с издательством «Сёй», он и глазом бы не моргнул. Зато не мог удержаться от искушения стащить у «дружка» курицу, несущую золотые яйца, под носом у их общего хозяина. И решил попытать счастья. Я, со своей стороны, требовала от них только одного: чтобы с моим самолюбием обращались почтительно. В этом смысле люди типа Морсофа более опытны, чем всякие Дюбернары. И я сделала вид, что смягчаюсь. Он это почувствовал. И, решив ковать железо, пока горячо, пригласил меня на ужин. Сегодня же вечером. В «Ледуайен», что в садах Елисейских полей.

В заведениях такого рода список заказанных столиков пестрит дворянскими приставками «де» и «дю»… Скользя между ужинающими с бесстрастием багажа на ленте транспортера, метрдотель, величественный, как герцог, проводил меня к нашему столу. Не удостоив его ни единым взглядом, Симон встал, поздоровался и самолично придвинул мне стул. Невероятно, но факт: он выглядел таким же невозмутимым патрицием, как метрдотель, которого его молчание заставило тут же испариться. В обществе таких Морсофов вы находитесь в плену приличий, как порошок в капсуле, это становилось ясно с первого же взгляда. Однако со второго юный Морсоф мне даже понравился: высокий, худощавый, голубоглазый, с тонкими каштановыми, зачесанными назад волосами, он, казалось, был создан для тенниса, гольфа, верховой езды и плавания на яхте. Мужчины этого типа туго завязывают галстук на рассвете и никогда не распускают узел до самого отхода ко сну. Тем не менее с ним нужно было держать ухо востро: внешне бесстрастный, как швейцарец, он мог сорваться с места, как арабский скакун. Едва усевшись, он едко охарактеризовал здешнюю обстановку:

— От этого интерьера за версту несет классикой. Тут продуман каждый нюанс каждой диванной подушки. Даже букет, который ставят возле вас на консоль, соответствует толщине вашего кошелька. Это рай богатых буржуа, которые платят бешеные деньги за так называемую простоту…

Вероятно, он находил это место мало литературным. Его злословие в конце концов стало меня раздражать. Я люблю, когда красивые люди добросердечны. И потому прервала его на полуслове:

— Это обычный ресторан, а не агитпункт НРС. Давайте оставим его в покое.

Он подчинился, но, видимо, опасался, что я заскучаю, если он хоть на минуту прервет свой словесный фейерверк. И поэтому вместо «Ледуайена» для затравки к ужину вонзил зубы в Дени Дюбернара:

— Просто не постигаю, отчего он не пригласил вас в ресторан. Гурманство — единственная его отрада. У него нет никаких интересов, кроме кулинарных. Вы наверняка это сразу поняли в беседе с ним…

Я действительно все поняла. Дюбернар был плебеем, и если я решила войти в литературу с заднего хода, то мне следовало подписывать контракт только с ним. Правильно говорят американцы: «Если хочешь сойти за утку, то и ковыляй как утка!» В общем, я клюнула не на ту приманку. Оставалось надеяться, что очаровашка Симон спасет меня от столь горестной судьбы. И я предоставила ему возможность выложить свои аргументы.

Наконец подоспел и наш заказ. Баклажаны в виде цветочных лепестков, прозрачные ломтики картофеля, кружева из моркови… Каждый такой кусочек был размером с десятифранковую монетку и толщиной в двадцатифранковый билет. Симон поедал эту овощную икебану с невозмутимым спокойствием игрока в микадо[92], аккуратно поднимающего одну палочку за другой. Невозможно отрицать: в нем чувствовался высокий класс. Даже его доводы звучали элегантно. Он расставлял свои сети как ел — не спеша. Переговоры с Дюбернаром напоминали конвейер, который движется только вперед. Симон же рассматривал их как шар, в котором то нагнетают, то спускают воздух. Обсуждение финансовых вопросов в его присутствии казалось вульгарным, зато он охотно рассуждал о содержании книги. Ему хотелось одного — чтобы я высказала в ней правду. Разумеется, не всю правду, но ничего, кроме правды. И, главное, мне не следовало становиться в позицию жертвы, а писать в иронично-шутливом тоне наблюдательницы нравов того круга, в который мне никогда не следовало бы попадать. Он хотел, чтобы я перечитала Сен-Симона, Шатобриана и кардинала де Реца. Нашу книгу, сказал он, будут ценить за портреты героев, а не за разоблачения. Сенсации его не интересовали, он предпочитал политические анекдоты. Я была просто зачарована: он говорил со мной именно о настоящей книге — той, которую я и мечтала написать. За какой-нибудь час он вознес на прежнюю высоту мое самолюбие, которое так безжалостно затоптали нынче утром.

Оставалось пройти главное боевое крещение. С безразличным видом, словно не придавая этому никакого значения, я спросила, думал ли он о названии книги. Он сказал: да. Что же он предлагает? Вместо ответа он принялся разглядывать свой нож так, словно изучал фрагмент черного ящика, извлеченного из-под обломков рухнувшего лайнера. Еще немного, и я бы увидела, как у него растут ногти. Наконец он разродился:

— Мне кажется, хорошо бы назвать ее «Милый друг». Как у Мопассана. Только добавив к этому ваше имя, чтобы было понятно, что речь идет о женщине. Это будет очень литературно и в то же время придаст книге легкий скандальный аромат.

Вот где таился блеф. По сути дела, господин маркиз назвал меня «шлюхой» так же, как Деде, только на свой, аристократический лад. Желая показать, что мне это ясно, я резко отодвинулась вместе со стулом, как будто меня опалило огнем. Теперь уже мое молчание свинцовым гнетом нависло над нами. Наконец я ответила вполне светским, любезным тоном, что должна подумать. Мне очень не хотелось, чтобы он чувствовал себя победителем. Сперва нужно было уладить вопрос о Лесюэре и моем авансе. Бедняжка Симон: мы познакомились всего час назад, а я уже изображала капризного автора, чье раненое самолюбие нужно холить и лелеять. Но он проявил ангельское терпение. И вернулся к началу разговора — о рукописи. Он хотел получить ее к концу марта. Намекнул на возможность составить вместе с ним план книги: двадцать глав по десять страниц каждая; кстати, он знает очень хорошего литобработчика в «Пари Матч». Словом, поезд был готов к отправлению. И ждал только моего свистка. Я согласилась. Да и к чему долго раздумывать — он или Деде? Я себя знала: сделав выбор, я все равно о нем пожалею. Так лучше уж взять более сексапильного партнера.

Он заказал два бокала шампанского. Потом уплатил по счету; за такие сумасшедшие деньги можно было купить авиабилет. И наконец отвез меня домой. Никакого шофера: он сам вел свой старенький «остин». Не могу выразить, до чего меня тронула эта простота. Внезапно я почувствовала, как он мне близок. Действительно очень близок.

Глава III

До заключения в тюрьму мы с прессой были в прекрасных отношениях. Я обожаю газеты. Когда наступает пора отпусков, меня даже в рай не загонишь, если туда не приходят «Либерасьон» и «Монд». В Хоггаре[93], например, меня не скоро увидят. Но с тех пор, как я побывала во Флери, мой читательский пыл угас. Все газетные «могильщики», сколько бы их ни было, постарались смешать с грязью мою персону, не забыв ни одного бранного эпитета, ни одной злобной остроты. «Экспресс» пошел еще дальше, озаглавив статью обо мне «Шлюха». В тот день я, привыкшая носить имя Кергантелеков как бриллиантовую брошь, притягивающую свет, притушила свою гордость, как тушат лампу. Моя симпатия к журналистам растаяла быстрее, чем снег на солнце. Легко представить, с каким нетерпением я ждала обещанного «негра». И напрасно. Едва открыв ему дверь, я впала в уныние. Он был похож на охотника за информацией так же, как я на польскую монахиню. Долговязый, с седеющей шевелюрой и густыми усами, он все время улыбался и, казалось, ничего не принимал всерьез. К счастью для себя, он обладал низким, звучным голосом, придававшим ему внушительность, которую опровергало лицо. Этот глубокий баритон словно исходил откуда-то из преисподней. Когда он открыл рот, чтобы представиться, мне почудилось, будто со мной говорят с нижней площадки. Однако недоразумение тут же рассеялось, и мы прошли в гостиную — для первого «контакта». Который продлился четыре часа!

Его звали Франсуа Брийян, и лет ему было около сорока — я так и не узнала, сколько именно. Сексапильности в нем было примерно столько же, сколько в листе белой бумаги, и он никогда не вступал на путь откровений, куда, однако, искусно заманивал меня. Да и была ли у него личная жизнь? Сильно сомневаюсь. Судя по нашей первой беседе, когда он немного рассказал о себе, его существование и жизнь нормальных людей разделял прочный железный занавес.

— Я никогда не читал «Экип», никогда не ходил на охоту, на футбольные матчи и на концерты поп-музыки, не говоря уж о классической, ни разу не досмотрел по телевизору до конца, а честно говоря, и до середины, ни одного матча регби, никогда не играл на скачках, никогда не был в казино, не умею водить машину, составлять административный протокол и, уж тем более, менять колеса, не пью пива, не участвую ни в каких демонстрациях, не собираюсь прыгать с парашютом, заниматься дайвингом или, боже упаси, спелеологией, как, впрочем, и другими видами спорта…

Это перечисление длилось минут пять. Он вел образ жизни, где явно не было места даже мелким потрясениям. Зато иронии у него хватало хоть отбавляй. Когда он прервал свой монолог, я уже попала под его обаяние. И с тех пор мое отношение к нему ничуть не изменилось. Никто не умел с таким блестящим остроумием высмеивать самого себя, притом с самым серьезным видом, — в этом Франсуа был просто неподражаем. Наше трехмесячное сотрудничество оставило у меня чудесные воспоминания. Тем более что этот нелицеприятный автопортрет, делавший его в глазах других просто нелепым оригиналом, лично мне надрывал сердце: он как две капли воды напоминал моего отца. Тот тоже никогда не покупал дрель, не красил потолки, не менял краны, не сажал розы и не колол дрова… Но этим сокровенным переживанием я с Франсуа не поделилась. Нас связывали с ним рабочие отношения, а Франсуа Брийян жил лишь одной страстью — работой. И мы с ходу взялись за дело.

Он уже написал два бестселлера за одного известнейшего журналиста, работавшего на TF-1. В первом рассказывалось о провале операции с «Rainbow Warrior»[94] и о его последствиях для французских секретных служб, второй повествовал обо всех войнах Франсуа Миттерана, от Виши до Багдада; не забыто было даже восстановление порядка в Алжире. Вооружейный опытом литобработчика, он четко изложил условия нашего сотрудничества. Он будет приходить раз в неделю на два, три или четыре часа, чтобы записывать мои воспоминания на магнитофон, затем раздобудет в архиве «Пари-Матч» нужные политические и экономические справки и к следующей нашей встрече напишет десять — двенадцать страниц текста. От меня требуется только одно — послушание. Вообще-то, покорность мне отнюдь не свойственна. Более того, мой порог толерантности опасно низок. И такой сдержанно-приказной тон со стороны чужого человека, например Сендстера, тут же привел бы меня в бешенство. К счастью, мои чувства выворачиваются наизнанку легко, как кроличья шкурка. Я приняла его «указы» как дружеские советы и одобрила этот план. После шести месяцев тюрьмы мой характер еще не распрямился во весь рост. Я уступила Франсуа бразды правления.

Невозможно было заставить его выпить хоть каплю алкоголя. Весь день я регулярно заваривала чай. И мне приходилось пить его самой. Он ни разу даже не пригубил из чашки. Иногда я спрашивала себя: может, он и не человек вовсе? Это так и осталось невыясненным. Жил он один, недалеко от Парижа, в красивом старинном доме священника. Вот это место идеально подходило ему. Женщины его абсолютно не интересовали. Во всяком случае, он ничего не делал, чтобы привлечь их внимание. В течение всей нашей работы он неизменно носил один и тот же наряд — серые брюки, белую рубашку и твидовый пиджак. Кокетство его не пронимало, более того — он его просто не замечал. И он никогда не надевал галстуков, которые я ему дарила. При этом, будучи янсенистом до мозга костей, он никому не навязывал своих убеждений, никого не осуждал и обезоруживал чужую враждебность своей неугасающей улыбкой. Что бы вы ни говорили, Франсуа как будто одобрял каждое ваше слово. В результате мы с ним отлично поладили (рыбак рыбака видит издалека), и «Милый друг Ариэль» помчалась вперед на всех парах, а я доселе понятия не имею, как он отзовется обо мне, если однажды ему придет в голову фантазия писать мемуары.

В тот, первый день я рассказала ему свою историю в общих чертах. И вечером того же дня он уже набросал план книги. На следующее утро, переступив порог моей квартиры, он протянул мне предисловие так, словно вручал покрывало Танит, не меньше. Уж не знаю, что он себе навоображал. Может, думал, что достаточно помахать у меня под носом пятью страничками, чтобы довести до оргазма? Такого удовольствия я ему не доставила. Но зато была вознаграждена сполна: сам текст привел меня в такой восторг, что я еле удержалась, чтобы не расцеловать автора. Это было написано и с достоинством, и остроумно. Франсуа запомнил и утащил в свою берлогу все мои любимые присказки, которыми я обычно щеголяю в разговоре, и расцветил ими предисловие, выдержанное в духе «благородного отца». Если ему удастся замаскировать мои козни этими чисто женскими словесными выпадами, мы с ним вполне сработаемся, и наша ударная бригада сможет доставить Пятой республике несколько неприятных минут — на голубом глазу, как бы и не желая причинить зла. У Франсуа имелись твердые представления о том, как сделать из памфлета смертельное оружие.

— Договоримся сразу: о людях, которых хочешь уничтожить, нужно отзываться сначала только хорошо. Самые опасные перья — те, что притупляют вашу бдительность. Ни в коем случае нельзя становиться в позу Великого Инквизитора. Это мгновенно загубит нам всю игру. В Париже одинаково боятся и поджигателей, и тех, кто бьет в набат. Стоит хоть чуточку переусердствовать с обличениями, и вас тут же зачислят в друзья Жана-Мари Де Пена. Необходимо также излагать нашу историю бесстрастно, словно глядя на нее со стороны. И не слишком-то уповать на правду. Она быстро становится чем-то вроде наркотика, и людям требуется все новый и новый кайф. Искренность оборачивается зудом. Наш рассказ должен звучать так, будто мы изначально были уверены в честности и порядочности всех его персонажей. Нельзя отягощать повествование ни дружескими, ни враждебными отношениями: Париж выхватывает из текста только их. Здесь не столько читают книгу, сколько ставят автора на место героя. Главная хитрость состоит в том, чтобы завоевать интерес читателя, но как можно дольше воздерживаться от разоблачений. Вы должны выглядеть ироничной и отстраненной, как если бы являлись сторонним свидетелем своей собственной истории. Ваша задача — не свергать тиранов или чистить авгиевы конюшни, а просто рассказать о своем кратком пребывании в высоких сферах. И не стоит примешивать к этому возмущение, напротив — отозвавшись о ком-нибудь плохо, в следующей же главе необходимо осыпать того же человека самыми лестными похвалами. Уверяю вас, это очень легко. Так уж устроена жизнь.

И далее в том же духе. Наш яд, разбавленный иронией, должен был сойти за ключевую воду. От меня требовались всего две вещи: рассказывать все Франсуа и в конце поставить свою подпись. Заставить меня писать абсолютно невозможно. Мне что взять ручку, что схватить живого омара — все едино, лучше и не пытаться. Возникло только одно препятствие, но немаловажное. Я не помогала торговать ни автомобилями, ни даже истребителями, но зато я работала в фармацевтической лаборатории. Когда влезаешь в такие дела, судебный процесс по обвинению «в колдовстве» не заставляет себя ждать. Избежать этого можно было только одним способом — изобразив эдакую наивную, безобидную девицу, унесенную ветром вместе с другими листьями. По мнению Франсуа, эта роль мне подходила как нельзя лучше. Пресса никогда не оценивала высоко мой интеллект, и обвести газеты вокруг пальца не составляло особого труда: стоит мне разыграть святую простоту, и они обеими руками ухватятся за этот образ. Мало того: как только они сочтут меня недостойной их брани, они тут же бросятся на поиски другой, более завидной добычи. Далеко ходить не надо, взять хоть Александра, Поля и Гарри. У меня возникло только одно возражение:

— Загвоздка в том, что я так и не призналась судье, что сама подала в отставку. Наоборот, я упорно талдычила, что меня уволили без предупреждения. При таких условиях трудно будет утверждать, что мне опротивели мафиозные аферы «Пуату».

Я была права. Но заставить Франсуа свернуть с заданного курса было еще труднее. Он воображал, что с помощью нескольких звонких фраз можно задарма получить весь мир. И отмел мои доводы одним взмахом руки. Три абзаца — и моя непорочность будет доказана как дважды два.

— Ваш внезапный уход нам очень на руку. Он доказывает, что ваши отношения с «Пуату» уже давно дали трещину. И стоило им заполучить согласие Дармона, как они избавились от неудобного свидетеля, который непрерывно возмущался их кознями. Мы распишем, как вы вознегодовали, обнаружив, что в Бенин посылаются просроченные антибиотики под видом гуманитарной помощи и одновременно с целью уйти от налогов. Я ничего не придумал, вы сами мне это рассказали. И вы же говорили мне о кортизоновых мазях для осветления кожи…

Верно, говорила. Но мне очень хотелось для очистки совести действительно ощутить тот праведный гнев, который описывался в нашей книге. Потому что, по правде говоря, ничего такого не было, а люди, работающие в области моды, далеко не дураки.

По просьбе Фабриса и по совету моей матери, которая настаивала на том, что мне необходимо где-то получать зарплату, я вернулась в агентство, приехав из Бретани в Париж. И первым делом, чтобы сразу дать всем понять, что я не собираюсь бить себя в грудь и каяться, выставила за дверь Анику. Не хочу лгать: я никогда не старалась выглядеть праведницей. Я вела себя как отъявленная мерзавка. И правильно поступила: спустя неделю весь наш круг был в курсе события, и каждый знал, что его ждет, если мне насолить. В результате ни один дом высокой моды не занес нас в черный список, однако, если Фабриса по-прежнему всюду приглашали, со мной было кончено. Джанфранко, Жан-Поль, Кристиан и другие больше не проявляли намерения заключить меня в объятия. Мне понадобилось какое-то время, чтобы осознать этот факт, ибо никто не сказал мне этого в лицо. Напротив. Если вспомнить, какую фразу я чаще всего слышала в первые дни, то это звучало так: «Бедняжка моя, из тебя сделали козла отпущения, заставили расплачиваться за других!» В Швейцарии дремали в сейфах мои десять миллионов франков, а меня все жалели. Но одно могу сказать с полной уверенностью: Франция бесконечно презирала свой политический класс. И я, войдя с ним в сношения, неизбежно должна была стать жертвой обмана. А теперь моей книге предстояло изничтожить его. И этого все ждали с нетерпением. Только нужно оговориться: когда я написала «меня жалели», я имела в виду своих приятельниц, но не их боссов. Эти-то объявили мне бойкот. Вскоре я уразумела, что подвергаю опасности наше агентство. И сочла за лучшее исчезнуть, укрыться в четырех стенах и там, дома, терзаться переживаниями, ожидая выхода своего «Милого друга…». Четыре месяца — долгий срок, а мне хотелось сполна насладиться своей местью, пока она не остыла. И я, не откладывая, перешла к следующему этапу. Это как раз оказалось проще простого: достаточно было снять трубку и позвонить главному редактору журнала «Флэш». Он гонялся за мной с самого моего выхода из Флери. Я попросила его приехать ко мне: в редакции меня не должны были видеть. Моя официальная позиция выражалась в одной короткой фразе: я никому ничего не скажу. Это молчание было поставлено мне в заслугу самими печатными органами, такими, как «Монд» и «Фигаро», но отнюдь не помогало найти недостающую сумму для залога в 750 000 франков, который требовалось уплатить в марте. К счастью, «Матч», «Гала», «Экспресс» и «Флэш» просто жаждали вывести меня из этой бедственной ситуации. При том они даже не требовали никаких откровений — всего лишь несколько фотографий плюс заявление, что их у меня украли. Сопротивляться такому искушению было выше моих сил. И для начала боевых действий я выбрала последнее из этих изданий. Чисто случайно.

Через полчаса после моего звонка Антуан Бек уже был у меня. Длинные седеющие волосы, откинутые назад в артистическом беспорядке, ровный загар на лице, сверкающие белоснежные зубы, темно-синий костюм классического покроя — правда, рубашка была расстегнута до третьей пуговицы, позволяя увидеть растительность на груди. Видимо, он считал, что так будет выглядеть более мужественным. Грубая ошибка: своей манией отбрасывать назад прядь волос, приподнимать и возвращать на место очки, засучивать рукава, скрещивать и распрямлять ноги он скорее походил на Клаудию Шиффер, чем на Харрисона Форда. Короче говоря, он напоминал принаряженного pizzaiolo[95], но герои этого типа, к коему относится и Лоэнгрин, любят вас лишь тогда, когда вы не называете их настоящим именем. Поэтому я оставила свои чувства при себе и сделала вид, будто совершенно очарована этим живописным пожилым красавцем, у которого зад, кажется, свисал до самых коленок. Обычно такие самовлюбленные прелестники клюют на эту наживку. Но в данном случае ситуация несколько осложнилась. Антуан Бек привык нравиться, но не привык развязывать мошну. А его пригласили сюда именно для этого. И задача оказалась не из легких.

Я хотела предложить ему громкую сенсацию — доказательство, что Дармон являлся моим любовником. Конечно, это был секрет полишинеля, но никто не имел права говорить о нем вслух, коль скоро ни Александр, ни я не признались в том публично. Бек прекрасно сознавал, какую бомбу я отдаю ему в руки. В тот день когда журнал «Флэш» опубликует эти снимки, о нем заговорят все журналы Франции и Наварры. Он станет лидером продаж, чемпионом года. И все это упиралось только в вопрос оплаты. Но, боже мой, сколько разговоров, прежде чем согласиться! Да, конечно, «Флэш» всегда рассказывал о богачах, описывал их благополучие и процветание, публиковал интервью с людьми, нажившими миллионы… Но как только речь зашла обо мне, деньги в устах Бека вдруг почему-то стали «грязными». Он пустился в рассуждения о морали, заклеймил наше циничное время, напомнил о чувствительности своих читателей — почтенных налогоплательщиков, которых, разумеется, шокируют мелкие жулики, ускользающие от налогообложения, этой столь любимой народом институции. Послушать его, так он разорялся от одного лишь взгляда на меня, и я обозлилась. Терпеть не могу лицемеров, громко обличающих преступления, которые намереваются совершить. Наконец я не выдержала:

— Если вы еще долго намерены изображать передо мной Тартюфа, я вас честно предупреждаю: вы на коленях приползете ко мне за этими снимками.

Мой тон был мало что нелюбезен, он был холоден, как лед, но Бек решил, что я тоже блефую. Вместо того чтобы вытащить чековую книжку, он попытался смягчить меня, упирая на то, что мне предоставят право проверить заголовки, подписи к фотографиям и тексты, сопровождающие мои «документы». Как будто меня это очень волновало. Как будто я во все это верила. Я отбросила его посулы точно ненужный мусор:

— Вашими обещаниями сыт не будешь, верно? Так что оставьте их себе. Пишите все что вам угодно, мне плевать на ваши тексты, я за них не отвечаю. И хочу знать только одно — стоимость нашей сделки. А если вы намерены еще долго меня мурыжить, обращусь в «Матч» или «Экспресс».

Бек отреагировал так, словно в комнату ворвалась летучая мышь, грозившая растрепать его шевелюру. Побледнев и спрятав улыбку, он в пятый раз принялся изучать снимки, отобранные мной для начала баталии. Я заранее ликовала, представляя выражение лица Александра, когда он их увидит. Посреди залива, в виду острова Арц, лежа в обнимку, в купальных костюмах, на носу мчавшегося катера, мы улыбались приятелю, который повез нас на эту прогулку и заодно сфотографировал. Таких снимков было три. Я уже знала, какой из них откроет эту серию, — тот, где Александр хохотал, положив голову мне на плечо, а руку на мою грудь. В те времена его забавляла подобная вольность. Но, растиражированная в 400 000 экземплярах, она развеселит его куда меньше. Это напомнило мне фразу, которую он бросил в Луксоре нашему старичку-гиду: «Пресса — единственная казнь, которой Моисей забыл поразить Египет». Он даже не подозревал, насколько метко выразился. Так метко, что я решила в качестве бесплатного приложения — а заодно доказательства, что Александр по собственному почину выставлял нашу связь напоказ как официальную, — добавить к сему еще пару снимков: на первом я в вечернем платье шла под руку с ним по лестнице Каннского дворца, на втором мы стояли вдвоем у трапа самолета, на котором летали отдыхать в Абиджан. Наконец Бек сдался и подписал чек: 300 000 франков!

Не желая выглядеть в моих глазах дойной коровой, он засыпал меня вопросами. Ему хотелось знать все: где, когда и при каких обстоятельствах были сделаны эти фотографии, какие люди нас сопровождали. Я сообщила ему лишь самое основное — с какой стати украшать излишними разоблачениями эту помойку, территорию его журнала?! Я была уверена, что в данном отношении он и сам не подкачает: подаст мою историю под своим фирменным соусом, сопроводив ее какой-нибудь идиотской моралью. В общей сложности его записи умещались на одной страничке, но он изобразил великого магната СМИ, заверив меня, что его службы раздобудут тысячи подробностей о фильмах, показанных на том Каннском фестивале, и о контрактах, подписанных на Кот д'Ивуар. Бедняга — он принимал свои архивы за информационные закрома «Интеллидженс Сервис». Я не посмеялась над ним, хотя прекрасно знала по собственному опыту, что документалисты «Флэш» — полные ничтожества, не способные отыскать нос у себя на лице: каждую неделю на страницах светской хроники они ухитрялись переврать имена наших манекенщиц и названия домов моды, предоставивших им туалеты.

Тем не менее я учтиво проводила его до двери, лишний раз напомнив, что он волен писать все что угодно, лишь бы не выдавать того, кто предоставил ему фотографии. Полностью обделенный чувством юмора, он высокопарно заверил меня, что сохранение в тайне источников информации для него святое. На этой напыщенной декларации мы с ним и расстались. Наверное, он считал себя в высшей степени благородной личностью. В чем сильно ошибался. Впрочем, по части благородства я тоже была не на высоте. Мне даже чуть не стало стыдно за себя. Но, к счастью для моего самолюбия, я могла укрыться за словом «месть». И для того, чтобы она оказалась действительно страшной, была готова стучаться в самые подозрительные двери. Это старо как мир. Еще древние римляне говорили: ad augusta per angusta[96].

Глава IV

Прошла неделя, и вот моя фотография в длинном платье на обложке «Флэш» замелькала во всех газетных киосках Франции. Арт-директор выбрал снимок, сделанный в Каннах, где я об руку с Александром поднималась по лестнице Дворца фестивалей. Такого приятного сюрприза я даже не ожидала: Бек говорил лишь о возможности напечатать ее внутри журнала. Я испугалась, что теперь не смогу сделать и шага, чтобы меня не узнали. И первым моим побуждением было кинуться в парикмахерскую — подстричь и высветлить волосы. Этого оказалось вполне достаточно. В последующие дни никто как будто не узнавал светскую даму с длинными волосами в бизнесвумен, которая торопливо бежала по улице, пряча лицо. Зато в нашем кругу я произвела настоящий фурор. Все сплетницы от моды повисли на телефонах, чтобы смачно обсудить это событие. Я готовилась к самому худшему. И в конце концов начала думать о себе как о продажной девке, для которой оскорбления были родом промоушна. Ничего подобного: меня поздравляли со всех сторон. Тщетно я уверяла, что моей заслуги в этом нет, что я понятия не имею, откуда взялись эти снимки, — никто не слушал. Все пели одну и ту же песню:

— Браво, дорогая! Не спускай им. Все эти ворюги считают власть пещерой Али-Бабы. Защищайся. Отомсти за себя. Отомсти за всех нас…

Я вовсе не собиралась заходить так далеко, изображать бульдога, готового растерзать кого угодно, или народную героиню, несущую свое бесчестье как знамя. Высокие чувства не моя стезя. Поэтому я притворилась скромницей и отшила газетчиков, требовавших у меня интервью. Все равно у меня не было выбора. Мэтр Кола, выскочивший, как чертик из коробочки, метал громы и молнии:

— Вы что, с ума сошли? Вы забыли, что именно в данный момент я веду процессы против всех газет, которые обвиняю во вмешательстве в ваше частную жизнь? И мои действия увенчаются успехом лишь в той мере, в какой я смогу доказать ваше твердое намерение оставаться в тени. Частная жизнь — вот наше смертельное оружие, но оно будет эффективно только при условии, что вы будете держаться подальше от СМИ. И хотя статья 8 Европейской конвенции прав человека и статья 9 гражданского кодекса высказываются по этому поводу совершенно недвусмысленно, все адвокаты газетчиков явятся в суд, размахивая журналом «Флэш». Я рассылаю во все редакции меморандумы, где прямо выражается ваше стремление не попасть в разряд публичных особ, а вы тем временем творите бог знает что… Ну где же тут логика?!

Боялся ли он, что от него упорхнет гонорар, или действовал в пользу Александра, которого должна была устраивать эта стратегия молчания? Не знаю, это так и осталось тайной. Я разыграла святую наивность, поклялась, что понятия не имею, откуда взялись эти фотодокументы. Пускай сражается с «Флэш», если хочет! Пока суд рассмотрит дело, моя месть уже свершится. А сейчас главное — чтобы Александр продолжал доверять ему. Я знала, что адвокат шпионит за мной в его интересах, и таким ценным козырем ни в коем случае нельзя было пренебречь. Поэтому, когда мэтр Кола сказал, что ходят слухи, будто я пишу книгу, я не послала его к черту, а, напротив, осыпала сладкими уверениями в своей лояльности: если я позволю себе столь вульгарный поступок, он будет первым, кто о нем узнает; я никогда не опубликую ни одного слова, которое он предварительно не прочел бы, и так далее, и тому подобное… Вероятно, он действительно счел меня идиоткой, но мне помогает моя здоровая натура, и я нравлюсь себе в любых ролях. Впрочем, скоро мне пришлось исполнить совсем другую — роль коварной интриганки. И не просто так. Угадайте, кто появился на горизонте через три дня после публикации во «Флэш»? Мой старый друг Гарри!

С ним и речи быть не могло о простом телефонном звонке. Он ведь целиком живет в прошлом и воображает себя героем политических детективов в духе Джона Ле Карре. Этот свихнувшийся романтик был убежден, что я затаилась и бдительно охраняю свое инкогнито. И он послал мне связника. Когда я вышла из дома на площадь Дофины, какая-то туристка-индианка, уткнувшаяся в карту Парижа, спросила у меня дорогу в Сент-Шапель. Пока я объясняла ей, как туда пройти, она сунула мне в руку визитную карточку. Послание было более чем кратким:

Встречаемся сегодня вечером в 21 час в «Калькутта Шик», проезд Брэди.

Целую, Гарри С.

Никаких сомнений: это был его почерк.

Честно говоря, я скучала по этому толстому дурню. Со дня моего ареста он исчез из поля зрения. Тщетно Мишель Лекорр вызывал его на допросы. Говорили, будто он скрывается за границей. Кто-то видел его в Соединенных Штатах. Однако, где бы он ни был, у него явно остались здесь друзья, ибо он прислал моей матери три письма с парижским штемпелем. В них он продолжал грозиться своим компроматом как кнутом, и все они были написаны в его духе — задушевные и донельзя таинственные — вылитый полковник Бруйяр. Даже то послание, где выражались соболезнования по поводу смерти папы, он сопроводил постскриптумом:

Будьте осторожны, дорогая Мари, и сожгите это письмо сразу по прочтении.

Мать, конечно, воздержалась от этого. Ее тоже было не переделать. Тем же вечером я наведалась в «Калькутта Шик». Только в Париже люди осмеливаются посещать мерзостные заведения такого типа — например, «Хиросима, любовь моя» или «Небесные бродяги» — сборище роскошных бомжей в изодранных майках от Galliano и в норковых манто, исполосованных бритвой. Проезд Брэди, выходящий на Страсбургский бульвар, моментально погружал вас в атмосферу Индии. Даже тамошние вывески и те казались написанными на санскрите. Воздух был пропитан ароматами курений. В дверях меня встретил настоящий колосс — метр девяносто в высоту и минимум сто тридцать кило веса. Может, он и принимал себя за Рембо, но выглядел скорее гигантской куклой-неваляшкой, хотя даже и в этом качестве заслонял весь свет; одной его тени хватило бы, чтобы укрыть вас от опасности. Когда он провожал меня к столу, его рубашка трещала под напором бицепсов. И вдруг из этой горы мяса изошел тоненький свистящий фальцет:

— Не беспокойтесь. Здесь вас никто не тронет. Я буду рядом.

В его прононсе кастрата-космополита смешивались парижские, английские и бенгальские интонации, но он идеально сочетался с этим приютом VIP-странников. Здесь вы окунались в атмосферу какого-нибудь бара в сингапурском аэропорту. Официантки в сари с разрезом бесшумно скользили между столиками, где люди беседовали шепотом, точь-в-точь как в будуарах кокоток belle époque[97]. Это был бульвар Барбес, но Барбес в высшей степени шикарный: пунцовый бархат, золотые позументы, плюшевые драпировки. Даже цыплята «Тандури» стыдливо сжимали ляжки. Я изучила меню: непонятное до слез, но дико разорительное. Судя по стоимости риса, его, наверное, варили в священных водах Ганга, не меньше. Большой Гарри всегда любил роскошную показуху. И если я это подзабыла, то первая же его фраза быстро вернула меня в прошлое:

— Отличное местечко, верно? Единственный стоящий индийский ресторан в Париже. Все остальные — для голодранцев.

Ну разумеется! В его представлении пользоваться своими деньгами означало презирать тех, у кого их нет. Спеша заткнуть ему рот, я кинулась к нему, и мы поцеловались, наверное, раз пятнадцать подряд. Я даже не думала, что буду так рада встрече с ним. Он ничуть не изменился, только еще больше стал похож на Аль Капоне. Белые полосы на черном костюме были до того широки, что он очень напоминал арестанта, но это явно не мешало ему проходить сквозь огонь жизненных сражений так же спокойно, как другие проходят через обычную дверь. Его тяга к роскоши просто убивала, хотя, с другой стороны, это было вполне нормально: гангстер без шика — все равно что гомик без закидонов или парусник без мачты. И в этом отношении Гарри не скупился, предлагая почтеннейшей публике всю гамму аксессуаров классического жулика. Не прошло и минуты, а я уже признала его — прежнего. И растаяла. Он же, по своей всегдашней привычке, начал объяснять, что оказался прав в своих прогнозах:

— Ну, лапочка моя, говорил же я вам, что Лекорр свою добычу так просто не выпустит. Не совсем же они дураки, там, во Дворце правосудия: когда требуется чистить сортир, зовут бретонца. Впрочем, не мне вам это говорить.

И он сопроводил свой мужицкий трюизм взрывом смеха, первым за этот вечер. Если бы я и отвыкла от его замашек, мне поневоле пришлось бы их вспомнить уже через тридцать секунд. Оставалось только слушать, как месье будет исполнять свой любимый номер. В отличие от меня, он не растерял ни одной из своих иллюзий. И по-прежнему считал себя гением из гениев, марионеткой, дергающей за собственные ниточки.

— Газетчики уверены, что я в Индии, правосудие в этом сомневается, а полиция отлично знает, что я нынче вечером нахожусь здесь. Телохранитель, которого я поставил у входа, работает на префектуру. Что касается Лекорра, он смиренно несет свой крест. Поверьте мне, наш собственный процесс начнется, когда рак на горе свистнет. Вас с Полем отправили за решетку, государство сделало вид, что не прочь свалить нескольких важных шишек, но теперь — баста! Больше ничего такого не случится.

— Кроме того, что вам придется долгие годы вести двойную жизнь.

— Верно! Кстати, у меня очень богатая внутренняя жизнь. Может, взять да удалиться на какой-нибудь островок, подальше от всех?

Новый взрыв хохота. Островок… Как же, держи карман! Островок под названием Гонконг или Манхэттен. Или, на худой конец, Мальта. Гарри был не из тех, кто способен жить смиренным отшельником на острове Монахов, дабы встать на путь исправления. Эта незатейливая перспектива развеселила его до слез:

— Лапочка моя, вы с Луны что ли свалились? Путь исправления… Это же надо такое выдумать!

И далее в том же духе: он все держит в своих руках, и все идет согласно разработанному плану. Наконец он заказал ужин, совершенно свободно ориентируясь в океане неведомых блюд. Настолько свободно, что я заподозрила подвох. Он всегда любил общаться с индийцами из Восточной Африки, и вся его обслуга была родом из тех мест. Так что он наверняка заготовил себе там надежный тыл. Кстати, его старинная любовница Лорна тоже родилась на Маврикии. Я поинтересовалась, не Маврикий ли он имел в виду, говоря об «островке». Тут уж насторожился сам Гарри. Поскольку он врал всем подряд, то и не доверял никому на свете, даже мне. Вместо ответа на мой вопрос он пустился в разглагольствования:

— У миллионеров собачья жизнь. Молодые годы пролетают как сон, в семь раз быстрее, чем у нормальных людей. А потом наступает гнусная старость. Вот почему я так оглядчив. Только не думайте, что я чего-то боюсь. В отличие от Поля я отнюдь не утратил вкуса к жизни. И намерен еще долго наслаждаться ее радостями.

Я тоже не утратила вкуса к жизни, но после Флери-Мерожи, а затем кладбища на острове Монахов веселья во мне поубавилось. И это делало мое будущее не таким уж радужным. Я не собиралась делать вид, будто ничего не произошло. Гарри попытался обратить дело в шутку:

— Понимаю-понимаю. И сколько же времени понадобится моему сокровищу, чтобы успокоиться?

— Многие месяцы. А пока я кое-кому сильно попорчу жизнь.

Именно это он и хотел разузнать, и именно это ему не понравилось. Его идеальный сценарий предусматривал совсем другое: никто ничего не предпринимает, все затаились, и газетно-юридическая шумиха сходит на нет сама по себе. Но тот факт, что я собралась расшевелить этот муравейник, осложнял дело. Впрочем, Гарри не пугало даже это: он был уверен, что сумеет контролировать ситуацию. При одном условии — если я не промахнусь. Бесполезно открывать огонь по Дармону, зная, что он может уйти из-под обстрела. Гарри предостерег меня:

— Это ведь как на охоте. Если стреляешь в Большого Тигра, боже тебя упаси промазать, иначе он от тебя мокрое место оставит.

В общем, он узнал, каким образом я намереваюсь разделаться с Дармоном. Я рассказала ему о «Флэш» (он его читал) и о книге, которая готовилась к печати. Гарри даже не спросил, что я собираюсь писать о нем самом. Он хотел знать только одно: каким оружием я намерена сражаться с Александром. Мои грядущие разоблачения казались мне убийственными. И я гордо завершила свое сообщение словами:

— Вот видите, Гарри, я не нуждаюсь ни в чьей помощи.

— В самом деле, дорогая. В том-то и загвоздка. Вы всех нас потопите и себя в первую очередь.

Как все, кто воображает себя эдаким коварным Макиавелли, я подвержена приступам безнадежного уныния. Я-то надеялась, что он горячо одобрит мои действия. И этот безжалостный отзыв до того прибил меня, что я просто потеряла дар речи. Снова настал его черед взять дело в свои руки. Так как он это понимал, то есть с долгими витиеватыми экскурсами. Начал он, как ни странно, с Вьетнама:

— Известно ли вам, что писали негры-солдаты на своих касках, уходя на разведку в рисовые поля? Четыре буквы: «Н.Н.Н.Н.» Они означали: «Я, Непокорный, принужден Никчемными правителями вести эту Несправедливую войну ради выгоды Неблагодарных». Именно это мне хочется добавить к своей подписи — «Гарри Н.Н.Н.Н.»: «Я, Невольник Неблагодарных, принужден вести Непрерывную борьбу против их идиотского Недомыслия».

Суть его речи сводилась к тому, что мои выступления наделают много шума, но не будут иметь никакого веса. Что я собираюсь доказывать? Что Дармон изменял жене, что он делал циничные заявления, что он согласился принимать роскошные подарки, что он дал зеленую улицу, под «крышей» государства кампании по раскрутке во Франции некоего медицинского патента, сулящего миллиардные прибыли? Ах, скажите какие страсти! Да его адвокаты камня на камне не оставят от этих клеветнических обвинений. Нет, тут не хватает самого главного. Чего же? На этот весьма театральный вопрос он ответил театральным же шепотом, почти мне на ухо, перегнувшись через стол:

— Нужно смертельное оружие, вот что! Все, что вы о нем пишете, жалкая лирика, а вам необходимо доказать, что он получал взятки.

— Этим доказательством располагает следствие. У Лекорра имеются копии всех его счетов. Он выяснит, какие наличные суммы поступали к Дармону в бытность его министром. А я предоставлю контекст. Вдвоем мы сможем его уничтожить.

— И не надейтесь. Первое: правосудие поступит с результатами расследования так, как сочтет нужным. Второе: следствию известны только его французские счета. Поверьте мне, он выйдет сухим из воды.

Стало быть, зря я суетилась, и вот теперь Гарри отсылал меня обратно в школу: играй, мол, деточка, в классики и брось все эти сплетни, все равно ты ни на что не годишься. Каждое его слово разило наповал, не оставляя и следа от моих воинственных намерений. Все, что он говорил, было преисполнено вульгарного здравого смысла. Я увидела на его губах усмешку, ясно говорившую: уж я-то знаю, с какого конца взяться за дело. Мне безумно хотелось расцарапать ему физиономию, но я не могла доставить ему такого удовольствия, заранее предвидя, что он скажет: цыц, поганка, чем пускать в ход когти, ты лучше докажи свою правоту. Поэтому я сдержалась и решила: пусть болтает дальше. Увы, теперь, когда он разбил меня в пух и прах, его энтузиазм угас. И мы пустились в плавание по Индии. Карри с бараниной, которое он заказал для меня, послужило ему предлогом для рассказа об империи Великих Моголов. Его любимый правитель звался Шах-Джаханом, это был современник Мазарини. При нем построили Тадж-Махал, Дворец раджей в Дели и Жемчужную мечеть в Агре. Он был женат на раджпутской принцессе и примирил мусульман с индусами. В ту эпоху когда по всей Европе бушевали религиозные войны, он подавал у себя в Индии наглядный пример веротерпимости…

Я излагаю все это вкратце, да еще, наверное, многое путаю, поскольку он ухитрялся говорить о десяти правителях разом. Мы еще не разделались с сералем Великого хана, когда нам подали мятный чай. Прошел уже целый час, а я все еще не знала, как мне расправиться с Александром. Можно было бы, конечно, поторопить Гарри, стоило только слово сказать, но я не осмеливалась его вымолвить. Пускай наша дружба была взаимной, как и наша симпатия, но слишком уж мы были неравны. Гарри был для меня священной коровой. В его присутствии я превращалась в девочку-отличницу, которую мучит страх уронить себя в глазах учителя. А впрочем, я знала о нем и другое: он никогда не упускал свою добычу. Так и на сей раз. Когда на стол поставили бутылку коньяка, он налил себе, согрел бокал в ладонях и, упершись в него взглядом, точно в хрустальный шар, озвучил свое прорицание насчет запрограммированной гибели Александра:

— Запомните одно: сейчас он затаился в своей норе. Нужно вытащить его оттуда хоть зубами. Вот чем полезны снимки во «Флэш»: он будет вынужден отреагировать. Впрочем, вы его хорошо знаете: он уже действует, он согласился дать интервью в «Экспрессе». Послезавтра его фотография будет красоваться на первой странице. Я его знаю: он навешает им лапшу на уши, но всякий раз, как вы заставите его объясняться, ему придется хоть чем-то жертвовать ради своей защиты. И при этом всякий раз приводить все новые и новые аргументы, подробности, анекдоты, которые в конечном счете обернутся против него. Уж вы положитесь на журналистов: они сумеют выдернуть нужные ниточки из клубка, который он им предъявит. А мы, если понадобится, им подсобим. Вы уже доказали своими снимками, что он был вашим любовником, теперь доказывайте, что делали ему подарки, опубликуйте фотографии рисунков Ватто, которые «Пуату» преподнесла вам для него… Отравляйте ему жизнь и после каждой щепотки яда маринуйте его по нескольку недель в ожидании следующей атаки. Времени у нас предостаточно. Друзья начнут бросать его один за другим, а враги мало-помалу осмелеют и будут хватать за пятки. И когда бомба взорвется, у него уже не останется ни одного аргумента в свою защиту…

В том, что Александр станет оправдываться, лишь когда его припрут к стенке, я и сама была уверена. Он много раз объяснял мне, что судьба забывает о тех, кто ее не дразнит понапрасну. Но мне была необходима эта пресловутая «бомба», а где она? Поскольку я не принадлежу к разряду несгибаемых героев, я задала этот вопрос напрямую. Гарри только того и ждал: ему не терпелось лишний раз напомнить мне, что это он командует парадом. С довольным видом он подал кому-то знак, и десять секунд спустя перед нами возник красавец Раджив, его бывший дворецкий, все такой же обольстительный, но теперь — вот чудо-то! — улыбающийся.

Это кто ж его так изменил? Никогда не угадаете: я сама. Слухи о моей правозащитной деятельности в пользу индийцев во Флери долетели до «Калькутта Шик». Едва усевшись, Раджив подозвал одну из официанток, и я узнала в ней Деви, заключенную, для которой в числе прочих писала письма и прошения. Мы пылко обнялись и, не желая предаваться печальным воспоминаниям, сразу заговорили о Беа. Странная получилась беседа — и до того веселая, что обоим мужчинам, наверное, трудно было поверить в драматизм нашего пребывания за решеткой. Исправленное и приукрашенное временем (и стыдливостью), оно превратилось в спартанские каникулы под предводительством гваделупской королевы из сказок и легенд. Мы смеялись без умолку. Наконец Гарри это надоело.

— Ну ладно, повеселились, и хватит. Не пытайтесь меня уверить, что в тюрьме хорошо, я все равно не хочу сидеть в Санте. И, чтобы исключить такой риск, дам вам средство засадить туда вашего Александра. А поскольку правительство никогда на это не решится, мне тоже ничего не грозит…

Раджив сидел и помалкивал, но, видя, что речь зашла о серьезных вещах, отослал Деви к ее подносам одним взмахом ресниц. Едва она удалилась, он вынул из кармана конверт и протянул мне. В нем лежал снимок. Вот оно, смертельное оружие! Я просто онемела от изумления. Гарри тут же расставил все точки над «i»:

— У меня есть копия — не здесь, далеко, надежно спрятанная вместе с другими, сделанными в тот же день. А эту Раджив отдаст вам, только когда она понадобится, не раньше. Я не хочу, чтобы у вас ее украли или «реквизировали»…

Для этого мне следовало просто позвонить сюда, в ресторан. Раджив был здесь управляющим, но персонал состоял на службе у Гарри. Утренняя туристка-индианка сидела в гардеробе, другие могли передать письмо, организовать слежку, сделать снимки, набить морду кому следует, да мало ли что еще. В общем, Гарри держал тут небольшую бандитскую шайку. Похоже, он принимал себя за Вотрена[98]. И был прав: вылитый Вотрен! Он откровенно предупредил меня:

— Естественно, вы ничего не знаете об этой организации. И никому не скажете о ней ни слова. Ни одной живой душе. Даже вашему мужу. Даже вашей дорогой матушке…

Я кивнула. Что делать, другого выхода у меня не было. Я позволила себе лишь одно мелкое проявление независимости: отказалась от его шофера и вернулась домой пешком. Я шла и упивалась мечтами. Париж снова принадлежал мне. И месть Кергантелеков не заставит себя долго ждать.

Глава V

Вернувшись в Париж, я первым делом перевезла все вещи Фабриса на площадь Дофины. Это я называла «Ни пяди земли врагу!» Я не собиралась покидать мою любимую квартиру, которую следователь Лекорр попытался сделать непригодной для житья. Он залепил своими этикетками каждую безделушку, каждую картину, каждый предмет обстановки. Мне чудилось, будто я живу на блошином рынке, но содрать эти печати я не могла — мне пришлось бы отвечать за это перед законом. Я оставила в квартире ту мебель, на которой эти самоклеющиеся бумажонки можно было как-то замаскировать, остальное спустила в подвал, а кое-что прикупила заново. Теперь интерьер квартиры создавал впечатление большого пустого пространства — точно такой же простор царил в жилых домах XVII века. Беспорядочная куча пожитков моего дорогого супруга внесла теплую, интимную нотку в этот торжественный вакуум. У Фабриса просто талант всюду располагаться привольно, как река в весеннем паводке. Он играет в гольф раза три в год, а на теннис ходит только во время международных турниров с участием Франции, но его спортивные сумки, как, впрочем, и все остальное — рюкзаки, буклеты нашего агентства, газеты, — валяются на полу по всей квартире… Я уж не говорю о его книгах и дисках. И о телевизоре, который он не выключает ни днем, ни ночью. И о музыке, которую он слушает круглые сутки, на полной громкости. Началась новая эра: выходя по утрам из спальни, я уже не испытывала чувства, будто попала в музей. И это мне очень даже нравилось. Я не люблю давить на других и не беру на себя непосильные задачи: я давно уже отказалась от мысли приучить Фабриса к порядку, это так же безнадежно, как поджарить ком снега. И потом, с какой стати я буду менять его нрав, когда он всюду приносит с собой радость. И я снова прониклась его обаянием — прониклась до такой степени, что даже больше не изменяла ему. Впрочем, я бы и не смогла, при всем желании. Мне пришлось распрощаться с Роменом, его единственным соперником.

Я вовсе не собиралась этого делать. Вернувшись в родные пенаты, я точно так же как ни в чем не бывало вернулась и в «Royal-Vendôme». Я уже не могла обходиться без роскоши, даже без чужой. И не собиралась каяться в своей вине или гордиться своим пребыванием во Флери, как орденом Почетного легиона. Меня не коснулась даже тень беспокойства: важные толстухи, мокнущие в этом бассейне, давным-давно сплавили такие понятия, как «благородство» и «совесть», в кладовые прошлого, вместе со словами «коммунизм» и «баррикады». Их мужья все до единого ловчили не хуже наперсточников, разворовывая общественное достояние. И мораль их совершенно не волновала. Более того, они ее побаивались. В этом слове звучат религиозные нотки, от которых их воротит, ибо мораль влечет за собой милосердие. Я знала, что услышу за спиной две-три ехидные реплики, но была уверена, что все быстро забудется. При моем появлении никто не позволил себе никаких комментариев; мне выдали клубные полотенца со всеми подобающими выражениями сдержанного гостеприимства; позже рядом с моим шезлонгом поставили стакан свежевыжатого апельсинового сока, с той же заботой, с какой поднесли бы бокал шампанского — или чашу с цикутой. Успокоившись, я долго, как прежде, плавала в бассейне, а потом отправилась в комнату Ромена, чтобы предаться нашей рутинной гимнастике, — обожаю рутину. Там тоже все прошло без сучка без задоринки. Он набросился на меня, грубо сорвал халат и вздернул кверху мой бюстгальтер — торопливо, как сметают вещи со стола, расчищая место для работы. Это больше походило не на флирт, а на бешеное вторжение неотложки. Мне показалось, что ему очень меня не хватало. Впрочем, он сам мне это сообщил, едва взявшись за дело. С ним всегда рано или поздно приходилось разбавлять беседой любовный процесс, поскольку он отличался чисто швейцарской размеренностью — более страстной, конечно, но столь же бесшумной. Неожиданно, совсем тихо, словно делая довольно рискованное признание (нужно заметить, что его голова находилась между моими грудями и рот был сильно занят, а значит, и мысли тоже), он пробормотал, что мне лучше бы хорошенько запомнить этот миг. С какой стати? Потому что в следующий раз мы встретимся в другом месте. Это заведение не желает больше видеть меня в своих душевых. Я содрогнулась, как будто мне плюнули в лицо. Приподнявшись на левом локте, я резко отпрянула назад, проехалась голыми ягодицами по столу и выкрикнула, точно фурия, бросающая проклятие:

— Я правильно поняла, что, как только ты словишь кайф, мне надо сваливать отсюда?

Ромен большим умом не отличается. Он никогда не знает, как реагировать на мои выходки. Может, я просто его разыгрываю? Он колебался. И сомнения заставили его выбрать смех — короткое, отрывистое хихиканье, которое подействовало на меня как холодный душ. Уже через пять минут я, даже не высушив волосы, плюхнулась в такси. Моя новая жизненная программа вкратце выглядела так: супружеская верность. По крайней мере на ближайшее время. И, нужно сказать, она пришлась мне вполне по вкусу. Мне вообще все по вкусу — и супружеская жизнь, и остальное.

В девять утра консьержка оставляла на коврике у двери газеты и пакет круассанов; я забирала все это и играла в приготовление завтрака. «Элль Декорасьон» был бы в восторге от наших трапез. Я расставляла на низеньком столике перед диваном с видом на Сену столовое серебро, достойное чайных церемоний в «Савое». Единственное, что я умею готовить, — это тосты; чтобы они не остыли, я заворачивала их в безупречно отглаженную салфетку. Я выжимала апельсины, чистила яблоки, а иногда — правду сказать, довольно часто — трапеза кончалась кормлением грудью: нужно же было побаловать моего милого муженька, и я ему ни в чем не отказывала. Да и кто бы удержал свое либидо при виде моих дразняще-коротеньких ночнушек из коллекции Sabia Rosa. Что же касается моих ужимок в ту минуту, когда я намазывала джем на гренки, то это вообще был конец света, тут и мертвый бы возбудился. В общем, все было прекрасно. Мы обожали друг друга. Откуда и ярость Фабриса после прочтения интервью, которое Александр дал «Экспрессу». Я подчеркиваю: не моя, а именно Фабриса. Лично я первым делом убедилась, что выгляжу на снимке хорошо. Признаюсь откровенно: это главное, что меня волновало. Они нашли отличную фотографию, сделанную на Трините[99], где мы с Александром присутствовали на открытии регаты. На ней я была ну просто конфетка. Я вроде бы следила за стартом и при этом не хохотала, как безумная, не носила темных очков, и плечи у меня были прикрыты. Это было самое важное. Александр мог болтать все что угодно — мой вид опровергал любые порочные предположения. Нелегко описать женщину эдакой Мессалиной, когда фотодокументы показывают ее прелестной обывательницей, поглощенной зрелищем регаты. Успокоившись, я передала газету Фабрису, который взялся за чтение. Вслух.

Сначала казалось, что журналист честно выполнил свою миссию. Вопросы были вполне хорошие. Посвященный читатель мог бы даже счесть их нескромными. Те же, кто не знал Александра, должны были подумать, что они собьют его с толку. Но я-то понимала, что это не так. Абсолютно нечувствительный к нападкам, он прекрасно переносил их. И, что бы ему ни говорили, у него всегда имелся в загашнике целый арсенал острых словечек, способных подавить огонь противника. В этом интервью он дал себе полную волю. Я узнала многие из его любимых цитат, в частности из Черчилля, его кумира номер один, — ее он приводил не реже трех раз в неделю: «Success is never final, failure is never fatal»[100]. Он и не думал пугаться скандала, напротив — смело рвался в бой, раздавая оплеухи направо и налево. Ширак у него «остановился бы поболтать даже с почтовым ящиком», Клинтон «занимался онанизмом в Овальном кабинете», и так далее…

Разумеется, он потребовал разговора о политике, прежде чем перейти ко мне. Все было тщательно обдумано, каждая фраза трижды выверена. Александр умел пользоваться своей властью. Я прямо воочию слышала, как он говорит журналисту, что не намерен тратить слова на такую финтифлюшку, как я. Перед тем как поговорить о своей малютке Ариэль, он собирался переделать Францию. И при каждом вопросе размахивал своим статусом бывшего министра как кнутом. В результате у него получилась в высшей степени приглаженная, приукрашенная, отлакированная версия его краткого пребывания в правительстве. Дело «Пуату» превратилось в юридическую бессмыслицу, в политические происки, в медийный сериал и в кампанию, выгодную французской фармацевтической промышленности. По его словам, он исполнил свою миссию, а теперь всякие злобные шавки облаивают его из подворотни. Это была блестящая речь. Когда собеседник спросил его, действительно ли левые испытывают затруднения, он парировал удар забавными парадоксами:

— Забудьте хоть на минуту про левых и правых. Мы вовсе не почтенные бедняки, а они отнюдь не циничные толстосумы. Впрочем, будь правые богачами, левые всегда пребывали бы у власти…

Не успевал Фабрис начать очередную цитату, как я уже заканчивала ее. Все эти фокусы я знала наизусть. Александр не изменился, он был по-прежнему остроумным и бесстыдным. Вот уж кто не собирался изображать готовность каждый день с утра умирать за Республику. Под шквалом критики он не испытывал никаких угрызений совести и сохранял свойственную ему ироничную веселость. Ложь была для него привычной горкой, с которой он съезжал как ни в чем не бывало. Наконец дошло дело и до меня. Вот тут уже никакого благородства и в помине не осталось. Одно неприкрытое презрение. Он ни в чем не виноват: оказывается, это я за ним гонялась, польстившись на высокое положение:

— Я никого не упрекаю в желании вылезти наверх, это по-человечески понятно. Молодой женщине льстило, что все видят ее рядом с министром. Только она, к сожалению, повела себя не лучшим образом. И окружающие это заметили. Знаете, это как прогулка на верхней палубе: падение в воду не проходит незамеченным.

И далее в том же духе. Он буквально смешал меня с дерьмом, попутно заметив, что эта интрижка длилась всего несколько месяцев. Настоящая его жизнь шла совсем в ином русле. Он не постеснялся прибегнуть к самым оскорбительным словам:

— Мужчина меняет не годы, он меняет женщин…

Если я воображала, что, показываясь с ним на людях, возвышалась, то теперь все стало предельно ясно: он затаптывал меня в грязь. Это было унизительно и, что обиднее всего, коротко: из четырех страниц интервью меня удостоили всего пятнадцатью строчками. Затем беседа вновь обращалась к великим людям, в частности к Франсуа Миттерану. Александр использовал его как прикрытие, чтобы оправдать свой отказ подать в отставку с поста президента Высшего совета франкоязычных стран:

— Я повинуюсь только голосу моей совести и воле президента Республики.

Что касается первого (голоса совести), то это был весьма снисходительный повелитель. Второй же из них (президент) обладал таким луженым желудком, что Александр ровно ничем не рисковал. Благополучно переварив «кагуляров», Виши, Буске, алжирские спецтрибуналы, махинации Роже-Патриса Пела[101] и множество прочих, пока еще темных, финансовых афер помельче, Франсуа Миттеран всегда найдет еще немного желудочного сока, чтобы растворить в нем подозрительные комиссионные, полученные его бывшим, ныне отставным фаворитом. И если его об этом спросят, ответит как обычно: мораль и культура. И точка!

Ну вот все и сказано. Статья изобиловала беспочвенным, пренебрежительным хамством и холодными насмешками. Никакой трагедии в этом не было, однако Фабрис все-таки взбесился не на шутку. Он не голосовал ни разу в жизни, и ему было совершенно безразлично, что Александр сделал социализм предметом собственного кокетства. Но тот факт, что он прилюдно глумится надо мной, привел его в ярость. Не удержи я его, он тут же бросился бы в шикарный особняк на соседнем острове Сен-Луи — набить морду Александру. Предваряя события, скажу, что через год он все же осуществил свое намерение. Однажды поздно вечером в «Клозери де Лила» он увидел Александра за ужином с друзьями, подошел, схватил тарелку со спагетти, стоявшую перед моим бывшим любовником, и не колеблясь, не сказав ни слова, вмазал ее прямо ему в лицо. Об этом никто не должен был узнать: Александр, стреляный воробей, понимал, что былые хорошие времена не вернешь жалобами и криками. Желая любой ценой избежать дополнительного скандала, который только сбросил бы его еще ниже, чем он пал, он молча отправился в туалет смывать соус. Но на его беду, Мишель Стувено, хроникерша из «Журналь де Диманш», прослышала об инциденте и живенько настрочила по этому поводу ехидную статейку. Но я снова забежала вперед. В день выхода «Экспресса» я решительно пресекла воинственные порывы Фабриса.

Уроки Гарри пошли мне впрок. Нашему ответу следовало быть «метким», то есть хорошо рассчитанным и убийственным. Пара затрещин — все равно что ничего. Александр лишь поморщится с горькой иронией, и все его пожалеют, а меня сочтут злобной гадиной. Вот отчего я постаралась утихомирить моего воинственного рыцаря:

— Прекрасно, милый, я вижу, что ты рвешься в бой. Но только пойми: когда ведешь на врага миноносец, бесполезно грести веслами. У нас имеется солидный боезапас, так что не будем пользоваться петардами…

О каком боезапасе я говорила? Конечно, о фотографиях! У меня еще оставалось много хороших снимков, которые только и ждали публикации. «Пари Матч» воспринял сенсацию во «Флэш» как личное оскорбление. Фото — это была их епархия! Всякий раз, приходя работать над рукописью, Франсуа Брийян умолял меня сжалиться и уделить ему парочку «бомб» для главного редактора, который не давал ему покоя. Я не собиралась отказывать ему в этой милости, но отложила ее до тех пор, пока не появится книжка о Лесюэре. Он мне книгу, я ему — снимки, услуга за услугу, только так. Мои фотосенсации попадут лишь в те журналы, которые будут поддерживать папиного Лесюэра. И никуда больше! Меня даже совесть не мучила, ибо я понимала всю ценность этого подарка; никто еще не знал о двух сангинах Ватто, купленных на деньги «Пуату»; Александр повесил их над своим письменным столом в Высшем совете. Я предвкушала крупные, во всю страницу, заголовки: «Галантные празднества за счет Республики». Это с лихвой оправдывало мои требования. И даже мои капризы, ибо я собиралась позволить себе один каприз — сполна расквитаться с Сейреншей. Я опубликую ее письмо, я расскажу, сколько раз она ужинала у меня, я сделаю из нее любовницу Александра… Я раздавлю эту змею. Но не сейчас. Сейчас я ни за что не хотела испортить мой замысел спешкой и тем самым лишить себя возможности сделать последний, посмертный подарок моему отцу.

Тогда к чему прибегнуть? А вот к чему — к анонимке. Лекорр их обожает. Он неоднократно зачитывал их мне своим пронзительным голосом. И не только вполне доверял их содержанию, а прямо-таки упивался ими. Итак, я позвонила матери и вызвала ее в Париж, попросив захватить с собой почтовую бумагу и конверты с логотипом «Пуату». На следующий же день мы с ней, как две старые бретонские колдуньи, то и дело заливаясь зловещим хохотом, провели наш гнусный сеанс магии.

Первый этап: короткая записка на белом листе почерком Люси де Вибер:

Господин следователь, вот черновик поздравительного письма с пожеланиями к Новому, 1989 году, отправленного господином Сен-Клодом Александру Дармону. Это должно вас заинтересовать.

Далее, на смятой новогодней открытке с логотипом президентского совета «Пуату» следовали такие строки:

Дорогой Александр, наша Ариэль сообщила мне, что Вы очень любите Ватто. Я счастлив передать два этих маленьких рисунка в руки эстета, способного оценить всю их прелесть.

Ваш Поль.

С почерком Люциферши у меня проблем не было: я располагала десятью или пятнадцатью страницами, написанными ее рукой. Листочек кальки — и дело в шляпе. С Полем это было потруднее. Я не знала, как он пишет некоторые заглавные буквы. Но какая разница — мы изобразили их в меру своего умения. Затем Фабрис отвез нашу «низкую клевету» в Дефанс, где и бросил в почтовый ящик. Торпеда пошла!

Александр, может быть, и заменил меня, но пока еще не убил. Я была полна решимости пригвоздить его к стенке. Между двумя Ватто!

Глава VI

По утрам я всегда читаю «Ле Паризьен». Это моя любимая газета, склонная к досужим сплетням, но не слишком, серьезная, но не занудливая, а главное, свободная от всех этих якобы независимых суждений, которые ни к чему не ведут. Во Франции дозволено дискутировать только по тем вопросам, где все и во всем согласны. За пять лет следствия по делу «Пуату» я не нашла ни одного печатного издания, где могла бы выступить с заявлением, что была в своем праве, беря деньги, коль скоро мне их предлагали. Это вполне разумный поступок, но в Париже такие вещи не говорятся вслух. И никто этого не напечатал.

Привыкнув к чудесам со дня моей встречи с Гарри, я первым делом изучаю гороскоп. В одно прекрасное мартовское утро он возгласил: «Вы действуете как смутьян, и это сбивает с толку ваших партнеров. Усовершенствуйте ваши планы». Час спустя в специальном выпуске «Франс Инфо» объявили о начале следствия против Александра! По какому обвинению? В сокрытии злоупотребления общественным имуществом. О чем шла речь? О рисунках Ватто. Мое письмо попало в цель. Наш старина Лекорр не подкачал, он свое дело знает. А уж автор гороскопа и подавно. Через неделю он предсказал: «Нынешнее расположение планет укрепит вашу уверенность в себе. Более того, оно поможет вам проявить себя с полным блеском. Смело вступайте в борьбу, дабы осуществить свои планы». И как вы думаете, кто после этого звонит в дверь? Курьер издательства «Деларут», который вручает мне довольно весомую коробку — десять экземпляров книги-альбома «Лесюэр».

Неужто я и впрямь любимица планет? Да, без сомнения. Я действительно держала в руках папину книгу. Великолепную книгу! Небольшую, формата школьной тетради, и не очень толстую, всего-то семьдесят страниц, зато изданную с тонким, безупречным вкусом. На черной обложке ярко выделялось имя художника, написанное золотыми буквами, и репродукция картины «Калигула, погребающий пепел матери в гробнице своих предков». Текст книги занимал двадцать страниц, остальные сорок были отведены репродукциям. Арт-директор явно любил эффекты. Каждый холст размещался как минимум на целой странице, а самые большие и вовсе на разворотах. Подписи к ним, составленные моей матерью, были собраны в конце книги. Все издание выглядело просто потрясающе. Я плакала в три ручья. Одному Богу известно, как мне ненавистны эти слезливые женские слабости, но тут я была не в силах удержаться: прижимая к себе эту книгу, я обнимала моего отца, и плотина между моим горем и мною рухнула в один миг. Наконец Фабрису это надоело. Он похож на меня: мелодрама пробуждает в нем цинизм. Он не любит, когда из маленьких трагедий устраивают одну большую. И, как человек, имеющий все на свете, раздраженно объявил мне, что нельзя иметь все на свете:

— Одно из двух: либо ты изображаешь плаксивую дурочку, либо мстишь. И если ты выбрала борьбу, то осуши слезы. Иначе тебя примут за лицемерку. Лучше позвони в «Матч».

Что я и сделала. С этими людьми о драмах можно было забыть. Спустя неделю они посвятили альбому целых шесть страниц, сопроводив их, плюс к статье о самом, Лесюэре, замечательным коротким текстом Франсуа. В нем папа изображался старым рафинированным интеллигентом, невольно замешанным в скандал и походя загубленным в схватке по вине одной из тех мелких сошек, которые лижут зад своему начальству и наносят предательские удары всем нижестоящим. Взяв в руки эту газету, я наконец ощутила изысканную сладость мести. Этой мерзкой гадине Сейрен, чье имя явственно угадывалось в статье, отныне суждено навеки остаться в прихожей, где она пользовалась своей дворянской приставкой как щеткой для чистки барских сапог. Вне себя от радости, я вручила Франсуа то, что он выпрашивал у меня уже много недель, — две фотографии рисунков Ватто, висевших в рамках над столом Александра. Сомневаться в подлинности не приходилось: слишком хорошо все знали этот кабинет. А в качестве премии я добавила пару других снимков, привезенных из Луксора: на них мы с Александром сидели, нежно обнявшись, в фелуке посреди Нила. Эти изображения, дар Египта, должны были привести в восторг главного редактора. Упиваясь собственной низостью, я поведала Франсуа массу подробностей о нашей поездке и о том, как Александр развлекался, бегая от встреч с египетскими чиновниками. Мне следовало бы устыдиться: я вываливала сплетни, как самая вульгарная консьержка, разве что не в швейцарской. А я вместо этого ликовала. И вдруг обнаружила, в чем состоит истинная слабость моего бывшего любовника: он мог очаровать, мог завлечь, мог развеселить, но он не внушал страха. Прекрасно умея вызвать восхищение, он не умел вызывать боязнь. И теперь, когда он был повержен, окружающие спокойно могли топтать его. Если бы даже я в этом усомнилась, мне быстро доказали обратное. На сцене снова возникла Коринна Герье.

Наша размолвка во Флери была начисто забыта. А главное, забыта мимолетная интрижка с Александром. 55 лет — не тот возраст для звезды, когда она может позволить себе питать обиды или, еще того меньше, угрызения совести. Ей нужно другое — роли. И, поскольку продюсеры готовят их в первую очередь для юных двадцатипятилетних мышек, Коринне приходилось соглашаться на любую роль. И она не собиралась упускать мою. В начале апреля она пригласила меня в «Фуке», свой любимый ресторан. Встреча была назначена на 13 часов, она явилась с получасовым опозданием. Ни одного взгляда ни направо, ни налево; казалось, она никого не видит и даже не заметила, что какой-то мужчина встал, когда она прошествовала мимо. Ее Величество парила где-то высоко над пошлой действительностью. Но извинение она приберегла заранее:

— Я слепа, как крот, но скорее дам отсечь себе руки, чем нацеплю очки. Вдобавок, у меня сухая роговица, она не переносит контактные линзы. И поэтому я абсолютно никого не вижу. Это свойственно всем звездам. И очень устраивает меня…

Слушать свой собственный голос было для нее истинным наслаждением. Она говорила неспешно, бесстрастно, не выделяя ни одного слова, и все ее фразы завершались внезапно, без всякого понижения тона, обязательного к концу. Она выступала со своим обычным номером. И финал был еще впереди:

— Все равно в этих ресторанах больше бактерий, чем посетителей. Нельзя же глазеть на всех подряд.

Она исполняла эту сцену, наверное, в двадцатый раз. Я решила подыграть ей и засмеялась. Она оценила этот знак доброй воли. У меня в запасе было еще десятка полтора таких же к ее услугам. Ее намерения и мои цели совпадали. Она хотела сняться в фильме по моей книге, а я — продать права на эту книгу. Единственная проблема состояла в том, что Симон взял с меня клятву ничего не предпринимать до ее выхода, окончательно намеченного на 15 мая. Когда я назвала эту дату, Коринна чуть не бросилась мне на шею:

— 15 мая? Потрясающе! Как раз в самый разгар фестиваля. Дорогая моя, мы с вами взойдем по этой лестнице вместе.

Так оно и случилось. Я поехала в Канны, где меня приняли как звезду. Начать хотя бы с отеля. Коринна не поскупилась: ее продюсер поселил нас в «Eden Roc». Я с первого же взгляда поняла, что влюблюсь в это место: гостиница была так просторна, что, когда я вошла в холл, мне показалось, будто я, наоборот, вышла из него. Здесь царила больничная тишина: боже упаси потревожить beautiful people. Даже золотые рыбки в аквариумах плавали затаив дыхание. Этот безмолвный покой примирил меня с Лазурным берегом, дорога к которому от аэропорта внушила мне сильное отвращение. Автостоянки, супермаркеты, железная дорога и всюду куда ни глянь одни высотки. Что касается природы, она так и осталась для меня тайной за семью печатями: ее надежно упрятали под землю. Заметив мою унылую мину, шофер решил устроить мне экскурсию по Каннам. Этот приветливый сексапильный юноша очень хотел, чтобы я прониклась очарованием его родного города. Бульвар Круазетт окончательно вселил в меня ностальгию по бретонским портам. Пейзаж претендовал на сказочное великолепие, а был всего лишь напыщенной, фальшивой декорацией. Кино да и только! Я уж не говорю о бензиновой вони. Машины двигались бампер к бамперу. Подумать только, что люди приезжают сюда в отпуск, чтобы ужинать в галстуках. С ума сойти! Так я рассуждала, пока не увидела «Eden Roc».

Здание было огромное, прекрасное, пустынное и светлое. Ни позолоты, ни венецианских зеркал; декоратор считал своим главным оружием пустоту. На таком помосте не бывает людей — одни только персонажи. Даже волны внизу, у берега, исполняли положенную роль, колеблясь в мерном, неспешном ритме, аристократические донельзя. Портье явно считал себя капелланом из «Императрицы Сисси». Какая-то бедная простушка, вошедшая в отель за секунду до меня, спросила, выходит ли ее комната на море; он ответил тоном самой важной птицы, взлетевшей на самую высокую ветку самого старого генеалогического древа:

— Естественно, все наши номера выходят на море.

Она тут же прикусила язык. Я тоже. Это вам не какая-нибудь дешевая забегаловка. Потом настал мой черед, и господин герцог возвестил, как само собой разумеющееся, что в их отеле не принимаются ни чеки, ни кредитные карты. Как, впрочем, и возражения. Этот тип напоминал Бисмарка: величавый вид и безапелляционный тон. Я ответила бархатным голоском:

— Прекрасно. Я расплачусь своим колье. Идет?

Он соблаговолил улыбнуться и милостиво заметил, что я, конечно, впервые попала в его рай. Решив доставить себе удовольствие и сбить с него спесь, я заявила, что он плохо меня разглядел. Его улыбка стала еще шире: он счел меня забавной, но явно не мог определить, к какой категории клиентов меня отнести. Без моей подсказки его замешательство могло длиться еще долго: этот господин был безупречным портье, но никак не более. Интуиция не выдается вместе с униформой. Раздосадованный, он знаком приказал швейцару проводить меня в номер.

Мою комнату можно было охарактеризовать одним словом — «впечатляющая». Сверхпросторная, белая и с видом на море — к счастью, ибо это было единственное пристойное зрелище. Если клиент желал смотреть телевизор, нужно было попросить принести его. Что я и сделала после того, как целую четверть часа в экстазе любовалась кокетливо-печальными облаками, которые тоже не спешили рассеяться, словно напрашивались на комплименты. До ужина оставалась еще пропасть времени. Я приняла горячую ванну, заказала чай и расположилась на террасе, под солнышком, перечитывать «Милого друга Ариэль». История была близка к правде, не следуя ей буквально; например, моя первая встреча с Александром в порту острова Монахов была преисполнена очаровательной романтики, не имевшей ничего общего с бесстыдным сводничеством Гарри. В остальном все в книге было верно — почти верно. Несколько раз я там блеснула короткими ироническими и ужасно умными замечаниями по поводу Кольбера, Фуке, Гладстона и Дизраэли, но, не считая этого, понимала все, что написано. Уличить меня в невежестве было бы трудно. Более того, чуть ли не в каждом абзаце я находила свои любимые словечки и поговорки. Если бы меня обвинили в том, что я наняла «негра», я бы искренне возмутилась. Вечером, за ужином, когда Коринна задала мне вопрос по этому поводу, я изобразила величайшее недоумение, а Симон прикрыл веки с таким раздраженным видом, что великая Герье тут же пристыженно заткнулась, вспомнив, вероятно, свои собственные мемуары, написанные десять лет назад другим таким же «негром» и пущенные, за полным отсутствием спроса, под нож.

За столом нас было пятеро: Коринна, ее продюсер, мой издатель, Средиземное море и я. Море исключить совершенно невозможно: оно шумело тут же под балконом, полноводное и трепещущее. Лучше уж было обратить взор на него, чем на ресторанный декор — цветастый палас и «помпейские» фрески, напоминающие кафель в ванной. Короче, это был не ресторан, а настоящая катастрофа, но катастрофа, обернувшаяся удачей, благодаря чудному пейзажу, который примирял со всем, даже с содержимым наших тарелок. Мне, например, подали потрошеную зубатку на гриле, усыпанную шампиньонами. Коринна тоже не прикоснулась к еде. Узкое платье-футляр, в которое она была облачена, грозило распороться по швам при первом же ее глотке. В довершение несчастья, когда она вошла, никто с ней не поздоровался, тогда как при моем появлении Наоми Кэмпбелл бросилась мне на шею. У нее была абсолютно голая спина, но эта красотка носит наготу как туалеты от Dior, и на нее неотрывно пялился весь зал. Почти все соседние столики оккупировал десант из Голливуда. Остальные были захвачены телезвездами из «Канала Плюс». Французское кино казалось здесь бедной Золушкой, но Коринна, хотя и всеми отвергнутая, держалась стойко. Она сидела надутая, похожая на самую старую девочку в мире, а еще на холодильник, обряженный в платье от Saint Laurent. Чтобы не накалять обстановку, я старалась держаться как можно незаметнее, и мне это очень шло. В январе моя мстительность напоминала гору, с вершины которой я собиралась предавать анафеме Францию. Теперь же, когда эта месть шла победным маршем, ее можно было уподобить скорее безмолвной пещере, где я, затаившись, ждала финала. Симон замечательно провел наше дельце: он продал права за пять миллионов франков — два издательству, два мне и один — Франсуа. Завершив сделку, он бдительно следил за тем, чтобы меня «не испортили». Так, например, он твердо намеревался избавить меня от присутствия на завтрашней пресс-конференции, где предполагалось объявить о съемках фильма по моей книге. Корреж, продюсер Коринны, напротив, добивался моего присутствия, пусть даже немого.

— Эмоции не лгут, моя дорогая. Вы поруганная жертва. Поэтому вам и не нужно говорить, наоборот. Любые комментарии — это расчетливая ложь. Так воздержитесь от них, не произносите ни слова. Страдайте молча.

— Но мне обязательно зададут вопросы. И я вынуждена буду отвечать.

— Только без паники. Когда журналист задает вопрос, он не ждет от вас правды, ему нужен просто ответ. Отошлите его с милой улыбкой к своей книге. А если он поинтересуется, с кем вы — с левыми или правыми, отвечайте, что вы просто парижанка, а эти политические дрязги давно устарели. Коринна, Симон и я придем вам на подмогу.

Корреж, низенький, лысеющий, улыбчивый толстячок лет сорока, внушал доверие. Его легче было представить в роли Санчо Пансы, нежели Торквемады, обличающего коррупцию. Он заполучил кинозвезду и книгу-бомбу, и теперь ему требовалось только одно — снять хорошую картину и добиться успеха. Иногда в его взгляде проблескивали молнии откровенности, но они были стремительны, как полет ласточки. Он искусно играл на двойной морали, принятой в Париже:

— Вскрывать в фильме язвы Республики попросту невозможно. Для этого понадобилось бы слишком много участников. И потом, мне вовсе не улыбается оказаться в шкуре Йорга Хайдера[102]. Великие праведники, ведущие диалог со своей душой, не любят, чтобы им указывали на тех, кто чистит карманы Франции. При первом же таком слове они захлопывают перед вами дверь. Остается только подглядывать в щелочку. И тем развлекаться. Мой фильм будет сделан в духе Гитри[103]. Вот это мы и объявим завтра, ничего более. Мы не собираемся снимать «Ночь длинных ножей», мы поставим римейк «Тартюфа»…

Этому человеку следовало бы находиться во власти: его абсолютно не волновало, правдиво ли то, что он говорит, он заботился лишь об одном — чтобы это звучало убедительно. Его располагающая внешность, благодушная речь и тугой бумажник опрокидывали все препятствия, одно за другим. Еще пару минут, и я согласилась бы поучаствовать в его пресс-конференции. Я не отношусь к категории психически ригидных девиц. Меня стоит ласково поманить пальчиком, и готово — я уже изменила мнение. К счастью, в дело вмешался Симон. С ним такие фокусы не проходят. Эти аристократишки знавали и Мольера, и Бомарше. И боятся их как чумы. О развлекаловке типа пресс-конференций даже речи быть не могло: тут в дело вступили его интересы, только они и имели значение. Получив чек от Коррежа, он мечтал об одном — о моем молчании. Через неделю мне предстояла встреча с Пиво[104]. А до тех пор я должна была молчать в тряпочку. Телезрители будут слушать меня лишь в том случае, если до этого я не вымолвлю ни слова. И он вежливо, но твердо изложил мне свои требования: я поднимусь по лестнице Дворца, и точка. Коринна, разумеется, пришла в восторг от сознания, что ей ни с кем не придется делить лавры звезды на пресс-конференции, и поддержала его. Она соглашалась допустить, что я красива и таинственна, но вовсе не желала напоминать публике, что она на двадцать лет старше и на десять кило толще меня. Корреж сдался, и я вздохнула с облегчением: сия чаша меня миновала. Жизнь была прекрасна, Флери далеко. Той ночью я написала письмо Беа. Я поклялась себе посылать ей по письму каждую неделю. Последнее ушло в тюрьму месяц назад. Нужно признать, что я куда успешнее использую счастливые случайности, чем возможность регулярно делать добрые дела.

В общем, я стояла у подножия фестивальной лестницы, слегка робея, в очень простом черном облегающем платье от Calvin Klein. Я держала под руку Симона, великолепного, высокого и стройного, вылитого лорда в смокинге. Справа от меня ждали Коринна и Корреж. Коринна красовалась в розово-зеленом платье с оборками, добытом в закромах «Золушки»; в ансамбле с сигарой Коррежа это напоминало Бувара и Пекюшетту[105], расфрантившихся по случаю торжества. Для контраста трудно было найти более выгодный фон. И, в довершение блаженства, они соперничали со мной в любезностях. Коринна улыбалась мне вполне искренне, без натуги, а когда один журналист спросил, не кажется ли мне, что мое место не здесь, Корреж выхватил у него микрофон и объявил, что на земле всем, всюду и всегда есть место. Наше восхождение прошло замечательно, и, добравшись до верха, я ответила уже самостоятельно, как большая, в микрофон, который мне сунули под нос:

— Нет, я не боюсь. Мне уже приходилось подниматься по лестнице Дворца правосудия, и я привыкла к торжественным шествиям. Это похоже на допросы у Мишеля Лекорра: кино по сценарию, написанному другими.

Все каналы передали эту мою реплику, которую я произнесла с простодушным видом юродивой. Ничего похожего на коварную заговорщицу, которая вознамерилась свергнуть Республику. Тем более что по какой-то счастливой случайности за три часа до этого те же каналы показали злобный взгляд Бернара Тапи, пересекавшего холл «Мартинеса» в окружении целого десятка телохранителей. Мои улыбочки и невинный взгляд стали приятным контрастом — в мою пользу. Если бы меня судили нынче вечером, то наверняка оправдали бы. Вместо этого после показа я отправилась на торжественный ужин. И оказалась за столом рядом с одним из руководителей ВКТ[106]. Послушать его, так выходило, что быть коммунистом все труднее и труднее, но он держался из последних сил и даже добился, чтобы его мобильник проигрывал первые такты «Интернационала». Несмотря на этот дерзкий акт, ни у него, ни у кого другого не нашлось доброго слова для полунищих техников киногрупп, которых без конца превозносят на приемах, посвященных вручению «Сезаров». Зато когда Коринна стала нахваливать волшебные свойства детской плаценты для омолаживания кожи лица, революционер так и застыл, прикусив ложку и зачарованно внимая ее рассказу.

Я говорю вполне серьезно: Канны сводят людей с ума. Боже, как я тосковала по острову Монахов! А еще больше по Фабрису. Вернувшись в «Eden Roc», я тут же позвонила ему. Он уже давно спал, и я поговорила с ним тихо-тихо. Ибо единственное, что можно было делать в этом отеле, похожем на дворец Гэтсби, — это шептать нежные слова при свете луны.

Глава VII

За час до моей встречи с Пиво мать позвонила мне, наверное, в тридцатый раз за неделю. Она все еще не могла успокоиться: мои каннские высказывания совершенно не удовлетворили ее.

— Подняться по ступенькам Дворца и бросить пару остроумных словечек — разве такова была наша цель? Ты поехала туда, чтобы уничтожить человека, виновного в смерти твоего отца. И если ты сейчас собираешься на телевидение, чтобы покрасоваться на экране, это ничего не даст, а главное, не поможет восстановить нашу репутацию. Твоя задача — сокрушить Александра. И смотри не забудь фразу, которая убьет его. Произнеси ее четко и ясно.

Оспаривать указания матери было бесполезно. Я обещала все выполнить и попросила ее дать мне время для подготовки, что на моем языке означало «причесаться». В отношении беседы я всецело полагалась на Пиво и не собиралась гадать, о чем он будет меня расспрашивать. Зато я уже целую неделю терзалась сомнениями по поводу своего обличия. Что надеть — черное или белое, кожу или кружева, платье или костюм, в полоску или в горошек, нарумяниться или напудриться, обнажить плечи или ноги?.. Я замучилась вконец, решая эту проблему. И никак не могла выбрать подходящий имидж: предстать перед зрителями в роли весталки или роковой женщины, ангелицы или дьяволицы, красавицы или бунтовщицы, в духе «черной серии» или эдакой Коломбиной? Наконец я нашла самый простой выход — позвонила Джанфранко. Заполучить его по телефону было не просто: он, как и другие, бегал от меня. Но когда я все же пробилась к нему, он сразу стал прежним Джанфранко — очаровательным и ласковым. Собственно, я многого у него и не просила — только невозможного.

— Это совсем легко: мне нужно выглядеть надменной, как Шэрон Стоун, и скромной, как герцогиня, для которой все случившееся в порядке вещей. Тебе ясно, что я хочу сказать?

— Все ясно, милочка: надо, чтобы ти иметь круглий вид, но чтоби все тебя видеть квадратний. Это називаться кубически силуэт. Элементарно! Один маленький подвеска типа крестик между грудьями, и ти иметь вид Жанна д'Арк — на костре, натурально.

Я его знала сто лет. Он обожал играть словами и вообще молоть языком, но при этом умел одеть миллионершу как светскую даму. Именно это мне и требовалось: я решила с первой же минуты доказать зрителям, что из нас двоих настоящим парвеню был Александр. И что это не я захомутала министра, а он удостоился благосклонности девицы из знатной семьи. В результате я пришла на передачу «Бульон культуры» в сером костюмчике — и всё. Настоящая святая, вылитая Мария Магдалина. Мой наряд сидел на мне как влитой: ни грамма жира под кожей, ни миллиметра лишнего между кожей и тканью. Интеллектуальным зрителям трудно было бы смотреть мне в глаза: на моей груди, как на светлом бархате, сверкало, притягивая свет, маленькое бриллиантовое распятие. Джанфранко пороха, конечно, не выдумал, но по части скромненьких разорительных костюмчиков ему не было равных. Я выглядела безупречно. И в качестве последнего знака внимания с его стороны он потребовал, чтобы я взяла с собой лучшего гримера фирмы Dior.

— Это необходимо, милочка. Иначе эти девьицы с телевидения наложат на тебья штукатурки, как крема на пирожное. Они же настоящие мальяры!

Я уступила, он прислал мне своего любимчика Лоренцо, и, когда я вошла в студию с эскортом из Фабриса, Симона и этого мальчика, воцарилась мертвая тишина: на сцену явилась звезда. Моя гипотетическая виновность больше никого не волновала. Отныне зрителю предстояло судить лишь мою игру. И вот доказательство: Пиво усадил меня справа от себя, это было почетное место. На вторые роли он пригласил ветерана Индокитая, замешанного в путче алжирских генералов, преподавателя фотогеничной философии — участника процесса по делу Барби — и английского журналиста, корреспондента «Guardian», который, как истинный продукт Кембриджа, ухитрялся выглядеть одновременно и непринужденным, и высокомерным. Мое появление в гримуборной он встретил улыбкой, приветливой, как тюремная решетка, — сплошные зубья и ледяной холод.

Нам предстояло беседовать о цивилизации, а именно: «Остается ли Франция Францией?» Меня несколько тревожил преподаватель-философ. В моей книге не говорилось о бедняках, о маргиналах и о сексуальном рабстве, а он кичился тем, что защищает слабых (дабы искупить свою любовь к жизни среди богачей). А вдруг ему вздумается выместить на мне свое ренегатство? Но Симон отмел мои страхи:

— Не обращайте на него внимания. Можете даже не отвечать ему. Он импозантен, он прекрасно говорит, то и дело мелькает на экранах, поэтому телезрители будут относиться к нему с подозрением. В глазах публики добродетельная личность — это отнюдь не рупор истины. Стоит Бюиссону открыть рот, как все тут же насторожатся. Каждый почует, что такой персонаж проводит свою жизнь в обществе Дармона и компании. В любом случае знайте: он не любит дискуссий, где ему не дают разглагольствовать в одиночку. И не станет «цеплять» вас, чтобы не делиться лаврами звезды. Тем более что вам предстоит выступить первой. И он будет осторожен: вдруг вы потом захотите ему отомстить.

Несмотря на внешнее спокойствие, я чувствовала себя кошмарно. За весь день я только и съела что пару яблок. Будь в моих силах перехватить камень, запущенный Симоном, я бы давно сбежала на свой остров Монахов. Когда меня усадили перед камерами, мне стало совсем скверно, во рту дико пересохло, в голове стоял гул. И уже казалось невозможным гордо выдавать свои пороки за добродетели. Все мои старательно заготовленные аргументы улетучились, как дым. К счастью, Пиво это сразу углядел. Точно добрый придворный аббат, чье назначение — ласково отпускать грехи, он побоялся, что моя исповедь будет плохо слышна, и велел принести графин с водой. Затем с милой улыбкой, скользя взглядом по своим записям, своим гостям и моим голым коленкам, начал расспрашивать меня о работе в агентстве. Три любезные фразы, естественный приветливый тон — и я уже вздохнула свободно, как будто в комнату впустили свежий воздух. Сейчас должен был начаться обычный театр — пьеса с парижским словоблудием, где не хватало разве только звона бокалов с шампанским, и я воспрянула духом. К началу передачи страх мой окончательно улетучился. Я даже посмела одернуть Пиво, когда он сообщил аудитории, что на заре карьеры я была моделью:

— Топ-моделью! Это большая разница. Я дважды участвовала в дефиле Сен-Лорана, но, главное, позировала для десятков страниц каталога «Редут». Если бы вы назвали моделью Клаудию, она бы тут же с вами распрощалась. Притом навеки! Может быть, я написала свою книгу именно потому, что никогда не снималась для журнальных обложек. Чтобы наконец прославиться.

Хорошенькая женщина, вполне убедительные высказывания — и вот Пиво уже очарован. Мне даже показалось, что сейчас он придвинется ко мне поближе. Ничуть не бывало. Свои симпатии он выражал чисто по-свински. И, решив всласть поизмываться надо мной, мгновенно сменил правила игры. Вместо того чтобы начать, как было предусмотрено, с «Милого друга Ариэли», он заговорил о книге, написанной полковником де Мондрагоном, пожилым воякой в духе Старой Франции, который облобызал мне руку, когда его пресс-атташе представила нас друг другу. Если не считать этой маленькой любезности и упрямой склонности к французским грамматическим анахронизмам, его можно было бы скорее отнести к Старой Пруссии. Рядом с ним даже Эрик фон Штрогейм показался бы женоподобным[107]. Его челюсть и ту словно выковали в арсенале: тридцать два клыка, один в один. Я уж не говорю о шевелюре: этот седеющий ежик волос казался бронированным. Вооружившись непробиваемыми принципами, он начал медленно, по пунктам, вещать о своей любви к отчизне. Бедняга родился в неудачное время, когда защита Франции свелась к убийствам вьетнамцев и зачисткам в селениях Ореса[108]. Родину он ставил выше правосудия. И в результате позволил втянуть себя в путч, после чего ему пришлось осесть на пляжах Марбельи[109]. Там он возомнил себя кардиналом де Рецем[110] и разродился мемуарами, которые Пиво превозносил до небес. В его изложении любовь к Франции выглядела уже не архаикой, а прямо какой-то сказкой. Я еще до такого не дошла. Эти воспоминания бравого солдата навеяли на меня тоску. Моей Францией были Джанфранко, Кензо, Гальяно или Валентино, а не напалм и горящие рисовые поля. Со мной бесполезно говорить о героизме и дисциплине, об отваге и воинской славе. Родина для патриотов — все равно что церковь для святош; и то, и другое не предвещает ничего хорошего. Я решила не встревать и оставить эти соображения при себе, но Пиво посчитал необходимым приобщить меня к этой «Марсельезе»:

— Ариэль де Кергантелек, вы, наверное, просто влюбились во Францию полковника де Мондрагона?

Его вопрос обозлил меня до крайности. Я совсем не собиралась тратить этот вечер на умиленные похвалы чужой писанине. И, желая доказать ему, что я вовсе не Лова Мур[111], открыла огонь по военным:

— Честно говоря, я просто ее не узнала. Я не очень внимательно следила за полицейскими операциями, которые мы проводили в колониях, но в школе неплохо знала историю и помню, что в 1939 году французская армия забивалась в траншеи при первом же выстреле. А в этой книге, насколько мне кажется, ее заставили, что называется, боксировать в высшей категории.

Уж не знаю, чего ждал от меня Пиво, но мой ответ вызвал у него хохот. Он призвал Мондрагона в свидетели: Франция Летиции Касты не собирается рассыпаться в любезностях перед Францией Леклерка[112]. Чтобы снизить напряжение, он спросил, неужели я не восхищаюсь рыцарским духом, исходящим от полковника. На это я снова ответила прямо, как на духу:

— Думаю, общество сильно переоценивает достоинства, приписываемые военным. Я, например, глубоко убеждена, что, давая у себя в агентстве работу шести моделям, могу считаться такой же патриоткой, как если бы послала своего сына рыскать по алжирским касбам. Трубить во все трубы, прославляя мертвых, — это не мое дело. По-моему, любить Францию только за то, что она когда-то одерживала победы, — все равно что заниматься любовью со столетней старушенцией лишь потому, что она некогда была молодой. Это очень странно.

Пиф-паф! Полковник не зря проводил свою жизнь под пляжными тентами Косты-дель-Соль, среди гомиков и нимфоманок, — это наделило его некоторой толикой остроумия. Ничуть не смутившись, он тут же, как опытный игрок, нанес мне ответный удар:

— Когда я слышу рассуждения мадемуазель о павших солдатах Республики, я дрожу за наших министров.

По моему мнению, следует опасаться не только того, что слышишь, но и того, что ускользает от вашего слуха, однако я сидела здесь не для того, чтобы философствовать, и ограничилась улыбкой, полунасмешливой, полуугрожающей. Этой паузы было вполне достаточно: Пиво решил уйти от темы и занялся моей персоной:

— Я полагаю, нет нужды представлять публике Ариэль де Кергантелек. Все наши СМИ много говорили о ней в течение прошлого года, когда она находилась в заключении в тюрьме Флери-Мерожи. Писали, что она была любовницей Александра Дармона; обвиняли в том, что она оказывала на него вредное влияние. Не входя в подробности ведущегося следствия, я попросил бы вас объяснить нам, хотя бы вкратце, отчего вы сегодня публикуете об этом книгу, тогда как ни разу не согласились дать интервью?

Опля! Пиво обращался ко мне как к автору — только этого еще не хватало. Откуда мне знать о движущих мотивах писателей?! Вдобавок я ненавижу позеров, которые представляют свои опусы как долго вынашиваемый шедевр. И я еще не сошла с ума, чтобы признаться, что затеяла все это ради денег, поскольку они мне требовались для уплаты залога. Ни в коем случае нельзя было бить на жалость. В полной растерянности я направила разговор в привычную для себя колею — иными словами, в саркастическую:

— Пресса все рассказывает, все показывает, но именно поэтому ничего не объясняет. Моя книга не описывает внешнюю сторону процесса «Пуату», она отражает его суть, то, чего не видно невооруженным глазом. А еще это портрет тех людей, о которых газеты обычно не пишут. Я имею в виду в первую очередь моего отца. Он был замечательным человеком, и его убила людская низость. Мне хотелось показать, как бесчестные негодяи попирают моральные ценности, которые некоторые из нас все еще уважают. Среди них я, разумеется, числю и себя. Этой книгой я прошу прощения у моего отца.

Пиво не ожидал такой дерзости от записной лицемерки. Он-то собирался включить в свое меню полеты в бизнес-классе, дворцы, восхождения на скалу Солютре и купание в «Royal-Vendôme». Но тут ему пришлось смириться и слушать. Хотя и не слишком долго. Я не стала задерживаться на пассаже о пребывании на острове Монахов. Меня всегда тошнит от буколических сцен, и я не хотела злоупотреблять вниманием аудитории. Поэтому я быстренько перешла от моего прекрасного родимого пейзажа к клоаке, то есть к закулисной стороне Пятой республики — единственной теме, обсуждения которой с нетерпением предвкушал Пиво. Осторожный и проницательный, он для начала отставил Дармона, чтобы сконцентрироваться на самом романтическом персонаже моих похождений — Гарри Сендстере, вызывавшем у него страстный интерес:

— Вот вы пишете: «Его добродетели терялись в его интересах, как реки, впадающие в море». Это меня очень заинтриговало, ведь сейчас именно Сендстера называют самым великим коррупционером, совратившим чуть ли не всю парижскую элиту. Так почему же вы говорите о его добродетелях?

Что делать? Сыграть бедную, невинную, обманутую овечку? Или признаться, что никто не соблазнял меня больше, чем старина Гарри? На телеэкране убедительнее всего выглядит откровенность. Я и сказала правду, нарисовав портрет человека циничного, своеобразного, могущественного и опасного. Пиво спросил, почему же я в таком случае не влюбилась в него, предпочтя Александра. Я и сама давно уже задавала себе этот вопрос. Мой ответ прозвучал спонтанно:

— Я думала об этом, но поняла, что любить Гарри невозможно: у него самая эрогенная зона — его «Я». И я слабо представляла себе, как буду ночи напролет ласкать и тешить его самолюбие.

Все рассмеялись. Я их забавляла. Я напомнила Пиво, что однажды, когда мы с Гарри обедали у «Минкьели», он сидел за соседним столиком. И, желая елико возможно красочнее изобразить Гарри великим коррупционером, рассказала, как он вызвал хозяина ресторана и стал его пугать: мол, если он и дальше будет держать такие низкие цены (а они были неприлично высоки), то скоро ресторан начнут брать приступом. Даже эта низкопробная история прошла великолепно. Зрители хотели получить «настоящую парижанку», и они ее получили. Вслед за чем настал «выход» Александра — по законам классического водевиля. Ибо это единственный возможный способ поговорить о коррупции во Франции. Если вы начнете ею громко возмущаться, вас тут же примут за сторонника крайне правых. В данном случае мой легковесный тон оказался более чем уместен. Думаю, Александр, сидя перед телевизором, вздохнул с облегчением. Ничего страшного он не услышал. Но, заговорив о нем лично, я открыла огонь с первой же фразы:

— Александр — совсем другое дело, в него я действительно влюбилась: он просто гений устного секса…

На какой-то миг я смолкла, в аудитории раздался тихий потрясенный шепот, а Пиво изобразил на лице крайнее изумление. Выдержав паузу, я пояснила свою мысль:

— Я хотела сказать, что стоит ему открыть уста, никто не способен устоять перед обаянием его речи. Когда он говорит об истории или об искусстве, он знает абсолютно все. Когда же рассуждает о людях, то видно, что он всех их презирает; его улыбка скрывает такое зоркое недоброжелательство, от которого никому нет спасения. Общение с ним было крайне пагубно для души, но в высшей степени благотворно для моей эрудиции, да и для здоровья тоже, поскольку он непрерывно заставлял меня смеяться. Я очень сожалела, что со дня моего ареста он не подавал о себе никаких вестей. Это задело меня тем больнее, что еще накануне мы провели вместе целый вечер. Не хочу скрывать от вас, что в тюрьме Флери любой, даже самый скромный знак внимания был для меня величайшей отрадой. Но он не счел нужным оказать мне его. Он даже не написал моей матери письмо с соболезнованиями по поводу смерти моего отца. Вот так. И именно поэтому родилась моя книга.

Поскольку обычно я говорю очень быстро, Симон предварительно провел со мной репетицию. Я должна была произносить каждое слово спокойно, тихим голосом, не торопясь и все время улыбаясь. Эти интонации в духе Бернадетты Субирус[113] недолго обманывали Пиво. В его венах забурлил Audimat[114]: вот он, желанный миг, сейчас я уничтожу своего бывшего любовника. Заранее плотоядно облизываясь, он подбросил в беседу несколько щепоток соли, как хорошая кухарка в кипящий бульон. Одно его слово, и меня понесло. Целых десять минут я вываливала на аудиторию воспоминания о романе с таким Александром, чья знаменитая этика социалиста осталась стопроцентно чистой и незапятнанной, поскольку никогда и ничему не служила. Когда Пиво наконец выразил удивление внезапным всплеском моего нравственного сознания, я, еще не остыв, возразила:

— А почему, собственно, я должна стыдиться того, что летала на частных самолетах или жила в роскошных гостиницах? Такие радости существуют именно для простых людей — в утешение за то, что они не стали сильными мира сего. Это Александру следовало бы задаться вопросом, что он делает, а не мне…

Шли минуты, и я, к счастью, вовремя вспомнила о матери, которая, наверное, совсем изошла от гнева. Настал миг смертельного удара. Как там говорили наши дорогие братья-римляне: «Omnes vulnerant, ultima necat»[115]? Пора было выпускать отравленную стрелу — теперь или никогда. И я выпустила ее — эдак походя, как бросают незначительное замечание:

— Есть вещи, о которых я вообще не жалею. Например, Александр был для меня превосходным наставником в области европейской цивилизации. Только мой отец умел изображать прошлое таким прекрасным, как это делал Александр. Я никогда не забуду наши с ним поездки в Прагу, во Флоренцию, в Саламанку… Куда же еще… Ах да, в Лугано, конечно, город, где он так любил провести несколько часов…

Готово! Теперь Лекорр знал то, чего я ему никогда не рассказывала на допросах. Зло свершилось. Я вежливо ответила на вопросы других гостей студии и закрыла тему. Когда молодой философ завел взволнованный рассказ о процессе Барби, я, очень довольная исполненным номером и тем, что все уже кончено, слушала его вполуха. После его выступления Пиво вверг меня в сильное замешательство, спросив, действительно ли я верю в нравственную пользу громких юридических спектаклей. Поскольку все ожидали моего процесса, эта была явная ловушка. Но, если он думал, что я унижусь до выклянчивания снисхождения, он меня плохо знал. Я послала республиканскую «нравственную пользу» ко всем чертям:

— Нет, не верю; я ненавижу эти гуманистические шоу и считаю их абсолютно непродуктивными, напротив. Все это напоминает московские процессы, и общественность автоматически становится на сторону обвиняемых. Вам объявляют, что сейчас введут убийцу-гестаповца, а в зал вползает старичок божий одуванчик, такой высохший, что слышно, как у него суставы скрипят, когда он встает для ответа на вопрос. Создается впечатление, будто стреляешь по машине скорой помощи. Результат трагичен: чудовище пробуждает жалость.

На что они надеялись? Что я стану петь дифирамбы правосудию, которое шесть месяцев мариновало меня за решеткой, пока Александр жировал на воле? Неужто они считали меня такой идиоткой? Впрочем, я твердо намеревалась высказать все, что думаю. Философ поддержал мою позицию. Вот его я находила все более и более сексапильным. Что касается англичанина, этого я совсем не слушала. Мне было лень даже пальцем шевельнуть. Я сдала свой экзамен, прошла испытание. Отныне о моей «Ариэли» будут говорить и говорить. Я уже мечтала о том, как она возглавит список самых продаваемых книг. И это мне тоже удалось. Она действительно стала первой. На долгие недели!

Глава VIII

Как-то утром, в начале июня, мэтр Кола заехал за мной на машине. Он хотел о чем-то поговорить и предложил с этой целью прогуляться в Версальском парке. Почему бы и нет? Меня возил туда отец, когда я еще маленькой девочкой впервые приехала в Париж. И мы с ним ездили туда еще дважды. Последний раз пришелся на вторник: мы забыли, что в этот день дворец закрыт, и нам пришлось спуститься в парк. Ни красок, ни ароматов, только холодный свет да ледяная стужа. Стоял декабрь-месяц, и все застыло, все было мертво, время как будто остановило свой бег, а Большой канал терялся в тумане… Но это зимнее забытье ничуть не опечалило моего отца — напротив, добавило ему энтузиазма. Стоя в безлюдном притихшем парке, он населил аллеи персонажами, взятыми из прошлого. Там, где я видела одни только замерзшие фонтаны, он описывал водные празднества, яркие фейерверки и галантные похождения герцога де Лозена. По сути дела, в глазах отца привлекательность какого-то периода истории, места или человека состояла именно в его отсутствии на данный момент. В результате он никогда не рисковал разочароваться, например, в XVII веке. Он любил все, что не внушало ему страха. И в тот день, как мне показалось, готов был запеть от радости.

Мэтр Кола приехал ко мне в огромном «мерседесе», слишком большом и кричащем для такого хрупкого, утонченного человека, совершенно не похожего на нувориша. Как бы извиняясь, он объяснил мне, что этот «танк» служит ему для поездок на судебные заседания в провинции. Мы ползли по западной автостраде со скоростью 80 километров в час, и при этом он утверждал, что тратит ровно час, чтобы доехать до Руана, и не больше двух — до Тура. Просто анекдот да и только: я отдала свою судьбу в руки этого адвоката, при том что не верила ни одному его слову. Больше того: он и сам не питал ко мне ровно никакого доверия. Выход «Милого друга Ариэли» оскорбил его до глубины души. Будь он предупрежден, он бы наверняка не пропустил некоторых признаний, которые, по его мнению, в конечном счете грозили обернуться против меня самой. Он, конечно, был прав, но шестимесячное сидение во Флери принесло свои плоды: отныне я знала, что судить будут не мое досье (очень бедное), а мою персону (очень богатую). И потому сама позаботилась создать собственный, вызывающий симпатию имидж: хорошо воспитанная особа с чувством юмора, слегка шалая и совершенно не постигающая интриг всемогущих людей, встреченных ею на жизненном пути. Ни в коем случае не следовало изображать хитрую интриганку времен Пятой республики; отныне я носила венец кроткой очаровательной жертвы, которая никого не винит в случившемся. Это бесстыдство не слишком смущало мэтра Кола.

— Для людей непонимающих тут все непонятно. Для всех других виновато наше время. Если судьи принадлежат к этой второй категории, ваш замысел может оказаться удачным. Я тоже буду придерживаться этой версии.

Он был подозрительно сговорчив. Мне следовало бы насторожиться. Шагая по аллеям, ведущим к Трианону, он взял меня под руку. Все-таки в нем чувствовался некий шарм, и он пользовался им — редко, но умело. Он смог бы расположить к себе даже злейшего врага. Может быть, сейчас именно я и была таковым? Он дал мне это понять в свойственной ему манере, туманной и иронической, шутливой и угрожающей:

— В общем-то, вы оказались чудесной клиенткой. Никогда еще пресса так часто не упоминала мое имя, а кроме того, вы на редкость соблазнительны. Мне кажется, я питаю слабость к женщинам, которые что-то скрывают от меня.

Я не смогла удержаться от лукавого ответа:

— В таком случае, мэтр, наша идиллия только начинается. Вы меня будете просто обожать.

Этого-то он и боялся. Но и у него имелось в запасе еще много тайн от меня, и, если даже я упустила это из виду, доказательство было мне представлено в тот момент, когда мы огибали бассейн Латоны, гонимой богини, рассеянно созерцавшей четыре водоема, где бронзовые пейзане омывали свои крепкие тела в струях фонтана, среди полчищ лягушек. Внезапно у мэтра Кола зазвонил мобильник. Учтиво извинившись, он знаком попросил меня идти дальше, в сторону Оранжери[116], и я продолжила прогулку в одиночестве. Мне вспомнилась одна фраза моего отца. Он утверждал, что строгий силуэт этого здания портит парк, делая его конфигурацию очевидной с первого взгляда, тогда как в действительности он таит в себе немало сюрпризов. Ну что вам сказать: он даже не подозревал, насколько был прав, ибо в этот знаменательный миг передо мной явился — угадайте кто? — Александр!

Мы не имели права встречаться, но, видимо, его очень соблазняла мысль нарушить запрет Мишеля Лекорра. В июне-месяце на берегах Большого канала собирается больше фотоаппаратов, чем во всех других местах Франции вместе взятых. Однако если он так отважно попирал мораль, то мог пренебречь и осторожностью. Он явно наслаждался своей дерзкой выходкой денди, скучающего по запретным играм. Приятно удивленная, я шагнула вперед и протянула ему руку. Он предпочел не пожать, а поцеловать ее. Это меня не удивило. Он терпеть не мог естественных движений. Среди этих подстриженных рощиц он держался как вельможа при дворе. Остроумное словцо, элегантный жест, и он уже видел себя Королем-Солнце. Я умерила его пыл: нужно было приступать к общению постепенно, шаг за шагом. Да он и сам понимал, что нельзя торопить события, и с первой же минуты призвал на помощь нашу заслуженную дуэнью — культуру, спросив, какую площадь, по моему мнению, занимают версальские водоемы. Я понятия не имела. Ответ: 23 гектара. В нем было что-то от садовника, он любил украшать природу словами. Говоря о колоннаде пестрого мрамора, возведенной Ардуэном-Мансаром, он объявил, что Ленотр[117] терпеть ее не мог и представил это сооружение королю как «масонский сад»[118]. Правду ли говорил Александр? Не знаю. Но даже если он это выдумал, то выдумка была хороша, и я, как прежде, зачарованно слушала его. Спустя минуту, ободренный моей вежливостью, он положил руку мне на плечо. Это уже было лишнее. Я тут же сухо поставила его на место:

— Александр, будьте любезны не прикасаться ко мне. Вам это может показаться странным, но, если бы я взяла вас под руку, мне показалось бы, что я пью из грязной чашки.

Такие пустяки его не смущали, он и глазом не моргнул. Если он хотел этим жестом разведать обстановку, то моя прямота упростила эту задачу. В ответ он всего лишь предложил мне идти дальше. Почему бы и нет? Мы же не состояли в какой-нибудь банде из предместья и не собирались полосовать друга друга бритвами. Нам следовало соблюдать законы нашего круга, а именно вести войну тихим голосом, величая друг друга на «вы». Тем более что он хотел предложить мне мир. И предложил, как только нашел каменную скамью в тени, где было удобно излагать свои условия.

— Моя дорогая, правосудие больше не выпустит нас из своих когтей. К счастью, оно не располагает ничем серьезным. Пара рисунков XVIII века, гостиничные счета, легкие нарушения идеальной морали… Наши адвокаты расправятся с этим в один присест. Если только следователь Лекорр не вытащит из нас действительно порочащие признания. Я хочу просить вас об одном: не свидетельствуйте против меня. В благодарность за это я буду очень щедр. Вы же понимаете, что ваши комиссионные были всего лишь каплей в море. Лаборатории не поскупятся на вознаграждение. Ваш друг Сендстер может многое порассказать на данную тему. Да и мне самому кое-что известно по этому поводу. Единственное условие: мы оба молчим. Поэтому я и прошу вас: ни слова больше. Взамен вы получите от нас ту же сумму, какую Лекорр заморозил на вашем счете в Лугано. Более того, мы ее округлим.

Люблю ясность. Это моя слабость. Тут все было предельно ясно. Возмущенная такой наглостью, я тем не менее остереглась посылать его к черту. Я люблю также и размышлять. Это моя вторая слабость — всегда медлить с ответом. И я подумала: миллионов у меня и так предостаточно. Проблема не в том, как их «округлить», а в том, как перевести во Францию те, что лежат на тайных вкладах в Лозанне. От Александра я ждала не денег, а извинений, хотя это слово не входило в его лексикон. Сколько раз он объяснял мне секрет успеха своего хозяина, Франсуа Миттерана: «Никогда не признавать свою вину, ни в чем не уступать, не показывать противнику свои слабые стороны, использовать любые преимущества». Вынудить Александра признать свою вину было не легче, чем заставить льва мяукать. На это нечего было и рассчитывать. И все же я кротко предложила ему:

— Мой дорогой, мы с вами, кажется, говорим на разных языках. Мне нужно, чтобы вы обелили имя Кергантелеков, признали, что я была вашей официальной, общепризнанной любовницей, с нежностью вспомнили о трех годах, прожитых нами вместе. Вы должны объявить, что я была замешана в этот скандал помимо воли — бедная маленькая стрекоза, не по своей вине угодившая в муравейник. Мне очень не понравилось, когда «Экспресс» выставил меня ничтожной шлюшкой. А свои банковские дары можете оставить при себе. Лучше найдите средство реабилитировать имя моего отца.

Бедный папа, зачем только я использовала его для своих низких махинаций? Александр был ошеломлен. Оба его глаза пронзили меня как Испуг и Ярость — один растерянный, другой сверкающий. В схватке с профсоюзами своего министерства или с мстительным журналистом он умел глотать оскорбления с видом довольного гурмана, но с бывшей любовницей!.. Он взорвался. Ему было явно не до сантиментов:

— Сделайте милость, перестаньте хныкать! Оставьте в покое свою родню. Это непристойно. И вообще, давайте забудем о чувствах. Вы уже основательно подпортили мне карьеру, но я не позволю вам разрушить мою семью. Даже не надейтесь, что я буду описывать наши отношения в тех словах, которых вы от меня ждете: моя жена этого не перенесет. И мои дети тоже. Лучше обдумайте как следует мое предложение. Прежде вы не стеснялись говорить о деньгах.

Его жена! Только ее мне и не хватало! Теперь этот бедный перепуганный мещанишка спасается в тени ветвистых рогов святой, которую нагло обманывал в течение двадцати лет. Да еще и детишки! Ладно, поговорим и о них. В честь пятилетия младшего он устроил в министерстве праздничный ужин с тремя свечками на столе. Это подлое двуличие разозлило меня, но, к счастью, внушило не отвращение, а сладкое предвкушение мести. Он терял почву под ногами. И нужно было срочно покинуть этот «плот «Медузы». Я попросила его позвонить мэтру Кола. Как я и предвидела, это не составило проблемы. Тридцать секунд спустя предатель, заманивший меня в ловушку, уже был на месте. Когда я спросила его, что он думает о предложении Александра, он даже не спросил, в чем оно состоит. Я оценила его искренность. И еще больше — его ответ:

— Мне хотелось бы обсудить это с вами наедине. А затем я передам наше решение господину Дармону. Давайте хорошенько подумаем, прежде чем прекратить игру. Господину Лекорру хватит дел еще на долгие месяцы. И, когда он завершит свои исследования, поверьте мне, никто уже ничего не поймет. Правосудие работает на манер сумасшедшего садовника: оно делает вид, будто заботится об истине, но при том копает так глубоко, что вырывает корни, один за другим. Так что торопиться нам совершенно не нужно.

В общем, он в скрытой форме советовал мне не говорить «да». Может, он просто переметнулся на мою сторону? Меня-то это устраивало, но я сделала вид, будто ничего не заметила. Главное — не насторожить Александра. И бежать, бежать отсюда поскорее. Мне совсем не улыбалось попасть в объектив в его обществе: ни к чему было искушать судьбу. Поэтому я распрощалась с ним по всей форме и направилась в сторону дворца, позволив мэтру Кола, в свою очередь, потчевать меня своей эрудицией, как вареньем. Он рассказал, что, когда Людовик XIV предложил Ленотру дворянский титул, версальский садовник выбрал для своего герба три улитки, кочан цветной капусты и мотыгу. Его смирение поумерило ярость герцогов, возмущенных необходимостью принимать в своем обществе слугу. Моего адвоката это приводило в восторг:

— Ну и ловкач же этот Ленотр! Он возделывал почву этикета с тем же тщанием, что и свои огороды. В Париже такая наигранная скромность способна отворить любые двери.

Совершенно верно. Но я была совсем другой. Я угодила в высшие сферы, как колючка, которая ранит и обдирает все, чего коснется. И чувствовала себя в этой роли прекрасно. В тот же вечер после ужина я снова приступила к своим низким делишкам в компании зловредной вдовы моего отца, и мы с ней, хватаясь за бока от смеха под испуганным взглядом Фабриса, состряпали письмецо, на которое меня вдохновило двуличие моего бывшего любовника. Мне даже не пришлось ничего выдумывать, я просто повторила все гадости, которыми он десятки раз делился со мной по поводу того или иного человека. Я только изложила их на свой манер, расширив и исказив!

Дорогая моя Ариэль,

полная катастрофа! Моя секретарша только что напомнила мне, что в ближайший уикенд Вивиан отмечает свое сорокалетие. Судя по тому сколько времени она мне надоедает, я бы дал ей все 60. Увы-увы! Поскольку мне понадобится ангельское терпение, чтобы переносить ее общество целых двое суток, я решил увезти ее в Венецию. Хотя, как ни прискорбно, у бедняжки нет ровно ничего общего с тамошними знаменитыми куртизанками. Сам Казанова заснул бы в ее объятиях. Она любит только свои четки. Я даже не хочу знать, сколько она жертвует на церковь: эти суммы ужаснули бы даже фирму «Пуату». Но делать нечего, она искупает мои грехи, а я в этом ох как нуждаюсь. Что ж, буду молиться за Вас, ибо прогулки с Вивиан сюрпризов не обещают: она будет таскать меня из церкви в церковь. Вот уж действительно паломничество, или, вернее, путешествие на край скуки[119]. Что же касается нашего сьюта в «Даниэли», не ревнуйте: она превратит его в часовню. Стоит мне подойти к ней, как она крестится. И если каким-то чудом мне все же удастся принести жертву на алтарь Любви, обещаю посвятить ее Вам. Вы же знаете, что я люблю только Вас. Угадайте, что мне больше всего нравится в Вашей очаровательной особе? Широкий взгляд на вещи. Вспомните же о нем в следующий уикенд!

До скорого свидания,

Александр

Мне следовало бы устыдиться. Александр никогда не стал бы унижать таким образом мать своих детей. Он относился к жене с уважением; по его словам, она умела делать только одно — добро своим близким. Но он упоминал о ней в исключительных случаях, боясь произносить ее имя — то ли из суеверия, то ли ради того, чтобы чудо не кончалось. Он обожал хвастаться своими былыми приключениями, но совершенно не переносил, когда я задавала вопросы об этой Мадонне. Однако все дело в том, что я, особа легкомысленная и мстительная, никак не походила на Вивиан Дармон. И, в противоположность ей, умела наносить раны своим близким. В это письмо я вложила то же коварство, с каким Александр относился к своему окружению. Написанные там слова были его словами, и тон был его тоном, его супруга наверняка узнала бы их. Я была уверена, что нанесу ей смертельную рану, но моя рука не дрогнула. И рука моей матери тоже. Она заботливо сохранила все конверты от бесчисленных записочек, которые присылал мой высокопоставленный любовник. На одном из них стояла дата 18 мая 1989 г. — за три дня до сорокалетия его жены. Переписав письмо начисто, мы аккуратно сложили его и сунули в этот конверт. Вслед за чем откупорили бутылку «Вдовы Клико».

Вопреки нашим ожиданиям, Париж не набросился на этот последний эпизод моего дела. Когда я наутро в полном восхищении от своей фальшивки позвонила Франсуа, его шеф отказался публиковать сей документ. Эти ханжи из «Матча» сочли его грубой работой. Я поняла, что нужно было действовать более ловко, как в бильярде, где бьют по красному шару, чтобы он столкнул в лунку белый. И как вы думаете, кто клюнул на мою приманку? «Экспресс»! На протяжении многих месяцев журналист, который брал интервью у Александра, умолял меня дать ему аудиенцию. Я пригласила его к себе и в разговоре мимоходом всучила свою «бомбочку». Как я и опасалась, он не воспроизвел письмо полностью, только процитировал из него три фразы. Но — и это я тоже предусмотрела — ярость Александра достигла предела. В бешенстве он потребовал права на опровержение и тем самым привлек внимание прессы к этим строчкам; не будь этого, остальные газеты ничего не заметили бы. Я же, в свой черед, выразила свое возмущение в радиоинтервью. Этот вопрос — писал он или не писал гадости о своей жене? — раздулся до государственных масштабов. Даже «Монд» и тот заинтересовался этим делом. И тогда, разумеется, хитрый «Матч», якобы с благородной целью информировать общество, взял на себя задачу напечатать письмо целиком. Три дня спустя агентство «Франс Пресс» сообщило, что супруга Александра Дармона подала на развод. На сей раз он остался в полном одиночестве. Мне оставалось лишь подтолкнуть его, чтобы сбросить в пропасть. Но я не спешила, я дала время каждому, кто мог нанести ему удар. Его бывшие друзья оказались самыми свирепыми врагами. Со всех сторон звучали требования о его отставке. Вот когда я наведалась в «Калькутта Шик», и Раджив разослал во все редакции копии фотографии, на которой Александр выходил под ручку с Гарри из банка «Сен-Бернар». На следующее утро снимок появился во всех периодических изданиях.

А еще через день Александр Дармон подал в отставку с поста председателя Высшего совета. Это случилось 21 июня 1992 года. В первый день лета![120]

Эпилог

Каждое утро на протяжении пяти лет, выглядывая из окна, я видела вдали, за площадью Дофины, ступени Дворца правосудия, широкие и величественные, как гигантская лестница святилища, где совершались человеческие жертвоприношения. Эти ступени ждали нас. Укрываясь за стеной юридических хитросплетений, Поль и Александр сделали все возможное, чтобы оттянуть начало процесса. И только я одна не ставила палки в колеса судебной машины и не осуждала следователя Лекорра. Я вообще больше не делала никаких публичных заявлений. Когда «Милый друг Ариэль» возглавила список продаж, я решительно отстранилась от прессы и повела себя тихо и мирно, как домашняя кошка. К чему разъяснять читателям мои добрые намерения? С тем же успехом можно описывать краски слепому. Раньше я бы и сама не поверила, что способна на такое. Мне уже не требовалось доказывать свою невиновность. Поскольку мое скромное поведение вызвало симпатии общества, пребывание во Флери казалось людям вполне достаточным наказанием. Однако, если я хранила молчание, это не значит, что в душе я не бесновалась. Я хотела этого процесса, я исступленно ждала его, проклиная медлительность правосудия, которое ползло к развязке, как улитка по кочану салата. К счастью, судьба не дремала. Неожиданно Министерство юстиции решило перевести председателя нашего суда в другой, апелляционный. Но этот человек не меньше моего жаждал устроить из данного дела громкий спектакль. И не собирался упустить случай сыграть лучшую роль своей жизни. В конце апреля 1997 года он открыл процесс.

Единственным отсутствующим был Гарри. Как это получилось, никто не знал, — тайна, покрытая мраком. Когда Франции понадобилось экстрадировать из Уругвая Жака Медсена[121], она так не валандалась. В нашем же деле власти не проявляли никакого рвения. Никто не ведал, где скрывается мой старый друг. А главное, никто и не спешил его разыскивать. Его отсутствие устраивало всех, особенно Поля и Александра, но также и Мишеля Лекорра: появись Гарри, и ему пришлось бы начинать всю работу с нуля. А он этого отнюдь не жаждал. Вдобавок, появившийся Гарри тут же лишил бы судебных чиновников первых ролей. И это была бы катастрофа. Так что все прекрасно обошлись без него. Американские корреспонденты сделали вид, что возмущены таким разгильдяйством. Ну да ничего, у нас тут, слава богу, не Соединенные Штаты! Вот так-то. И тамошние журналисты тоже не больно-то шустры: сорок лет прошло со смерти Кеннеди, и до сих пор ни одна газета не обнаружила настоящих убийц. Да-с, господа, пресса вовсе не так хороша, как о ней думают!

Следовало ли мне явиться во Дворец правосудия одной или вместе с близкими? Мы долго обсуждали этот вопрос и в конечном счете решили пустить в ход все средства. Каждое утро я проходила перед камерами вместе с моей матерью, священником с острова Монахов (в сутане!), Фабрисом и нашей дочкой Жюстиной — к тому времени ей исполнилось три года. Ну и еще, конечно, с Беа. Выйдя из Флери, она пошла работать ко мне в агентство. Газета «Либерасьон» опубликовала рассказ о ее жизни, «Канал Плюс» взял у нее интервью. Она говорила обо мне как о святой. Это у многих вызвало смех, хотя и вполне доброжелательный. Ярлык комедиантки прилип ко мне так же прочно, как болячки к щекам больных герпесом, но, по крайней мере, все убедились, что у меня имеется прочный тыл в виде семейного клана. Чего нельзя было сказать о двух моих подельниках. Поль развелся с женой, Александр тоже, и никто не сопровождал их на заседания. Разумеется, им хотелось избежать сходства с мафиози, чьи жены, матери и сестры являются в зал суда в норковых манто, когда крестные отцы оказываются на скамье подсудимых. Но этим они доказали только одно — что мафия сильно изменилась. Одиночество усугубило их вину: даже близкие отринули эту парочку продажных богов, загремевших со своего Олимпа. Излишне уточнять, что их сторонились как зачумленных. На первом же заседании они было направились к моей матери, чтобы поздороваться; она повернулась к ним спиной. Если они думали, что она бросит спасательный круг тонущим бандитам, то сильно просчитались: для таких в ее сердце не было жалости. И, когда Александр смотрел в сторону моей матери, я знала, что его лицо обжигает исходящий от нее ледяной холод.

Суд продолжался семь дней. Поль оспаривал каждый пункт обвинения. Он был готов вывернуться наизнанку, лишь бы снять с себя ответственность за содеянное. Александр — тот даже рта не раскрыл. Устроившись в своем кресле, он с самого начала сидел с полузакрытыми глазами, точно зритель, дремлющий на фильме, который знает наизусть. Если ему не нравилась какая-нибудь реплика Поля или одно из моих свидетельств, он отметал их легким движением руки, высокомерным, неспешным, гибким и презрительным. При такой позиции ему трудно было блеснуть умом. А надменный вид коробил присутствующих и сильно вредил его защите. Адвокату Александра пришлось умолять его отвечать судьям. Его адвокат, как же! Вернее было бы сказать, один из его адвокатов. Их тут была целая команда — четверо. Плюс трое, защищавших Поля. И эта деталь тоже обернулась против них. Особенно когда эту компанию сравнивали с моим дорогим мэтром Кола, который сидел за своим столиком в единственном числе, улыбался, был лаконичен и блистал точностью и остроумием. Ибо, не будем лицемерить, все предатели именно таковы. Убедившись в безнадежном поражении Александра, он тут же перебежал в мой лагерь и предался мне телом и душой. Самым ценным его козырем было то, что он досконально знал стратегию Александра. И как бы случайно все время успевал перебегать дорожку его адвокатам. Все шло прекрасно. Публика глухо роптала всякий раз, как защитник Поля или Александра упоминал книгу «Милый друг Ариэль». Еще немного, и меня бы вынесли из зала на щите. К счастью для правосудия и для меня (по канонам парижской комедии я должна была играть роль жертвы), заместитель генерального прокурора Республики был начеку. Он подверг меня безжалостному, свирепому допросу: по его словам, я продавалась, я изолгалась, и он ни на йоту не верил в мою наивность. Это была настоящая пытка, правда, короткая и в какой-то мере даже успокаивающая: он ни разу не подверг сомнению мои довольно туманные разъяснения по поводу денег, исчезнувших со счета в Лугано. Поскольку даты банковских операций непреложно доказывали, что я не могла снимать эти суммы лично, прокурор сделал логический вывод, что они попали в другие карманы — скорее всего в карманы Гарри, как подсказали Поль и Александр. В любом случае этот пункт не очень интересовал прокуратуру. Я была для прокурора мелкой сошкой, а он готовился к охоте на более крупную дичь. Эта роль предназначалась обоим моим сообщникам.

На них обрушились все самые громкие, самые высокопарные обвинения: продажные политики, развращенные карьеристы, прибегавшие к гангстерским методам. Каждая из этих филиппик отдавалась вдали скрежетом тюремного засова. Наконец-то правосудие в лице своего представителя могло сполна расквитаться за те инсинуации, которые Александр, как и сотни других политиков, годами изливал на него. К концу своей речи государственный обвинитель до того обезголосел, что ему пришлось выпить целый стакан воды прежде, чем произнести заключительную часть: «Нет, Франция не подчинена диктату судей. Нет, судейские чиновники не хотят узурпировать власть. Нет, мы не жаждем крови. Просто изменились времена. И нынче, когда безудержный цинизм нагло правит бал у нас в стране, когда у нас царят произвол и сила, а не право, я вижу лишь одно оружие против этого зла, и оружие это — Закон, Закон с большой буквы. И я здесь для того, чтобы провозгласить конец безнаказанности».

Если до сих пор мы думали, что правосудие придерживается политики разумного балансирования, уравновешивающего пороки и добродетели, сиречь хороших людей и плохих, то прокурор быстро расставил все точки над «i». Он вознамерился устроить разборку, которая запомнилась бы на века: по выходе из Дворца Франция будет очищена от преступников. Вместо того чтобы хоть изредка заглядывать в досье, он декламировал свою речь с видом римского императора, открывающего празднество Флоралий. Эта напыщенная лирика могла бы вызвать смех в зале — ничуть не бывало. Он огласил свои требования наказания в мертвой тишине. Александр и глазом не моргнул, Поль зашатался, и ему пришлось опереться на одного из своих адвокатов. Меня он решил покарать штрафом в 2,5 миллиона франков и годом тюрьмы. Предварительное заключение покрывало этот срок. Так что мне оставалось только выписать чек. Доход с продаж «Милого друга Ариэль» помогал мне сделать это без всякого ущерба для себя. Я не стала оспаривать приговор. Поль и Александр, получившие, соответственно, пять лет и три года тюрьмы, имели право подать на апелляцию. Но это уже без меня. Отныне их дело перестало быть моим. На следующий же день после суда я уехала на остров Монахов. И там пошла на могилу отца. Одна.

Солнце сияло где-то там, над облаками, и его лучи, изредка пронизывая их серую вату, с волшебной четкостью обрисовывали контуры морского побережья. Так и хотелось сказать, что его свет «кладет последние мазки» на эту картину. Море, скользившее между островками блестящей змеей в яркой чешуе отблесков, огибало справа крутобокий, поросший липами мыс и, подобравшись к его левому боку, лизало высокую крепостную стену, стоявшую по колено в воде. В воздухе пахло сухой листвой. Чайки с криками вальсировали в небе. Моя жизнь начиналась сызнова. Отныне я была богата и свободна. Даже мои мечты и те окрасились в радужные оттенки роскоши: глядя на залив, я вдруг вспомнила Швейцарию и подумала, что там, как и здесь, серебро небосвода отражается в серебре озер, как россыпь серебряных монет. Если существует вечная жизнь, мой отец, наверное, счел меня в этот миг неисправимой. Но я-то его хорошо знаю: он, как всегда, оправдал бы меня.

Мое сердце должно было бы трепетать от счастья, а оно молчало. За прошедшие пять лет, пока меня пинали и обливали грязью в сотнях статей, я превратилась в евнуха среди оргии сладострастников. Мне довелось увидеть Париж в его истинном свете — пир каннибалов, которых стараются накормить лапшой. Теперь этот город внушал мне отвращение. Подумать только: некоторые из его обитателей приклеивались к столу власти намертво, как выплюнутая жвачка, и больше не двигались с места. Они считали, что жизнь прекрасна, когда им удавалось жировать «за счет фирмы». Меня тошнило от моей истории. Дни проходили, но я решила остаться на острове Монахов еще ненадолго. Я отказалась от хлеба и вина. Потом от масла, сливочного и оливкового. Распрощавшись с лимонами, я уже ни о чем больше не думала. По утрам я бегала в течение часа. Потом стала бегать и вечерами тоже. Мне нужно было очиститься. От чего? От воспоминаний. Это было похоже на умерщвление плоти. По прошествии какого-то времени это превратилось в свою противоположность, в подлинное наслаждение. Мне все еще хотелось быть красивой, но я не желала быть ничьим другом. Ни другом, ни врагом. И, главное, играть какую бы то ни было роль. Я могла бы стать счастливейшей из доисторических женщин, живя на маленьком островке в полном одиночестве, отрезанной от всего мира. В моем сердце не осталось ничего — ни морали, ни надежд, одна лишь печальная усмешка женщины, которой все стало безразлично, которая прошла через все, хотя зашла не так уж и далеко. Одиночество в Кергантелеке походило на жизнь в раю; иногда мне хотелось вонзить ногти в землю, чтобы они пустили здесь корни. Увы, даже рай имеет свои адские стороны. К чему мне здесь свобода? Я понятия не имела, что с ней делать. Если вдуматься, мне нужно было только одно — не расставаться со следами жизни моего отца. Вот кого мне не хватало.

Господи, до чего же мне его не хватало! Ведь это я сгубила его. И мы даже не успели сказать друг другу «до свидания».

Примечания

1

Морбиан — приморский департамент на западе Франции, в Бретани.

2

Жоашен Дю Белле (1522–1560) — французский поэт, один из основателей «Плеяды» — французской поэтической школы эпохи Возрождения.

3

В 1814 г. в Фонтенбло император Наполеон Бонапарт подписал первое отречение от престола и попрощался со своей старой гвардией.

4

ПГД — президент — генеральный директор.

5

QI (quotient intellectuel) — интеллектуальный уровень (франц.).

6

ENA (Есоlе Nationale d'Administration) — Национальная школа администрации во Франции.

7

Катон Старший (т.н. Цензор) Марк Порций (234–149 гг. до н.э.) — римский политический деятель, бичевавший пороки общества.

8

Вуэ Симон (1590–1649) — французский живописец и гравер.

9

Мистер Бин — герой одноименного английского комического сериала.

10

Fashion victims — жертвы моды (англ.).

11

СЗД (UDF — Union pour la Défénse de la Democratie) — Союз в защиту демократии, партия, созданная в 1978 г. для поддержки политики президента Жискара д’Эстена.

12

Эннбон — город в Бретани, в департаменте Морбиан.

13

В 1966 г. Миттеран провел в городе Эпине съезд левых сил, на котором была создана Федерация демократических и социалистических левых сил (La Fédération de la gauche démocrate et socialiste — FGDS).

14

Битва при Эйлау (Восточная Пруссия, 1807 г.) между армией Наполеона и армиями России и Пруссии окончилась гибелью 40 тысяч солдат с обеих сторон.

15

Набивная материя, производящаяся на первой во Франции фабрике набивной мануфактуры, построенной в 1759 г. в коммуне Жуи-ан-Жоза.

16

Носферату — вампир в фильме «Носферату — симфония ужаса» нем. режиссера Ф. В. Мурнау.

17

Шатобриан Франсуа Рене, виконт де (1768–1848) — французский писатель и политический деятель. Уроженец Бретани.

18

Лесюэр Эсташ (1617–1655) — французский живописец и рисовальщик.

19

Home, sweet home — дом мой, милый дом (англ.).

20

Хирш Робер (р. 1925) — французский актер. Господин де Пурсоньяк — главный герой одноименной пьесы Мольера, наивный провинциал.

21

Полковник Бруйяр — псевдоним французского писателя, автора шпионских романов Пьера Нора (1900–1985).

22

Бечевая дорога (бечевник) — тропа, проложенная вдоль реки или канала для лошадей, которые тащат по воде баржу.

23

Коро Жан-Батист Камиль (1796–1875) — французский художник и график.

24

Кнокке-ле-Зут — морской курорт в Бельгии.

25

Мадам Вердюрен — одна из героинь эпопеи М. Пруста «В поисках утраченного времени», выскочка из богатой буржуазной семьи.

26

Сегела Жак — крупнейший специалист по политической рекламе и избирательным технологиям.

27

«Лицо» фирмы Mamie Nova, производящей молочные продукты.

28

Хоппер Эдвард (1882–1967) — американский художник.

29

Перретта — героиня басни Лафонтена «Молочница и молочный горшок», которая, неся горшок молока на продажу, мечтала, сколько она накупит на вырученные деньги, но в конце концов разбила горшок.

30

Св. Франсуа де Саль (1567–1623) — французский теолог, епископ Женевы.

31

Севинье Мари де Рабютен-Шанталь, маркиза де (1626-1696), — знаменитая французская писательница-эпистолограф, автор «Писем», интереснейшего документа XVII века.

32

Ревнители культа древнего египетского бога мудрости Тота считали павиана священным животным.

33

Скала в горной местности департамента Сона-и-Луара.

34

Даниэль Миттеран — жена президента Миттерана.

35

Клюни — городок в департаменте Сона-и-Луара.

36

«Геспериды» — модный кемпинг в Этреши (деп. Сена-и-Уаза).

37

В районе Монте-Кассино (Италия) в 1944 г. шли кровопролитные бои между немецкими и союзными войсками.

38

Берхтесгаден — резиденция Гитлера в баварских Альпах.

39

Великий поход — марш, организованный в 1935 г. Мао Цзедуном для свержения режима Чан Кайши.

40

«Пари-Тёрф» («Paris-Turf») — газета, пишущая о скачках.

41

Шардонн Жак (псевдоним Жак Буттело) (1884–1968) — французский писатель и эссеист, автор романов о супружеской любви.

42

Шантеклер — герой одноименной сатирической пьесы Э. Ростана (1868–1918).

43

«Леруа-Мерлен» — крупнейшая французская строительная компания.

44

«Содом и Гоморра» — один из романов эпопеи М. Пруста «В поисках утраченного времени» (1922).

45

Имеются в виду романы эпопеи М. Пруста «В поисках утраченного времени» — «У Германтов» (1921) и «Под сенью девушек в цвету» (1918).

46

Carpe diem — пользуйся днем настоящим (лат.), цитата из «Од» Горация.

47

«Кружок исчезнувших поэтов» — детективный роман американского писателя Н. Г. Клейнбаума.

48

Название площади Де Лис (des Lices) созвучно со словом «délices» (радости).

49

«Сатирикон» — роман римского писателя Петрония (I в. до н.э.), бичующий людские пороки.

50

Поппея — жена римского императора Нерона, убитая им.

51

НРС (RPR — Rassemblement Pour la République) — Народно-республиканский союз, политическая партия голлистского толка, созданная Жаком Шираком в 1976 г.

52

XVIII округ Парижа заселен в основном беднотой.

53

Декантировать — значит осветлять вино, отделяя его от осадка.

54

Констан Бенжамен (1767–1830) — французский писатель, публицист, политический деятель.

55

МО — марсельский футбольный клуб «Олимпик».

56

Грант Улисс Огастес (1827-1892) — американский генерал, главнокомандующий армией северян. Президент США (1869-1877).

57

В XIX округе Парижа проживают в основном беднота и иммигранты-маргиналы.

58

Шатобриан — здесь: жареное говяжье филе.

59

Куру — река во французской Гвиане.

60

Люсьен де Рюбампре — герой романа Бальзака «Утраченные иллюзии».

61

Сирил Коллар (1957–1993) — французский кинорежиссер.

62

Речь идет об облавах и казнях французских патриотов в Париже во время Второй мировой войны.

63

Business as usual — обыкновенный бизнес (англ.).

64

В этой реплике идет речь о персонажах басни Лафонтена «Лев и лисица».

65

Мальро Андре (1901–1976) — французский писатель. Был министром культуры в 1958–1969 гг. в правительстве Де Голля.

66

Намек на роман французской писательницы М. Юрсенар «Философский камень».

67

Бэр — прозвище иммигрантов второго поколения из Северной Африки во Франции.

68

Круэлла — персонаж из диснеевского мультфильма «101 далматинец», а также из одноименного фильма с участием Гленн Клоуз.

69

«Опасные связи» — эпистолярный роман Шодерло де Лакло (1741–1803).

70

«Прогулки одинокого мечтателя» — опубликованная посмертно (в 1782 г.) книга Жан-Жака Руссо (1712–1778).

71

Инициалы Патрика Пуавра д'Арвора, популярного телеведущего.

72

Father to daughter talk — беседы отца с дочерью (англ.).

73

Имеется в виду т.н. «деревушка королевы» (Le hameau de la Reine), выстроенная в окрестностях Версаля для Марии-Антуанетты по приказу короля Людовика XVI и заселенная крестьянами.

74

Театральное амплуа «первый любовник».

75

Французская писательница графиня де Сегюр (1799–1874), в девичестве Софья Ростопчина, родилась в Санкт-Петербурге.

76

САС-40 — биржевой индекс, установленный на основании курса сорока ценных бумаг Франции.

77

Игра слов: «Cartier» (название фирмы, торгующей ювелирными украшениями) и «quartier» (здесь: отделение в тюрьме) произносятся одинаково (франц.).

78

Филипповки — предрождественский пост.

79

Кестамбер — город в Бретани.

80

Поллес Анри (1909–1991) — французский писатель-романист.

81

Фрагонар Жан-Оноре (1732–1806) — французский художник и рисовальщик, известный своими картинами в стиле рококо.

82

Пульбо Франсиск (1879–1946) — французский график.

83

В Бретани приходского священника называют «ректором».

84

Литторина — вид съедобного моллюска.

85

По-французски «погода» и «время» обозначаются одним словом.

86

Коммодор — звание морского офицера.

87

Коуз — портовый английский город на севера острова Уайт.

88

Рика Зараи (Гуссман) (р. 1938) — певица израильского происхождения.

89

Жан-Мари Мессье (р. 1956) — президент — генеральный директор группы «Vivendi Universal», покинувший этот пост в результате громкого скандала, связанного с его финансовыми махинациями.

90

Нимье Роже (1925–1962) — французский писатель и сценарист.

91

НРФ — «Нувель Ревю Франсез» (NRF — Nouvelle Revue Française), литературный журнал, выходивший во Франции с 1909 г.

92

Микадо — японская настольная игра, напоминающая русские «бирюльки».

93

Хоггар (Ахаггар) — нагорье в центральной части Сахары.

94

«Rainbow Warrior» (корабль «Гринписа») в 1985 г. подошел к атоллу Муруроа (Французская Полинезия), чтобы воспрепятствовать атомным испытаниям, проводимым там Францией, и был взорван французскими спецслужбами.

95

Pizzaiolo — хозяин пиццерии (ит.).

96

Ad augusta per angusta — к высокому через низкое (лат.).

97

Belle époque — начало XX века (вплоть до 1914 г.).

98

Вотрен — герой романа Бальзака «Утраченные иллюзии», беглый каторжник, хорошо знающий механику успеха в буржуазном обществе.

99

Трините — портовый и курортный городок в Бретани.

100

Успех никогда не бывает окончательным, поражение никогда не бывает фатальным (англ.).

101

Кагуляры — члены крайне правой политической группировки (La Cagoule). Виши — город, где во время войны находилось правительство Петена. Рене Буске, друг Миттерана, сотрудничал во время войны с правительством Петена и с немцами. Роже-Патрис Пела — богатый бизнесмен, также друг Миттерана.

102

Йорг Хайдер — канцлер Австрии, политический деятель крайне правой ориентации.

103

Гитри Саша (1885–1957) — известный франц. актер, сценарист, режиссер, чьи фильмы увлекают неожиданными сюжетными поворотами и оригинальными коллизиями.

104

Пиво Бернар — популярный ведущий на французском телевидении.

105

Бувар и Пекюше — герои одноименного сатирического романа Г. Флобера (1880), невежественные буржуа с претензиями на ученость. Имя Пекюшетта образовано от имени одного из этих персонажей.

106

ВКТ — Всемирная конфедерация труда.

107

Штрогейм Эрик фон (1885-1957) — американский кинорежиссер и актер австрийского происхождения, игравший суровых, несгибаемых героев.

108

Орес — горный массив на востоке Алжира.

109

Марбелья — курортный город в Андалусии (Испания).

110

Рец Жан-Франсуа Поль де Гонди, кардинал де (1613–1679) — французский политический деятель и писатель, оставивший ценное свидетельство о своей эпохе — «Мемуары» (1671–1675).

111

Лова Мур — французская эстрадная певица и звезда ревю «Crazy Horse».

112

Генерал Леклерк Филипп Мари де Отклок (1902–1947) в 1944 г. освобождал Париж и первым вошел в город. Посмертно был удостоен звания маршала.

113

Бернадетта Субирус (1844–1879) — французская крестьянка, которой, по ее словам, во время паломничества в Лурд явилась Богородица. Была канонизирована как святая в 1933 г.

114

Audimat — рейтинг популярности передачи.

115

Omnes vulnerant, ultima necat — многие (удары) ранят, последний убивает (лат.).

116

Имеется в виду здание оранжереи, возведенное в Версальском парке при Людовике XIV архитектором Жюлем Ардуэном-Мансаром (1646–1708).

117

Ленотр Андре (1613-1700) — французский садовник, создатель садов в парке Версальского дворца при Людовике XIV.

118

Игра слов: le maçon (франц.) — это и масон, и каменщик.

119

Отсылка к роману Л.-Ф. Селина «Путешествие на край ночи».

120

В Европе это число считается началом лета.

121

Медсен Жак — мэр Ниццы. В 1990 г. в связи с финансовыми злоупотреблениями подал в отставку и скрылся в Уругвае, откуда был экстрадирован во Францию, приговорен к двум годам тюрьмы, но через год, после подачи апелляции, освобожден.

Content

Жиль Мартен-Шоффье
Милый друг Ариэль

От автора

Пролог

Часть первая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Часть вторая. Возмездие

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Часть третья. Месть

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Эпилог

Примечания