Уолтер Джон Уильямс

Бриллианты из текилы

– Нет, – говорит Осли. – Нет. Правда. Ты можешь сделать бриллианты из текилы.

– Продай достаточно текилы, – отвечает Юнаков, – и сможешь купить столько бриллиантов, сколько тебе захочется.

– Я не это имею в виду, – говорит Осли.

Мы сидим в номере у Юнакова, в курортном отеле, ветер ревет, врываясь в окна и двери и сдувая к морю дым марихуаны, которую мы курим. В углу комнаты гудит 3D-принтер, изготавливая загруженную в него модель, в другом углу видна изогнутая мокрая барная стойка с двумя стульями рядом и полутора десятками полупустых бутылок выпивки на ней. Шесть или восемь человек сидят вокруг массивного деревянного кофейного столика, на котором расположился большой белый пластиковый кальян, который Осли сделал в первый день непосредственной съемки на том же принтере.

Фильм называется «Риф Отчаяния». Юнаков работает в нем реквизитором, Осли – его помощником. Другие сидящие в комнате тоже в съемочной группе: пара осветителей, помощник костюмера и чей-то двоюродный брат по имени Чип.

Я в этом фильме звезда. На самом деле – очень большая звезда, и продюсеры собираются потратить пару сотен миллионов долларов, чтобы сделать меня еще большей звездой. Но не настолько большая звезда, чтобы не потусить со съемочной группой. Я хочу, чтобы они меня любили, поскольку именно они могут сделать меня красивым. Кроме того, у них самая лучшая трава из имеющейся.

Мы в Мексике, но мы не курим мексиканскую дурь. Покупать траву в Мексике опасно, по большей части из-за того, что дилер, скорее всего, сдаст тебя копам, которые, в свою очередь, упекут тебя в кутузку, конфискуют траву и продадут ее обратно тому же дилеру. И, конечно же, будет стыдно, если крутой чувак из Голливуда загремит в кутузку в Мексике со всем сопутствующим шумом и взятками.

Нет, это 4:20, выращенная в Калифорнии, где ее растят вполне легально, потом контрабандой переправляют в Мексику, где она нелегальна, в ящиках для съемочного оборудования. И меня это совершенно устраивает, поскольку в Калифорнии все самое лучшее, в том числе и трава.

На самом деле я вовсе не воодушевлен тем, что оказался в другой стране, где люди говорят на другом языке, у них другие обычаи, а в заведениях подают мексиканскую еду, но не такую классную мексиканскую еду, какую я могу купить в Лос-Анджелесе. Ну, раз уж я звезда международного уровня, то даже в другой стране со мной обращаются хорошо, куда лучше, чем с конченой звездой прошлых лет, что также бывало в моей жизни.

Мы смотрим, как Чип – парень, приходящийся кому-то двоюродным братом, – втягивает поистинне эпическое количество дыма, от которого у него, наверное, несколько часов глазки в кучку будут. От травки в чашке разлетаются искры.

Выдержав подобающую паузу, Осли продолжает разговор.

– Нет, правда. Надо нагреть текилу до восьмисот градусов по Цельсию, и тогда на подложке из кремния или стали начнут оседать нанобриллианты. Типа, промышленного использования.

– Ты эту хрень только что выдумал, – говорит Юнаков, но когда кто-то находит ответ, порывшись в Интернете с телефона, выясняется, что это чистая правда, по крайней мере, в Интернете. Что не всегда одно и то же.

В это время 3D-принтер в углу взвизгивает в последний раз и умолкает. Осли наполовину идет, наполовину ползет по кафельному полу к агрегату и достает из него штуку, похожую на толстостенную лабораторную колбу. Она не совсем прозрачная, судя по всему, внутри нее желтоватые слои другого материала.

– О’кей, – говорит он. – Вот моя последняя разработка.

Осли коротышка, где-то метр шестьдесят, и тощий. Волосы у него висят поверх ушей тугими завитками, как спираль штопора. Очки в черной оправе увеличивают его глаза до невозможности, превращая их в огромные цветовые пятна, как в тесте Роршаха, а его подбородок покрыт темной однодневной щетиной. На нем майка и широкие шорты с карманами, оттопыренными от множества инструментов, кабелей и электронных штуковин внутри.

Поскольку он уже завоевал авторитет, построив при помощи своего аппарата Джеймса Бонга, мы к его словам прислушиваемся. Он идет к бару, достает бутылку вина без этикетки, откупоривает ее и наливает стакан. Вино кроваво-красное, такое темное, что кажется почти пурпурным.

– О’кей, – говорит он. – У моих друзей в Сентрал-Коуст своя винокурня, и они присылают мне это пойло в порядке эксперимента. Совершенно обычное каберне. Молодое, всего пару недель простояло, чтобы только брожение прекратилось. Процежено один раз, так что я его еще раз отфильтровал, чтобы осадка не было совсем. В остальном – настоящее молодое вино.

Он дает нам стакан, и мы пробуем по очереди. Когда подходит моя очередь, я сначала его нюхаю. Ничего особенного. Отпиваю, и по мере того как вино струится по языку, я чувствую, как вкусовые сосочки пытаются от него уползти, будто жертвы катастрофы от места разлива токсичной жидкости. Глотаю его лишь потому, что выплюнуть на пол будет невежливо. И передаю стакан дальше.

– В приемлемое вино это можно превратить с помощью двух вещей, – говорит Осли, стоя за баром. – Времени и дубовых бочек. Дуб идеален для вина, и виноделы практически ничем больше не пользуются. Дуб позволяет кислороду медленно попадать в вино, и окисление ускоряет процессы взаимодействия вина и дуба. При помощи которых устраняются гидро… гидролизируемые танины, фенолы, терпены и фур… фурфуролы.

От конопли он начинает запинаться, выговаривая технические термины.

И поднимает колбу.

– Я сделал ее для того, чтобы за пару минут произвести то, что дуб делает за несколько месяцев. Посмотрим, как это сработает.

Осли ставит колбу на барную стойку и наливает в нее вино. Смотрит на нас.

– Реакция будет, немного, э-э, бурной.

Он берет тарелку и ставит ее под колбу.

– Подождем двадцать минут, где-то так.

Мы продолжаем вечеринку. Мундштук кальяна идет по кругу, я запиваю травку пивом.

Обычно я не позволяю себе укуриваться, если знаю, что завтра мне работать, но на самом деле мне не нужно учить диалоги к завтрашней съемке. Все сцены будут сниматься под водой, и говорить мне не придется.

В «Рифе Отчаяния» мой персонаж пытается собрать добычу с затонувшей подводной лодки, что оказывается проблемой, поскольку этой подлодкой пользовался мексиканский наркокартель для контрабанды наркотиков в Штаты. Подлодка пошла ко дну с грузом кокаина на 200 миллионов долларов, и для моего персонажа это желанная цель, поскольку он является профессиональным дайвером, серьезно сидящим на коксе. К сожалению, картель тоже хочет заполучить наркотики обратно, не говоря уже о том, что в дело вступают Береговая охрана и Управление по контролю оборота наркотиков.

Мой персонаж, Хэнк, не особенно хороший парень. Поначалу он просто злой наркоман, но по ходу действия он обретает любовь и вдохновение в Анне, сестре одного из моряков, утонувших на подводной лодке. В кульминации сюжета, когда громилы картеля до него добираются, он обменивает кокаин на автомат «Хеклер энд Кох» и наводит порядок в делах.

Что произойдет в развязке, пока повисло в воздухе. Сложилось так, что у фильма есть два варианта окончания, написанные двумя сценаристами. В первом, изначальном, Хэнк побеждает, продает кокаин и вместе с Анной удаляется в неизвестность, став на много миллионов богаче.

Во втором варианте Хэнк выносит из происходящего высокий моральный урок насчет того, что наркотики зло, отдает весь кокаин Управлению по контролю и остается ни с чем.

Первый вариант, который нравится всем, намного логичнее с точки зрения характера Хэнка. Второй, который никому не нравится, есть результат трусости продюсеров, которые боятся, что их обвинят в пропаганде употребления наркотиков.

Последнее, что я слышал, что мы снимем оба варианта развязки, а на этапе монтажа продюсеры решат, какой именно войдет в окончательный вариант фильма. Поскольку продюсеры печально известны своей трусостью, я полагаю, что они выберут второй.

Если я не настою на своем или что-нибудь еще не сделаю. Я могу просто отказаться сниматься во втором варианте окончания, а могу просто начать запарывать съемки.

Но тогда я тоже покажу себя трусом, а этому не бывать.

– Ладно, хорошо, – говорит Осли. Он снова за баром, глядит в колбу огромными глазами, увеличенными очками. – Думаю, реакция окончилась.

Берет стакан, втыкает его в ведерко со льдом и наливает в него содержимое колбы. Судя по тому, как он держит колбу, она горячая.

Вино изменило цвет. Теперь оно более яркого красного оттенка.

Осли сует в стакан термометр и ждет, пока вино не достигнет комнатной температуры. Достает стакан из ведерка, выходит из-за бара и дает стакан мне.

– Давай-ка, Шон, – говорит он. – Попробуй и скажи, что ты думаешь.

Стакан снаружи мокрый от растаявшего льда. Я с определенным недоверием гляжу на него.

– Мне действительно надо выпить результат твоего химического опыта?

– Не траванесся, – отвечает Осли. Подносит стакан к носу, нюхает и отпивает добрый глоток. – Попробуй.

Я с сомнением беру стакан. Вспоминаю, что в прошлом бывало, когда люди пытались меня убить. Люди, которых я совсем не знал, и по причинам, о которых я ни малейшего понятия не имел.

– Ты понимаешь, что если отравишь меня, то съемки накроются и ты потеряешь работу?

Осли надменно глядит на меня, поджав губы.

– На самом деле это Контейнер Шесть Точка Один, – говорит он. – Я из них всех пил. Там ничего, что могло бы тебе повредить. По крайней мере, в необходимом для этого количестве.

Я подношу стакан к носу и нюхаю. И удивляюсь. В отличие от первого варианта, это пойло пахнет, как настоящее вино. Осли ухмыляется.

– Понял? – говорит он. – Запах, который ты унюхал, – ванилин. И немного лактонов, чтобы придать аромат дуба.

Юнаков, реквизитор, мне подмигивает.

– Это вино, чувак, – говорит он. – Я у Осли его пойло уже неделю пью. Все чудесно.

Я осторожно выливаю несколько капель себе на язык. Более-менее, как обычное столовое красное. Не отличное, но вполне приемлемое.

– Неплохо, – говорю я. – Намного лучше стало.

И передаю стакан костюмеру, справа от меня.

– Понял? – говорит Осли. – Обычно на то, чтобы получить вино такого качества, уходит не один месяц, а мой реактив сделал это за двадцать минут.

Костюмер отпивает вина и скептически облизывает губы.

– Ну, не Гран Крю, уж точно, – говорит она.

– Все еще только начинается, – отвечает Осли. – Еще пара лет, и буду делать такое вино, которое ты от О-Брион не отличишь.

Девушка приподнимает брови.

– А откуда ты возьмешь терруар? – спрашивает она.

Осли смеется.

– В терруаре нет ничего мистического. Терруар происходит не из того, что твои предки носили деревянные башмаки и молились святому Валерию. Это просто химия. Дай мне химический состав, и я наверняка смогу повторить результат.

Завязывается бурный спор насчет терруара, дебурбажа и подбора сортов, а я снова принимаюсь за пиво. Моя дешевка меня вполне устраивает, я не такой фанатик вина, чтобы обращать внимание на тонкости.

Мундштук кальяна проходит еще один круг, и я решаю, что пора ложиться спать. Комната Юнакова на первом этаже, так что я попросту перелезаю через ограду балкона на тротуар и размашисто шагаю к моей кабане.

Небо серебрится в свете звезд. Белесые тропические цветы покачиваются на ветру. Песок на пляже переливается молочным светом.

Если я закрою глаза, то могу представить себе, что вернулся в рай, в Южную Калифорнию.

Свернув за угол, я едва не подпрыгиваю, услышав вскрик. Оказывается, один из официантов отеля катит навстречу столик, на котором подают еду в номера. Бутылки и тарелки едва не падают, я бросаюсь вперед, чтобы поймать их, пока ничего не разбилось. Общими усилиями я и официант приводим все в порядок.

– Простите, мистер Мэйкин, – говорит официант. – Я не видел, что вы идете.

Дело происходит в Кинтана Ро, и официант явно ведет род от майя, ростом метр пятьдесят, широколицый, с крючковатым носом. Он робко улыбается. Я смотрю на него сверху вниз.

– Все нормально, – говорю я. – Хорошего тебе вечера.

Я не то чтобы совсем не привык, чтобы люди вскрикивали, когда я неожиданно выхожу им навстречу, так что я необычная кинозвезда.

В юности я был миловидным самодовольным ребенком-актером, когда вся Америка ждала меня в своих гостиных в качестве звезды ситкома «Фэмили Три». Однако, когда я вырос, то стал высоким, а голова продолжала расти даже тогда, когда тело перестало. Это называется педоморфоз – у меня необычно большая голова, а черты лица остались детскими, с курносым носом, большим лбом и необычно большими глазами.

А теперь я выгляжу особенно зловеще, поскольку для нынешней морально двусмысленной роли побрил и так лысеющую голову и отпустил бородку. Выгляжу так, что вряд ли кому-то понравится увидеть подобного субъекта выходящим из-за угла темной ночью.

Внешний вид – главная причина краха моей карьеры в тот самый момент, когда я перестал быть миловидным, и главная причина того, почему я больше десяти лет не мог найти работу, пока меня не спас непрошеный спаситель – разработчица игр по имени Дагмар Шоу, которая наняла меня в качестве звезды картины «Бегство на Землю», транслировавшейся по Интернету. Я играл Рохина, нечто среднее между инопланетянином и ангелом. «Бегство на Землю» стало мегахитом, как и продолжение. В настоящее время я держу связь с Дагмар по поводу новых проектов с Рохином, пытаясь обрести еще большую известность игрой в полнометражной картине.

Странное лицо гарантирует мне, что я никогда не стану героем романтической комедии, но меня с готовностью возьмут на роль злодея – за те годы, когда я отчаянно пытался найти хоть какую-нибудь работу, я чаще всего играл громил. Так что в «Рифе Отчаяния» я играю несколько злодейского персонажа, который обретает искупление и превращается в хорошего парня.

Даже если я великолепно отыграю, совершенно гениально, совсем не факт, что люди согласятся платить деньги за то, чтобы во весь экран увидеть мою здоровенную голову. В конце концов, все мои успешные роли на большой экран никогда не выходили.

Раздумывая насчет всего этого, я иду к кабане. Это покрытый белой штукатуркой домик с островерхой крышей в стиле майя, покрытой пальмовым листом. Сплошной местный колорит. Я открываю дверь и вижу, что Лони Роув пришла раньше меня. Она сидит в кресле, попивая мой апельсиновый сок и набивая текст в смартфоне, но, увидев меня, откладывает его в сторону и встает.

– Привет, – говорит она. – Тут над головой беспилотник с камерой летает, решила зайти в твою кабану, чтобы им было, что написать.

Она бледная и рыжеволосая, поэтому все время от солнца прячется, а на съемках ей приходится дико краситься, чтобы скрыть веснушки. У нее большие блестящие зубы с небольшим перекусом и роскошная фигура, которая дала ей мировое признание. Плакаты с изображениями Лони продаются миллионами, и сложно представить себе комнату американского подростка мужского пола, где не было бы плаката Лони с частично торчащей над брюками задницей.

Лони – амбициозная юная актриса, в фильме она играет любовницу наркобарона. Еще она моя подружка, вернее – Официальная Подружка для Таблоидов, самая подходящая, чтобы наши имена были на виду у всех.

Хотя наши отношения, по большей части, служат популярности, мы время от времени занимаемся сексом. Подростки, которые каждый день ложатся спать, глядя на плакат с Лони, разочаровались бы, если бы узнали, что это приятно, но не более того. Ничего особенного. В наших отношениях нет ни капли страсти, поскольку мы оба страстно любим лишь нашу карьеру в кино. Однако Лони и я – друзья, несмотря на то, что пользуемся друг другом, и, думаю, друзьями и останемся, когда закрутим другие романы, ради таблоидов.

Лони, если вспомните, та самая красотка, что увела меня у прошлой моей подружки для таблоидов, Эллы Свифт. Элла – звезда куда круче Лони, и увести меня было большой удачей для последней. Дико подняло ее популярность.

Оба таблоидных романа были задуманы моим агентом, Брюсом Кравицем из «ПанКосмос Тэлент Ассошэйтс» в Беверли-Хиллз. «Риф Отчаяния» – проект ПКТА почти полностью. Брюс – главный талант этого проекта, нашедший сценариста, который написал первый вариант сценария – сценария, который я ни разу не видел от сценариста, которого я никогда не встречал. Нашел другого сценариста, который переписал его и написал первый вариант окончания, а потом еще одного, который написал второй вариант, тот, который все ненавидят, но который, скорее всего, будет окончательным.

А еще Брюс нашел Эллу Свифт и свел нас, в качестве любовников для таблоидов, чтобы о нас писали после того, как мы долгое время не появлялись на экранах кинотеатров, чтобы напомнить зрителям о нашем существовании. По одной ей известным причинам Элла тщательно скрывала то, что она лесбиянка и у нее бурный роман с ее парикмахершей.

Понятия не имею, почему Элла желает прятать все это в шкафу, поскольку для меня мысль о ее отношениях с другими женщинами просто чуть более экзотична и интересна. Тогда в моей жизни больше никого не было, и я решил подыграть. Нас видели на премьерах, вечеринках, благотворительных мероприятиях и даже играх «Лэйкерс», я спал у нее дома в Малибу два-три раза в неделю, в гостевой спальне, в то время, как она делила хозяйскую с парикмахершей.

А затем Элла отправилась в Южную Африку, в Кимберли, заинтересовавшись бриллиантами, а Лони, которая на том этапе своей карьеры искала любой возможной известности, согласилась стать еще одной женщиной, разбившей сердце Эллы.

Этот треугольник породил множество заголовков, не без помощи Брюса, где Элла плакалась друзьям, улетала в Кимберли, прилетала в Штаты, умоляя меня вернуться к ней. Несколько недель таблоиды послушно докладывали, что я и Лони то подрались на съемках, то разругались, а потом несколько недель писали о нашей помолвке. Иногда Лони заставала меня говорящим по телефону с Эллой, приходила в бешенство, иногда я тайком летал в Африку, чтобы побыть с Эллой.

Я всегда был рад увидеть себя на первых страницах, даже если там не говорили ни слова правды.

Если ты постоянно в новостях, значит, ты людям не безразличен. Мне нравится, когда я не безразличен людям. Собственное имя на первых полосах таблоидов греет мне сердце.

Но есть и определенные недостатки в жизни публичной знаменитости. Например, мелкие беспилотники с камерами, которые папарацци пускают там, где ты живешь и работаешь. Это незаконно, по крайней мере, в Штатах, но беспилотник не арестуешь. А если удалось найти и арестовать его оператора, то у тебя в руках лишь человек с пультом управления, и невозможно доказать, что с помощью этого пульта он делает нечто противозаконное.

С моей точки зрения, беспилотники – дешевка. Насколько мне известно, в таблоидах все равно выходит только то, что присылают им наши агенты, и их редакторы не создают собственные воздушные силы, чтобы что-то искать самим.

Но Лони знала, что делать, если сообщили о налете на отель беспилотника с камерой. Вышла из своей комнаты и пошла в мою кабану, вроде бы на свидание, чтобы «Тэйл», «Уикли Дэмэдж» или кто-то еще написал очередную статейку. «Тайный ночной визит Лони к Шону», что-нибудь в этом духе.

– Беспилотник все летает? – спрашиваю я.

Лони глядит на свой смартфон, проверяя доклад от ночной смены охранников.

– Видимо, нет, – отвечает она. – На берегу чисто.

Я подхожу к ней и отпиваю апельсинового сока, своего.

– Можешь остаться, если хочешь, – говорю я.

Она извиняюще улыбается.

– Если ты не против, пойду в свою комнату. Мне еще пару часов надо в соцсетях потусить.

Восходящая звезда всегда должна быть онлайн. Типа того.

– Повеселись, – говорю я ей, допивая апельсиновый сок, пока она идет к двери.

Выходит, продолжая набивать текст. Судя по всему, сегодня мне одному спать.

На следующее утро я погружаюсь под воду с аквалангом, снимаясь в миллиарде крупных планов. Камера у самого моего лица, я изображаю удивление, гнев, целеустремленность, отчаяние и грозный вид. Плаваю в кадре слева направо. Плаваю справа налево. Погружаюсь и всплываю. Прячусь за кораллами, пока сверху проплывают воображаемые плохие парни. С деланой уверенностью обращаюсь с инструментами для работы на затонувшей подлодке.

Режиссер, англичанин по фамилии Хэдли, сидит под навесом на переоборудованной барже и выдает указания через специальный подводный громкоговоритель. Ему даже ноги мочить не надо, он лишь смотрит на мониторы, потягивая мачиато, который варит ему его личный бариста.

– Слишком мелко, – говорит он. – Сделай крупнее.

– Слишком крупно, – говорит он. – Сделай помельче.

Ненавижу все эти подводные съемки. Все мы их ненавидим. Я пытался убедить продюсеров, что мы можем снять все это просто на зеленом фоне, но они меня не послушали.

К двенадцати тридцати я заканчиваю сниматься, но после почти четырех часов работы под водой я в изнеможении, на лице остался красный круг от маски. Хорошо хоть, что все снимают на небольшой глубине, при естественном освещении и без необходимости последующей декомпрессии.

Катер привозит меня обратно к отелю, и по дороге я решаю зайти в комнату к Лони Роув. Утром поглядел на расписание, подметил, что программу съемок изменили, и мне завтра играть сцену с Лони. Я хочу поговорить с ней по этому поводу, раздумывая, изложить ли ей мою линию игры, поскольку она вполне очевидна для моей роли, как говорят, но, может, и ей пригодится.

Лони занимает номер на первом этаже отеля в боковом крыле, с патио, выходящим к пляжу. В патио стоит инструмент для стрижки газонов, на ветру сушатся купальник и полотенца. Купальный костюм большой, закрывающий все тело, почти как гидрокостюм, он помогает ей защитить белую кожу от солнца. На двери висит карточка с именем, Л. РОУВ, чтобы люди из съемочной группы по ошибке не того не разбудили.

Я замечаю, что сдвижная стеклянная дверь треснула. Видимо, птица врезалась, чайка какая-нибудь. Постучав по дверному проему, я отодвигаю дверь и вхожу внутрь, под защиту кондиционера.

Лони лежит на кафельном полу, мертвая. В ее состоянии сомневаться не приходится, поскольку ее голова превратилась в кровавое месиво. Розовое летнее платье забрызгано темно-красным, темнее, чем ее рыжие волосы. На полу лежит разбитая кофейная чашка, в луже кофе-мокко. В воздухе висит тошнотворный запах.

Я лихорадочно оглядываюсь по сторонам, пытаясь увидеть, нет ли в комнате другого человека. В особенности – человека с оружием. Никого нет.

Сердце колотится где-то у горла, пульс стучит в ушах так, что я уже не слышу ни ветра, ни шума прибоя, ни своих мыслей. Не то чтобы я никогда не видел мертвых, но я предпочитаю быть более готовым к тому, чтобы на них наткнуться.

Я выхожу из комнаты, пятясь и пытаясь вспомнить, к чему я прикасался. Выйдя на крыльцо, спешно достаю платок и протираю ручку двери. Закрываю сдвижную стеклянную дверь, и вдруг все стекло обрушивается, падая на пол сплошным потоком, сверкающим всеми цветами радуги. С грохотом громче моих угрызений совести.

Я снова лихорадочно оглядываюсь по сторонам, но, похоже, никто не обратил внимания. Спешно бегу к кабане и делаю совершенно очевидную для человека в моей ситуации вещь.

Звоню своему агенту.

– Значит, Лони застрелили? – спрашивает Брюс.

– Застрелили? Наверное.

У меня сдавливает живот, я сгибаюсь над полом кухни от мучительного спазма.

– Я не знаю, как ее убили, – отвечаю я. – Знаю только, что она мертва.

– Но ты ее не убивал.

– Нет.

Я будто слышу, как щелкают мысли в его голове.

– У тебя есть алиби?

Я пытаюсь думать. Думать тяжело, голова идет кругом, в животе бунт, а перед глазами все так же лежит искалеченное тело Лони в розовом платье.

– Я все утро был на подводных съемках.

– Значит, порядок, – говорит Брюс. В его голосе слышно удовлетворение логичным подходом к разрешению кризиса. – Ты вне подозрений.

– Брюс, у нас тут совсем не та полиция, что в Беверли-Хиллз, – говорю я. – Не мальчики в перчатках. Они могут повесить дело на меня просто потому, что я – подходящий кандидат.

– Поэтому отныне ты говоришь только с кем-нибудь из наших юристов, – говорит Брюс. – Я через пару минут кого-нибудь из них к тебе пришлю вместе с его мексиканским коллегой.

Спазмы в животе утихают. Я выпрямляюсь. Паника начинает отступать.

– Шон, ты не думаешь, что это могло быть нацелено на тебя? – спрашивает Брюс. – Поскольку сам знаешь, что раньше было.

Что было пару лет назад, когда неожиданно большое число людей пытались испортить мне возвращение в кино, убив меня.

Вопрос Брюса пробуждает волну паранойи, прокатывающуюся по моим натянутым нервам. Но затем я продумываю всю последовательность событий.

– Не понимаю, зачем, – говорю я.

Ведь на самом деле все те плохие времена уже в прошлом, времена, когда я ходил с телохранителями, прятался по отелям, а совершенно незнакомые люди пытались пырять меня кухонными ножами.

Теперь я большая звезда. Люди меня любят. Никто не хочет моей смерти, кроме, разве что, пары зануд.

– Все это хорошо, Шон, – говорит Брюс. – Ты совершенно вне подозрений. И я позабочусь о том, чтобы у тебя не было никаких проблем.

– О’кей. О’кей.

На меня снисходит спокойствие. Брюс Кравиц – настоящий волшебник в том, чтобы человека успокоить. Так он все свои дела делает, и все вокруг него довольны.

– А теперь тебе придется кому-то сказать насчет тела.

Паранойя резко возвращается.

– Только не полиции! – говорю я.

– Нет, – отвечает Брюс. – Совершенно точно не полиции, ты прав. Поблизости никого из продюсеров нет?

– Не знаю.

– Сейчас начну обзванивать и узнаю. А ты просто сиди смирно и не забывай, что ты подавлен.

– Конечно, подавлен! – отвечаю я.

– В том смысле, что не забывай, что ты и Лони изображали пару, – твердо говорит Брюс. – Убили твою подругу, Шон, твою любовницу. Ты должен быть готов в любой момент сыграть это.

– Точно.

В панике и ужасе я практически забыл, что все, что люди знают обо мне и Лони, – чистейшая выдумка.

– Сможешь это сделать, Шон? Сможешь сыграть эту сцену?

Брюс будто хочет, чтобы я его успокоил, и я его успокаиваю.

– Конечно, я смогу это сыграть. Мне Лони нравилась. И тело я нашел. Несложно.

– Хорошо. А теперь мне надо сделать несколько звонков. Перезвоню чуть позже.

Голос Брюса снова возвращает мне потрясающее спокойствие. Я благодарю его и вешаю трубку. Сажусь на диван и жду, что случится дальше.

Дальше случается Том Кинг, линейный продюсер. На съемках линейный продюсер – тот человек, который руководит всем процессом, контролирует бюджет и все съемки. Для такой работы нужна финансовая проницательность «Джей-Пи Морган» и безжалостная цепкость полицейского из телесериала. Он имеет опыт крупных съемок, таких, как нынешняя, и опыт решения ужасающе сложных проблем, которые возникают в процессе.

Он стучится в дверь как раз в тот момент, когда звонит телефон. Брюс сообщает мне, что Том ко мне идет. Я открываю дверь и впускаю его.

Том Кинг – дюжий лысеющий мужчина пятидесяти лет. На нем белая хлопчатобумажная рубашка и туфли «Докерс», в руке у него телефон. В желобке верхней губы – странная полоска щетины, видимо, не сбритая сегодня утром.

У него умные голубые глаза, и он смотрит на меня сквозь очки в черной оправе, тревожно, будто я могу взорваться, если со мной обращаться без должной осторожности.

– Брюс сказал мне, что у нас проблема, – говорит он.

– Проблема, да, Лони мертва, – отвечаю я немного резко. Это не мелкая оплошность с доставкой еды на съемки или программой съемок, которую надо бы исправить. Самое настоящее мертвое тело в номере, а Том, похоже, воспринимает это не столько как уголовное преступление, сколько как тактическую проблему.

Он указывает взглядом на дверь.

– Показать сможешь? – спрашивает он.

– Почему бы тебе самому не сходить и не посмотреть?

У меня нет никакого желания снова увидеть мертвую Лони.

– Я знаю лишь то, что сказал мне Брюс, – говорит Том. Все так же осторожно глядит на меня, будто подозревает, что у меня галлюцинации.

Мысли вихрем проносятся в моей голове. Может, он уже привык к тому, что актеры с катушек слетают, что им мертвые тела чудятся. Может, у него все время так.

– Пожалуйста, – говорит он.

– Внутрь я не пойду, – говорю я.

– О’кей. Внутрь тебе заходить не обязательно.

Мы идем к патио у номера Лони. Полотенца все так же болтаются на ветру. Том заходит в патио и прикрывает глаза ладонью, чтобы разглядеть то, что внутри. Я стою метрах в пяти позади, так, чтобы не увидеть мертвеца снова.

– Стеклянная дверь разбита, – говорит Том.

– Я это сделал. Стекло рассыпалось, когда я дверь закрыл.

Он смотрит на кучу стекла и хмурится.

– Уверен, что по стандарту стекло должно быть небьющимся, – говорит он. Такое услышишь только от линейного продюсера.

Он глядит на меня через плечо, будто желая что-то сказать, но молчит. Я знаю, о чем он думает. Это ты разбил стекло, когда убегал с места преступления.

Ну и пошел на хрен, думаю я.

Он осторожно входит внутрь, и я слышу судорожный вдох. Вхожу в патио, чувствую, как наружу идет прохладный воздух от кондиционера. Глаза приспосабливаются после яркого солнечного света, и я вижу Тома, склонившегося над телом Лони. Он касается ее ноги. Выпрямляется, не переставая глядеть на труп.

– Холодная, – говорит он. – Уже некоторое время здесь.

Он прекрасно понимает, что это выведет меня из себя. Глядит мне в глаза.

– Прости, Шон, – говорит он.

– Что случилось? – спрашиваю я. – Ты хоть что-то понимаешь?

Теперь, стоя в комнате, он старается не смотреть на тело. Я тоже не хочу на тело смотреть. Вместо этого мы смотрим друг на друга. А потом я гляжу поверх его плеча и вижу на стене позади него дырку от пули.

– Гляди, – говорю я и показываю.

Том подходит к стене и разглядывает дырку. Мои мозги постепенно отходят от шока, я уже в состоянии осознавать факты.

– Пуля пробила стеклянную дверь, – говорю я. – Попала в Лони и пробила стену, улетев в следующую комнату.

Том смотрит на дыру и кивает. В это самое мгновение нам обоим приходит в голову ужасная мысль. Он резко разворачивается. Его голубые глаза расширены.

Мы бежим вокруг здания. Когда добегаем до смежной комнаты, у меня уже перехватывает дыхание. На двери висит аккуратная табличка, Э. КУСТО.

– Мелин, – выдыхаю я. Одна из костюмеров, француженка из Канады, родом из Монреаля. Я врываюсь в патио. Сдвижная стеклянная дверь открыта, и я вхожу внутрь.

– Мелин! – кричу я. Ответа нет. В воздухе висит еле ощутимый сладкий запах.

По крайней мере, тела на полу нет. Но я быстро нахожу дырку от пули. Гляжу в сторону двери. Ясно, что пуля пробила стену и вылетела через открытую дверь.

– Что там дальше? – спрашиваю я, махая рукой.

– Бассейн, потом теннисный корт, – отвечает Том. – Если пуля попала бы в кого-то там, мы бы уже знали.

– Мелин! – снова кричу я и заглядываю в спальню. Ее там нет. Я возвращаюсь. Том задумчиво стоит в комнате, глядя на один из сделанных Осли на 3D-принтере кальянов и мешочек травы рядом. Понятно, почему в воздухе запах марихуаны. Подумав, Том забирает и то, и другое.

– Не думаю, что нам надо, чтобы полиция это нашла, – говорит он.

– Шах.

Он глядит на меня.

– Если у тебя что-то подобное есть, тоже лучше бы оно исчезло.

– У меня чисто, – говорю я. – Я никогда не беру с собой то, с чем можно вляпаться.

Ради всего святого, для этого съемочная группа есть.

– Я собираюсь оповестить людей, – говорит Том. – А ты иди в кабану. И жди полицию.

– Брюс сказал, что он уже послал юриста.

– Скорее всего, полиция прибудет раньше, – отвечает он, хмурясь. – Нет мыслей по поводу, кому бы хотелось убить Лони?

– Нет. Никто в голову не приходит.

– Ты и она, сам понимаешь, встречались, – говорит он. – Она ни о ком не говорила?

Шок прошел окончательно, и я начинаю злиться.

– Она мне не говорила, что ее преследует убийца, нет, – говорю я. – Как ни странно.

Том слегка удивляется моей резкости.

– О’кей. Я тебе верю. Но лучше бы тебе все-таки уйти к себе.

Так я и поступаю. Однако в процессе меня охватывает ощущение, что со мной такое прежде уже было.

То, что людей вокруг меня убивали. Я никому зла не желал, просто так получалось, что они гибли. Если глянуть в мое прошлое, там осталось немало крови.

Сам я только одного человека убил. Ну, двоих. Но об этом никто не знает. И в обоих случаях у меня не было ни малейшей вражды с ними. Я не просыпался утром с мыслью: «Ну, кого мне сегодня убить?» Я никогда не намеревался никому вред причинять. Никогда.

Надеялся, что все это осталось в прошлом. Но теперь Лони убита, неизвестно кем, неизвестно зачем. И все становится до ужаса знакомым.

К тому времени, как полицейские начинают меня допрашивать, поздно вечером, воспоминания о прошлом настолько изнурили меня эмоционально, настолько погрузили в депрессию, что мне вовсе не требуется играть, чтобы выглядеть ошеломленным и убитым горем любовником Лони. Лишь понимание того, что малейший неверный шаг приведет к тому, что во всем обвинят меня, удерживает меня от того, чтобы схватить ближайшую бутылку текилы и утопиться в ней.

Разговор с полицией идет лучше, чем я ожидал. Выясняется, что на случай на съемках прислали лучших – местных копов быстро заменяют на парней из ПФМ, «Полисия Федерал Министериал», лучших в этой стране следователей. Меня допрашивает очень вежливый мужчина в аккуратном сером костюме, гражданском, прекрасно говорящий по-английски. Зовут его Сандовал. Он соболезнует мне в связи с понесенной утратой, записывает разговор на новехонький цифровой диктофон с функцией распознавания речи, выводящий текст на девятидюймовый экран. Проблема лишь в том, что он распознает английские слова, как сходные по звучанию испанские, и в результате получается полная чушь. Как включить режим распознавания английского, он не знает, если английский вообще есть в этой штуке, но уверяет меня, что с аудиозаписью все будет в полном порядке.

Он немного похож на Чарлтона Хестона в «Печати зла», и я в какой-то момент мрачно усмехаюсь про себя, вспомнив, как в фильме герой Хестона возился со своим подслушивающим устройством.

У Сандовала двое помощников. Один, седовласый мужчина постарше, хорошо одетый, который молча сидит и слушает, ничего не говоря, может, старший по званию, а может, не разговаривает потому, что плохо говорит по-английски. И второй, светловолосый, с крепкой шеей, в высоких ботинках и линялой синей куртке лесника с кучей карманов. Он похож на американца, но я не могу сказать точно, поскольку он тоже молчит.

Юристов все нет, но Том Кинг сидит рядом, в качестве моральной поддержки, подтверждая все, что я рассказываю.

Все идет хорошо до тех пор, пока я не упоминаю, что после того, как нашел тело, связался с Томом. Сандовал приподнимает брови.

– Вы не позвонили в полицию? – спрашивает он.

– Я не знаю, как звонить в полицию в Мексике, – отвечаю я. – Не знаю телефон экстренных служб. Думал, может, кто другой знает.

Если Сандовал и считает мой ответ неправдоподобным, то ничего не говорит по этому поводу. Я заканчиваю рассказ, Сандовал задает несколько вопросов, снова выражает сочувствие и уходит.

Учитывая, что меня не раз допрашивали полицейские в прошлом, могу сказать, что этот допрос прошел просто отлично.

После этого я ложусь спать и засыпаю без проблем. Утром просыпаюсь от того, что помощник режиссера приносит мне завтрак. Обычно это не входит в ее обязанности, но она выражает мне соболезнования и пытается вежливо выяснить, в состоянии ли я дальше участвовать в съемках.

Я заверяю ее в том, что со мной все в порядке. Спрашиваю ее, что происходит, она рассказывает, что полиция все еще здесь, проводят осмотр и всех допрашивают. Конечно же, вести о смерти Лони просочились за пределы съемочной площадки, и с полдюжины беспилотников, посланных папарацци, кружат над отелем, а дополнительные силы полиции отгоняют подальше непрошеных гостей.

Оказывается, что она, зная испанский, слышала, о чем перекрикиваются между собой полицейские, и уже немало знает о ходе расследования. Судя по всему, местные полицейские изрядно все испортили, пока не прибыли ребята из ПФМ.

– Они вырезали куски стены из гипсокартона там, где ее пуля пробила, – трещит она. – И в номере Лони, и у Мелины. Положили в мешки для сбора улик, но забыли надписать, и теперь не знают, какой кусок откуда. В номер Лони заходило столько полицейских, чтобы сделать фотографии, что такие улики, как брызги крови, стали попросту бесполезны…

У нее вдруг расширяются глаза, когда она вспоминает, что разговаривает с предполагаемым любовником Лони, которому не слишком-то приятно выслушивать подобное. Прикрывает рот рукой.

– О боже, Шон, прости, – говорит она. – Не надо мне было этого говорить!

– Они что, на фоне тела хотели сфотографироваться? – спрашиваю я. Мне противно. Прекрасно себе все это представляю. Копы в форме топчутся в номере, позируют у тела скандально известной голливудской звезды…

Однако, с другой стороны, может, этого Лони и хотела бы.

Помощник режиссера поспешно уходит, но она оказывается не последней, кто приносит мне еду. Видимо, считается обычным делом приносить еду тому, кто горюет, даже если ему этого не надо. В конце концов, я главная звезда этого фильма, и обычно меня полноценно кормят три раза в день, не считая перекусов. А теперь в моем холодильнике полно мисок с фруктами, супов, шоколада, пачек йогурта, печенья, пакетиков орехов и пиццы без глютена.

А еще куча цветов, огромная, в том числе совершенно гигантский букет от моего агента.

Единственная, кто не выражает соболезнования, – Мила Кортес, красивая девушка родом из Венесуэлы, играющая в фильме роль подруги главного героя, Анны. Мила – самая настоящая примадонна. Слишком хорошая, чтобы жить в курортном отеле, где живут все остальные, поэтому она живет на яхте, стоящей на якоре в Плайя дель Кармен, к северу отсюда. Я с ней вижусь только тогда, когда снимают сцены с моим и ее участием, все остальное время она полностью меня игнорирует.

На самом деле хуже, чем игнорирует. Моя внешность вызывает у нее отвращение, оскорбляя ее до глубины души самим фактом того, что она вынуждена жить в одном мире с таким странным человеком, как я. Я уже достаточно давно странно выгляжу и легко определяю таких, как Мила, на фоне остальных.

Тем не менее, все остальные неравнодушны ко мне, и, несмотря на это нелепое обилие еды и цветов, я искренне тронут их отношением. Они ждут, что я буду разбит горем, так сильно в это верят, что я и сам ощущаю, что искренне горюю. У меня иногда голос перехватывает на середине фразы. Слезы на глазах появляются. Способность войти в роль отчаявшегося влюбленного меня потрясает.

Когда один из звукооператоров, красивейшая блондинка Трейси родом из Калифорнии, предлагает мне помочь забыть о Лони, я отвечаю ей, что слишком убит горем, чтобы отозваться на ее предложение. Мы переносим встречу на более позднее время, вечером.

Утром появляются юристы, и мне приходится снова все рассказывать, переживая происшедшее. Что погружает меня в еще большую депрессию.

Днем меня охватывает клаустрофобия, и я решаю сходить к режиссеру Хэдли. Нацепляю темные очки и каменное лицо, выхожу на свет божий и вдруг вижу, что в воздухе жужжит множество беспилотников с камерами, норовящих снять меня крупным планом.

Пребывание на страницах таблоидов всегда создает у меня радость и ощущение желанности, так что я заставляю себя сделать скорбное лицо и иду, сунув руки в карманы.

Я обнаруживаю Хэдли у бассейна. Он беседует с Сандовалом. Другой мексиканец говорит с Чипом, парнем, чей двоюродный брат работает в съемочной группе. Люди стоят в очереди, чтобы дать показания, видимо, это продлится некоторое время.

Они время от времени подходят ко мне, чтобы выразить соболезнования. Плюс того, что я на улице, в том, что всегда можно сбежать. Я благодарю их и иду дальше, будто по делу.

Дохожу до пляжа, один на сверкающем белейшем песке, гляжу на воду. Наверное, хорошая картинка получится на обложке «Уикли Диш» или где-нибудь еще.

Океан идеального бирюзового цвета, в сотне метров от берега волны пенятся, омывая риф. На пляже в разных местах стоят полицейские, охраняя то ли песок, то ли что-то еще, но ведут себя достаточно вежливо, не подходя ко мне.

Я вдыхаю запах йода, исходящий от морской воды.

– Привет, – говорит кто-то. – Ты в порядке?

Поворачиваясь, я вижу светловолосого полицейского, того, что вчера вечером присутствовал при допросе, насчет которого я подумал, что он может быть американцем. Все в той же синей куртке лесника, темных очках «Рэй-Бэн», будто Грегори Пек в фильме про войну. Голос – будто прибой в Северной Каролине.

– Кстати, а кто ты такой? – спрашиваю я.

Он глядит в небо, на случай, если поблизости окажется один из беспилотников, и с видео можно будет по губам читать.

– Спецагент Селлерс, – говорит он. – УКОН.

От неожиданности я моргаю.

– Думаешь, Лони убили из-за каких-нибудь наркотиков?

– Нет, – качая головой, отвечает он. – Просто работаю вместе с ПФМ. По другому делу.

По моим жилам начинает растекаться тревожный холод. Если он наркотиками занимается, тут их предостаточно. А я, к примеру, не хотел бы пройти анализ мочи прямо сейчас.

– Другому делу? – переспрашиваю я. – И какому?

Он достает смартфон и включает его. Но солнечный свет засвечивает дисплей.

– Давай в тень отойдем, а? – говорит он.

Мы отходим под пальмы. Опять же, здесь беспилотники не смогут подлететь близко и шпионить за нами. Агент пролистывает картинки на экране, пока не находит нужную. И показывает мне.

– Ты не знаешь этого человека?

Я сдвигаю очки на лоб и гляжу на фотографию. Кажется, кто-то знакомый. Я приглядываюсь внимательнее.

Это Осли, помощник реквизитора, любитель химических экспериментов, но на фото он с бритой головой и бородкой. Выдают его лишь увеличенные очками размытые глаза и выражение превосходства на лице.

– Как его зовут? – спрашиваю я.

– Оливер Рамирес, – отвечает Селлерс. – Обычно представляется Осли.

Я молчу.

– Похоже, ты его узнал, – пробует меня на прочность Селлерс.

– Он похож на баристу, которого я знаю, – отвечаю я. – Работает в кофейне в Шерман Оукс.

Я снова опускаю очки на глаза, а затем гляжу на Селлерса, как я надеюсь, с невинным видом.

– Не знаю, Осли его зовут или как.

Я совсем не собираюсь показывать пальцем на человека, который может сказать, что я употребляю наркотики, особенно если этот наркотик более-менее легален там, где я живу.

Кроме того, насколько мне известно, химические эксперименты Осли никому вреда не нанесли. И я, по совершенно очевидным причинам, не собираюсь поддерживать исполнение примитивных и устаревших запретительных мер относительно наркотиков, которые узаконены в моей стране.

И решаю сменить тему разговора.

– Ничего в голову не приходит насчет…

Я делаю паузу, будто, чтобы справиться с нахлынувшими чувствами.

– …насчет того, что случилось с Лони?

Селлерс глядит в сторону океана.

– Пока что никто ничего не знает, – отвечает он. – Но есть теория, что это просто несчастный случай.

Мне не требуется изображать удивление. Челюсть падает сама по себе.

Селлерс понимающе глядит на меня.

– Знаешь, выстрел был произведен с воды, – говорит он, махнув рукой в сторону океана. – Стрелявший, должно быть, находился в лодке, на некотором расстоянии, скорее всего – за рифом, иначе кто-нибудь его увидел бы. В полиции с трудом могут себе представить подобный безупречный выстрел из винтовки с моря, из лодки, которую на волне качает, через стекло, в комнату, где темнее, чем снаружи. Практически невозможно. А поскольку никто не может предположить мотив, они думают, что, возможно, это был просто случайный выстрел…

Увидев мое лицо, он умолкает.

– Это не так, – говорю я. – Это не могло случиться так.

– Да? – с внезапным интересом спрашивает Селлерс. – Откуда ты знаешь?

Потому что вокруг меня случайностей не бывает, едва не говорю я. Вокруг меня случаются одни убийства.

Но не успеваю сказать, поскольку в этот самый момент звонит мой телефон. Звонит мой агент, и надо взять трубку.

– Спасибо за цветы, – говорю я.

– Там все в порядке? – спрашивает Брюс.

– Более-менее.

– Юристы, похоже, считают, что все в полном порядке.

За исключением того, что Лони мертва, думаю я.

– Рад, что они так думают, – отвечаю я. Откровенно разговаривать, когда рядом стоит спецагент Управления по контролю за оборотом наркотиков, в метре от меня, не получается.

После некоторой паузы Брюс переходит к следующему пункту списка.

– Ты говорил с родителями Лони? – спрашивает он. – Сегодня утром они узнали о смерти Лони из программ новостей. Уверен, они оценят, если ты проявишь личное сочувствие.

– Иисусе Христе!

Обычно просто я говорю помощнику открытку отправить, понимаете? Но я вроде приятель Лони, едва не член семьи. Видимо, придется целую вечность говорить по телефону с двумя совершенно чужими людьми, изображая должный пафос.

– Я даже имен их не знаю, – отвечаю я.

– Кевин тебе все вышлет в сообщении.

Кевин – помощник Брюса.

– В остальном ты в порядке?

– Держусь, – отвечаю я.

Телефон издает мелодичную трель. Пришло сообщение.

– Позвоню им прямо сейчас, – говорю я. Потому что это даст мне повод уйти подальше от спецагента Селлерса.

Так я и поступаю. Возвращаюсь в свою кабану и звоню. Это отвратительно, тревожит меня и ввергает меня в депрессию. Посему я отправляюсь искать Осли.

Комната Осли даже не в отеле, она на первом этаже пристройки, отделяющей отель от шоссе. На самом деле мне кажется, что пристройка – просто старое здание отеля, более примитивное и слишком маленькое. Я стучу в дверь, и мне открывает не Осли, а женщина.

– Я Шон, – говорю я. – Осли на месте?

Дверь открывается шире, и я вижу Мелин Кусто, костюмершу, ту, в чьем номере дырка от пули в стене. Рослая и темноволосая, с открытым лицом, чем-то напоминающим Карен Аллен, только без веснушек. Она стоит босиком, на ней майка-фиеста с открытыми плечами.

– Привет, Шон, заходи, – говорит она. – Очень жаль, что с Лони так случилось.

– Ага. И мне тоже.

У Осли совершенно обычный номер, небольшой, с двумя кроватями и небольшим столом. Занавеси задернуты, в комнате темно и тесно, из душа пахнет плесенью. Осли сидит за столом, работает за компьютером и пьет газировку из банки.

Я сажусь на кровать, застеленную. Осли начинает говорить мне, как ему жаль Лони. Но выражение глаз невозможно понять через толстые очки.

– Здесь заодно с мексиканской полицией агент УКОН, – говорю я. – Они ищут парня по имени Оливер Рамирес.

Никто не скажет, что мой удар не попал в цель. За наносекунду у Осли начинается припадок. Он роняет клавиатуру на пол, банка газировки катится по столу, а очки сползают по носу.

– Спокойно, брат, – говорю я ему. – Я на тебя не накрысячил.

Хотя, конечно, нет никакой гарантии, что это не сделает кто-то еще.

Осли подбирает клавиатуру, а потом роняет голову в ладони.

– Что мне теперь делать? – вскрикивает он, не обращаясь к кому-то конкретно.

Мелин подходит к нему и кладет ему руки на плечи. Начинает разминать задеревеневшие мышцы, наклоняется и шепчет на ухо.

– Не беспокойся, малыш. С тобой все будет хорошо.

Я гляжу на них, и до меня доходит, так, будто меня мешком с песком треснули. Сердце на мгновение замирает, как мне кажется. Пару секунд я стою с открытым ртом, пытаясь собрать пазл своих мыслей, а потом поднимаю руку и показываю на Осли.

– Они тебя пристрелить хотели, – говорю я. – Ты был в комнате у Мелин, они промахнулись, пуля пробила стену и убила Лони.

А потом пробила стеклянную дверь и улетела в океан.

Я вспоминаю, как выглядело стекло двери, ведущей в патио, когда я туда пришел вчера. Оно было немного выпучено наружу, это стало бы уликой, чтобы определить, откуда пуля летела, вот только потом стекло осыпалось полностью. Я лишь теперь вспоминаю об этом.

Может, если повнимательнее поглядеть на дыру в стене, стало бы понятно, по какой траектории она летела, но я лишь помню, что дырка была маленькой и аккуратной. Никто особого внимания на стену не обращал там, рядом с мертвым телом, очевидной целью для снайпера, стрелявшего с моря. Осли и Мелин глядят на меня так, будто я раскрыл страшную тайну, из-за которой их души с воплями полетят прямиком в ад. Может, так и есть.

– Мы были… понимаешь… вместе, – говорит Осли. – Я наклонил голову, чтобы, это… в общем, пуля у меня над головой прошла.

– Некоторое время мы прятались, – говорит Мелин. – А потом убежали.

Я смотрю на Осли.

– И какими же химическими экспериментами ты занимался, чтобы за тобой одновременно охотились УКОН и снайпер? – спрашиваю я.

Осли машет рукой.

– Ну, сам знаешь, – отвечает он.

Я с трудом сохраняю терпение.

– Нет, не знаю, – отвечаю я.

Мелин смотрит на меня.

– Знаешь, – говорит она. – Типа, как с вином.

Я киваю.

– Он делает реакторный сосуд…

– Реактант, – поправляет меня Осли.

– Ты собираешься делать наркотики при помощи 3D-принтера, – говорю я.

Он качает заросшей головой.

– Я просто вношу туда исходные химикаты, – говорит он. – Они, по сути, сырье для наркотиков. Создадут наркотики, когда закончат реагировать с сосудом.

– Сосудом, который ты тоже делаешь с помощью принтера.

– Ага.

– И что за наркотики? – спрашиваю я.

Он горестно пожимает плечами.

– С опиатами проще, – отвечает он. – В смысле, они все родственны, нужно лишь решить, сколько ацетиловых групп или чего-то еще присоединить к обычному морфину…

– «Окси»? – спрашиваю я. – Дилаудид? Героин?

– Диацетилморфин-гидрохлорид, – говорит Осли. – Но это не…

Он пожимает плечами, кивает, не решаясь завершить фразу.

– Ну да, героин, ага.

– И сколько ты его уже сделал?

Он явно удивлен вопросом.

– Это, нисколько, – отвечает он. – Все еще слишком несовершенно. Если собираешься делать наркотики, нужен очень точный принтер, нужно контролировать температуру и влажность и даже освещение. У меня на такой принтер никогда денег не было. А даже если и будут, мне придется сделать тонны экспериментальных образцов, прежде чем я смогу произвести продукт фармацевтического качества…

– Так зачем тогда УКОН?..

– Я кое-что в Интернет выложил.

– Еще бы, – с рыком говорю я, кивнув. – Поскольку конвенции работы социальных сетей требуют, чтобы ты рекламировал свою преступную деятельность в процессе. На форуме, где ее с легкостью найдут службы правопорядка. Разве мог ты поступить иначе?

Он разводит руками.

– Наркопы нарисовались. Начали базарить насчет «преступного заговора с целью продажи наркотиков». Я решил, что пора сматывать удочки, похерил удостоверение личности на имя Рамиреса и сделал другое.

– У тебя запасные, по ходу, под ногами валяются.

– Я его напечатал. А потом получил работу здесь, поскольку были нужные знакомства.

Я уже устал удивляться, поэтому просто киваю. Осли смотрит на меня, улыбаясь, с чувством превосходства.

– Я назвал себя в честь величайшего наркобарона всех времен.

– Был какой-то наркобарон по имени Осли? – непонимающе спрашиваю я.

– Оусли. Август Оусли Стэнли. Практически это он сотворил Психоделические Шестидесятые. Сделал миллионы таблеток кислоты, когда это еще было законно.

Я тру лоб.

– На самом деле мне плевать, чем там твои деды занимались, – говорю я. – Я просто пытаюсь понять, что мне теперь с тобой делать.

Осли явно встревожен, это видно даже сквозь толстые очки. Он переглядывается с Мелин.

– Ты не можешь рассказать это копам, – говорит он. – В том смысле, что я все это исследовал только теоретически.

– В тебя кто-то стреляет, – говорю я. – Снова могут пострадать невинные.

Я пристально смотрю на него.

– Думаю, тебе лучше просто исчезнуть.

Осли и Мелин снова переглядываются.

– Мы об этом думали, – говорит он. – Блин, мы тут торчим, а вокруг куча полиции. Думаю, здесь безопаснее, чем в другом месте.

– Скажи это Лони, – говорю я.

Повисает молчание.

– Слушай, никто же не станет стрелять, когда тут столько копов, – наконец говорит он. – Этого просто не случится.

– Нет? Тогда зачем ты шторы задернул? – спрашиваю я. – Давай, выйди в патио, пивка выпей.

Осли облизывает губы. На его лице отчаяние. Мелин, которая все еще стоит позади него, слегка его подталкивает.

– Расскажи ему про смещение парадигмы, – говорит она.

– Я…

Она снова толкает его.

– Скажи ему, – настаивает она.

Осли моргает.

– Ну, это, знаешь, как со временем все получает распространение? Типа, маленькие 3D-принтеры в магазинчиках, гаражах могут любой инструмент сделать, какой тебе нужно.

– В том числе наркотики, – говорю я.

– Правильно. Большую часть всего, что сейчас делают на больших заводах и конвейерах.

Он облизывает губы.

– Но, понимаешь, если ты можешь сделать… или кто-то у тебя в деревне сделать может то, для чего раньше завод нужен был, тогда заводы никому не будут нужны, правильно?

– Значит, заводы останутся без дела, – говорю я.

– В том числе и с наркотиками, – говорит Осли. – Потому что, если становится известна формула, люди станут сами себе препараты делать. Не только незаконные, но любые – статины против холестерина, бета-блокаторы против повышенного давления, тритерпены против болезней почек, антибиотики против инфекций…

– И это будет смещение парадигмы, – говорит Мелин. Она очень желает, чтобы ее поняли.

– И производители лекарств и наркотиков потерпят крах, – говорю я. – Я понял.

– Не только, – говорит Осли. – Весь механизм торговли лекарствами и наркотиками или запретов.

Он невесело усмехается.

– Понимаешь, УКОН не сможет работать, если каждый сможет делать наркотики по своему желанию.

Он ухмыляется.

– Это будет новый мир. Запреты рухнут, поскольку станет слишком много способов их обойти.

– Именно поэтому УКОН хочет избавиться от Осли! – кричит Мелин. – Он не нарушает закон, он угрожает самой их работе.

Я изо всех сил пытаюсь понять, что имеет в виду Мелин.

– Ты хочешь сказать, что именно УКОН пыталось тебя застрелить? – спрашиваю я Осли.

– Конечно! – кричит Мелин.

– Нет, – отвечает Осли.

Они гневно глядят друг на друга, а затем Осли снова смотрит на меня.

– Знаешь, без работы не только копы останутся, – говорит он. – Преступники тоже.

– А-а, – говорю я.

Конечно. В настоящее время существует разветвленная сеть, по которой доставляют коку, опиум-сырец и прочее, потом растительное сырье очищают, выделяя сильнодействующие алкалоиды, потом их переправляют через границу, делят на маленькие упаковки, продают на местах… и, конечно же, есть предостаточно крутых мужиков с оружием, которые следят за тем, чтобы этот бизнес преуспевал и не имел конкурентов.

Огромные организации с миллиардными прибылями, для которых насилие – естественная реакция на угрозу прибылям. Всем членам которых снова придется чистить обувь, растить бобы или работать в общественных туалетах, если Осли доведет до ума свою технологию.

– Ты можешь вывести из дела картели, – говорю я.

– Ведь такого не может случиться с этими чудесными людьми, а? – говорит Осли.

– А они тем временем пытаются тебя убить.

– Я все равно думаю, что это копы, будь они прокляты, – говорит Мелин. – Откуда бы картелям вообще знать, что ты тут?

На это мне сказать нечего, как и на многое другое. Я встаю.

– Лучше бы тебе сделать новое удостоверение личности и придумать, как сбежать, – говорю я. – Ты не можешь долго здесь оставаться.

Осли задумывается, а я ухожу.

Днем я сижу в кабане. Ко мне приходит Хэдли, режиссер. Еды он мне не приносит.

– Иисусе Христе, у нас такие долбаные проблемы, – говорит он.

Я почти благодарен ему за то, что он не сочувствует мне. Хэдли подходит к одной из корзинок с виноградом, которые мне принесли, и начинает кидать в рот ягоды.

У Хэдли светлые волосы и борода, он дерганый, со всем ассортиментом нервных тиков, какой можно заработать, сняв несколько сложных серьезных фильмов, где малейшая ошибка с его стороны, как и со стороны практически любого, кто занят на съемках, может вылиться в то, что пара сотен миллионов долларов сгорит так, будто их облили бензином и подожгли. Он настолько сосредоточен на создании фильмов, что это выглядит чем-то нечеловеческим.

– У нас еще два больших эпизода с Лони, – говорит он. – В компании-гаранте считают, что мы можем просто их выкинуть, никто и не заметит.

Компания-гарант – страховщик фильма, фирма, которая гарантирует, что в случае какой-нибудь катастрофы, угрожающей завершению съемок, либо фильм завершат, либо выплатят деньги тем, кто в него вложился. На больших съемках, таких, как эти, специалистов из компании-гаранта всегда предостаточно, они постоянно ведут аудит разных подразделений. Хотя они все-таки предпочитают, чтобы фильм был снят и им не пришлось никому деньги возвращать, они не дают гарантии, что фильм будет иметь успех. И вполне вправе настаивать на том, чтобы съемки были завершены в отсутствие важного сюжетного хода и пары важных сцен. Их волнует только то, чтобы фильм был готов, желательно в срок, и в рамках утвержденного бюджета.

Можете догадаться, как я рад перспективе того, как мой первый серьезный фильм превратится в бессвязную ерунду.

– Мне надо будет переубедить их, – говорит Хэдли. Достает из корзинки ананас и начинает дергать за листья. Но у него слишком слабые пальцы, чтобы оторвать их, поэтому, потеряв терпение, он с раздражением затыкает ананас обратно в корзину.

– Мне там кто-то кассероль состряпал, – говорю я. – В холодильнике. Может, лучше его похаваешь?

Хэдли мрачно смотрит на меня.

– Ты должен мне помочь, приятель.

– Помогу, еще бы, – говорю я, решая сходить с туза. – Позвоню Брюсу Кравицу.

– Гениально, – отвечает он, поднося палец к носу.

Хэдли не работает с Кравицем – все режиссеры из «ПанКосмос», способные управиться с такими крупными и сложными съемками, заняты на других проектах, поэтому у него нет доступа к главному калибру киноиндустрии. А у меня есть.

Я сразу же звоню Брюсу, и тот с полуслова понимает суть уравнения. Хреновый фильм равняется отказам в работе для клиентов «ПанКосмос».

– Сейчас начну обзванивать людей, – говорит он.

Я уже излагаю хорошие новости Хэдли, когда приходит Том Кинг, линейный продюсер.

– Решил, что лучше вам знать, – говорит он мне и Хэдли. – Копы принялись проверять всех, работающих на съемках, и натолкнулись на проблему.

Я чувствую, как мои плечи деревенеют. Готов услышать, что Осли скоро арестуют, но, оказывается, Том пришел сказать о другом.

– Грузовая компания, с которой мы работаем, чтобы перевозить аппаратуру. Крыша для картеля.

Хэдли и я непонимающе глядим на него.

– Что, вправду эти долбаные наркоторговцы? – спрашивает Хэдли.

– Компания принадлежит некоему Антонио Герману Контрерасу. Его брат, Хуан Герман Контрерас, – один из главарей картеля «Триколор», контролирующего контрабанду наркотиков в Заливе.

– Хрен мне в лоб! – говорит Хэдли.

Том глядит на нас безжалостным взглядом голубых глаз.

– «Триколор» – скверные парни, даже по меркам картелей. Они убили тысячи людей, просто чтобы занять то место, которое теперь имеют.

Хэдли хватается за голову и смотрит на меня.

– И какого хрена нам теперь делать? Если мы разорвем контракт, они нас прибьют. Если не разорвем, все равно прибьют.

Том поворачивается ко мне.

– Шон, у тебя нет мыслей по поводу того, как могли быть связаны картель и Лони?

– Не думаю, что они были связаны, – говорю я вполне откровенно. Отчаянно размышляю. – У картеля были враги? Может, это предупреждение «Триколору» от другого картеля.

Том, похоже, мгновенно осознает возможные последствия. Поворачивается к Хэдли.

– Тогда это наше оправдание, если мы разорвем контракт. Мы скажем, что их присутствие подвергает нас опасности.

– И они нас прибьют! – отвечает Хэдли. Начинает лихорадочно ходить по кругу, скрипя зубами в буквальном смысле слова.

– Возможно, нам придется все равно им заплатить, – подумав, говорит Том.

– Компания-гарант вряд ли на такое согласится! – говорит Хэдли.

– Об этом мы еще поговорим, – отвечает Том. Поворачивается ко мне. В его голубых глазах тревога. – Шон, как ты сейчас?

– Думаю, нормально, – отвечаю я. Если оценить мое состояние честно, следовало бы сказать: «Мне уже реально надоело играть роль осиротевшего возлюбленного». Не думаю, что стоит так говорить.

– Я потому спрашиваю, что мы все в напряге будем, чтобы фильм закончить, – говорит Том. – Хочу лишь сказать тебе, что можешь отдыхать столько, сколько сочтешь нужным, прежде чем вернуться к съемкам.

Услышав такое, Хэдли издает стон. Том глядит на него, потом снова на меня.

– Но лучше бы знать…

– Я готов работать, – говорю я.

И вижу невероятное облегчение в этих голубых глазах.

– Ты уверен? Потому что…

– Да, – отвечаю я. – Я хочу побыстрее отсюда смыться на съемки. Для меня сейчас это лучше всего будет.

Такие слова их явно радуют. Они уходят вместе, на ходу обсуждая изменения в программе съемок, оставив меня в кабане наедине с запахом фруктов и цветов.

Спустя две секунды после того, как они закрывают сдвижную дверь, звонит мой телефон. Я беру его в руку и вижу, что звонит Дагмар.

Проклятье. Этого еще не хватало.

– Я в отпуске, – говорит Дагмар. – На Виргинских островах, с мужем и дочерью. Первый отпуск за несколько лет, не отмеченный бунтами, убийствами и распадом общества. Ты ведь тоже не можешь в свободные две недели не попасть в неприятности, так?

– Я не попал в неприятности, – замечаю я. – Никакого отношения к ним не имею.

– Ты мне прежде уже лгал, когда тебя убить пытались.

Что ж, признаюсь я себе, так и было.

Надо сознаться, что мои отношения с Дагмар Шоу вовсе не окончены. Эта женщина выдернула меня из безвестности и сделала звездой, сняв «Бегство на Землю», а потом и продолжение, за что я ей благодарен, но, с другой стороны, она склонна пытаться все контролировать, хитра, целеустремленна и слишком уж сообразительна. Ее жизненная программа куда сложнее моей.

Я хочу просто быть большой звездой, чтобы меня любили миллионы. Мне это кажется вполне скромным и понятным желанием.

Дагмар, напротив, обычно действует, как гениальный сверхзлодей, стремящий захватить весь мир.

– Я высылаю к тебе телохранителей, – говорит она. – Надо, чтобы за тобой проследили.

У меня нет моральных сил сопротивляться Дагмар. Факт состоит в том, что она знает обо мне куда больше, чем мне бы хотелось. Знает, где захоронены тела. На самом деле одно тело, хотя это и не делает мое положение легче.

– Ага, о’кей, – отвечаю я. Мне уже приходилось жить в окружении телохранителей. Иногда это неприятно, но, по большей части, это будто иметь вооруженную прислугу. Они делают то, что ты им скажешь, а в качестве бонуса не подпускают к тебе плохих парней.

– И еще одно, – говорит она. – То, чтобы телохранителей оплатили за счет бюджета ваших съемок, а не моей компании, – твоя забота.

Я обдумываю ее слова.

– Наверное, мне удастся это устроить.

Найм для меня телохранителей, возможно, удастся подать как надлежащую предусмотрительность, учитывая недавнее событие, а также мое собственное прошлое.

– Кстати, выражаю искренние соболезнования насчет Лони Роув.

– Большинство сейчас только этим и заняты, – замечаю я.

– Большинство людей не знают, что на самом деле она не была твоей подружкой.

Я даже не спрашиваю Дагмар, откуда она это знает. У нее всегда есть свои источники, иногда совершенно необъяснимые.

– Так что не лезь в неприятности, – говорит она. – Чтобы мне опять не пришлось прерывать отпуск.

– Сделаю все, что смогу, – отвечаю я.

Она вешает трубку.

И в этот самый момент мои нервы окончательно завязываются узлом, потому что снаружи начинают грохотать выстрелы. Я ныряю за диван.

Может, и не слишком плохая была идея насчет телохранителей, думаю я.

Выясняется, что стрельбу устроили мексиканские полицейские. Они предупреждали репортеров таблоидов, что воздушное пространство над отелем подпадает под определение места преступления, но те, как обычно, предупреждение проигнорировали. Забыв, что здесь Кинтана Ро, а не Беверли-Хиллз, и ПФМ разрешили стрелять из ружей по беспилотникам. Помимо этого, любого чужака с пультом радиоуправления в руках вытаскивали из машины, изрядно колотили и увозили в кутузку.

Я остаюсь в домике, пока продолжается стрельба по летающим целям, а по крыше из пальмовых листьев стучит, осыпаясь из воздуха, дробь. Очень быстро воздушное пространство над отелем становится свободным от жужжания беспилотников, что помогает Трейси, звукооператору, пробраться ко мне в кабану после заката. Она думает, что будет утешать меня после смерти Лони, но на самом деле она лишь помогает мне избавиться от собственных страхов, таких, которые я не смог бы ей объяснить, даже если попытался бы.

На следующий день появляются листки с новым распорядком съемок, которые, как выясняется, продолжатся с завтрашнего дня. Четверо моих телохранителей прилетают в Канкун тем же рейсом, что миссис Треваньян, агент фирмы-гаранта. При оружии у нас господа телохранители, но реально убить фильм может миссис Треваньян, вырезав сцены с Лони и превратив сюжет в полную чушь. Она оказывается зловещей дамой в строгом костюме темно-синего цвета и с решительной походкой, от которой у меня мурашки по спине идут. Такое впечатление, что она уже заранее знает, за что согласна платить, а за что – нет.

Днем устраивают поминки по Лони. Мы собираемся вместе в кабане одного из продюсеров, по очереди рассказываем, какая она была чудесная, а меня не оставляет мысль, что в соседней комнате миссис Треваньян решает мою судьбу. Мне очень тяжело что-то сказать на поминках. У остальных речи льются потоком, они рассказывают, как им было здорово с Лони, но я в депрессии и отчаянии, зная, что миссис Треваньян имеет все шансы сломать мою карьеру кинозвезды.

Я стараюсь поскорее смыться с поминок, так, чтобы это не выглядело невежливо, пытаюсь учить текст к завтрашним съемкам и отрешиться от безумной тревоги.

После ужина ко мне заходит Том и рассказывает, что переговоры прошли плохо. Миссис Треваньян настояла на том, что незачем заменять Лони, надо просто вырезать все сцены с ее участием. А когда Хэдли принялся визжать и рвать себе бороду, крича, что без этих сцен фильм станет бессвязной ерундой, миссис Треваньян возразила, что «Риф Отчаяния» – блокбастер и фильм-экшн, так что ему не обязательно быть очень уж осмысленным. «Вы что, «Транформеров» не смотрели?» – спросила она.

Вжавшись в диван, я с трудом сдерживаю слезы отчаяния. Мое предвкушение статуса суперзвезды расстреляно, как те беспилотники, и я знаю, что оно не вернется. Фильм провалится, а потом уже никто не захочет выкидывать пару сотен миллионов долларов на такого записного чудика, как я.

И единственным выбором будет продолжать работать с Дагмар, пока она от меня не устанет. А потом я снова окажусь на мели, стану никем, как всего три года назад.

– Все это напрасно, получается, – со стоном говорю я. – И Лони погибла напрасно.

– Уж точно, – соглашается Том. – Но что мы можем поделать?

– Найти побольше денег? – предполагаю я.

Он смотрит на меня скептически.

– Поздновато уже, – отвечает он.

– Я серьезно, – говорю я. – Сколько будет стоить переснять все сцены с Лони с другой актрисой? Нам же не надо нанимать звезду первой величины – просто профессиональную, надежную…

– У кого еще есть такая сексапильность, как у Лони? – спрашивает Том, стараясь не говорить жестко. – Кто еще так хорошо выглядит в бикини? Это же роль роковой женщины.

– В Калифорнии полно девушек, прекрасно выглядящих в бикини, – законно возражаю я.

Том берет в руки планшет и начинает листать страницы текста.

– Если не считать гонорара Лони, пересъемка всех сцен будет стоить десять миллионов долларов.

Я гляжу на него с недоумением. Сцен с Лони было не так уж много.

– Десять миллионов долларов за…

– Большая часть – за сцену погони на скоростном катере, – отвечает Том.

О Боже, я и забыл о сцене погони на скоростном катере, по большей части потому, что еще не снялся в ней там, где должен фигурировать мой персонаж. Свою половину Лони уже отыграла, теперь мне надо отыграть свою, а потом их смонтируют вместе с множеством других очень, очень дорогих кадров, уже готовых, в том числе тех, где дублируют каскадеры, где есть взрывы, стрельба и прочее. Сюжетная линия предполагает, что моему герою едва удается спастись от погони и убийства, организованных героиней Лони и группой боевиков картеля, которые в конечном счете врезаются и красочно взрываются. На спецэффекты дикие деньги ушли.

– Слушай, если мы не станем снимать окончание погони на катере, сэкономим миллионы долларов, – говорю я. – Если эти миллионы вложить в другую актрису, соорудив достаточно дешевую замену для сцены погони, то можно все переснять.

Том удивленно глядит на меня.

– Я это предлагал. Треваньян сразу отказалась. Это никак не одобрят.

– Но ведь деньги уже в бюджет заложены!

– Уже нет, не заложены!

На шее у Тома выступают жилы, в его голосе отчаяние. Он уже не единожды спорил обо всем этом.

На мгновение мне приходит в голову отчаянная мысль – вложить свои деньги. Учитывая мои сбережения и вложения, а также наличные в сейфе на Каймановых островах, я бы мог такое потянуть.

Нет, это безумие. Фильмы – самое худшее в мире вложение денег. Хуже, чем вкладывать в только что созданные заводы по производству антенн для машин, салфеток на мебель и сеток для волос. В Голливуде деньги у людей постоянно в никуда пропадают.

Даже если никто не попытается напрямую спереть мои деньги, даже если все будут работать изо всех сил, достаточно прокола в одном из отделов, чтобы фильм провалился. На студии вдруг в последний момент решат все отредактировать заново или что-нибудь напортачат при конвертации в 3D, композитор попадется такой, что медведь на ухо наступил, сделают хреновые трейлеры, отдел по связям с общественностью разругается с продюсерами и саботирует рекламу. И все мои деньги исчезнут в никуда.

Я окажусь и без работы, и без денег.

Я откидываюсь на спинку дивана, стараясь не хлюпать носом.

– Мы в заднице.

– Хэдли уже застрелиться готов, – отвечает Том.

– Лучше бы он миссис Треваньян застрелил.

– Ну, можно лишь надеяться, что в последний момент придет крутой меценат с большой чековой книжкой, – говорит Том.

– Позвоню Брюсу, – говорю я, протягивая руку за телефоном.

Но на номере Брюса сразу же включается голосовая почта. Меня всегда немного раздражает, что у него есть и другие клиенты, и личная жизнь, но это вполне ожидаемо.

– Попробую чуть позже, – говорю я, убирая телефон.

Том глядит на дверь, где расхаживает один из моих телохранителей.

– Откуда у тебя эти телохранители? – спрашивает он.

– Вы за них платите, – отвечаю я. – Это надлежащая предосторожность, которую вы обязаны блюсти. Даже миссис Треваньян пришлось бы согласиться.

– Блин! – орет он. Но это единственное возражение с его стороны.

Я снова принимаюсь учить текст, снова слышу выстрел из ружья. По очередному беспилотнику, полетевшему в сторону отеля. И я сдаюсь. Хвала Богу, уже долгое время никто не приходит меня утешать, и решаю, что пора дойти до бара и открыть бутылку выдержанной текилы. Пара стопок, и я уже понимаю, откуда взять денег, чтобы сделать фильм таким, каким он должен быть.

Я стучусь в дверь к Осли, в ответ получаю приглушенные параноидальные вопросы. Говорю ему, что это я, он приоткрывает щелочку, чтобы убедиться, что я не лгу. Увидев двоих моих телохранителей, сразу же принимает их за наемных убийц, впадает в панику, но я втыкаю ногу в щель открытой двери. Наклоняюсь к нему и начинаю говорить, тихо.

– Слушай, я могу помочь тебе слезть с крючка.

Он впускает меня в комнату. Мои охранники занимают пост у двери, по обе стороны от нее. Мелин нет, и без нее комната выглядит обителью отчаяния с единственным источником освещения в виде экрана ноутбука на столе, на котором мелькает скринсейвер. На столике медленно протухает еда, доставленная службой сервиса отеля.

Я беру единственный в комнате стул, и Осли приходится сесть на кровать, туда, где я сидел этим утром.

– Занавески все задернуты, как я погляжу, – начинаю я.

– Постарайся не ходить рядом с ними, – отвечает Осли. – Силуэт могут заметить.

Я задумчиво гляжу на занавески.

– Обязательно.

И поворачиваюсь к нему.

– Слушай, они выяснили, что с нами сотрудничают люди, работающие на картель «Триколор».

Осли вздрагивает.

– Они и дальше будут пытаться тебя достать, так что нам надо их убедить, что ты безвреден.

Вроде бы у Осли в глазах появляется отблеск надежды. Нет, понимаю я, это блеск подозрительности.

– И как ты собираешься это провернуть? – спрашивает он.

– Мы продадим твой технологический процесс картелю.

Его явно не радует такая перспектива, и он кривит губы.

Ты кретин, вот что говорит изгиб его губ.

– Я вижу тут две проблемы, – говорит он. – В-первых, как это помешает им убить меня, вместо того чтобы дать денег?

– У тебя должна быть страховка. Ты должен задокументировать процесс и отдать его тем, кому ты доверяешь, на случай если с тобой что-то случится.

Он ехидно ухмыляется.

– Типа, тебе?

– Нет, – отвечаю я. – Я никакого желания не имею в это ввязываться. Да и все равно ничего не пойму.

– Еще бы. Поскольку ты даже не понял того, что я тебе до этого сказал. Процесса еще нет. Я еще не сделал никаких наркотиков, только теорию разработал. Все теории, которыми я руководствовался, есть в Интернете на форумах, посвященных веществам. Мне просто нечего продавать!

Я осмысляю его слова.

– Что ж, но мы можем сказать, что у тебя есть полное описание процесса. И получить деньги за то, что никому его не откроем.

Осли вскакивает с кровати и начинает расхаживать по комнате, размахивая руками.

– Сказать кучке преступников-убийц, что я изобрел процесс, которого на самом деле нет? И ждать, что они мне денег заплатят, чтобы я его никому не открыл?

– Ну, ага.

– Это безумие!

Я уже почти готов с ним согласиться. Да, это не самая гениальная идея. Но он продолжает орать.

– Ты вообще обо мне ничего не знаешь! – кричит он. – Я верю только в одно – в свободу!

Понятия не имею, какое отношение все это имеет к свободе, но Осли начинает сам это расказывать.

– Я не собираюсь зарабатывать деньги на своих идеях! – кричит он. – Меня не интересуют патенты, авторские права и торговые марки!

Последние слова он чуть ли не выплевывает.

– Все, что необходимо, – свобода использовать технологию и сама технология! Вся техника станет принадлежать людям бесплатно, всем, кто захочет ее использовать, безо всяких засранцев, стоящих и собирающих со всех деньги!

– Даже если из-за этого ты погибнешь? – спрашиваю я.

Глаза Осли сверкают сквозь толстые стекла очков совершенной уверенностью.

– Если я умру, технология все равно будет открыта! Кто-нибудь выяснит, как это делать! Люди будут делать лекарства и наркотики у себя дома! Это неизбежно, точно так же, как люди научились подсоединять компьютеры к телефонным линиям и изобрели Интернет!

– Ага, и тот, кто найдет ответ, получит тонну денег, – говорю я.

Осли глядит на меня с высоты абсолютного морального превосходства.

– Эта информация должна быть бесплатной, – говорит он. – И я сделаю ее бесплатной.

Похоже, что последнее, в чем я нуждаюсь этим вечером, так это в лекции яростного самовлюбленного чудика. Напомнив себе, что я очень высокого роста, выгляжу, как Клингон, что я убийца, я уже собираюсь встать, схватить Осли, швырнуть его на пол и объяснить ему, что он сделает все, что я скажу, иначе я его долбаной тупой головой в мяч поиграю.

Но я этого не делаю. Ведь на самом-то деле я не такой.

Я просто ухожу вместе с телохранителями, возвращаюсь в свою кабану и учу текст на завтра, пока не приходит время спать. Звонит Трейси, звукооператор, но я говорю ей, что несколько не в себе, чтобы сегодня с ней встречаться.

Три раза с кем-то сексом позаниматься – так и до серьезных отношений недалеко. И я решаю, что больше не буду с ней встречаться.

– Я хочу сделать все круче, – говорит мне Хэдли. – Я хочу, чтобы ты тут, на хрен, играл по полной, Шон.

Когда Хэдли исполняет свои обязанности режиссера, сидя под навесом или тентом в окружении мониторов, разговаривая с подручными через гарнитуру или мегафон, он перестает быть кривляющимся и дергающимся истериком, таким, каким он является все остальное время. Когда Хэдли ведет съемку, он в своей стихии. Он властен, решителен и спокойно говорит тебе, чего он хочет.

Хотя он все равно придурок.

Ладно, сейчас я потерплю указания. Лучше они будут исходить от режиссера съемок, который знает, как разговаривать с актерами, чем от того, кто изображает Иегову, сидя в маленькой комнате со своим баристой, мачиато и комплексом Наполеона. Пусть все будет так, как есть.

На самом деле я в глубочайшей депрессии. Миссис Треваньян гробит фильм, фильм угробит мою карьеру, и я уже не жду окончания съемок.

Я знаю, что должен быть живым воплощением быстроты, дерзости и профессионализма, что должен отдать все и быть рад, просто потому, что мне еще дают работать, но начинаю сомневаться в том, что получу за это хоть какое-то вознаграждение. Я всю жизнь был упорным профессионалом – даже людей убивал, – и досадные помехи типа миссис Треваньян и безымянных снайперов «Триколора» не отнимут у меня этого счастья.

Внезапно я задумываюсь насчет того, с чего это я решил пойти на первую роль. Я никогда не играл главных героев. Да и работа в кино и на телевидении требует разной актерской игры.

Звезды телевидения спокойны. Даже если их персонажи не особенно восхитительны, они воспринимаются людьми с симпатией, по-соседски. В конце концов, они те, кого вы каждую неделю к себе домой приглашаете. Если они вам не нравятся, вы просто не будете смотреть их фильмы.

Кинозвезды, напротив, страстны. Им надо гореть очень ярко, чтобы заполнить собой экран в десять метров высотой и удерживать внимание переполненных кинотеатров.

Вот почему очень немногие звезды телевидения успешно переходят в кино. Это требует от них не только иных умений, но и иного личностного подхода. Вместо дружеского отношения здесь требуется властное.

Аналогично, некоторые кинозвезды просто слишком масштабны для телевидения. Джек Николсон приковывает к себе взгляд в кино, но ты не станешь раз в неделю смотреть по телевизору фильм с его участием. Телевидение просто не вместит громаду его личности.

Мне кажется, у меня неплохо получается сниматься в кино. Все, конечно, говорят, что я крут, но никто ведь не скажет тебе откровенно, хорошо ты играешь или плохо. Я мог бы взяться сам просматривать отснятое, но для такого у меня никогда не хватало уверенности в себе.

А теперь я и особого смысла в этом не вижу.

Я как-то продираюсь сквозь съемки, Хэдли заявляет, что он доволен той энергией, которую я вкладываю в роль. Я возвращаюсь в кабану, чтобы принять душ и поужинать, а потом – хвала Богу – охранники говорят, что ко мне пришел Юнаков, главный реквизитор.

Он приглашает меня на вечеринку у себя в номере, попутно соболезнуя мне. Мне уже давно хочется вырваться из наполненной цветами депрессии, и я с готовностью соглашаюсь.

Почти такая же вечеринка, как в прошлый раз, вот только Осли прячется, никакой марихуаны нет, не в последнюю очередь – из-за пары мексиканских полицейских, которые к нам присоединились. Обычные полицейские, линейные, которых оставили, чтобы поддерживать порядок и охранять нас, совершенно не такие, как парни из ПФМ в неприметных гражданских костюмах, которые продолжают расследовать убийство Лони. Видимо, у этих двоих свободное от дежурства время, поскольку они хлещут коньяк так, будто никогда в своей жизни не пробовали дорогой импортный «Наполеон». Оба майя по крови, ростом около метра пятидесяти.

Я гляжу на пистолеты у них на ремнях, на два автомата «Хеклер унд Кох», которые они поставили в углу вместе с ружьем для стрельбы по беспилотникам, и в мою голову начинает легонечко прокрадываться план действий.

Я решаю, что надо подружиться с копами.

Я подливаю им коньяка. Разговариваю с обоими, спрашиваю их об их жизни. Гектор, который говорит по-английски получше, более молчалив, а вот Октавио очень экспрессивен, яростно жестикулирует, говорит громко, а еще у него природный дар подражания. Я спрашиваю его, не думал ли он когда-нибудь о карьере актера.

Они совершенно ошеломлены тем, что крутая голливудская звезда проявила к ним интерес. Наперебой рассказывают истории о своей службе, которые, хотя и похожи на правду, скорее всего, случились не с ними, а с кем-то еще.

Когда вечеринка подходит к концу, я приглашаю Гектора и Октавио прогуляться, я, великан на фоне двух крохотных полицейских, едва выше ростом тех автоматов, которые они несут на наплечных ремнях. Они позволяют мне пройтись с их ружьем. Я привожу их к маленькой пристройке, туда, где прячется Осли, и внимательно пересчитываю стеклянные двери из патио, пока не нахожу номер Осли.

И предлагаю им, за тысячу долларов, стрельнуть в эту дверь завтра днем, тогда, когда я сам буду на съемках. Говорю, чтобы брали прицел повыше, чтобы никого не убить.

Они настолько пьяны, что не видят ничего ужасающего в моем предложении, в конце концов, тысяча долларов – это их трехмесячная зарплата. Правда, Гектор несколько озадачен.

– Но зачем? – спрашивает он.

– Ради популярности, – говорю я им и подмигиваю. Похоже, такой ответ их устраивает.

– О’кей, – говорит Гектор. – Но нам нужно еще пять сотен.

– Для чего?

– Заплатить сержанту, чтобы исчезли улики.

В процессе разговора я был прилично пьян, но на утро я вполне хорошо помню все сказанное и начинаю собирать наличные. Мы в той части Кинтана Ро, где полно американцев и американских долларов, так что взять в банке пару тысяч – не проблема. Затем я отправляюсь к гримерам.

Мы снова снимаем сцену под водой. Мне предстоит провести на съемках шесть часов, но находится куча технических проблем, хаоса сегодня несколько больше, чем обычно, да и океан не идет нам навстречу – то солнце не там, то облака, и приходится сделать столько дублей, что я работаю почти двенадцать часов, большую часть которых провожу в океане. Когда я выхожу из гримерки и иду в кабану, уже почти десять вечера.

Охранники входят в кабану прежде меня, чтобы убедиться, что там не затаились убийцы, и, к их удивлению, обнаруживают в запасной спальне Осли и Мелин. Я изображаю куда большее изумление, чем на самом деле, спрашивая Осли, что они тут делают.

– Э-э, мы можем наедине поговорить? – спрашивает в ответ Осли.

Охранники проверяют его на наличие колюще-режущих, а затем тихо выходят наружу.

Я сажусь в кресло позади вазы с увядающими траурными цветами.

– Чем могу помочь? – спрашиваю я.

Осли выглядит плохо. Небрит, всклокочен, все время ощупывает себя руками, так, будто хочет убедиться, что он еще здесь.

– Они сегодня снова в него стреляли! – в бешенстве кричит Мелин.

Я гляжу на Осли.

– Я сбежал прежде, чем полиция заявилась, – говорит он.

Я тщательно скрываю бурную радость.

– Мне очень жаль, но ты больше не можешь здесь прятаться, сам понимаешь. Мне не хочется, чтобы у меня сидел человек, в которого стреляют.

Мелин смотрит на Осли.

– Скажи ему, – говорит она. – Скажи, о чем ты думаешь.

Тот слегка вздрагивает.

– Я думал о том, о чем мы позавчера вечером говорили.

Я делаю клингонское лицо и серьезно гляжу на Осли.

– Может, напомнишь? Поскольку я запомнил только твою лекцию о свободе.

Он передумал из-за Мелин, а еще, конечно же, из-за пуль, которые Гектор выпустил в стеклянную дверь номера. По большому счету, я победил. Поэтому я не вижу ничего плохого в том, чтобы ткнуть его носом в его собственную глупость.

Когда мы заканчиваем разговор, я решаю позволить ему остаться на ночь, а потом спрятать где-нибудь еще. Потом отправляюсь прогуляться, нахожу Гектора с Октавио и доставляю им и незнакомому мне сержанту немалую радость, не меньшую, чем моя собственная.

Если ты голливудская звезда, тебе открываются многие двери. Поэтому у меня, сами понимаете, не уходит много сил на то, чтобы устроить разговор с Хуаном Германом Контрерасом. Сначала я выхожу на связь с его братом, владельцем грузовой компании, а потом, когда мне наконец сообщают, что он со мною встретится, я отправляюсь с подарками. Бутылкой очень дорогого бурбона, выпущенной ограниченной серией, 3D-принтером Осли, колбой, которую он показывал мне на вечеринке, и канистрой мерзкого каберне.

Встреча держится в тайне до последнего момента. Мне высылают координаты GPS, и я еду в указанную точку с телохранителями. Мы приезжаем к недостроенному «Бургер-Кингу» с видом на море и перекатывающиеся через риф волны. Там меня ждет его брат, Антонио. От нас требуют убрать мобильные телефоны в пластиковый мешок и спрятать на стройке, поскольку копы могут следить за нами через блоки GPS, встроенные в них. Мы едем следом за «Шевроле Тахо», в котором сидит Антонио, сквозь джунгли, через несколько ворот, которые охраняют рослые и дюжие мексиканцы, хорошо вооруженные, а затем прибываем к скромному бунгало с черепичной крышей, такому, каких миллион в Калифорнии.

Охранники совсем не рады этому, но я босс, и они вроде обязаны делать то, что я скажу. Им говорят остаться в машине. Охранники Антонио помогают мне перенести в дом оборудование, и я встречаюсь с виновником торжества.

Я разодет, как Крестный Отец Гринвич Виллидж. Серый тропический костюм, красный галстук, туфли в дырочку. Подровнял бородку, начисто побрил голову. Надеюсь, что я похож на клингона-мафиози.

Наверное, следует извиниться за то, что я снова укажу на то, что я выгляжу зловеще и очень чудно. Мной можно маленьких детей пугать. И прислугу я пугаю, выскакивая из-за угла среди ночи.

Плюс к тому, за годы отчаяния, когда я боролся за выживание, если я и играл, то громил. Поэтому хорошо научился выглядеть угрожающе, когда это необходимо.

Хуан – человек настолько угрожающий в реальной жизни, что ему даже не надо выглядеть страшным. Галстука он не надел. Опрятный мужчина лет сорока в простой хлопчатобумажной деревенской рубашке, штанах с завязками и сандалиях. Я заранее подготовился к встрече и знаю, что самый разыскиваемый в Мексике человек – бывший старший офицер из ПФМ, перешедший на Темную Сторону. Вид у него человека военного, и он явно с трудом сдерживает любопытство по поводу того, что же привело сюда меня.

Он белозубо улыбается и пожимает мне руку. Я преподношу ему бурбон, а он приглашает меня сесть в кресло, настолько богато украшенное резьбой и росписью в центральноамериканском стиле, что, пожалуй, ему место не в доме, а в музее народного творчества.

Он и его брат Антонио также садятся.

– Я так понимаю, у вас на съемках несчастье случилось, – говорит Хуан.

– Боюсь, что так, – отвечаю я.

– К сожалению, вынужден сказать, что ничем не могу помочь, – говорит он. – Полиция окружила вас своими людьми, а они и я…

Он небрежно машет рукой.

– …не работаем вместе.

Он думает, что я пришел к нему просить о защите. Я же, напротив, сам хочу вытянуть из него деньги. Но сначала – немного лести.

– Я впечатлен, – говорю я. – Вы прекрасно говорите по-английски.

– В свое время я работал с вашим Управлением по контролю за оборотом наркотиков, – отвечает он, игнорируя лесть. – Когда был заодно с полицией.

Я уже думаю, не спросить ли его насчет спецагента Селлерса, но не делаю этого.

– Мои дети и я с удовольствием смотрели «Бегство на Землю», – говорит он. – Вместе.

У прямо меня греет сердце подобная очаровательная семейная сцена, Хуан и его дети, поглощенные драмой на экране телевизора, в то время как подручные вождя занимаются своими кровавыми делами, контрабандой, поножовщиной, стрельбой и отрезанием голов.

– Благодарю вас, – говорю я. – Эти съемки были для меня чем-то особенным.

Мы некоторое время разговариваем про киноиндустрию вообще и здесь, в Мексике. Он выражает соболезнования в связи со смертью Лони. Похоже, ему все известно о «Рифе Отчаяния», но сюжетная линия его несколько забавляет. Я рад уже тому, что он вряд ли собирается отрезать мне голову.

– Интересно, – спрашиваю я, – не знаете ли вы Осли Рамиреса?

Он непонимающе глядит на меня.

– Он вроде изобретатель, – говорю я. – Тот человек, которого пытались убить неизвестные.

Он явно удивлен.

– Так, значит, не Лони Роув? – спрашивает он.

– Лони погибла случайно, – говорю я ему, уверенный, что он и так это знает. – Можно мне кое-что показать?

Я провожу демонстрацию опыта с вином, точно так же, как это делал Осли в номере Юнакова. Даю Хуану попробовать ужасное на вкус молодое вино, потом заливаю каберне в контейнер Осли, дожидаюсь, пока пройдет реакция, охлаждаю продукт до комнатной температуры и даю ему. Попробовав, он приподнимает брови.

– Это лишь одно из изобретений Осли, – говорю я. – Некоторые другие вы можете найти в сети.

Я многозначительно гляжу на него.

– Достаточно посмотреть на один из этих сайтов, чтобы понять, что он работает над этой технологией, чтобы изготавливать наркотики.

По лицу Хуана пробегает тень. Я стараюсь не дрожать. Он более не вежливый хозяин, не совсем. Теперь он – владыка преступной империи. Жесткий и очень расчетливый. Теплая атмосфера исчезает.

Не будь поставлена на карту моя карьера голливудской звезды боевиков, я бы на тысячу миль к нему не приблизился.

– Ваш мистер Рамирес хочет продать мне технологию? – спрашивает он.

– Нет, – отвечаю я. – Это было бы слишком опасно.

Хуан поднимает голову, глядя на меня вопросительно, но с каменными глазами.

– Как только станет известно, что технология существует, ее будет невозможно контролировать, – замечаю я. – Для изготовления наркотиков людям будут необходимы лишь 3D-принтер и некоторые исходные реактивы, а также инструкции из Интернета. Люди в Штатах начнут сами делать наркотики и смогут продавать их дешевле, чем вы.

Хуан смотрит на меня, как мальчишка на муху, перед тем как ей крылья оборвать.

– Можно спросить, а вам-то с этого какой интерес? – спрашивает он.

До этого я стоял, демонстрируя технологию, но теперь я возвращаюсь к расписному креслу и сажусь, спокойно глядя на Хуана, не хуже его самого.

– Я хочу спасти Осли Рамиреса от неприятностей, – говорю я. – Кто-то пытается убить его, а в этом нет никакой нужды.

Он смотрит на меня, не моргая. Готовясь к встрече, я узнал, что за последние пару лет его организация убила не меньше двадцати тысяч человек. Не просто убила, но пытала, калечила, рвала на куски, взрывала и сжигала заживо.

Но мне тоже доводилось убивать. Не то что я этим особо горжусь, но об этом известно, и если Хуан тоже готовился к встрече, он это знает. Может, с его точки зрения я достоин хоть какого-то уважения.

– Убить Осли сейчас будет ошибкой, – говорю я. – Когда он понял, что за ним кто-то охотится, он позаботился о том, чтобы другие люди знали о ходе его исследований. Люди, которым он доверяет. Юрист там, друг сям. Так что, если с Осли что-то случится, информация станет достоянием гласности.

Это правда, в достаточной мере. Хотя что сделал Брюс Кравиц в своем кабинете на верхушке «ПанКосмос Билдинг» с PDF-файлом, который я ему выслал, я могу лишь догадываться.

Лицо Хуана будто высечено из камня.

– Вам известны эти друзья Рамиреса? – спрашивает он.

– Нет. И я не желаю знать их имена, равно как и ничего не понимаю в этой технологии. Я же актер, а не ученый.

А еще, возможно, я не хочу, чтобы меня пытали из-за информации, которой я не обладаю.

– И что хочет этот Рамирес? – спрашивает Хуан.

– Честную плату за свои открытия, – говорю я и кладу на стол листок бумаги.

Я провел некоторые расчеты, исходя из открытой информации о бизнесе Хуана. У него годовая выручка порядка 20 миллиардов долларов, 6 миллиардов чистой прибыли. На него работают около 150 000 человек, не считая чиновников, которым он регулярно платит взятки.

– Чтобы открытия Осли никогда не увидели света белого, он хочет 25 миллионов долларов. 25 миллионов долларов в год.

Вполне разумная цифра. Одна из сложностей бизнеса Хуана – куда вкладывать вырученные деньги. Иногда их приходится просто складывать в гаражах и пустых комнатах. Когда арестовывают хончо этих картелей, иногда находят по 100 и больше миллионов долларов наличными, сложенными в одной комнате просто потому, что их больше девать было некуда.

– Можете сделать такое вложение денег, можете не делать, – говорю я. – Вы лучше меня знаете свой бизнес.

Я киваю в сторону листка бумаги.

– Это номер счета на Каймановых островах. Если деньги там появляются, мы узнаем, что вы вложили их в Осли, и он начинает заниматься исследованиями в другой области, не имеющей никакого отношения к вашему бизнесу.

Хуан смотрит на листок, не прикасаясь к нему. Счет на Каймановых островах мой, попытка сбежать от налогов вашего покорного слуги. Некоторые деньги, выделенные на «Риф Отчаяния», – из Франции, другие – из Японии, и Брюс Кравиц посоветовал мне держать их в офшоре. Через Штаты они не проходили, и мне не придется платить с них налоги, пока я их не переведу на родину.

– Я могу сделать лишь одно замечание, – добавляю я. – Эта технология… она обязательно будет открыта рано или поздно. Кто-нибудь повторит исследования Осли, и тогда…

Я пожимаю плечами.

– Тогда вы перестаете платить. Вы покупаете себе несколько лет спокойствия.

Выражение лица и взгляд Хуана понять невозможно.

– Если эта технология все-таки вырвется на свободу, откуда мне знать, что это сделал не Рамирес? – спрашивает он.

– У вас есть источники информации, – говорю я, махая рукой. – Вы обязательно это узнаете. Кроме того, такие люди обычно не держат это в тайне. Уверен, тот, кто это сделает, будет хвастаться на каждом форуме в Интернете.

Хуан смотрит на брата, брат смотрит на него. Затем Хуан поворачивается ко мне.

– Я не знаю этого Рамиреса, – говорит он. – Но рассказанное вами интересно. Теперь я понимаю, почему кто-то решил в него стрелять.

Я встаю из роскошного кресла.

– Прошу прощения, я и так занял слишком много вашего времени, – говорю я.

Я пожимаю руки братьям Герман Контрерас и ухожу, забрав 3D-принтер. Я бы оставил его в качестве подарка, но он принадлежит съемочной группе.

Я несколько удивлен тому, что остался жив, как и мои телохранители. К тому времени, когда я возвращаюсь в отель, я уверен в том, что вся эта поездка была безумным деянием и что братья Герман сидят в бунгало, попивая бурбон и смеясь над приезжавшим к ним идиотом.

Поэтому я немало удивляюсь на следующий день, проверив состояние своего счета и обнаружив, что туда поступили 25 миллионов долларов. Наличными, что означает, что у Хуана не только были эти 25 миллионов на Каймановых островах, но и были связные, которые физически перенесли деньги из его хранилища в банк, где открыт мой счет.

Я отправляюсь в Канкун, где прячется Осли, в отеле, под другим именем. Рассказываю ему, что деньги пришли. Через день-два он может полететь на Каймановы острова, открыть счет в банке, и я переведу ему его долю.

– Если снова займешься наркотиками, своими руками прибью, – говорю я ему.

Пусть он занимается этим вином и ничем другим, говорю я ему. И не лезет ни во что незаконное.

После ужина я выхожу из кабаны, чтобы прогуляться по территории отеля. Не иду на пляж к океану, поскольку мне еще там работать. Вариантов, куда пойти расслабиться, немного, но Юнакова в номере нет, и я иду в бар у бассейна и заказываю себе «Негро Модело».

Когда мои глаза адаптируются к темноте, я вижу стоящего в углу спецагента Селлерса, который пытается разговаривать с зелено-красным говорящим попугаем, сидящим на жердочке у бара. На Селлерсе все та же одежда Джима из Джунглей. Я подхожу с пивом в руке и гляжу на попугая.

– Добились от него признания? – спрашиваю я.

Глянув на меня, Селлерс слегка вздрагивает. Да уж, я зловещая фигура, если меня неожиданно увидеть рядом. Он поворачивается ко мне.

– Попугай не разговаривает, – отвечает он. – Думаю, хочет видеть своего адвоката.

– Раздолбай! – кричит попугай. Его словарь явно обогащен общением с пьяными американскими туристами.

– Видимо, тяжелый случай, – замечаю я. – Почему бы вам не отдохнуть и не выпить?

Селлерс присоединяется ко мне, заказывая водку с тоником.

– Не нашли еще человека, которого искали? – спрашиваю я.

– Он всячески избегал допроса. А потом кто-то стрелял в номер, где он жил, и он скрылся.

– Так вы искали этого парня, из реквизиторов? – с деланым удивлением спрашиваю я. – Не знаете, кто в него стрелял?

– Это конфиденциально, – отвечает он. Я так понимаю, что он понятия не имеет.

Я меняю тему разговора.

– А по поводу того, кто Лони убил, есть прогресс? – спрашиваю я.

Он явно не знает, стоит ли делиться новостями, но потом водка с тоником развязывают ему язык.

– Помните, я говорил, что это может быть несчастным случаем? – спрашивает он.

Я киваю.

– Сначала были кое-какие проблемы с уликами, – говорит Селлерс. – Но потом все прояснилось. Похоже, стреляли с суши. Может, по кому-то, кто был на теннисном корте, а стрелок был в джунглях, за шоссе. Пуля пробила стену и убила Лони по ошибке.

Не так уж сложно изобразить шок. Я-то думал, я такой умный, что сам все выяснил.

– Я вот все думал и думал, – говорю я. – Даже представить себе не мог, зачем кому-то…

У меня получается выдавить из глаза слезу.

– И тут вы говорите, что это трагическая случайность!

Он кивает, видимо, пытаясь сделать это утешающе.

– Так свидетельствуют материальные улики, – говорит он. – Я уже говорил, что это могло быть случайностью, но вы не согласились.

– Даже не знаю, о чем и думать, – говорю я. Может, изобразить дрожащий голос? Наверное, нет. Не надо переигрывать, когда единственный зритель в метре от меня.

Я потягиваю сладкое темное пиво. Селлерс молчит.

– Раздолбай! – орет попугай.

Слышится шум, в бар входят несколько человек из съемочной группы. Они явно пришли после ужина, среди них я вижу Чипа, парня, оказавшегося здесь лишь потому, что он чей-то двоюродный брат. И почему-то вспоминаю Хуана. Я не знаю этого Рамиреса, сказал он. Но то, что вы говорите, интересно. Я понимаю, почему кто-то стрелял в него.

И внезапно я понимаю, что Хуан говорил правду.

Я киваю в сторону пришедших.

– Не знаете вон того высокого парня? – спрашиваю я Селлерса. – Светловолосого?

– Я присутствовал при его допросе, – говорит Селлерс.

– Он не из съемочной группы.

– Он здесь в отпуске, – говорит Селлерс. – Родственник, не помню, вроде бы помощника озеленителя.

Я разглядываю Чипа.

– Не знаете, чем он на жизнь зарабатывает? – спрашиваю я.

Селлерс достает смартфон и начинает листать страницы файлов. Наверное, не сделал бы это, если бы уже не выпил больше пары стаканов водки с тоником.

– Он работает в «Портер-Беккер Фармасьютикэлз», – говорит он. – В отделе маркетинга.

У меня в мозгу будто взрыв, только в обратную сторону. Дым, пламя и осколки слетаются в одну точку, собираясь в единое целое.

– О’кей, – говорю я. – Как интересно.

Еще выясняется, что Чип играет в гольф и днем чаще всего уезжает в Канкун, на одно из тамошних гольф-полей. Я слежу за ним, когда он возвращается из одной из таких поездок с сумкой на плече. Идет в номер и обнаруживает, что кто-то туда залез и перерыл все его вещи. Кидает сумку на пол и бежит к диванчику в одной из комнат. Достает из-под него длинную коробку, явно успокаиваясь тому факту, что она на месте.

– Отлично, – говорю я. – Пошли.

Я и четверо моих телохранителей выходим из моей кабаны, откуда я глядел за приключениями Чипа по видео, и быстро идем к номеру Чипа. Двое телохранителей входят в открытую дверь первыми.

– Стой на месте, ковбой, – говорю я. – Поговорить надо.

Чип резко оборачивается, на его лице то выражение, которое я называю «муками совести». Он глядит на моих телохранителей, которые подходят к нему.

– Что это у тебя там в коробке? – спрашиваю я. Судя по всему, он собирается отчаянно сопротивляться.

– Драться нет смысла, – спешно добавляю я. – Поскольку видеозапись уже отправлена на сервер в Новой Зеландии.

И это чистая правда. Я и мои телохранители залезли в номер Чипа сегодня, расставили видеокамеры, а потом разбросали вещи, предположив, что он сам приведет нас к самой ценной – длинной коробке под диванчиком, которую мы, конечно же, обнаружили в ходе наших поисков.

Телохранители мои, должен заметить, похоже – настоящие разбойники, пусть и в приличных тропических костюмах. Наверное, они бы вполне согласились утопить Чипа в море, если бы я им сказал.

Один из них забирает коробку из бесчувственных пальцев Чипа. Я гляжу на нее, сделав суровое клингонское лицо.

– Что ты хочешь? – с каменным лицом спрашивает Чип.

– Давай выйдем и поговорим.

Подальше от записывающих устройств.

Телохранители обыскивают Чипа на предмет оружия, а затем мы идем к бассейну, где я и Чип садимся за стол из кованого железа. Солнце отблескивает на воде, пахнет хлоркой. Один из телохранителей поворачивает красно-желтый зонтик над столом, чтобы мы были в тени, а затем телохранители уходят за пределы слышимости.

Я смотрю на Чипа со все тем же клингонским выражением лица.

– Давай начнем беседу с того, что ты идиот, – начинаю я.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, – отвечает он.

– О’кей, – говорю я. – Давай убедимся в том, что мы говорим об одном. Поскольку из того, что мне известно, я делаю вывод, что ты прибыл сюда, чтобы убить Осли Рамиреса, но промахнулся и убил кинозвезду. Что принесло этим съемкам ненужную известность и помешало тебе завершить операцию, так что ты решил поиграть в гольф. Но ты сделал это в Мексике, где полицейским даже не надо открывать эту коробку и находить на винтовке твои отпечатки пальцев. Они просто выбьют из тебя признание и бросят в тюрьму, где ты, скорее всего, не выживешь, поскольку там полно убийц, подвизавшихся в картелях, которые тебя насмерть замучают только ради того, чтобы твои вопли послушать.

Повисает напряженная тишина, а затем Чип находит в себе силы, чтобы задать вопрос.

– И зачем бы мне убивать этого Осли Рамиреса?

Я вздыхаю.

– По поручению «Портер-Беккер Фармасьютикэлз», где явно решили, что открытия Осли представляют угрозу самому их существованию. Я проглядел данные – за последний год они получили выручку в 49 миллиардов и чистую прибыль в 6,3 миллиарда. Вряд ли они смирятся с тем, что люди смогут сами делать себе лекарства, у себя в подвале.

Я презрительно усмехаюсь.

– Они, кстати, тоже идиоты.

Чип молча глядит на меня. Я достаю из кармана кусок бумаги. Совершенно идентичный тому, который я пару дней назад дал Хуану.

– Если ты не хочешь, чтобы твоя винтовка попала в ПФМ заодно с отредактированной копией видео, я хочу, чтобы на этот счет перевели 50 миллионов долларов. К завтрашнему дню. И еще 50 миллионов каждый год, до самой смерти Осли, в качестве гарантии того, что Осли Рамирес не возобновит свои исследования.

Он глядит на меня. Его губы шевелятся, но он не произносит ни слова. Слов у него нет.

– Для такого, как ты или я, это кажется большой цифрой, – говорю я. – Но, имея чистую прибыль в 6,3 миллиарда, это не так уж много. Не говоря уже о том, что они избегут расследований, дурной славы и коллапса своих акций на бирже. А также тюрьмы для всех, кто в этом замешан.

Я откидываюсь на спинку стула, размышляя.

– Конечно же, твои начальники могут решить, что теперь им умнее всего просто убить тебя. Так что я бы посоветовал тебе не выходить из номера и сидеть под охраной, пока не переведут деньги, – говорю я и улыбаюсь. – Поскольку я ни капли не доверяю ни тебе, ни твоей компании, доказательства будут спрятаны, и их автоматически обнародуют, если со мной что-то плохое случится.

Я встаю. Телохранители смотрят на меня. Чип не говорит ни слова.

– Возможно, теперь тебе лучше найти телефон или что-то вроде, – говорю я.

Чип возвращается в свой номер вместе с одним из моих телохранителей. Что же до меня, хотелось бы воздеть магический жезл монтажника, вырезать эпизод у бассейна из картины и прямиком отправиться к хеппи-энду.

«Портер-Беккер Фармасьютикэлз» заплатили. Отправили в отставку несколько начальников нижнего звена, но это меня уже не интересовало, поскольку я был целиком поглощен спасением фильма. Я выстрелил 10 миллионами наличными, получил статус исполнительного продюсера и право на процент с прибыли, а Брюс Кравиц подогнал замену Лони, отличную актрису по имени Карен Уилкс. Она не могла конкурировать с Лони по части бикини, но добавила в образ подруги наркобарона безумного зла, и ее роль запомнилась. Зловредная миссис Треваньян оказалась не у дел и, забрав свой ореол зла, удалилась в Лос-Анджелес.

Я не стал делиться с Осли деньгами, полученными от «Портер-Беккер». В конце концов, за то, чтобы не работать с наркотиками, ему уже заплатили.

Так что для меня все заканчивается хорошо. Жаль, что правосудие не покарало убийцу Лони, но даже если Чип отправится за решетку, это ее не вернет. Конечно, мне очень жаль, что Лони умерла. Но если уж ей было суждено умереть, то это, в своем роде, поспособствует моей известности и богатству. И выходу хорошего фильма, а это тоже немало.

А еще я остался жив. И это, как всегда, плюс.

Самое лучшее происходит потом, когда я встречаюсь с Хэдли и Томом Кингом. Мы в кабане Хэдли, едим тако из морепродуктов, пьем ледяной макиато с карамелью, сделанный его баристой, и обсуждаем программу съемок. Пытаемся выяснить, как и где будем снимать окончание.

Я доедаю тако и облизываю пальцы.

– Кстати, я не собираюсь снимать этот дерьмовый второй вариант окончания, – говорю я Тому. – Тот, где я отдаю все наркотики копам, вместо того чтобы продать их и жить счастливо до скончания своих дней. Это не в характере моего персонажа. Мой персонаж бережет деньги.

Хэдли встревоженно глядит на меня.

– Шон, продюсеры хотят именно эту дерьмовую концовку.

– Я сам теперь продюсер, – говорю я, одаривая его клингонским взглядом.

Он дрожит и извивается, но в конце концов сдается.

А что ему еще делать? Я тот человек, который спас фильм. Парень, который сделал деньги на трагедии, счастье на отчаянии, бриллианты из текилы.

«Риф Отчаяния» станет хитом. Я знаю это, поскольку убийство Лони придало ему такой ореол известности, за который платят сотни миллионов долларов. Все люди, видевшие заголовки таблоидов, смотревшие выпуски новостей, посвященные киноиндустрии, захотят стать частью этой истории. Моей истории.

Они заплатят деньги за то, чтобы быть ближе ко мне. И я им это позволю. Я приму их любовь, и их любовь сделает меня счастливым. Взамен я отдам им все, что у меня есть. Отдам им бриллиант своего мастерства.

Content

Уолтер Джон Уильямс
Бриллианты из текилы