Григорий Кубатьян

Жизнь в дороге

От автора

1997 год. Я был студентом, и почти без средств. Но мне очень хотелось увидеть мир, и я решил, что на каникулах буду путешествовать автостопом. Это оказалось дешево и увлекательно. Я путешествовал в одиночку или с друзьями, без денег, каждый день придумывая, что съесть и где переночевать. Знакомился с людьми, бывал в фантастических местах и попадал в разные переделки — жизнь никогда не казалась такой яркой. Проехал по России и СНГ, выбрался в Восточную Европу и на Ближний Восток. Добрался даже до Африки и Австралии. О своих похождениях я часто рассказывал друзьям, и со временем стал записывать эти истории.

Наверное, мне стоило учиться на журналиста или писателя. Но я получил диплом экономиста-чиновника, а деньги после окончания института зарабатывал в офисе, продавая промышленное оборудование — это почему-то называлось «менеджментом». Периодически я бросал работу и уезжал странствовать на полгода-год, изо всех сил экономя деньги, либо пытаясь зарабатывать по дороге.

Я хотел писать заметки о своих приключениях, но в журналистике у меня не было опыта, не было контактов в СМИ, и тексты давались мне с трудом. Все же мне удалось опубликовать свой рассказ в журнале «Эхо Планеты» и получить первый небольшой гонорар — 20 долларов. Но я был счастлив и считал себя почти состоявшимся автором. Со временем я набрался опыта, обзавелся словарем синонимов и телефонами редакторов газет и журналов. Мои тексты перестали быть похожими на школьные сочинения и, в конце концов, я стал писать для таких крупных изданий, как GEO и АиФ.

В этой книге я собрал свои первые заметки и дневниковые записи, объединив их общей темой. Вернее двумя. Первая история — путешествие автостопом в Австралию, вторая — авантюрная миротворческая поездка по горячим точкам Ближнего Востока и Южной Азии. В книгу вошли интересные случаи и подробности, не попавшие в ранние тексты статей.

С момента описываемых событий уже прошло некоторое время: мир чуть-чуть изменился, да и я, как автор, стал по-другому смотреть на свои поступки. Тысячи мелких хитростей, которые я использовал в дороге ради выживания, сегодня покажутся смешными. Но глядя назад, я не жалею о том, что делал. По крайней мере, это было весело!

К зеленому континенту

Начало

Об Австралии я мечтал давно. В моих грезах это была счастливая страна бумерангов, кенгуру и высоких зарплат. Я мечтал добраться туда, найти работу и может быть пожить там немного. Существовала проблема — австралийская виза, получить которую было непросто. Для иммиграционной визы не подходила моя профессия — экономист, а для туристической у меня было недостаточно средств.

Но неужели сдаваться?! Я решил поспорить в изобретательности со строгими чиновниками консульства. Связался через Интернет с Австралийским географическим обществом, представился «известным российским путешественником и ученым-географом» и предложил провести на их территории «бесплатные лекции по географии». Всего-то и требовалось от них — письмо с приглашением в Австралию. Я не лукавил: благодаря моим африканским поездкам меня приняли в Русское географическое общество, где я уже выступал с лекциями. Почему не сделать то же самое в Австралии?

Я попросил коллег с противоположного полушария стать моими спонсорами и гарантировать мне, если не дорогу, то хотя бы размещение. Через пару недель по почте пришел заветный конверт с приглашением. Австралийцы приглашали меня выступить в их учреждении и разрешали «поставить на их территории палатку».

Несмотря на эту драгоценную бумагу, в консульстве потребовали доказать мою финансовую состоятельность. Но почти за год работы менеджером я скопил лишь смехотворную сумму в 400 долларов. Этого было недостаточно. К сожалению, в 2001 году зарплаты в России были невелики.

В Австралии говорят словами Шекспира: «Друг при дворе лучше, чем пенни в кошельке».

Правильно говорят: «не имей сто рублей, а имей сто друзей». Знакомый из налоговой полиции сделал мне справку на бланке арестованной за мошенничество фирмы о том, что, дескать, данная фирма является моим спонсором и готова покрыть необходимые расходы экспедиции. Другой приятель, в подвале «на коленках» собиравший компьютеры на продажу, сделал спонсорскую бумагу от имени «компьютерного холдинга».

Малобюджетный московский журнал и петербургская студенческая газета прислали письма, что готовы «выплачивать гонорары по мере поступления материалов» о ходе экспедиции, маршрут и план которой я тщательно расписал на нескольких листах бумаги.

Финальным аккордом авантюры был поход к приятелю-дизайнеру, профессионально рисовавшему бутылочные этикетки. Менее чем за час он нарисовал мне справку о том, что на моем счету в банке хранятся четыре тысячи долларов, а вовсе не четыреста, как было на самом деле. Собранные мною бумаги были посланы в консульство Австралии по факсу.

Консульские работники опасались мошенничества со стороны соискателей и потому звонили по указанным в документах номерам и все тщательно проверяли. Позвонили и мне домой, где проинструктированные мной родители должны были изображать офис спонсирующей меня компании. Мывшая посуду мама, когда зазвонил телефон, забыла, что нужно говорить, и в испуге бросила трубку. Но австралийцы перезвонили снова, и подошедший к аппарату отец уже не растерялся: подтвердил, что «да, Григория Кубатьяна знаем, спонсировали его уже не раз и планируем, по возможности, помогать ему и в дальнейшем».

Все эти хитроумные кульбиты оказались не напрасными, и через некоторое время я получил австралийскую бизнес-визу. Осталась легкая часть работы — доехать до страны людей, носящих шляпы с крокодильими зубами. Надев на спину рюкзак, взяв с собой недельный запас гречки и те самые четыреста долларов, которые я все равно, кроме как на визы, тратить не собирался, я вышел на трассу Петербург-Мельбурн.

За две недели я добрался автостопом до Байкала, и в ноябре 2001 года, достиг границы с Монголией…

В краю лошадей и юрт

На контрольно-пропускном пункте в Монды я оказался в пятницу вечером, и потому рисковал надолго застрять на границе. Попуток в Монголию не было, а в выходные КПП не работал. Когда до закрытия оставались считанные минуты, к переходу подъехали грузовики с монгольскими коммерсантами. Они держали путь в Мурен, и наши пограничники уговорили монголов захватить меня с собой.

Два «Урала» были битком набиты товаром, так что досмотр на монгольской стороне затянулся. В ожидании я мерз на ветру. От границы до Мурена всего двести километров, и можно было надеяться, что к ночи мы туда доберемся. Но я напрасно на это рассчитывал… Каждый раз, проезжая очередную деревню, монголы останавливались, пили чай с местными жителями и решали коммерческие вопросы. Коробки и мешки с товарами, то покидали грузовики, то возвращались обратно.

На моей карте была отчетливо видна дорога на Мурен. Но на самом деле ее не существовало. Сначала мы ехали по раздолбанной колее, потом закончилась и она. Грузовики шли по степи, по холмам, через лес и даже через речки, чуть тронутые льдом. Вокруг все замело снегом и казалось, что небо и земля одного цвета. Лишь в свете фар можно было заметить пробегающую лису или кабаргу — мелкого оленя. Миновали Хубсугул — величественное озеро, окаймленное горной грядой. Его называют младшим братом Байкала, глубже него озер в Монголии нет.

Выносливость нашего водителя Муко вызывала удивление: за всю ночь и последующий день он ни на минуту не сомкнул глаз. Когда под вечер мы добрались до Мурена, он пригласил меня ночевать к себе. Помимо Муко и его жены в юрте жили их дети — три сына и две дочери. Гостю были рады, меня накормили хлебом и привезенными из России шпротами, напоили чаем с молоком. Чай в Монголии подают не сладкий, а соленый и к тому же жирный. Это не восточный изыск: просто зачастую его заваривают в той же кастрюле, в которой варили мясо. Быстро, удобно, и кастрюлю мыть не надо.

«Урал-4320» — грузовой автомобиль повышенной проходимости с колесной формулой 6×6.

Кабарга — похожее на оленя животное без рогов.

Рано утром мы пошли гулять по Мурену. На базаре Муко купил младшему сыну варежки и игрушечный пистолет. А я просто разглядывал выставленные товары. Потом зашли в дом коммерсантов, у которых я чуть раньше оставил свой рюкзак. В прихожей были сложены грудой шкуры кабарги. Во дворе шла разгрузка грузовиков — в большинстве коробок были сигареты или пиво. Из множества товаров, производимых в России, торговцы выбрали самые вредные.

Распрощавшись с Муко, я зашагал по дороге сторону монгольской столицы. Хотя нужное направление мне указали, скоро выяснилось, что не знаю куда идти. На карте была обозначена отличная федеральная дорога до самого Улан-Батора. Но передо мной лежала лишь пустынная степь, испещренная колеями от грузовиков. Я долго не мог решить, какая из колей правильная, и наконец выбрал ту, что показалась более накатанной.

Мне повезло: как раз по ней из Мурена шел грузовик в ближайшую горную деревеньку. Я забрался в кузов и, спасаясь от ветра, завернулся в лежавший там брезент. Уже было задремал, когда машина остановилась, и шофер сообщил: здесь он сворачивает в свою деревню, а Улан-Батор — прямо. Передо мной опять была заснеженная степь без всякой дороги или хотя бы ее подобия.

Неподалеку возвышался ово — курган, в котором по местным поверьям живут духи. В Монголии такие курганы встречаются часто. Как правило, они расположены возле опасных мест — горных перевалов, обрывов, шатких мостов. Ово — это нагромождение камней и палок, к которым привязаны голубые ленточки. Каждый, кто увидит святое место, останавливается, просит у духов поддержки в дороге и что-нибудь жертвует — камень, личные вещи, деньги.

Можно также положить сигарету или побрызгать водкой. Духам не чужды вредные привычки. Обычному человеку ово покажется скорее мусорной свалкой. Там встречаются тряпки, рваные ботинки, конские черепа, сломанные детские куклы, костыли и пустые бутылки. Монголы делятся тем, что есть, а духи не привередливы — благосклонно принимают любое подношение. Я подошел к кургану и положил российскую монетку, хотя и сомневался, что духи смогут что-нибудь приобрести на нее в Монголии. На всякий случай попросил для себя удачной дороги. Ово, кажется, ничего не имел против.

Ово — «контактное место» между мирами, где боги и духи как-либо проявляли себя ранее.

Однако куда идти? Дороги как не было, так и нет — одно бескрайнее заснеженное поле. Шагать напрямик по компасу рискованно: до Улан-Батора почти тысяча километров. Постояв в раздумье, я решил двинуть вслед за уехавшим грузовиком. Может, водитель что-то напутал, или я его неправильно понял? Не беда — уточню дорогу у первого же встречного.

По пути заметил одинокую юрту на склоне горы. Подниматься к ней было слишком далеко. Зато я понял, что не одинок в этих горах. Через несколько километров встретил двух монголов на лошадях. Увидев меня, всадники удивились, и еще больше удивились, когда я начал расспрашивать о дороге на Улан-Батор. Они бы и хотели помочь, но, к сожалению, никогда про такой город не слышали. Пришлось отправиться дальше, размышляя, живут ли где-нибудь в России люди, никогда не слышавшие про Москву?

Вскоре я встретил еще одного человека, который, казалось, знал, где находится нужная мне дорога. Надо было повернуть обратно и возвращаться в ту точку, от которой я прошел никак не меньше двадцати километров. В то же время монгол сказал, что можно и срезать. Если перейти через горную гряду, то за ними — как раз и будет дорога. Горы выглядели не очень большими, и я решил рискнуть.

На склонах было много снега, и иногда я проваливался по колено. Ноги замерзли так, что перестали ощущать холод. Я шел и шел, а горы, казалось, лишь отодвигались от меня. Начало смеркаться, и я с тревогой думал, что эту ночь придется провести на снегу. Вдалеке послышался вой волков, что никак не прибавляло оптимизма.

И тут я заметил на горизонте какие-то постройки. На снежном фоне их было хорошо видно, и я устремился туда из последних сил. Уже совершенно стемнело, когда я добрался до построек и обнаружил, что это… загоны для скота. Они использовались летом, а зимой пустовали. Но нашелся и пустой домик, где я решил заночевать.

В Улан-Баторе проживает 40 % населения Монголии. В Монголии более 100 тысяч волков, это больше, чем в любой другой стране мира.

Пол был земляным, дверь висела на одной петле, а вместо окон зияли дыры. Найдя какие-то доски и картонные коробки с надписями «Союзплодоимпорт», я, как мог, законопатил дыры и развел костер из оставшихся досок. Дым быстро заполнил пространство крошечного домика, и я очутился в собственноручно сделанной газовой камере. Пришлось срочно открывать доступ сквозняку, чтобы выпустить дым. С ним ушло и драгоценное тепло. Сказка про дудочку и кувшинчик. Ну и ладно! Развел костер посильнее и стал готовить ужин: растопил в котелке снег и сварил макароны. Костер прогорел, жечь было больше нечего, а ломать на дрова промерзшие жерди изгородей не хватало сил. Я снова заткнул все щели, и, убрав угли, улегся на прогретую костром землю в спальном мешке, не снимая одежды и накрывшись тентом от палатки. Пока от земли шло тепло, было вполне комфортно. Под завывания ветра я погрузился в полудрему. Постепенно земля остыла, и вновь стало холодно. Остаток ночи я чувствовал себя рыбой в морозильной камере.

За ночь температура опустилась до 30 градусов мороза. К рассвету я так замерз, что едва мог пошевелиться. Долго согревал руки дыханием, по одному разгибая скрюченные от холода пальцы. Кое-как натянул ботинки и на негнущихся ногах двинулся дальше по горам.

Целый день я куда-то шел, и наконец, скатившись с крутого склона, попал на накатанную колею. «Вот она дорога на Улан-Батор!» — торжествующе подумал я и устроился на обочине ждать попутку. Через пару часов показался «уазик», он подбросил меня до поселка Тосэценгел.

Задерживаться там я не стал и, выбравшись на дорогу, скоро увидел необычный грузовик: тюки, коробки и мебель были связаны веревками и возвышались над кузовом огромной горой, нависая над бортами. На всей этой груде сидели два десятка человек. Я помахал пассажирам рукой, те замахали в ответ. Машина остановилась, я вскарабкался на тюки, и мы тронулись в путь.

Потом я снова шагал пешком, затем ехал на очередном «уазике» и уже под вечер оказался в поселке Тариалан. Высадили меня рядом с гостиницей, но от цивилизованного ночлега я уклонился, чтобы сберечь деньги, и спросил у местных жителей, где можно переночевать. Удалось узнать, что в поселке есть большая школа, куда можно обратиться.

Компания «Союзплодоимпорт» — основной экспортер водки «Столичная», «Московская» и «Русская».

Мое появление в школе вызвало переполох. Начальство отрядило учеников на поиски учителя английского, который мог бы выступить в качестве переводчика. Появившийся переводчик слегка запыхался — видимо бежал. Узнав, что я из России и мне нужен ночлег, он пришел в совершенный восторг и тут же предложил пойти с ним. Новый знакомый привел меня ночевать в юрту где, как выяснилось, жил другой учитель английского — американец Дин. В Монголию он был делегирован «Корпусом мира». Одной из целей этой организации было обучение детей «отсталых» стран английскому языку. Сытую и благополучную жизнь в Америке Дин поменял на жизнь в юрте, обед из конских потрохов и зарплату 80 долларов в месяц.

Корпус мира — независимое агентство, созданное конгрессом США с целью поддержания экономики США.

Мы быстро подружились. Американец жил в Тариалане уже год, но вскоре собирался перебраться в Улан-Батор. У него в юрте хранилась куча книг, и вообще было интересно. По словам Дина, это жилище местные жители собрали ему всего за полтора часа. Вот как быстро решается в Монголии квартирный вопрос. Сверху юрта была покрыта войлочными попонами и брезентом, а изнутри утеплена коврами. Посередине стояла печка буржуйка, а в углу на огромном сундуке — магнитофон.

Седам, так звали монгольского учителя, весь вечер слушал какую-то местную песню. Когда она заканчивалась, он перематывал пленку назад и включал снова. Великодушный Дин предложил монголу забрать понравившуюся кассету с собой, чтобы послушать ее дома. Но смысла в этом не было, так как во всем поселке магнитофон был только у американца.

Мне так понравилось в гостях, что я захотел пожить у Дина денек-другой. Хозяин не возражал. На завтрак мы приготовили суп из нескольких картофелин, а затем вместе пошли в школу на урок, который вел Дин. Занятие было посвящено теме: «Где я проведу свои каникулы?». Ученики хором повторяли: «Where will you be on your holidays?», а затем вместе сочиняли самые фантастические ответы. При этом все понимали, что в любом случае проведут каникулы в родном Тариалане.

После урока мы побывали на водочной фабрике, в гостях у мэра Тариалана и в буддистском монастыре. Дин везде чувствовал себя как дома, все показывал и объяснял, относясь к монголам как к экспонатам краеведческого музея. Зашли в местный магазин, где я, не имея монгольских денег, купил колбасы на доллар. А Дин в качестве эксперта помог убедить продавца, что доллар — тоже деньги.

Потом мы пилили и кололи дрова во дворе Дина, их привезли целый грузовик, чтобы хватило до весны. После генеральной уборки в юрте вернулись в школу. Встречные ребятишки с удвоенной силой кричали нам: «Хэллоу!» Они ликовали: ведь теперь вместо одного иностранца у них было целых два. В школе на уроке Дин спросил, где я работаю. Я ответил, что пишу статьи для журнала, и мы стали всем классом повторять по-английски: «Когда я вырасту, то буду писать статьи для журнала».

На следующий день я выбрался из Тариалана на «трассу» — накатанную степную колею. Если по ней шла машина, столб пыли был виден издалека. Идти было веселее, чем стоять на месте, и я пошел по колее в сторону Улан-Батора. Солнце грело так, что я не верил, неужели еще недавно страдал от холода? Пришлось даже снять куртку.

Чингисхан — основатель Монгольской империи, полководец и просветитель, научивший монголов основам делопроизводства и уйгурскому алфавиту.

Вдали показался всадник, неспешно ехавший мне навстречу. «Вот еще один друг степей монгол», — подумал я, размышляя о суровых кочевниках, обитавших здесь со времен Чингисхана. Когда конник подъехал поближе, стало видно, что это — девушка. Я вежливо поздоровался с ней по-монгольски. Она улыбнулась, спрыгнула с лошади и протянула мне уздечку, что-то при этом говоря. Всаднице явно хотелось, чтобы я прокатился на ее маленькой мохнатой лошадке.

Я забрался на лошадь и немного покатался по степи. Пускаться вскачь не решался, чтобы не пугать девушку, и не свалиться самому, а ездить шагом быстро наскучило. Спустившись на землю, я укрепился во мнении, что стоять на своих двоих приятнее, чем на чужих четырех. Девушка открыла потрепанную кожаную сумку и достала тетрадку, что-то вроде дневника или альбома, куда девчонки пишут стихи, вклеивают фотографии и газетные вырезки (так было до появления «Фейсбука» и «Контакта»).

Юная монголка хотела как-то запечатлеть в своей тетрадке встречу со мной. Нужно было подарить ей открытку или фотографию, но как назло ничего приличного в карманах не нашлось, кроме бесплатных календарей с портретом украинского кандидата в депутаты — товарищ вручил мне перед отъездом целую упаковку. В Азии подарки приходилось дарить постоянно. Но мой бюджет был скуден, поэтому я дарил что попало: рекламные листовки, бесплатные буклеты, старые советские значки, дешевые белорусские рубли, мелкие металлические монеты. Предвыборный «сувенир» в тот момент оказался единственным, что было под рукой. Так украинский кандидат в депутаты перекочевал в девичью тетрадку, заняв почетное место между поп-певцом и котятами в корзинке.

А я отправился дальше. За день навстречу проехали три машины. Это был хороший признак: значит, и в нужном направлении кто-то может проехать. Уже стемнело, когда на дороге показался попутный «уазик». Когда голосуешь в Монголии, машина обязательно остановится, даже если она переполнена. В этой пассажиры сидели друг на друге. Сложившись втрое, втиснулся и я. Попутчики всю дорогу курили, пили водку и пели песни, причем не монгольские, а русские: «Катюшу», «Подмосковные вечера», «Миллион алых роз» и почему-то «Маленькую страну» Наташи Королевой. Кто не знал слов, подпевал по-монгольски.

Когда мы достигли ближайшей деревеньки с придорожной харчевней, я решил не ехать дальше, а заночевать там. Мне выделили кровать и одеяло, и я устроился спать у стены. Ко мне забрался пушистый кот, тщательно обнюхал меня и, решив, что я заслуживаю доверия, улегся рядом. Ночью в харчевню еще пару раз приходили посетители. Хозяйка сердито шикала на шумных гостей, чтобы те не беспокоили путешественника. А кот нервно вздрагивал и сильнее прижимался ко мне.

Утром я вышел из дома и увидел новогоднюю сказку. Повсюду сугробы, а деревья заледенели так, что казалось, будто они тоже из снега и льда. Прошел по дороге не больше двухсот метров, когда послышался шум мотора. Грузовик! Да еще наш родной ЗИЛ. Махнул рукой, и через несколько минут ехал в теплой кабине. Водитель и его пассажир пытались активно общаться со мной. Несмотря на их слабое знание русского и мое незнание монгольского, разговор получался. Примерно так: «Ты откуда? Русский? Хорошо… Это русская машина. ЗИЛ. Хорошая машина! ГАЗ — плохая.

В советское время УАЗ был не только «ульяновский», но еще и «имени Ленина».

КАМАЗ — очень хорошая. И УАЗ — хорошая. Я хочу купить УАЗ. Ты где живешь? В Санкт-Петербурге? Не слыхал… А это далеко от Ульяновска? Я заработаю денег, поеду в Ульяновск и куплю УАЗ. А здесь чего делаешь? Почему пешком идешь? Здесь нельзя пешком. Здесь везде волки! А где работаешь? Журналист? О Монголии пишешь? А о нас напишешь?»

Вскоре я расстался с общительными монголами и дальше отправился на попутном УАЗе, направлявшемся в Булган. Помимо прочей публики в машине ехала учительница русского языка. Очень общительная, она всю дорогу пыталась петь русские песни, а я ей подпевал. Внезапно женщина спросила меня, что означает слово «шаманские».

Много лет назад влюбленный русский офицер сказал ей: «твои шаманские глаза». Слова показались красивыми, но непонятными, и она их запомнила. Наверное, офицер хотел сделать романтический комплимент. Я постарался красиво объяснить женщине смысл этих слов, но почему-то в голову приходили только колдуны, ведьмы и тувинские шаманы, пляшущие с бубнами вокруг костра. По приезду выяснилось, что водитель хочет от меня денег: его машина не просто попутка, а такси. Я предложил в подарок советский металлический рубль с Лениным. Шофер недоверчиво повертел его в руках, а учительница перевела: «Он недоволен». Я добавил к монете две открытки. Учительница сообщила: «Он хочет посмотреть твой паспорт». Я достал свой паспорт. Водитель полистал странички и протянул паспорт мне обратно. «Теперь он доволен», — улыбнулась учительница. Я попрощался с монголами и пошел гулять по городу.

Ульяновск основан в 1648 году для защиты границ Московского государства от набегов кочевых племен.

Булган с кирпичными домами советской постройки был первым городом, действительно похожим на город. Он напоминал крошечные провинциальные российские городки с аллеями деревьев, маленькими магазинчиками и мозаичными изображениями рабочих и колхозников на стенах домов. Погуляв, и съев огромный мешок купленных на доллар пирожков, я отправился дальше. Выезд пришлось искать долго — никто из местных жителей не знал, где он находится, но все же я умудрился выбраться из города и застрять окончательно возле одинокой станции техобслуживания. Было холодно, время от времени я ходил на станцию греться и пить чай. Там и заночевал.

На следующий день случилась удача — меня принял на борт «уазик» директора колхоза. Он гнал табун лошадей на мясокомбинат в Улан-Батор. Там животных перерабатывали на консервы, лепили этикетку «Завтрак туриста» или «Говяжья тушенка», и отправляли в Россию. По словам директора, в нынешней партии было около 20 тысяч лошадей. Табуны стекались в монгольскую столицу со всех концов страны. Директор гнал на мясокомбинат свою долю — 150 лошадок, надеясь выручить по 50 долларов за голову. Табун двигался с частыми остановками. На первой же я познакомился с пастухами. Старшего звали Чингизхан. Пастухи разлили местную водку в импровизированные стаканы, сделанные из половинок сигаретных пачек «Наша Прима», и выпили за мое здоровье.

Потом меня обучали пастушескому делу — посадили на коня и вручили длинную палку с петлей на конце. Управляя этим инструментом, я должен был возвращать отбившихся лошадок в табун. Все бы хорошо, но когда мой конь шел галопом, приходилось вставать в стременах, чтобы не отбить важные части тела о жесткое монгольское седло. Маленькие и мохнатые монгольские лошадки весело резвились, не подозревая, какая участь их ждет. Быть съеденной — судьба большинства монгольских лошадей. Так уж повелось в этой диковатой, но дружелюбной стране.

Если ехать с остановками на выпас лошадей, до цели доберешься не скоро. Поэтому, распрощавшись с пастухами и директором, я стал ловить очередной попутный транспорт. На этот раз им оказался бензовоз. Он тоже направлялся в Улан-Батор и двигался крайне медленно, да еще часто ломался. Это означало, что приехать в столицу мы сможем только поздно ночью, и как искать ночлег у меня не было ни малейшего представления. Однако я решил дождаться конца пути и действовать по обстоятельствам.

Консервы «Завтрак туриста» выпускались в СССР с 1978 года.

Водитель оказался классным парнем. Его звали Терео, и он немного говорил по-русски. Терео ехал вдвоем с братом, чей бензовоз катил в ста метрах впереди нас. Когда мы остановились в кафе, чтобы перекусить, по телевизору передавали местные новости. Показывали новую фабрику, построенную в Улан-Баторе немцами. Толстый усатый немец рассказывал журналистам о большой пользе фабрики для монгольской экономики. «Смотри, пфасист! Гитлер!» — воскликнул брат Терео, указывая на немца, и громко засмеялся. Я не стал с этим спорить и осторожно ответил: «Гитлер — капут!»

Добрались до Улан-Батора поздно, но проблемы с ночлегом разрешились сами собой: Терео пригласил переночевать у него. Он жил в отдельной благоустроенной юрте на окраине Улан-Батора. В жилище было три кровати, железная печка, японский телевизор, магнитофон и огромный холодильник.

Kaputt в переводе с немецкого — «разбит», «уничтожен».

Терео познакомил меня со своей семьей: «Мой сын — Сашка! Моя жена — Машка!» Изначально у мальчика было другое имя, но отец звал его так, потому что сынок был белобрысый. У трехлетнего «Сашки» — абсолютно монгольские черты лица, но — светлые волосы, что для монголов невероятно. Мать мальчика была чистокровной монголкой, причем очень красивой. Но Терео упорно звал ее «Машкой», видимо подозревая ее причастность к появлению у мальчика светлых волос. Это не было семейной драмой, а скорее любимой шуткой. Когда вечером в юрту пришли родственники, все весело сравнивали меня с «Сашкой», утверждая, что мы выглядим как братья, и теперь Терео должен меня усыновить. На утро я распрощался с радушной семьей и отправился в центр столицы. Передо мной раскинулся огромный и удивительный город, куда я так стремился. От Санкт-Петербурга до Улан-Батора было пройдено пешком и автостопом немалое расстояние, но до Австралии было еще далеко — много стран и океан.

Для начала я отправился искать консульство Китая.

Автостопом по Китаю, где невозможен автостоп

28 ноября 2001 года. Пешеходный переход на границе с Китаем отсутствовал, пришлось долго ругаться с пограничниками, чтобы позволили переехать границу на автобусе бесплатно. Пройдя китайскую таможню, я сразу попал в город.

Какой удивительный контраст! Буквально в ста метрах позади осталась унылая монгольская степь с пронизывающим ветром, а здесь кипела жизнь: люди спешили по делам, в воздухе носились необычные запахи, а дома были нарядно украшены яркими иероглифами.

Местное население сразу проявило ко мне интерес. Мне предложили поменять валюту, приобрести сувениры и поселиться в гостиницу. Конечно, я проигнорировал эти предложения. Китаец, пересекавший границу вместе со мной, попытался убедить меня ехать дальше на автобусе. Он знал английский и даже, по его словам, был как-то раз в Европе. Я сказал, что поеду автостопом. И получил ответ, что автостоп возможен только в Европе, а в Китае невозможен абсолютно. Что ж, стоило это проверить. Я прошел мимо автобусных «зазывал», и отправился пешком к выходу из города.

Впереди было какое-то оживление. Подошел поближе, чтобы понаблюдать за происходящим. Похоже, тут набирали на работу. Посреди улицы стоял грузовик, в его кузове находился важный китаец. Вокруг толпились соискатели. Работодатель что-то выкрикивал — из толпы выбирались люди и запрыгивали в кузов. Когда количество работников оказалось достаточным, грузовик тронулся, а оставшиеся уныло разбрелись по прилегающим улочкам.

Мандарины, как и апельсины, родом из Китая. Главный китайский диалект так и называется — «мандарин». А слово «апельсин» в переводе с немецкого означает «китайское яблоко».

Проходя мимо продуктового рынка, я решил избавиться от тяжелого и ненужного палаточного тента, и обменял его на мешок мандаринов. Вид иностранца меняющего свои вещи на фрукты вызвал на рынке столпотворение и даже привлек внимание полиции.

Вскоре я мчался на грузовике в сторону Пекина. Потом были пикап, микроавтобус, старенькая легковушка. Практически все подвозящие меня китайцы были убеждены, что автостопа в Китае не существует. И тем не менее, ехал я довольно быстро.

Стемнело, и я остановился на ночлег в придорожном кафе. Хозяева были радушны и гостеприимны. Старик-повар тут же начал что-то готовить. Для меня роскошно сервировали стол, поставили керамический горшок с жареными кусками курицы (без преувеличения мне порубили целую курицу!) и бараньим мясом, капустой, картошкой, лапшой и бездной других загадочных ингредиентов. Сюда же добавились два вида салатов, несколько тарелочек со специями, огромное блюдо с булочками из вареного теста и чайник с зеленым чаем. Я сидел и про себя ужасался, во сколько же мне обойдется этот банкет? Однако получилось всего 10 юаней (чуть больше доллара), что с учетом ночлега (мне предоставили комнату с кроватью) было совсем дешево.

Позже в кафе пришли другие посетители и пытались со мной познакомиться. Мое имя Григорий никак не усваивалось. «Гри-го-рий!» — повторял я. «Га-ли-го-ли? Ка-ли-ко-ли?» — переспрашивали меня. «Хватит! Зовите меня Иван!» — наконец сказал я в сердцах. «Йи Ванг?!» — радостно закивали китайцы. Так я стал Йи Вангом. А что, практически китайское имя — любой запомнит. Китайцы вообще переделывают все сложные европейские названия на свой лад. Например, «Россия» по-китайски — «Олосы», а «Санкт-Петербург» — «Шен Бидебао».

Утром в городке было оживленно. Спешили на работу китайские крестьяне, вечно что-то несущие или толкающие в телегах перед собой. Даже легкие мотоциклы выполняли полезную работу — на их багажниках помещались, например, две живых свиньи, бычок, несколько овец, полсотни куриц или двухкамерный холодильник. Никто не бездельничал, все торопились по делам. Тем сложнее был автостоп: неудачно махнув рукой можно было сбить спешащего крестьянина или велосипедиста.

Другое название китайского юаня — «жэньминьби», то есть «народные деньги».

Наконец меня подобрал тяжелый грузовик. Возможности перевозки грузов в Китае ограничиваются лишь выносливостью техники и фантазией самих китайцев. Мне попадались шаланды, везущие в кузове шесть крупных грузовичков, или двадцать маленьких, или шестнадцать микроавтобусов поставленных вертикально в два ряда — по восемь с каждой стороны. Дорожная полиция боролась с перегрузом, но без весов, а при помощи… бамбукового шеста, измеряя высоту груза. Главную угрозу тяжеловозы представляют не для дорог, их в Китае строят качественно, а для мостов и дорожных развязок. Перед особо хрупкими мостами стоят указатели ограничения веса — не больше 55 тонн.

Вот и мой грузовик вез груз, на несколько метров возвышающийся над кузовом. В кабине уже сидело три китайца. В Китае где три, там и тридцать три — меня взяли без проблем. По дороге мне что-то говорили, но я не понимал. Для большей доходчивости пытались рисовать на бумаге иероглифы. Было забавно, но совершенно бесполезно — китайской грамоты я не понимал, чем сильно удивил своих спутников. В Китае говорят на разных диалектах, но письменность одна. Когда китайцы из разных провинций не понимают друг друга, то общаются при помощи иероглифов. Вот и меня приняли за китайца…

По огромному Пекину я блуждал долго и бесцельно, удивленно впитывая в себя его атмосферу — величественные небоскребы и, притулившиеся внизу, крошечные лавочки, неоновые вывески супермаркетов, красные фонари ресторанов, шум мотоциклов и крики уличных продавцов. Однако пора было подумать и о ночлеге. Идти в гостиницу было дорого, но и на улице спать не хотелось.

Я остановился в корпункте ИТАР-ТАСС, представившись начинающим журналистом (что было чистейшей правдой). Меня приняли хорошо. Всю ночь, что я провел в редакции, жужжал телетайп и длинной бумажной лентой непрерывно выдавал мировые новости, создавая на полу информационный хаос.

На следующий день, в последний раз восхитившись столицей Китая, я отправился в Бадалин, чтобы посмотреть на Великую Китайскую стену. Ее элементы встречаются по всей стране, ведь Стена строилась в разное время и с разными целями. Можно сказать, что это много разных стен и оборонительных укреплений, соединенных в одно целое. Но в Бадалинге находится самая известная и посещаемая часть Стены. Место, куда в обязательном порядке привозят всех руководителей государств, прибывших с визитом в Пекин. Из Пекина в Бадалин ведет отличная скоростная дорога.

Слово «иероглиф» древнегреческого происхождения и означает «высеченные на камне священные письмена».

В Китае существует несколько типов дорог федерального значения. Самые ровные, прямые и огороженные забором называются Express Way, сокращенно EXPRW. Они платные для автотранспорта, а для пешеходов закрыты совсем. Тем не менее, я вышел на EXPRW и пошел по нему пешком. Очень быстро передо мной остановилась полицейская машина. Стражи порядка объяснили, что по этой дороге ходить нельзя, но, сменив гнев на милость, решили подвезти меня до Бадалина.

Вопреки распространенному мифу, невооруженным глазом Великая Китайская стена не видна не только с Луны, но даже с земной орбиты.

Вот, наконец, и Великая Стена, причудливо вьющаяся по горам. По городу бродили иностранные туристы, на них с профессиональным интересом смотрели хозяева сувенирных лавочек. Входной билет стоил недешево. Я попытался договориться с билетером, чтобы пропустили на Стену бесплатно. Должен же он понимать разницу между праздным туристом и героическим путешественником?! Но билетер остался непоколебим. Великая Китайская Стена — важный государственный объект. И билетеров сюда набирают не иначе как из бывших контрразведчиков.

На белорусских купюрах от 50 копеек до 100 рублей изображены дикие животные.

Время позволяло, и я, закинув рюкзак на хранение в местный полицейский участок, отправился гулять по округе, надеясь попасть на Стену каким-нибудь нестандартным способом. Мои поиски увенчались успехом. На одном из холмов я увидел группу туристов выходивших, как мне показалось, из Стены и гулявших по склону. Я двинулся в ту сторону и через десять минут уже гулял, смешавшись с туристами и постепенно подбираясь к дверному проему в каменной кладке. Только бы не было контролера! Еще несколько шагов… Вот неудача! Проем был загорожен уродливой ржавой решеткой, и на ней висел крепкий на вид новенький замок. Туристы гуляли здесь просто так, и подняться на Стену было невозможно. Вдруг из-за решетки показалось лицо. Паренек, одетый в форменную одежду контролера, подавал мне знаки. Я подошел поближе. «Хочешь попасть внутрь?» — спросил паренек. Я согласно кивнул. «Плати 5 долларов!» — услышал в ответ. Наш разговор шел на смеси китайского, английского и жестов. Я объяснил, что могу дать пареньку белорусский рубль с зайчиком, он гораздо веселее унылых физиономий американских президентов. Паренек согласился, взял деньгу и… я-то полагал, что он достанет ключ и откроет замок. Но нет, контролер притащил откуда-то здоровенный булыжник и начал замок сбивать. А когда понял, что с замком ему не совладать, пригласил товарища, и они начали с энтузиазмом крушить решетку вместе. Происходящее лишило меня дара речи, я даже не мог смеяться, настолько все это было абсурдно. К счастью для сохранности Стены, ребята были замечены проходящим мимо полицейским. Я поспешно ретировался, слыша за спиной их сердитую перебранку.

Дальше населенные пункты мелькали как в кино: Чангпинг — Пекин — Жужоу — Баодин — Шицзячжуань — Сингтай — Шахе — Ханьдань — Чжэньчжоу. Названия этих городов я даже не мог правильно выговорить, ведь в китайском языке по четыре варианта тона на каждый слог! Чтобы облегчить общение с водителями, я пошел на хитрость: нашел пятизвездочный отель с англоговорящим администратором, и тот, по моей просьбе, на длинной полосе бумаги написал иероглифами весь мой маршрут. Теперь мне оставалось лишь загибать названия пройденных городов и демонстрировать водителям оставшиеся.

В городах Китая встречается много удивительного. Например, перед входом в ресторан выстраиваются в шеренгу все его работники. Что-то вроде пионерской линейки, где официанты и повара скандируют речевки, призывающие к повышению уровня обслуживания. А еще по утрам и вечерам группы пенсионеров на аллеях и в парках под музыку выполняют упражнения оздоровительных систем — цигун, тайцзицюань и прочих. Дедушки размахивают мечами, а бабушки — веерами. Один раз встретилась старушка лет семидесяти, легко севшая на шпагат.

Китайцы любят проводить свободное время на улице. Играют в пинг-понг, занимаются на тренажерах, запускают воздушных змеев. Особо азартные предпочитают шашки, карты, домино и прочие занимательные игры, разобраться в которых может только китаец. В числе подобных игр — метание колец. Хозяин расставляет на асфальте кувшинчики, чайники, статуэтки и керамические пагоды. Игроки, заплатив определенную сумму денег, получают несколько колец, и метают их, пытаясь набросить на одну из целей. Тот кто набросит, может забрать выигрыш с собой. Проходя мимо такого аттракциона, я заметил, как один из игроков ссорился с хозяином.

Тайцзицюань — боевое искусство, входит в систему цигун.

Круг повис на вазочке лишь краем, и было непонятно, отдавать приз или нет. Все эти призовые вазочки стоили гроши, зато страсти вокруг них разгорелись нешуточные. Позже, гуляя по городу, я увидел знакомого игрока, гордо несущего домой два чайника, вазочку и статуэтку.

Водителя очередного грузовика звали Фан Фенг Ю, он расчистил кабину от лежащих там коробок и пригласил меня внутрь. Китаец развозил по магазинам мотоциклы и запчасти к ним. В Ханьдане мы вместе разгружали грузовик, что вызвало интерес у местного населения. Оно толпилось вокруг и давало советы, как лучше кантовать крупногабаритные грузы. Затем Фан довез меня до EXPRW, по которой можно было доехать до Чжэньчжоу, но у въезда стоял пост полиции, и меня на автобан не пустили. Мы поехали в объезд. Возле другого въезда скопилась вереница грузовиков. Фан попытался договориться с водителями, чтобы взяли меня. Минут пятнадцать мы бегали вдоль колонны, стучась в каждую кабину. Но никто не хотел брать попутчика — не было места, ехали недалеко или просто боялись брать иностранца. Наконец, Фан остановил полицейскую легковушку и уговорил водителя взять меня. За эту «услугу» полицейский захотел подарок, и Фан вручил ему коробку с новеньким чехлом для руля. То ли он вез его в числе прочих авто— и мото— запчастей, то ли купил для себя. Я считал, что эта жертва была абсолютно лишней, ведь рано или поздно все равно уехал бы, но Фан был непреклонен в своей решимости помочь мне. Его поступок произвел на меня впечатление. Всю дорогу, пока я ехал с корыстолюбивым полицейским, думал о том, какие разные попадаются люди.

Кстати, на многих полицейских машинах встречается надпись ECILOP (POLICE — если прочитать наоборот). Вот, оказывается, откуда взялись эцилопы в фильме «Кин-дза-дза» — из Китая. Обычно подобные надписи пишут зеркально, чтобы водитель едущей впереди машины мог прочитать слово в зеркальце заднего вида и уступить дорогу. Правда, большинство китайских водителей читать по-английски все равно не умеют. Как слово POLICE не коверкай, а все равно в клаксон гудеть придется.

«Кин-дза-дза» — фантастическая комедия Георгия Данелия. Название фильма произошло от слова «кинза» (зелень кориандра), которое в невошедшей в фильм сцене напевал персонаж Евгения Леонова.

Ночь я с комфортом провел на автозаправке на окраине Чжэнчьжоу, а утром долго пробирался через этот огромнейший городище. И так каждая скромная точечка на карте Китая норовит оказаться городом-миллионником, а Чжэнчьжоу — все-таки столица провинции. По улицам мегаполиса весело носились трехколесные тарахтелки-такси. Прямо на тротуарах шла торговля. Продавали экзотические фрукты, плетеные кресла, видеотехнику, одежду, игрушки, живых птиц в клетках. Здесь же оказывали услуги — стригли волосы, делали массаж ступней, писали китайской тушью на специальной бумаге любые надписи. Пока гулял, познакомился со странным седым стариком на велосипеде. Старик устроил мой рюкзак на багажнике велосипеде, а сам пошел рядом, пытаясь со мной общаться на китайском языке. На его вопросы я старался многозначительно кивать, чтобы не быть заподозренным в слабом знании китайского. В знак дружбы мы обменялись сувенирами: старик подарил мне ракушку с вырезанными на ее поверхности иероглифами, а я в ответ — памятную медаль «50 лет Кировскому заводу».

Мой путь вел дальше в город Дэнфенг. Где-то в этих краях находился таинственный монастырь Шаолинь. По дороге я заметил необычные пылеуборочные машины. К простому трактору был приделан вращающийся барабан с воткнутыми в него метлами. Барабан крутился, метлы подметали дорогу, разбрасывая пыль во все стороны. Вдоль обочин тянулись бесконечные ряды статуй и памятников, их изготовление — самый популярный промысел в тех краях. Чего тут только не было! Львы, слоны, верблюды, аисты, бородатые мудрецы и надгробные плиты.

Вот и Дэнфенг. Здесь уже чувствуется близость заветного монастыря.

Китайское слово «у-шу» означает «боевые искусства», а «кун-фу» — «тренировка».

Стены домов на Shaolin street украшены изображениями воинственных монахов. Повсюду спортивные школы — изучать у-шу сюда приезжают дети со всех концов Китая. Возраст учеников от 5 до 20 лет. В спортивных костюмах, в одеяниях монахов и даже в засаленных лохмотьях все изучают боевые искусства. Размахивают мечами, шестами, цепями и прочими грозными с виду штуками.

Полдня у меня ушло на поиск бойцовской школы при монастыре, где можно было бы остановиться и пожить немного, изучая боевые искусства и жизнь монахов. Наконец, удача — одна из школ согласилась приютить меня на несколько дней.

Теперь я — боевой монах. Ночь провел в келье: четыре квадратных метра окруженных бетонными стенами и низкий топчан на полу. Температура воздуха в келье немногим выше температуры на улице — ноль градусов. Один из китайцев принес мне пару одеял, чтобы я совсем не замерз.

День бойца начинался в шесть утра, за час до рассвета. Из динамиков раздавалась громкая бравурная музыка — в постели не понежишься. Ребята кубарем выкатывались на заснеженную площадь перед школой. Занятие начиналось бегом по кругу с выкрикиванием речевок. Затем учителя разбивали всех по группам, меня в старшую — к ребятам 18–22 лет. Разминка, растяжки, силовые упражнения — до тех пор пока снова не звучала музыка — время завтрака. Столовая находилась в отдельном корпусе, у которого выстраивалась длиннющая очередь. На завтрак, обед и ужин всего одно блюдо — «все-что-нашлось-рубленное-и-пере мешанное». Ингредиенты: рис, вареный лук, трава, обрезки бамбука, белесые грибы-поганки, куриные клювы, потроха и рыбьи кости. Как в рекламе — «все самое лучшее и отборное». Лучшая приправа к еде — собственный голод. Столов и стульев предусмотрено не было. Китайчата сидели на полу, на подоконниках, стояли вдоль стен. Поевшие не задерживались, надо было пустить и остальных. Потом шли водные процедуры: чистка зубов и мытье шеи. Полчаса отдыха и снова в бой — отрабатывать удары руками и ногами. Били по «лапам», жестким подушкам, которые держал партнер.

Я бил со всей силы: вот вам, вот вам, хваленые монахи Шаолинь! Юные китайцы сдавались под натиском грубой силы. Подошел тренер и вручил мне бамбуковый шест. Показал комплекс упражнений с шестом. Это уже искусство — не боксерскую грушу колотить! Старательно и долго я махал шестом, а тренер ругал меня за ошибки. Наконец стало получаться. Маленькие детишки носились вокруг и весело кричали: «Гуда! Гуда! Вели гуда!» Дети Шаолиня тоже мастера. Им нет и шести лет, а они уже владеют всеми видами холодного оружия, прыгают и показывают чудеса акробатики в воздухе.

Шаолинь находится на горе Сун, считающейся священной у даосов.

После обеда пошли в баню. Суббота — банный день. Шли через город строем и пели песни. Я как мог подпевал, пытаясь копировать слова, что вызывало всеобщее веселье. Добрались до бани. Видя такую толпу потенциальных клиентов, к нам со всех сторон начали подбираться продавцы пирожков, мандаринов и вареной кукурузы. Бойцы дружно захрустели пирожками. Я тоже протянул продавцу один юань. Тот вручил мне теплый и ароматный пирожок с мясом. «Надо же, недорого!» — подумал я. Но тут ребята воинственно загалдели. Оказывается, хитрюга-продавец решил надуть иностранца и зажал сдачу. Сконфуженный старик протянул мне пять цзяо, на которые я, чтобы «спасти лицо» продавца, приобрел еще один пирожок.

Двери раскрылись и нас пустили в святилище чистоты и гигиены. В бане, как и положено, было тепло. Под каждый душ забрались сразу по три китайца. Мне, впрочем, предоставили отдельный душ — педальный. Нажимаешь ногой на педаль, и на макушку бьет упругая струя кипятка. Намылился, положил мыло, отвернулся, и его тут же увели. В бане был небольшой бассейн — два на три метра, но в нем уже сидело полсотни ребят, и я не рискнул лезть туда. Все-таки для китайцев ощущение личного пространства не столь значимо как для европейцев. Сидя в этом бассейне как огурцы в бочке, они получали большое удовольствие.

Вымытые и счастливые мы вернулись в школу. После бани был положен отдых, поэтому тренеры не заставляли нас бегать и упражняться, а вытащили во двор огромный телевизор. Ого, видеофильм! Бойцы, затаив дыхание, столпились вокруг телевизора. «Наверное, сейчас будет боевик про Шаолинь или что-нибудь из жизни мастеров боевых искусств», — подумал я. Но мои предположения не подтвердились — фильм оказался эротической комедией. Похоже, организаторы мероприятия сами не знали, что поставили, поскольку самые откровенные места суетливо проматывали под негодующие вопли юных монахов, жаждущих увидеть голую правду во всей красе.

Вечером ко мне в келью пришли несколько ребят. Я показал им альбом с фотографиями и подарил на память несколько открыток. А они мне принесли огромный плакат с Брюсом Ли, который я повесил на стену. «Эх, оказаться бы здесь лет десять назад, я был бы абсолютно счастлив», — думалось перед сном, и перед глазами проносились обрывки детских грез о таинственных монастырях и боевых монахах, способных в одиночку остановить целую армию.

Существует более 15 версий происхождения древнегреческого бога Эрота. Среди его родителей числятся Арес, Афродита, Гея, Зевс, Гефест и Орфей.

Я провел в школе еще несколько дней, посетил сам монастырь и отправился дальше — время поджимало. На прощание ребята подарили мне нунчаки (две деревянных палки соединенных цепью) и показали, как этим пользоваться. Теперь мне ничего не было страшно, и я отправился навстречу новым приключениям. Сученг — Тайканг — Луйи — Наньинг. Все дальше и дальше на Юг. Сменялись маленькие и большие города. Они были очень похожи, и иногда я не понимал, где кончается один город и начинается другой. В Шанхае снег сменился проливным дождем. Тысячи пешеходов укрылись от непогоды под пестрыми зонтиками, а велосипедисты под разноцветными полиэтиленовыми накидками, так что улицы приобрели праздничный оттенок.

Шанхай — крупнейший тихоокеанский порт, а заодно и город-герой народных песен про тетю Хаю. В этом городе русских эмигрантов и английских промышленников причудливо смешалась культура древнего Китая, довоенная европейская архитектура и удивительные футуристические небоскребы. В огромном мегаполисе с многоуровневыми дорожными развязками оказалось доброжелательное и гостеприимное российское консульство, в котором я остановился на пару дней.

В Ханьчжоу ярко светило солнце. «Если ты не был в Ханьчжоу, то прожил жизнь зря», — говорят китайцы. А еще говорят: «На Небе есть Рай, а на земле Ханьчжоу». Город зеленых парков, тенистых аллей, завораживающих прудов и плавающих беседок — город для влюбленных.

«С добрым утром, тетя Хая, а-я-яй. Вам посылка из Шанхая, а-я-яй…» — популярная шутливая песня начала XX века.

После Ханьчжоу окружающая обстановка поменялась кардинально. Вот он, знаменитый юг Китая, славящийся необычайной природой: остроконечными горами, зарослями бамбука, рисовыми полями, на которых трудятся крестьяне в соломенных шляпах. В городах стали встречаться таксисты на мотоциклах, их можно было распознать по запасному шлему, болтающемуся на руле. Встречались и женщины-таксисты — на машинах, мотоциклах, трициклах и даже на велоколясках.

В очередной раз я ехал по горам на грузовике. На трассе дорожные рабочие от руки нарисовали зигзагообразную разделительную полосу. А ограничительные полосы по краям дороги периодически уезжали на обочину и шли белой флюоресцирующей полосой по камням, траве и краям кустов.

Шел дождь, и по пути попадались разбитые машины, съехавшие в кювет или даже свалившиеся с горного серпантина. При неработающих фарах аварию обозначали пучками веток, воткнутых по бокам машины. Такие же кучи веток и листьев, придавленные камнями, заменяли треугольный знак «Аварийная остановка».

Водитель оказался разговорчив, хотя и не знал английского. В дороге иногда встречаются такие толковые люди — могут выспросить все что угодно, даже не зная языка. Обычно это люди не испорченные цивилизацией, сохранившие живой и ясный ум. За короткое время китаец узнал мое имя и возраст, образование и род деятельности, состав семьи и всю биографию, включая личную жизнь. Расспросил про текущую ситуацию в России. Заметил, что я плохо питаюсь и должен уделять больше внимания своему здоровью. Затем разговор перешел на политику, мы обсудили международную ситуацию и возможности совместной борьбы наших стран против США. И все это без английского!

Образованные городские китайцы обычно достают карманные компьютеры-переводчики и долго рисуют палочкой на дисплее иероглифы или звонят по мобильному телефону в соседнюю провинцию другу-преподавателю английского языка. Тратят много времени, чтобы выяснить простые вещи: кто я и откуда. Увы, калькуляторы лишают нас способности считать, телевизоры — способности мыслить…

Под вечер я добрался до небольшого города Тянлин. Ехать дальше было поздно, пришлось искать место для ночлега. Увидел ворота учебного заведения с огромной вывеской Senior Secondary School — «школа вторичных сеньоров». Что ж, посмотрим, насколько гостеприимными окажутся «вторичные сеньоры».

В школе к моему появлению не были готовы. Срочно послали за учителем английского языка. Тот прибежал бегом. Еще бы — первый европеец в этом городе за последние десять лет! Начали звонить ректору, но он отсутствовал. Отвели в учительскую, накормили и устроили встречу с учениками изучающими английский язык. Ученики спросили: «What is your name?» и «Where are you going?» — любимые вопросы всех детей мира, изучающих английский язык. Через какое-то время пришел полицейский офицер. Он проверил мои документы, и объяснил, что ночевать в школе я не могу, а должен по закону ночевать в гостинице. Якобы это вопрос моей безопасности, которую в школе гарантировать никто не может. Я рассердился, но меня успокоили, сказав, что разместят в гостинице бесплатно, как иностранного делегата и гостя города. Есть уже и распоряжение городской администрации на этот счет.

Правила запрещают эксплуатацию автомобиля, если он не оснащен знаком аварийной остановки.

Грамотность в Китае с 1981 по 2001 год выросла с 65 % до 91 %.

На полицейской машине мы с офицером и учителем английского приехали в отель, где на одной из стен красовался сертификат на две звезды, выданный министерством туризма. Несмотря на низкую звездность, это была хорошая гостиница. В фойе стояли аквариумы, и били струями фонтаны, а в номере было чисто и красиво. Вместо ключа мне дали пластиковую карту. Даже удивительно насколько развиты провинциальные города Китая.

Учитель английского Цен Гуо Джун пригласил меня в бар. Там собрались его друзья. Специально для меня поставили английскую музыку (русской не было). В баре горели свечи, симпатичные официантки разносили пенящееся пиво и жареные утиные клювы с клубникой. Что еще нужно для счастья утомленному дорогой путешественнику?!

Утром я отправился завтракать в ресторан. Меня предупредили, что завтрак тоже будет бесплатным. С некоторым сомнением я вошел в зал. Официантки тут же поманили за собой. В подсобку? За служебный столик? Оказалось, в специальный кабинет для VIP-гостей. Три официантки заставили мой стол всевозможной экзотической едой, которой хватило бы на троих. От такого внимания я почувствовал себя неудобно. Впрочем, приятно для разнообразия побыть Очень Важной Персоной, прежде чем в очередной раз надеть на плечи рюкзак и вернуться назад в голодные будни.

Куньмин — Джининг — Юси — Симао. На юге Китая лица крестьян стали темнее, бамбук толще, птицы ярче, дороги хуже. Было жарко, я давно расстался с курткой, а вот теперь подарил местным жителям и теплый свитер — уж не знаю на что он им. Может растянут его на стене хижины вместо медвежьей шкуры? Те в ответ захотели вручить мне популярный в провинции Юньнань кальян из бамбуковой трубы, но я отказался, не тащить же его с собой.

У последнего везшего меня водителя грузовика в кабине был точно такой же кальян. Китаец ехал спокойно, периодически останавливаясь, чтобы сделать несколько затяжек из бамбукового жерла. Что он вдыхал, простой табак или что-то покрепче — я не знаю. Но после каждой остановки скорость грузовика снижалось, и он начинал ползти так медленно, что нас обгоняли пасшие коров пастухи. Я не торопился, ведь граница с Лаосом была совсем рядом. А в Лаосе, по слухам, спешить не принято.

В Азии примитивные сосуды для кальянов делают из кокосового ореха или тыквы, а самые первые представляли собой обмазанную глиной яму с водой.

Высокий гость в Луангпхабанге

Я ехал по Лаосу на джипе «Красного Креста». Водитель пытался научить меня лаосскому, но я слушал без энтузиазма. После месяца проведенного в Китае хотелось щурить глаза, говорить по-китайски и есть палочками. А в этой странной стране вместо палочек использовали вилку и ложку, как какие-то дикари!

Мимо нас, слегка подскакивая на ямах и буграх дороги, проплывали живописные деревни. Местные женщины что-то толкли толстыми дубинами в деревянных корытах. Их волосы были покрыты сетками, похожими на рыбацкие сачки. Некоторые таскали дрова, прицепляя вязанки с помощью широкого ремня к собственным головам. Деревенские дома стояли на высоких сваях, предохранявших жилье от наводнения во время сезона дождей.

Вдоль дорог стояли смуглые мужчины с луками и копьями. Они продавали лесную живность: змей, ящериц, диких обезьян, птиц и белок-летяг. Водитель остановился возле одного из охотников, купил у него живую белку-летягу и бросил в багажник машины. «Это мне на обед», — пояснил он. Пушистую красавицу было жалко, уж лучше бы на обед он купил себе змею.

Длина тела гигантской летяги — 60 сантиметров, не считая хвоста.

Детьми революционера лейтенанта Шмидта представлялись мошенники в романе «Золотой теленок» Ильфа и Петрова.

В Луангпхабанге мы расстались с водителем-гурманом. Этот город называют «городом тысячи храмов», он занесен в Список всемирного наследия ЮНЕСКО. Концентрация буддистских храмов на единицу площади здесь и впрямь небывалая. Должно быть, половина жителей города — это монахи. А другая половина — туристы.

Раньше здесь была столица страны, жил король. Но потом Лаос стал социалистическим, и столицу перенесли на юг — во Вьентьян. А Луангпхабанг остался просто тихим и красивым городом. Социалистический строй в Лаосе удивительным образом сочетается с высокой религиозностью. Красный флаг с серпом и молотом соседствует со статуей Будды. Практически все мужчины в стране часть жизни проводят в монастыре. Мне говорили, что для вступления в коммунистическую партию Лаоса это даже обязательное условие.

Случайно проходя мимо здания городской администрации, я решил зайти и пообщаться с чиновниками. Вряд ли в этих местах слышали про «детей Лейтенанта Шмидта», так что, войдя внутрь, я отрекомендовался «великим русским путешественником, идущим пешком вокруг света через Луангпхабанг». Скучавшие чиновники оживились и начали меня расспрашивать. Особенно их заинтересовали мои ботинки, слишком хорошо сохранившиеся для столь длительного пешего похода. Мне пришлось заверить их, что это далеко не первая пара с момента выхода из дома. Еще я попытался выяснить, нет ли у администрации возможностей для приема почетных гостей?

Я надеялся переночевать где-нибудь бесплатно, поскольку не хотел ставить палатку посреди города. Не слишком рассчитывая на успех, я даже удивился, когда работники администрации начали звонить и выяснять, можно ли меня где-нибудь разместить. Выяснилось, что начальника нет на месте, а без него вопрос не решить. Мне предложили придти на следующий день и получить рекомендательное письмо, подтверждающее мой статус путешественника. Это могло помочь во время передвижения по стране и при общении с полицией. Что ж, тоже неплохо. Но вопрос с ночлегом все равно нужно было решать.

В паре сотен метров от администрации я обнаружил буддистский монастырь Ват Мунна. Проникнув на его двор, я познакомился с монахами и тут же был приглашен остаться на ночь. Вместе мы поели традиционного липкого риса. Черпали его руками из плетеной коробки, скатывали в шарики, макали в соус и отправляли в рот.

Я рассказал монахам, что некоторое время жил в Шаолине, где буддистские монахи совершенствуют не только дух, но и тело — изучают у-шу. И что, несмотря на мое короткое пребывание там, я овладел парой секретов древнего боевого искусства. У меня тут же появилось три ученика, с которыми мы прямо во дворе стали махать руками и бамбуковыми палками, найденными тут же. Прыгать и молотить кулаками воздух оказалось жарко, поэтому я оставил молодых монахов осваивать показанные мной удары, а сам отправился бродить по городу. Жизнь в Луангпхабанге текла также медленно, как мутные воды Меконга. Прогуливались монахи с цветными зонтиками. В крошечных кафе сидели иностранные туристы и потягивали коктейли. Дремали уличные продавцы картофеля и бананов в сладком тесте. Бесконечная дневная сиеста. Не зря в Индокитае распространена пословица: «Во Вьетнаме рис сажают, в Камбодже — убирают, а в Лаосе слушают, как растет рис».

Бывшая колония Французский Индокитай объединяла Вьетнам, Камбоджу и Лаос. Однако весь полуостров Индокитай также включает Бангладеш, Мьянму, Таиланд и Малайзию.

Я вышел на берег самой длинной в Юго-восточной Азии реки. Меконг вытекает с Тибета, впадает в Южно-Китайское море и течет через пять стран! В древности это был главный «хайвей» полуострова, по которому только и было возможно дальнее сообщение. Движение по Меконгу активно и сейчас. У причала как раз шла погрузка. Грузчики по цепочке передавали тяжелые ящики, скрывавшиеся в недрах плоскодонных барж античного вида. Дол жно быть, так же все выглядело сто лет назад, и двести, и вообще всегда.

Когда я вернулся в монастырь, началась вечерняя молитва. Монахи в оранжевых робах сидели рядами и заунывно пели молитвы, покачиваясь в такт. Со стен глядели лики Будды и загадочно улыбались. После молитвы монахи проводили меня в келью — небольшой деревянный домик с противомоскитными сетками на окнах. Кроватей не было — воины Будды обходились тонкими циновками на полу. Мы сели на пол, и я принялся рассказывать монахам о России. О том, что наши монахи ходят не в оранжевом, а в черном. Что они тоже вегетарианцы, но не все время, а лишь несколько раз в год. Что купола наших монастырей похожи на толстые золотые луковицы. И колокола в храмах висят не во дворе, а на вершине больших башен. И что колоколов так много, что на них можно играть разные мелодии. И что наши «будды» сделаны не в виде статуй, а нарисованы на картинах. И никогда не улыбаются. Поэтому и у людей улыбаться не принято. А если ты идешь по улице и улыбаешься, то тебя могут принять за чудака или иностранца.

Время было позднее, и мы стали готовиться ко сну, как вдруг в помещении появились двое. Они выглядели хмуро и разыскивали меня. Оказалось, это полицейские. Кто-то сообщил им, что иностранец нелегально ночует в монастыре. Полицейские хотели отправить меня в гостиницу и зарегистрировать. Я пробовал возражать, но это было бесполезно.

Слово «келья» произошло от латинского cella, что означает «клетка».

Меня отвели в соседний квартал, в ближайший отель. Администратор раскрыл книгу регистрации и начал переписывать туда данные из моего паспорта. Тогда я сказал, что не намерен платить деньги и оставаться здесь. Полицейские хмыкнули и ничего не сказали. Наконец я получил паспорт назад.

«Теперь я свободен?» — поинтересовался я у полицейских. Те согласились: их долг был выполнен. Я взял рюкзак и пошел обратно в монастырь. Там меня вновь приняли с радостью. Монахи опасались, что меня посадят в тюрьму, и вздохнули с облегчением, когда все обошлось.

На следующий день я отправился в администрацию за рекомендательным письмом, способным оградить от проблем с представителями власти. В администрации сказали, что высокопоставленный начальник появился и хочет со мной встретиться. Весть о том, что в городе появился «великий путешественник», разнеслась быстро. Возможно, в слухах мои достоинства и заслуги были несколько преувеличены.

Большой начальник оказался симпатичным бородачом средних лет. Он торжественно вручил мне набор сувениров и письмо, в котором помимо лаосских закорючек я разобрал лишь Mr.Kubatyan. Это письмо было украшено набором печатей самого серьезного вида и подтверждало, что я являюсь знаменитым путешественником. Начальник долго жал мне руку и сетовал, что днем раньше не мог помочь с моим размещением. Я ответил, что еще не поздно это сделать, поскольку, так и быть, готов остаться в гостеприимном городе еще на один день.

Почетных гостей селили в шикарном отеле, колониальном особняке на заросшем лесом холме, недалеко от центра города. Именно сюда меня привез джип начальника. Стоящие у въезда охранники отсалютовали нам. Мне выделили двухкомнатный номер с балконом и отдельным входом. Так я в очередной раз стал VIP-персоной.

«Все-таки хорошо быть великим путешественником!» — размышлял я, сидя вечером на балконе и разглядывая сверху город, подмигивающий мне огоньками отелей и ресторанов. В этот момент другие путешественники замерзали в горах, мокли под дождем, страдали от жажды в пустыне или разжигали костер, чтобы приготовить скромный суп. Все они были достойны хорошей еды и комфортных условий, но выбрали путь, который не лежал через Луангпхабанг.

В Лаосе два вида письменности — гражданская и религиозная, для записи священных текстов.

Романтика маленького тайского городка

Моя любовь к Таиланду родилась в маленьком пыльном городке на севере страны — Удон Тани. Кажется, там вообще нет никаких достопримечательностей, кроме старого американского военного аэродрома, но именно в этом городке я был по-настоящему счастлив.

Эта история началась еще в Лаосе. Близился Новый год, и мне, соскучившемуся по соотечественникам, хотелось разыскать русских, чтобы встретить любимый праздник вместе. Единственными русскими, которых удалось найти, оказались сотрудники консульства во Вьентьяне. Но они, увы, не горели желанием пригласить странного путешественника на свой праздник — для них я был чужак. Мне посоветовали перебраться в Таиланд — до границы рукой подать — и встречать Новый Год там.

Границу я переходил в прескверном настроении, даже забыл, что в Таиланд нельзя ввозить более литра спиртного. В моем рюкзаке болталась литровая бутылка виски, новогодний подарок российского консула, и еще один подарок из Китая — бутылка 65-градусной водки «Великая стена». Что делать с таким количеством алкоголя я понятия не имел, так как спиртным не увлекался и держал его на всякий случай для дезинфекции. Таможенники ничего не заметили, и я благополучно оказался в новой стране.

Добравшись до ближайшего городка, это был Удон Тани, я устроился на ночлег в буддистском храме. В буддистских храмах Юго-восточной Азии как правило разрешается, и даже принято ночевать. Это бесплатно, но если вы иностранец, монахи замучают вас вопросами и просьбами научить их английскому языку.

Монахи меня накормили, принесли циновку и подушку для сна, но уходить не спешили. Вопросы сыпались один за другим: говорят ли в России на английском языке? много ли в России буддистов? что я думаю о короле Таиланда Пхумипоне Адульядете? Один из монахов многозначительно сказал: «Это буддистский монастырь. Я — Будда». Потом он посмотрел на своих товарищей и добавил: «Он — тоже Будда, и он тоже, и вот он. Будда внутри нас». Я предположил, что если Будда внутри нас, то тогда я тоже являюсь Буддой. Монах скептически посмотрел на меня и сказал: «Нет, ты не Будда. Ты — Иисус Христос».

Вьентьян с Таиландом соединяет мост тайско-лаосской дружбы, переброшенный через Меконг.

На следующий день наступило 31 декабря. Оставаться с монахами не было смысла. Для буддистов европейский Новый Год — не праздник. У них он наступает в апреле.

Пройдя через город, я вышел на трассу. Из-за жары пот заливал лицо, а рюкзак казался особенно тяжелым из-за лежащих в нем злосчастных бутылок. Рассерженный на весь мир, я решил идти куда глаза глядят, до самого вечера, а потом поставить палатку и с горя напиться в одиночестве.

Вдруг передо мной остановился джип. В нем сидели парень и девушка. «Эй, ты куда идешь?» — спросили меня. «Не знаю. Наверное, в Бангкок», — пожал плечами я. «А мы в деревню тут неподалеку. Поехали с нами!» Я согласился.

Парня звали Сутин, он плохо говорил по-английски, а его девушка вообще не знала иностранных языков. И все же сложностей в общении не возникало. Сутин рассказал, что завтра в деревне в доме его родителей состоится вечеринка, посвященная европейскому Новому Году — будет музыка, много еды и выпивки. В предвкушении праздника Сутин жмурился и причмокивал от удовольствия. «Зачем тебе в Бангкок? У тебя там дела? Оставайся лучше с нами!» Долго уговаривать меня не пришлось.

В деревне мы пообедали, а потом уже вдвоем на дребезжащем трехколесном тук-туке отправились обратно в город к Сутину. Шикарный джип, в котором было здорово катать девушек, принадлежал отцу Сутина. А сам парень обходился мотороллером и снимал в городе крошечную комнату. В закутке туалета была дырка в полу и каменный резервуар для воды, в котором плавал металлический черпак — вот и вся сантехника. В центре комнаты стояла кровать, а стены были украшены рогами и черепами животных. Здесь были рогатые черепа быков, почти человеческие черепа обезьян и жутковатый череп крокодила.

Сутин вручил мне зеленую футболку с надписями на тайском: «Примерь». Я натянул футболку, она оказалась впору. Сутин надел точно такую же: «Теперь поехали». Гадая, что все это значит, я направился вслед за ним.

Сонгкран — тайский новый год, наступающий по древнеиндийскому (а точнее — шумерскому) астрологическому календарю.

Мы проехали через город и оказались возле открытого ресторана, расположенного на улице под навесом. Играла музыка, на окружающих деревьях перемигивались разноцветные лампочки. Сутин подошел к женщине, строгой пожилой тайке, и сказал ей примерно следующее: «Этот парень — мой друг, иностранец. Сегодня он поработает вместе со мной, хорошо?» Сутин, работавший официантом в этом ресторане, решил устроить на работу и меня. Хозяйка заведения удивилась, но возражать не стала. Так неожиданно для себя я начал работать в ресторане.

Возле барной стойки стояли аквариумы, в которых плавали рыбы и гигантские креветки. А на витрине возле входа были разложены крабы, осьминоги и ракушки. Вся эта живность покоилась на льду — его нужно было постоянно подсыпать, так как лед таял очень быстро. Гигантские куски льда, замотанные в тряпку и перехваченные ремнями, привозил старенький морщинистый таец на мотороллере. Поразительно, как это тщедушное транспортное средство не переворачивалось под тяжестью полутораметровой ледяной башни.

Помимо мелких поручений, мне поручили очень ответственное дело — приносить клиентам счет. Иностранцу тайцы давали хорошие чаевые, стараясь выглядеть богаче, чем были на самом деле. Все деньги, в том числе «лишние», я сдавал начальнице. Потом чаевые делили между всеми работниками.

1 января — это европейский Новый год. Традиционный тайский празднуют в апреле, поливая друг друга ледяной водой.

Поздно вечером мы с Сутином и еще одним пареньком-официантом по прозвищу Бой отправились праздновать Новый Год. До ресторана Сутин работал в одном из центральных баров города «Мистер Тонг». В этом баре собиралась местная элита и иностранцы. В тот вечер ожидался наплыв народа, так что Сутин собирался помочь хозяину, а нас взял за компанию, обещая кормить и поить бесплатно.

Праздник уже был в самом разгаре. Веселье, не умещаясь внутри заведения, выплескивалось на улицу вместе с официантами и публикой. Ревела музыка, взрывались петарды. Мы с Боем сели за крайний столик. Бой не говорил по-английски, но мы легко понимали друг друга. Сутин пропал на кухне и через мгновение появился, неся тарелки с едой и пиво. Когда публики так много, и алкоголь течет рекой, кто будет считать несколько лишних тарелок и бутылок? Гора опустевшей посуды на нашем столе росла, а Сутин приносил еще и еще. «Как это называется?» — спросил он, протягивая связку вяленых осьминогов. «Это октопус, осьминог», — сказал я. Сутин вновь пропал и появился с бутылкой вина: «Франция!». Я с сомнением посмотрел на этикетку и кивнул Бою: «Не Франция. Китай». Через некоторое время Сутин торжественно протянул нам еще одну бутылку: «Италия!» «Не Италия. Китай», — повторил мои слова Бой, вгрызаясь в очередного октопуса.

Нашими соседями были занятные личности — длинноволосый, похожий на хиппи, таец, американец в форме военного летчика, толстый пожилой немец с высокой тайкой средних лет. Наверное, это его жена, подумал я, любовница была бы молодой. Пьяные тайцы, обнявшись, пели национальные песни, пытаясь перекричать гремящую американскую музыку.

Видимо решив, что достаточно напоил и накормил нас, Сутин возник снова, ведя за руку девушку. «Это моя сестра!» — сказал он и скрылся. С «сестрой», не владеющей иностранными языками, возникли трудности в общении, и она, разочарованная, куда-то пропала. Но неугомонный Сутин привел еще несколько «сестер», не позволяя нам скучать.

А в баре тем временем праздник приближался к своему апофеозу. На барную стойку залез хозяин заведения. Смастерив из салфетки подобие трусиков и засунув туда денежную купюру, он принялся изображать стриптиз.

Обитающие в Тихом океане синекольчатые осьминоги относятся к самым ядовитым животным мира.

Библейский город Содом был уничтожен за грехи его жителей.

Подвыпивший мужчина из-за соседнего столика встал передо мной на колени и просил, чтобы я увез его с собой на край света. Как потом мне рассказали, бар «Мистер Тонг» — любимое заведение местных геев, каковым был и его хозяин.

К счастью для меня, к бару подъехала симпатичная смуглая девушка на мотоцикле. Видимо она тоже была «сестрой» Сутина, поскольку сразу подошла к нам и предложила отправиться на дискотеку. Оставив пьяного мужичка грустить одного, я уселся с девушкой на мотоцикл, и мы поехали. Девушку звали Рин. Она повернулась ко мне и спросила: «Тот мужчина в баре, помнишь? Ты ему нравился. Но ты с ним не остался, а поехал со мной. Почему?» «Потому что мне нравятся девушки», — ответил я. «Это хорошо», — кивнула она, и мы продолжили путь.

Вместе с нами к ночному клубу отправилась чуть ли не вся тусовка «Мистера Тонга» в полном составе. Приехали на чьих-то мотоциклах Сутин с Боем. На тук-туке прикатил толстый немец с женой. Потом были танцы, вино. Я все-таки напился до шума в голове и, неожиданно для себя, подрался, так как мне показалось, что какой-то таец пристает к моей девушке. В общем, праздник удался. На утро я остался один, сжимая в руке бумажку, на которой было написано «Ресторан Complex Beer Garden. Рин». Я отправился отсыпаться домой к Сутину, решив, что, пожалуй, задержусь в этом городе.

Началась моя жизнь в Удоне. Днем мы с Сутином работали. А по вечерам я приходил в ресторан пятизвездочного отеля, в котором официанткой работала Рин. В ресторане меня уже знали все — от менеджеров до музыкантов. Когда я входил, в мою честь играли некое подобие туша.

Важные иностранцы, сидящие за столиками, поворачивали головы, чтобы посмотреть — кто же это вошел? Еду я не заказывал — здесь она была мне не по карману. Зато всегда мог рассчитывать на запотевший стакан минералки за счет заведения. В час ночи ресторан закрывался. Вместе с Рин и ее друзьями — официантами, музыкантами, менеджерами, мы отправлялись на вечеринку. Ребята рассаживались на мотоциклы и неслись по ночному городу как заправские рокеры. Я сидел вместе с Рин. Потом ночи напролет мы жарили на костре рыбу, кальмаров, устриц, пили саке и танцевали.

Туш — музыкальное приветствие, исполняемое обычно духовым оркестром.

Пхумипон Адульядет носит титул Рама IX и является живым воплощением индийского бога Рамы.

Тайцы любят вечеринки и праздники. На развлечения у них уходит львиная доля заработков. Даже в соломенной хижине бедного рыбака можно обнаружить суперсовременный музыкальный центр с караоке — после тяжелого рабочего дня рыбаки собираются вместе и поют любимые тайские песни.

Вместе с Сутином и Рин мы несколько раз ходили в кинотеатр. Смотрели голливудские новинки на тайском языке. Перед просмотром обязательно прокручивался рекламный ролик короля Пхумипона Адульядета, правящего Таиландом с 1946 года. Весь зал торжественно вставал, а на экране под музыку менялись картинки из жизни короля: вот король сидит на горшке, а вот он идет в школу, оканчивает университет, женится, командует парадом войск, принимает у себя президентов разных стран. Картинки мелькают и складываются в пеструю мозаику. Тайцы любят своего короля, почти в каждом доме висит его портрет.

Кинотеатры активно рекламируют свои премьеры — по городу ездит машина с рекламными щитами, и в микрофон выкрикиваются призывы идти в кино. Машина, которая ездила по Удону, сопровождала свой выезд очередным хитом российской эстрады «В голове ни бум-бум, малолетка. Дура-дурой!» Разносившиеся из разных концов города вопли «дура-дурой» наполняли гордостью за отечество — великая русская культура покоряет отдаленные уголки планеты.

Как-то мы с Сутином пришли на рынок. Там торговал его брат, попросивший подменить его на время. Мы встали за прилавок и принялись продавать жареные пирожки. Торговать оказалось интересно. Сутин нахваливал товар на тайском, а я на английском и русском, разбавляя это свежевыученными тайскими словами. Видя стоящего за прилавком белого иностранца, публика веселилась, и пирожки расходились бойко. А Сутин заодно пытался продать и меня проходящим мимо симпатичным девушкам, подмигивая им и подавая таинственные знаки.

Питались мы в местных общепитах — морепродуктами и жареным рисом. В заведении напротив дома Сутина по телевизору все время показывали футбол, а стены были украшены футболками известных европейских команд. Тайцы любят футбол, хотя сами играют в него слабо. Зато прекрасно разбираются в том, какие команды есть, к примеру, в Англии. Когда проходят крупные чемпионаты, официанты в дорогих ресторанах обряжаются в футбольную форму, да и обычные люди запросто могут разгуливать по улицам в футболках и трусах любимых команд.

«100 % дура-дурой» — альбом 1999 года группы «Ахи-вздохи».

В Удоне было хорошо, но настала пора двигаться дальше, ведь я еще не видел чудесного побережья, не был на экзотических островах, не слышал шума Бангкока. К тому же мне нужно было продолжать свой путь через Юго-восточную Азию к далеким берегам Австралии. Я тепло простился с Рин, Сутином и другими ребятами. Они знали — «белые мистеры» всегда уезжают, хотя иногда возвращаются.

Спустя какое-то время я снова вернулся в Таиланд. Приехал в Удон и попытался найти Рин. Но мне сказали, что она продала свой дом и уехала в Австралию, искать меня. Больше я ее не встречал.

Пыль и туман Камбоджи

Над Меконгом висел густой утренний туман. Я нехотя покинул теплое и сонное пространство палатки, выбрался на свежий воздух и огляделся. Прямо передо мной на качающейся ветке сидела пестрая длиннохвостая птица и с интересом разглядывала меня. Она недоверчиво повертела головой, как бы прогоняя странное наваждение, затем вспорхнула и пропала в тумане. Я сложил рюкзак и вышел на дорогу, чтобы продолжить свой путь. Начинался очередной день моего путешествия автостопом по Камбодже.

Кампучия (прежнее название страны) и Камбоджа — одно и то же слово, просто нынешнее название произносится на английский манер, а местные жители вообще предпочитают говорить «Камбодия» или «Кампотия». Долгое время эта страна была не слишком популярна у иностранцев: плохие дороги, низкий уровень сервиса, нестабильная обстановка. Но сейчас, кажется, обстановка сменилась к лучшему.

Главная достопримечательность Камбоджи — индуистский храмовый комплекс Ангкор Ват, крупнейший в мире. Древний город в джунглях, разбросанный по площади в 200 квадратных километров. Главный храм комплекса изображен даже на государственном флаге страны.

За день обойти пешком все постройки Ангкора невозможно, поэтому местные жители возят туристов на мотоциклах. Для камбоджийцев проход к храму бесплатный, а иностранцам приходится платить за билет. Есть и бесплатный «секретный путь», о котором расскажут местные жители, если завоевать их доверие.

Ближайший к храмовому комплексу городок — Сиемриеп. Оживленный, застроенный отелями, ресторанами и сувенирными лавочками. Пока я шел по городу, мне без конца сигналили мототаксисты: «Эй! Куда идешь? Куда?!» Их профессионально возмущал вид идущего пешком туриста, да еще и с рюкзаком.

Я решил не задерживаться здесь, а сразу идти в сторону Ангкора. Очень быстро современные здания сменились деревенскими домиками. Жизнь тут была спокойнее. Детишки резвились, играя в «шлепанцы». Суть игры в том, что на камень устанавливается один шлепанец, а другим надо его сбить с небольшого расстояния.

Ангкор Ват посвящен богу Вишну. Но символизирует священную гору Меру, на которой по легенде живет другой индуистский бог — Шива.

Перед собой я увидел буддистский храм, живописно расположившийся посреди высоченных пальм. На поле перед храмом монахи играли в футбол. Мое появление внесло в игру некоторую заминку, в результате которой зазевавшийся вратарь одной из команд пропустил гол. Ко мне подошел молодой бритоголовый монах и поинтересовался целью моего визита. Я ответил, что хотел бы остановиться в этом храме на пару дней. Моя просьба была воспринята спокойно, и Бона, так звали монаха, пригласил следовать за ним. Мы прошли к дому, приземистому одноэтажному зданию с широкими дверями и окнами без стекол. Там и жили монахи.

В единственной комнате стояли двухъярусные кровати, на стенах висели буддистские изображения, а под потолком мерно крутились огромные вентиляторы.

— Будешь спать здесь, — сказал Бона, освобождая свою кровать от лежавших на ней вещей.

— А как же ты? — спросил я.

— Нет проблем! — и Бона продемонстрировал плетеный гамак, привязал его к крюкам на стене и показал, как именно он будет спать.

Затем Бона пригласил меня на экскурсию по монастырю. Познакомил со старейшинами, показал монастырское кладбище и глубокий колодец. Раньше в монастыре было два колодца с питьевой водой, но во времена «красных кхмеров» их засыпали телами убитых монахов.

Придя к власти в Камбодже в 1975 году, «красные кхмеры» объявили этот год «нулевым», начав отсчитывать с него новую эру.

Камбоджийские коммунисты в 70-х годах боролись с американской оккупацией, со всем западным и современным, с коррупцией, воровством и ростовщичеством. Пытались уничтожить капитализм, религию и деньги. Хотели выселить горожан в деревню, в сельскохозяйственные коммуны. Говорят, досталось всем образованным и даже просто «очкарикам». Реформы обернулись репрессиями и множеством жертв. В то же самое время США воевали с Вьетнамом, вьетнамские партизаны бегали по всему Индокитаю, и американцы бомбили не только оба Вьетнама — северный и южный, но также и Лаос с Камбоджей. А потом значительную часть жертв этой войны приписали камбоджийскому лидеру Пол Поту. Раз уж он все равно коммунист, диктатор и сумасшедший, то какая разница убил ли он десятки тысяч своих сограждан или несколько миллионов.

Один из забитых трупами колодцев перестал существовать, его закопали, а другой пришлось очистить, поскольку иных источников воды не было. Несмотря на жуткую историю, монахи до сих пор берут из этого колодца воду, моются ей и даже считают пригодной для питья.

Вечером меня пригласили на ужин. «Братия» расселась прямо на полу. В центр кружка поставили несколько тарелок с едой. Электричества не бы ло, и при свете свечи наша трапеза приобрела мистический оттенок — по стенам метались огромные тени, а бритоголовые монахи в одинаковых оранжевых одеяниях казались братьями-близнецами. Я отведал кисловатого супчика, закусил лепешкой и уже потянулся было к тарелке, в которой лежало что-то еще, но в ужасе отдернул руку. В тарелке, растопырив в стороны суставчатые лапки, лежали огромные жуки. Аппетит сразу пропал. Я вяло надкусил очередную лепешку.

В мире считаются съедобными почти 2 тысячи видов насекомых, 30 % из которых — жуки.

— Ешь, ешь! Очень вкусно! — монахи заботливо пододвинули ко мне тарелку с жуками. Я же старался держаться подальше от сомнительного блюда. Мимо нас пробежал здоровенный таракан, деловито забрался на грубо сколоченную табуретку и важно пошевелил усами. Гигантская тень на стене тоже пошевелила усами, после чего таракан и его тень побежали по своим делам.

— Смотрите, ваша еда разбегается, — язвительно заметил я.

— Нет, нет! Это другое! — развеселились монахи. Но ужин пришлось закончить, думать о пище больше не хотелось.

Рано утром монахи ушли на молитву, а я отправился исследовать Ангкор Ват. Жажда приключений, помноженная на отсутствие денег, заставили меня искать обходной путь. Я нашел вытоптанную местными жителями тропинку и углубился в джунгли. С деревьев свисали лианы, в гуще веток свистели птицы, а из-под ног выскакивали длиннющие многоножки. Тропинки разветвлялись и сходились вновь. Через некоторое время я перестал ориентироваться в утренней дымке и понял, что заблудился. Но это не сильно меня беспокоило, поскольку лес был обитаем. Постоянно встречались приземистые соломенные хижины с круглыми крышами. Наверное, здесь живет какое-нибудь дикое и малоизученное племя, подумал я при виде очередной хижины. Надеюсь, они не едят худосочных европейцев. Тут из соломенных дверей вышел камбоджиец в модных джинсах и футболке, выкатил велосипед и уехал прочь. Так мне и не удалось сделать этнографическое открытие. Через некоторое время я вышел из леса — прямо передо мной был Ангкор…

Осмотрев древние руины, под вечер я вернулся в монастырь. Бона как раз отправлялся на ежедневные занятия по английскому языку. Он давал уроки другим монахам и деревенским ребятишкам. Я попросил разрешения присутствовать на занятиях. Бона согласился, но, как мне показалось, был этому не слишком рад. В крошечной комнатенке при свете свечей сидело около десятка человек. Бона вышел к доске и начал писать число и тему занятия. С каждым словом он бросал на меня пытливые взгляды, пытаясь по выражению моего лица понять, все ли правильно он пишет, нет ли ошибки? Я решил ему помочь и пару раз поправил. Но именно этого и не стоило делать. Бона, желая сохранить свой авторитет учителя, вежливо, но настойчиво попросил меня удалиться, и остаток вечера я провел, лежа в гамаке и листая книгу об истории буддизма.

Истории буддизма насчитывается 26 веков.

На следующий день я уезжал из монастыря. Бона вывез меня на мотоцикле на трассу и вручил на дорогу пакет с бананами. Через некоторое время я вновь глядел на мир из кузова грузовичка. Мелькали рисовые поля, крестьяне в соломенных шляпах и детишки верхом на быках.

Дорога государственного значения Сиемриеп — Пномпень не была асфальтирована, и пыльный грузовичок весело скакал по кочкам, а я, вместе с объемными тюками, катался по днищу кузова. Периодически дорогу пересекали высохшие от жары реки. Мосты над ними были самыми примитивными: несколько бревен скрепленных веревками или металлическими скобами. Большая часть мостов была повреждена. Чтобы движение не останавливалось, возле мостов сидели местные жители и помогали машинам преодолевать опасные участки. Они громко командовали: «Левей! Левей! А теперь правей! На меня!» Водители послушно выполняли указания, а затем платили за помощь. Говорят, время от времени, государственная дорожная служба присылает бригады для ремонта мостов. Но через некоторое время мосты вновь оказываются поврежденными — местные жители не хотят терять свой заработок.

Встречались по дороге и нищие. В отличие от обычных попрошаек они были технически более подготовлены. При приближении машины они включали магнитофоны и просили подаяние под музыку, усиливая свои голоса при помощи громкоговорителей. А ребятишки-помощники обходили машины с ведрами и корзинами для сбора наличных.

Следующий город, в котором я остановился, назывался Кампонгтхом. Я собирался проехать мимо, но, увидев стоящие вдоль дороги кхмерские статуи, решил задержаться. Это были так называемые «стражи монастыря». В Китае это львы Ши Цза, в Лаосе — свирепые воины или собаки, в Таиланде — воины с длинными носами, в Индонезии — слоны со множеством рук. Стражи должны отгонять злых духов и не пускать их в монастыри. Иногда таких же стражей устанавливают возле коммерческих или государственных учреждений и частных домов. Возле монастыря в Кампонгтхоме стояла целая гвардия: собаки-носороги, воины с тремя лицами, драконоподобные монстры. При виде этих тварей даже самый отчаянный злой дух не рискнул бы войти внутрь.

Я вежливо поздоровался с монстрами и вошел на территорию монастыря. По вечерам здесь тоже преподавали английский язык. Около десятка групп занимались одновременно в помещении, разделенном тряпочными ширмами. Помимо английского изучали французский и тайский языки. Меня встретило сразу несколько учителей, они удивленно выслушали мою историю и подвели к настоятелю, древнему сухонькому монаху. Тот не возражал, если я немного поживу в монастыре. Меня поселили в отдельную комнату, в которой стояла деревянная кровать с сеткой от комаров.

В 2008 году Всемирный банк поднял планку «черты бедности», ниже которой находится нищета, с 1 доллара в день до 1 доллара 25 центов.

Языковые занятия продолжились, а я вышел во двор и принялся наблюдать, как монахи собирают кокосы. Один ловко забрался по гладкому стволу высоченной пальмы и при помощи мачете начал рубить ветки с орехами. Я попытался забраться на соседнюю пальму, но ствол был такой скользкий, что у меня ничего не получилось.

Монахи стоявшие внизу собирали упавшие орехи. Один подарили и мне, даже научили правильно его разделывать. Нужно было отсечь верхнюю часть кокоса, просунуть внутрь трубочку и выпить сок, затем разломить орех пополам, отрезать от наружной поверхности небольшой плоский кусочек и, используя его как ложку, расправиться со съедобной мякотью.

Слово «кокос» произошло от португальского «koko», то есть «монстр», «чудище», «пугало».

Ночь я провел в своей келье. Все это время в монастыре шла какая-то особенная служба. Монахи били в барабаны, играли на инструментах и заунывно распевали молитвы. Не знаю, была ли эта служба связана с изгнанием злых демонов, но они, похоже, слетелись в мою комнату со всего монастыря и в ужасе забились под кровать. Иначе как объяснить, что всю ночь я не мог заснуть, мне мерещились какие-то страсти, от которых я вскакивал в холодном поту?

На следующий день я решил уехать из монастыря. Один из учителей английского по имени Тет пригласил меня пожить у него.

Тет жил в небольшом доме в центре города. Фасадом этот дом выходил на улицу, а с обратной стороны стоял на сваях над озером, так что сквозь дощатый пол было видно, как плещется вода. Тет жил вместе с женой, матерью, сестрой и целым выводком детей, чье точное число не представлял даже сам глава семьи. Все домочадцы размещались в двух комнатах и спали в гамаках и на циновках. Мне, как почетному гостю, выделили единственную кровать. Я бы предпочел лечь на циновке, но мне не разрешили.

Днем к нам в гости пришли еще два учителя — Лот и Джей. Они предложили поехать на мотороллерах к древним руинам, расположенным за пределами города. Мотороллеров было два, мне предложили управлять одним из них. До этого я никогда не управлял подобной штукой, тем не менее, сел за руль. Мы помчались вперед, оставляя за собой клубы желтой пыли. Пыли было так много, что наши руки, лица, одежда, обувь и даже мой фотоаппарат (хранившийся в чехле) покрылись желто-серым налетом.

Руины, ради которых мы проделали этот путь, были скромнее Ангкора, но так же живописно были разбросаны по лесу. Под ногами суетились длиннющие (до 20 сантиметров!) многоножки, здоровенные жуки. Пару раз нам пришлось переходить вброд реку из муравьев. Плотоядные насекомые мощными потоками выплескивались откуда-то из-под земли, потом пропадал и появлялся вновь. Горе незадачливым жукам, попавшимся на их пути: их подхватывало стремительным течением, чтобы унести с собой и утянуть под землю.

Насмотревшись на чудеса камбоджийских лесов, мы вернулись к цивилизации. Мне хотелось отдохнуть от общества учителей, и в одиночестве побродить по городу. Я зашел в приглянувшееся пустое кафе. Лишь за одним столиком сидел камбоджиец и пил кофе с кренделями. Под потолком висел телевизор, показывающий боевик со стрельбой и взрывами, как было принято в местных забегаловках. Ко мне подплыла официантка. Я показал жестами, что хочу кофе и булочки «как у того мужика», имея в виду одинокого посетителя. Официантка понимающе кивнула, скрылась на кухне и вынесла кофе. Потом подошла к спокойно сидящему за столиком камбоджийцу, бесцеремонно выхватила у него из-под носа тарелку с недоеденными кренделями и поставила передо мной. Оказалось, выпечка на кухне закончилась. Я начал протестовать — перед посетителем неудобно, да и просто неприятно доедать чужое. Но деваться было некуда — камбоджиец великодушно подтвердил, что жертвует кренделями в мою пользу.

Вечером меня разрывали на части. Каждый из учителей хотел, чтобы я выступил именно перед его студентами в школе или лицее. Я понятия не имел, о чем говорить ученикам. Но учитель Лот, лучше всех владеющий английским, убедил меня, что это не имеет значения. Важно лишь, что иностранец (объяснения, что мой родной язык — русский, всерьез не воспринимались) может познакомить детей с живым английским языком.

Многоножки не являются насекомыми, а выделены в отдельный класс, также как пауки или ракообразные.

Я подошел к делу ответственно и постарался извлечь максимум из словарного запаса, которым владел. Рассказал детям о текущей политической ситуации в мире, о проблемах жилищно-коммунального хозяйства Санкт-Петербурга, о банковской системе в России. Несмотря на получение диплома, обрывки институтских лекций все еще сохранились в моей голове. Дети слушали с большим вниманием.

После лекции ко мне подошел учитель Лот и сказал: «Здорово! Но лично я понял не больше половины из того, что ты говорил». На следующей лекции я решил ограничиться животным миром России. Старательно рисовал на доске зайцев и медведей, чтобы было понятнее.

Еще через два дня я оказался в Пномпене, где познакомился с русскими камбоджийцами. В столице был Русский культурный центр, русский ресторан и вообще много наших сограждан. Часть русских обитала в посольстве за высоким забором — привилегированная публика, свысока относящаяся к «подзаборным» согражданам. Последние тоже не слишком жаловали «посольских», зато ко мне отнеслись приветливо — накормили и обогрели.

В Пномпене было много красивых и богатых домов. Говорят, когда хотели построить автомобильную трассу «Азия», которая соединила бы Китай, Вьетнам, Камбоджу, Таиланд, Малайзию и Сингапур, богатые соседи выделили деньги на строительство нуждающимся Вьетнаму и Камбодже. На полученные деньги вьетнамцы быстро построили свой участок трассы, а в Камбодже возвели особняки начальству, занимавшемуся строительством.

Но вот и столица позади. Я снова шел вперед. Зеваки в тысячный раз кричали мне: «Хело, мистер! Куда идешь?» На что я привычно отмахивался: «Сам ты — мистер…», и продолжал шагать по желтой камбоджийской пыли.

На территории России живет около 120 тысяч бурых медведей и 5 тысяч белых.

Дом с пауком и шестью котами

Потертый жизнью паром, направляющийся к берегам индонезийского острова Суматра, был полон небритых и хмурых людей. Они сидели на корточках, курили дешевые папиросы, ругались и играли в карты. Из прочих развлечений пассажирам предлагался просмотр американского боевика, в котором хорошие солдаты армии США истребляли плохих сомалийских мусульман. На судне идущем из мусульманской Малайзии в мусульманскую Индонезию этот фильм казался неуместным, но зрителям почему-то нравился. Хриплыми криками они подбадривали киношных американских бойцов ведущих неравный бой с супостатами. Американцы победили, и паром причалил.

Таможенные формальности не заняли много времени — меня не обыскивали, не досматривали багаж, лишь спросили, не собираюсь ли я нелегально иммигрировать в Индонезию. Я сказал, что еще не решил, но подумаю над этим. Таможенник кивнул и влепил в мой паспорт въездной штамп.

Сражение в Могадишо 1993 года, легшее в основу фильма «Падение Черного ястреба», считается одной из самых неудачных миротворческих операций ООН.

По площади Суматра в два раза больше, чем Великобритания.

Территория порта была почти пуста. Народ с парома куда-то испарился, а передо мной выросли две фигуры. Незнакомцы предложили бесплатно подвезти до города. Других альтернатив не было, и я забрался в микроавтобус, размышляя о богатом ассортименте бесплатных видов сыра в азиатских мышеловках. В унисон с моими мыслями двери машины захлопнулись, и она тронулась с места. Только сейчас я обнаружил, что кроме меня и этих двоих в микроавтобусе никого нет. Дорога свернула в лес. А как же город?! И почему они больше никого не взяли?! Грабители?!!

Но я зря нервничал. Поплутав по проселочным дорогам, мы все-таки приехали в населенный пункт к офису туристической фирмы. Улыбающийся менеджер начал меня уговаривать купить дорогостоящий тур по достопримечательностям Суматры. Но я, все еще нервничая, отверг привлекательные предложения коричневощекого господина, и бросился искать выход из городка. Работники турфирмы пытались меня удержать, хватали за рукава, но я отбился от них. Мне помог проливной дождь, загнав моих преследователей обратно под тростниковые навесы.

Поглядывая на компас, я отправился искать дорогу. Стрелка показывала на юго-восток, значит направление верное. Карты у меня не было, но я примерно помнил, как выглядит изображение Индонезии на глобусе. В моих планах было проехать страну от самого западного острова до самого восточного. На окраине городка я махнул рукой, чтобы остановить проезжающий мимо попутный джип. На вопрос «куда?» я ответил «на восток», не уточняя, впрочем, что собираюсь ехать на попутках до самого Восточного Тимора.

Погода прояснилась. Выглянуло запоздалое солнце, и над дорогой появились разноцветные бабочки — этакие порхающие блокноты, тетрадки и амбарные книги. День клонился к вечеру, и живший неподалеку англоговорящий водитель решил пригласить меня на ночлег. Мистер Юслим, так он представился, работал в топливной компании «Калтекс» и был по местным меркам весьма обеспеченным человеком. Он жил в большом доме с фруктовым садом. Жена Юслима умерла, а взрослые дети работали в Джакарте. В гараже, куда мы загнали машину, был загон, в котором обитало с полсотни серебристо-черных куриц. Увидев хозяина, курицы радостно закудахтали. Во внутреннем дворике проживали шесть котов и две вороны. Умные вороны выучились мяукать по-кошачьи и говорить «Аллах акбар». Эти умения помогали птицам уживаться как с котами, так и с хозяином дома. Мы прошли в помещение.

— Что это?! — воскликнул я. На стене сидел мохнатый паук, размером с пятерню взрослого человека.

— Не бойся. Это друг! — заулыбался Юслим, и было непонятно, к кому именно он обращался, ко мне или к пауку. Членистоногое дружелюбно приподняло передние лапы.

— Ну и друг! А если он еще подруг приведет?! — хмыкнул я.

— Приводит иногда, — пожал плечами Юслим. — Тогда на стене сидят два паука. Потом второй уходит в лес, а этот всегда остается.

Паук оказался чрезвычайно компанейским. Стоило нам перейти на кухню, и он перебегал по стене вслед за нами, проскакивая в открытую дверь. Мы шли обратно в гостиную, и паук снова бежал следом. Хозяин что-то говорил насекомому, и оно одобрительно шевелило лапками. Но я не понимал, о чем идет разговор, так как не удосужился выучить индонезийский.

С арабского восклицания «Бог велик!» начинается призыв к намазу, мусульманской молитве.

Юслим выделил мне комнату для ночлега. На стене висели фотографии пятерых сыновей и дочери хозяина. Улыбающиеся молодые люди стояли в черных одеяниях и плоских квадратных шапочках выпускников высших учебных заведений. На тумбочке на специальной деревянной подставке лежал остро отточенный изогнутый индонезийский меч.

— Это наша семейная реликвия, — пояснил Юслим. — С ним еще сражался мой дед.

Чуть позже к Юслиму пришли бородатые друзья в длинных халатах и черных шапках-«пирожках», чтобы вместе совершить намаз — мусульманскую молитву. На следующий день хозяин должен был отправиться в Саудовскую Аравию на хадж, священное паломничество, положенное раз в жизни каждому мусульманину. Молящиеся восклицали: «Аллах акбар!» И со двора вторили вороны: «Аллах акбар-р! Аллах акбар-р!» Коты мяукали, курицы кудахтали. И лишь паук на стене хранил молчание, погрузившись в медитацию. Возможно, исламу он предпочитал буддизм. Что ж, многонациональная Индонезия терпимо относится к представителям всех религий.

Мусульманин завершивший хадж получает почетное звание «хаджи».

Путь к священному вулкану

Февральское солнце на острове Ява палило ужасно. Пот струился по моему лицу и заливал глаза. Лишь неделей раньше я пересек экватор, а это означало, что зима даже номинально перестала существовать для меня. В южном полушарии царило лето. Впрочем, за несколько месяцев, прошедших с тех пор как я оставил родной Санкт-Петербург, жаркая погода уже стала привычной.

Я шел по дороге из города Соло на восток. Индонезийская виза должна была закончиться через пару недель, а впереди была еще тьма островов — Бали, Ломбок, Сумбава, Флорес, Тимор. С восточной части Тимора я планировал улететь или уплыть в Австралию, которая и была конечной целью моего путешествия.

Я шел по раскаленной и пыльной дороге. Транспорта не было, навстречу попалось лишь несколько тощих ослов. Они скептически оглядели меня с головы до ног и, сделав свои ослиные умозаключения, хмуро пошагали прочь. Погонщик ослов был настроен более жизнерадостно. Оскалив в улыбке красные от жевательного табака зубы, он закричал: «Хелло, мистер! Моку мана?! (Куда идешь?!)» В Индонезии, как и везде, всех очень интересовало, куда же я иду. Я махнул рукой вперед. Погонщик скрипуче рассмеялся и, довольный состоявшимся диалогом, побежал догонять ослов.

Бывшая португальская колония Восточный Тимор в 2002 году стала независимым государством.

Позади меня что-то заурчало. Я оглянулся. В клубах красно-желтой пыли показался грузовик. Он был сильно перегружен и медленно переваливался на колдобинах. Груз внушительной горой возвышался над кузовом — не грузовик, а осадная башня на колесах. И она двигалась в нужную сторону. Я махнул рукой, тяжеловес замедлил ход и остановился возле меня, шумно отдуваясь. Из окна кабины высунулась коротко стриженая голова водителя: «Моку мана?»

Я забросил рюкзак в кузов и залез в кабину. Хозяина грузовика звали Абас. Он пытался общаться со мной по-индонезийски, сдабривая речь энергичной жестикуляцией. Понять его было нетрудно.

Индонезийский язык или, как его называют местные, «бахаса индонезия» довольно прост. Этот язык был искусственно введен в стране в середине XX-го века президентом Сукарно, чтобы объединить живущие на островах разрозненные племена в одну нацию. Индонезийский язык напоминает искаженный малайский. Это чуть ли не единственный случай в истории, когда государственным языком не стал родной язык правящей нации, то есть яванской.

Бахаса индонезия — язык синтетический и упрощен до предела, чтобы его могли освоить малоразвитые племена. Например, все, что связано с едой будет «макан». Еда — «макан», обед — «макан», проголодался — тоже «макан». Рыба будет «икан». Две или более рыб — «икан-икан». Кушать рыбу — «макан икан». Если очень постараться, за несколько недель язык можно выучить полностью.

Водитель возбужденно рассказывал мне, что живет неподалеку от места, где находится действующий вулкан, священный объект поклонения местных аборигенов. Раз уж случилось, что я оказался на Яве, то просто обязан посетить это место.

Про вулкан Гунунг Бромо я читал в туристическом путеводителе, и, откровенно говоря, не собирался к нему ехать, испытывая подозрения к туристическим местам, рекламируемым в путеводителях. Но Абас уговорил меня не упускать шанс посмотреть на вулкан, а заодно посетить его дом. Я согласился.

По дороге мы остановились перекусить. Придорожный ресторанчик представлял собой крышу укрепленную на бамбуковых палках. Вместо стен были натянуты полотнища с изображениями еды, для тех, кто не умел читать. Тут были рыбы, ракушки, корова, курица и дымящиеся тарелки с супом. Мы сели за столик. Посетители с интересом разглядывали нас, задрав майки и почесывая животы.

Абас что-то сказал хозяину заведения, и наш столик мигом скрылся под горой блюд. Места уже не было — официанты ставили одну тарелку на другую. Я удивился — зачем так много, но оказалось, что съедать все и не нужно. Это было своеобразное индонезийское меню. Выбираешь, что нравится, ешь, и платишь только за то, что съел. Например, съел половину рыбы — платишь за половину. Другую половину поставят на соседний столик. Блюда, не пользующиеся популярностью, могут кочевать со столика на столик целыми днями, пока не испортятся окончательно.

Под потолком крутился вентилятор. В ресторан влетел здоровенный черный жук, почти с кулак величиной. Жук о чем-то задумался, не заметил вентилятор и с разгона врезался в него. Металлическая лопасть слегка погнулась, а жук раздраженно пожужжал и полетел дальше.

В индонезийском алфавите 26 латинских букв.

Возле нашего столика пробежала длинная желто-зеленая ящерица с треугольной рогатой головой и остановилась поодаль. Я нагнулся к ней, чтобы взглянуть.

— Дракон Комодо! — пошутил один из посетителей. Я протянул руку, чтобы потрогать «дракона». Тот сердито клацнул острыми зубами.

— Нет! Нет! Опасно! — предостерегли меня собравшиеся вокруг зеваки и принялись ловить ящерицу полиэтиленовым пакетом. Удача улыбнулась одному из охотников, и он принес мне пакет с ящерицей. Я аккуратно взял бедолагу и выпустил в траву.

— Зря! Зря! — зацокали языками окружающие. — Можно было съесть! Очень вкусно!

Но мы с Абасом насытились и без этого. Нас вновь сопровождали мелькающие картины экваториальных лесов: висящие лианы, журчащие ручьи, сидящие на обочинах обезьяны, черные кабаны, страусообразные курицы и гигантские игуаны.

Варан с индонезийского острова Комодо — самая крупная ящерица на земле, длиной до трех метров.

В одном месте из-за дождей разлилась река и затопила деревню. Но деревенских жителей это не расстроило. Ребятишки с энтузиазмом плескались в мутной воде и плавали на надутых автомобильных шинах. Женщины стирали одежду, высовываясь из окон и радуясь, что не надо идти к реке. Мужчины сидели на крышах домов, курили, думали о вечном (настоящее мужское занятие!) и были вполне счастливы — в конце концов, бездельничать на крыше ничуть не хуже, чем в любом другом месте.

К вечеру мы приехали на автобазу. Абас попросил меня подождать и убежал оформлять груз. Автобаза была похожа на наши: стояли полуразобранные грузовики, валялись запчасти, бродили чумазые механики. У входа в административное здание стояли две клетки. В одной из них сидел похожий на куницу зверь, размером с волка. Зверь был хищный, он нервно бил пушистым хвостом и улыбался двумя рядами острых как бритва зубов. Соседняя клетка была пуста. Вернее, ее обитатель предпочитал находиться снаружи. Это была летающая собака. Она висела вверх ногами, прицепившись к балке над клеткой, и мирно посапывала, завернувшись в полотнища своих крыльев.

— Нравится? Его зовут Бэтмен, — остановился рядом один из механиков. — Дай ему банан.

Механик очистил банан и вручил мне. Вместе со словом «банан» открылся один глаз на симпатичной собачьей мордочке. Убедившись, что банан ей не снится, собака открыла оба глаза, зевнула и потянулась перепончатыми крыльями. Их размах заслуживал уважения. Я протянул Бэтману банан. Тот схватил его передними лапками, растущими прямо из крыльев (или это крылья росли из лап?) и запихнул в пасть.

— Почему он не в клетке? — поинтересовался я. — Не боитесь, что улетит?

— Нет, он тут хозяин. Днем спит, а ночью летает над базой. Охраняет, — смеясь, ответили мне.

Я так и не понял, было ли это шуткой. И если нет, то как же крылатый пес отпугивает воров? Лаять он не может. Неужели бросается сверху на злоумышленника и сосет кровь?

Размах крыльев самых крупных крыланов достигает 1,7 метра.

У гавайской гитары всего четыре струны.

Мужская юбка-саронг родом из Индии, где называется «дхоти».

Наконец появился Абас. Мы вышли с территории, поймали микроавтобус и куда-то поехали, потом пересели на такси. Я все ждал, что мы вот-вот попадем к Абасу домой, но приехали мы на автовокзал. Мой спутник взял билеты, и мы сели в междугородный автобус. Признаться, я не ожидал, что нам предстоит такой долгий путь.

Пока пассажиры рассаживались по местам, в автобус заскочила группа из трех ребят. У одного была дудка, у другого — маленькая гавайская гитара, третий тащил пластиковую пятидесятилитровую канистру из-под воды. Ребята принялись петь веселую индонезийскую песню, аккомпанируя себе на этих инструментах. Особенно меня удивило, сколько разнообразных звуков можно извлечь из простой пластиковой бутылки. По окончании песни музыканты собрали с пассажиров кое-какую мелочь и бегом понеслись к следующему автобусу. А мы двинулись в путь. Чтобы подбодрить меня Абас изобразил руками извергающийся вулкан, после чего показал большой палец. Дескать, во! Делать все равно было нечего, пришлось поверить.

Лишь к ночи мы добрались до дома Абаса. Многие из его домочадцев уже легли спать. Меня накормили и поселили в отдельную крохотную комнатку с деревянной кроватью, выдав саронг вместо постельного белья. Саронг — вид одежды распространенный в Индонезии и вообще в Юго-Восточной Азии. Он представляет собой сшитый двумя противоположными сторонами прямоугольный кусок материи, похожий на мешок без дна. Этот мешок индонезийцы носят как юбку или накидку, завязывая особым образом. В нем же местные мамаши носят детей, а иногда и дрова. Также саронг заменяет спальный мешок. Я, конечно уже знал, как использовать саронг, но не удержался и устроил небольшую клоунаду «бестолковый белый мистер упаковывается в саронг», чем развеселил заглядывающих в дверной проем любопытных домочадцев. Утром меня стали знакомить с обитателями дома. Кроме всяких дядюшек и тетушек, я познакомился с дочкой Абаса, симпатичной темноволосой девушкой по имени Андриати. Она только что окончила школу и устроилась работать на табачную фабрику, расположенную неподалеку. В свободное время Андриати изучала английский язык и уже могла на нем общаться. Возможно, Абас для того и привез меня к себе, чтобы его дочь могла попрактиковаться в английском.

Мы с Андриати быстро подружились. Для начала она показала мне семейные владения: огромное поле, засеянное рисом и другими злаками. В оросительных канавках копошились мелкие несъедобные крабы. Одним краем поле примыкало к лесу, в той стороне белел высоченный валун. По словам Андриати, это было нехорошее место. Жители деревни избегали приближаться к нему. Смельчаки, что отваживались подойти к проклятому камню, погибали в течение нескольких месяцев. По ночам в том месте якобы появлялись светящиеся тени. Я, конечно, тут же направился к камню, чтобы изучить его, но Андриати вцепилась в мой рукав и запричитала, так что пришлось оставить попытки разобраться со злокозненным камнем.

В этот же день мы с Андриати ходили гулять в местный парк и купались в водопаде. Потом Абас и братья девушки учили меня ездить на стареньком мотоцикле, вроде нашего «Урала». А вечером, когда собрались все родственники и соседи, мы устроили домашний концерт. Каждый брал в руки гитару и пел, кто что мог. Я тоже не удержался и спел пару песен из своего студенческого репертуара: про Мурку и про эшелон с зэками. Никто слов не понял, но песни понравились.

В греческой православной церкви практиковалось проклятие при помощи псалмов — псалмокатара. Его могла совершить группа из семи священников.

На следующий день Абас отправлялся в очередной рейс, а меня оставил на попечении Андриати и ее братьев. Братьям тоже было интересно общаться с иностранцем, но Андриати ревниво оберегала меня от их чуточку назойливого внимания. Мы вместе убегали в город, бродили по узким улочкам и рынкам. Андриати нравилось покупать лежащие на лотках фрукты и хозяйственно складывать в мешок. Мешок послушно нес я, идя следом за хозяйкой. А все вокруг смотрели на нее, удивлялись и завидовали. Это ж надо, в такой глуши нашла себе белого иностранца!

Через несколько дней мы отправились к вулкану. Общественный транспорт туда не ходил — поехали на мотоцикле. Старания Абаса не прошли даром, я вполне сносно справлялся с железным конем.

Домашние пожелали нам счастливого пути и собрали в дорогу мешочек с провиантом. Я укрепил на багажнике свой рюкзак, поскольку не планировал возвращаться обратно. От вулкана можно было выбраться на основную дорогу, идущую в город Сурабая, а оттуда рукой подать до восточной оконечности острова. Андриати предстояло вернуться домой вместе с братьями — они ехали вместе с нами на втором мотоцикле.

Извергающаяся лава может быть жидкой как вода или густой, вязкой, вытекая из вулкана со скоростью несколько метров в день.

Дорога петляла, забираясь все выше в гору. Похолодало. Я отдал Андриати свой свитер, чтобы она не замерзла. Мотоцикл сердито урчал, преодолевая очередной подъем. Через пару часов мы выехали на ровную площадку. С высоты открывался вид на долину, где и располагался Гунунг Бромо. Из раскола на его вершине медленно поднимался серый дымок, как бы соединяя вулкан с низко висящими сизыми облаками. Космическая долина, окружавшая вулкан, называлась Море Лавы и представляла собой застывшие на огромном пространстве вулканические образования, наслоившиеся друг на друга. Казалось, именно так выглядит царство мертвых. Мы зябко поежились и стали спускаться вниз. У подножия вулкана расположился маленький монастырь. Он был закрыт, но все же какие-то люди бродили поодаль.

— Что это за монастырь? — спросил я у Андриати.

— Индуистский. Люди, живущие здесь, верят, что вулкан священный и молятся его духам, — ответила она.

— А если произойдет извержение? Монастырь же будет уничтожен!

— Тогда его построят заново…

Мы проехали через долину и добрались до монастыря. Его ворота были заперты. Оставив мотоцикл у стен, украшенных изображениями клыкастых монстров, мы вступили на лестницу, ведущую на вершину вулкана. Братья Андриати с нами не пошли, предпочитая разглядывать мрачно дымящийся холм снизу.

Лестница была узкая и длинная. Чем выше мы поднимались, тем труднее было продолжать путь. В воздухе запахло тухлыми яйцами.

Так пахнет сера, а значит, где-то рядом находился самый настоящий ад. Говорят, что серой пахнут привидения, черти и НЛО. Я ничего подобного не встречал, поэтому подтвердить не могу. Не исключено, что неприятные запахи распространяют сами свидетели сверхъестественного — от испуга. Клубы серного дыма, вырывавшиеся из жерла вулкана, казались такими плотными, что их можно было ухватить руками. Андриати устала, но все же терпеливо продолжала идти. На вершине запах стал невыносим, от него кружилась голова. Я с любопытством заглянул в жерло. В центре вулкана была небольшая желтая дырка, внутри нее бурлило и клокотало. Внутренние склоны кратера казались скользкими, но спуск был возможен. Я сунулся вниз, чтобы исследовать все как следует, но Андриати буквально повисла на мне, умоляя не соваться в жерло вулкана.

Мы молча стояли на вершине в чаду и дыму. Наверное со стороны мы выглядели очень романтично, в кино такие сцены снимают с вертолета. Но долго стоять не получилось: адский дым согнал нас обратно к подножию вулкана.

— Я возвращаюсь, а ты уезжаешь… Я отдам тебе свитер, — сказала мне Андриати, когда мы спустились.

— Не надо, оставь себе. Холодно.

— Хорошо. Я верну его тебе, когда ты вернешься. Ты ведь вернешься?

— Не знаю. Она улыбнулась.

— У нас в роду есть такая примета: если парень с девушкой вместе поднимутся на священный вулкан, то уже не забудут друг друга никогда.

— Я тебя не забуду.

— Теперь у тебя и не получится! — она засмеялась, быстро поцеловала меня и побежала к своему мотороллеру.

Желтый цвет характерен для базальтовой лавы, самой горячей — ее температура достигает 1300 градусов Цельсия.

Гидростопом по Индонезии

Индонезия — это группа островов разного размера, из них только обитаемых около 6 тысяч. Чтобы проехать страну из конца в конец, нужно постоянно «прыгать» с одного острова на другой при помощи паромов. Но основной принцип моего путешествия заключался в том, что перемещаться я должен был непременно бесплатно. Приходилось придумывать разные необычные способы проникновения на паромы.

С Суматры на Яву я перебрался на грузовике. Встал на дорогу перед портом и голосовал до тех пор, пока меня не согласился взять один из водителей. Билет взимался с грузовика, а пассажиры в кабине не учитывались. Таким образом, я миновал «пассажирскую» очередь, проехав по «грузовой».

Этот фокус мне понравился и, переправляясь на Сумбаву, я решил его повторить. Однако когда мы подъехали на грузовике к парому, прямо перед нами место в грузовом отсеке закончилось. Автовладельцам, не успевшим попасть внутрь, предстояло ждать в порту несколько часов до следующего парома. Нужно было идти толкаться в пассажирской очереди и покупать билет.

Но сдаваться я не собирался, тем более что прямо передо мной маячил широкий зев грузового отсека. На входе стояло аж три охранника, но я все же решил рискнуть и ринулся прямо вперед. Наперерез мне выскочил первый страж парома. Не сбавляя ход, я крикнул ему по-русски:

— Я с грузовика! Это бесплатно!! — и показал на стоящую на берегу фуру.

Пока охранник думал над моими словами, уставившись на грузовик, я пробежал еще несколько метров и столкнулся со вторым билетером.

— Я с грузовика! Вот он в курсе! — и махнул рукой в сторону первого охранника. Второй начал крутить головой, глядя то на коллегу, то на грузовик, а я уже почти был внутри.

— Эй, эй!! — закричал третий охранник.

— Вон с мужиками поговори. Они уже все знают, — также по-русски ответил я, прыгнул на лестницу и скрылся в недрах парома. Меня не преследовали. Должно быть, охранники решили, что тот, кто так уверенно идет в грузовой отсек, знает что делает.

Индонезия — самая населенная страна Юго-восточной Азии. В ней 245 миллионов жителей.

Паром с Сумбавы на Флорес уходил утром. Днем раньше я познакомился с двумя ребятами — бельгийцем и французом. Бельгиец отдыхал в свой законный отпуск и не был ограничен в средствах. Француз путешествовал по свету уже полгода и успел изрядно поиздержаться. С последним мы сошлись на том, что платить за паром не следует. Бельгиец лишь посмеялся над нами.

С рассветом я отправился изучать портовую территорию. Грузовиков, как назло, не было вообще. Стояло лишь два автобуса. Водители автобусов сначала наотрез отказались провозить кого бы то ни было на паром. Но мне удалось подкупить их, вручив юбилейный рубль с Лениным. Целый мешок подобных рублей я ку пил перед отъездом из Петербурга в нумизматическом магазине, чтобы дарить как сувениры. Стоили они совсем дешево. Один из водителей скептически потер металлического Ленина пальцем:

— Ельцин?!

— Ельцин!! — не стал спорить я.

Ельцин на Сумбаве почему-то котировался высоко, и нас с французом взяли. Каждого посадили в отдельный автобус. Чтобы не попасться на глаза проверяющим, мы задернули шторы и улеглись на сиденья. Автобусы прошли паромный контроль и въехали внутрь. Я вышел и постучал в окно к французу. Мы поднялись на верхнюю палубу и встретили там бельгийца.

— Все-таки получилось?! Ну, вы даете! — изумился он. — Вот только как вы сейчас выпутаетесь?

На палубе появились контролеры и принялись повторно проверять у всех пассажиров билеты, видимо считая, что одной проверки на входе недостаточно. Тут к нам подбежал запыхавшийся водитель.

— Контролеры!! Держите билет! — протянул нам крошечный талончик и убежал. На талончике было написано «Автобус. 100 000 рупий».

— Это за всех — широким жестом окинул я нашу компанию. Контролеры лишь взглянули на астрономическую стоимость билета, и ушли, не проверяя француза и бельгийца. Последний даже расстроился, что зря заплатил деньги.

В средние века считалось, что от безумия можно вылечить при помощи физического труда и телесных наказаний.

В следующем порту я уже не сомневался, что меня пропустят бесплатно.

— Где билет? Давай билет! Билет! Билет!

— У меня нет билета! Нет денег!

— Нет билета — нет парома!

— Нет билета — нет проблем! Нет билета — очень хорошо!

И дальше все сначала. Диалог умалишенных, если переводить с ломаного английского на человеческий. Измотанного бестолковым разговором противника в форменной фуражке я добивал «тяжелой артиллерией».

— Нет билета. Нет денег. Есть открытка, русский сувенир. Очень хороший. Десять билетов плохо, а один сувенир хорошо!

У противника не было шансов. Ему ничего не оставалось, кроме как сдаться под натиском и взять открытку. Путь был свободен, я и вновь попал на паром.

Дорогами Зеленого континента

Австралия — единственная страна в мире, целиком занимающая континент. Большая его часть — пустыня, но первые европейские колонисты, увидев много зелени на берегу, стали называть континент «зеленым». Название прижилось по сей день, хотя из космоса Австралия выглядит скорее желтой. Первыми европейцами, заселявшими материк на беду местных аборигенов, были каторжники из Британской империи. Австралия, кстати, до сих пор входит в Британское содружество и формально подчиняется королеве Елизавете II. Так что это монархия, а вовсе не демократия и даже не республика, как можно было бы подумать. Что не мешает ей быть страной экономически развитой и социально благополучной.

Итак, на Зеленый континент в самый разгар австралийского лета, то есть в феврале, меня с Восточного Тимора бесплатно доставил самолет ООН. В аэропорту города Дарвин мне предложили добровольно расстаться со всеми съестными припасами, включая нераспечатанную упаковку печенья, а также с вещами из кожи, дерева и других натуральных материалов. В запретный список попала даже лакированная ракушка с иероглифами, путешествовавшая вместе со мной еще с Китая. Рюкзак несколько полегчал.

После этого меня провели в специальную ванную комнату, где выдали щетку, бутылку с шампунем и попросили вымыть обувь. Мои ботинки не были такими уж грязными, тем более что, предупрежденный о фобиях австралийцев, я вымыл их еще перед посадкой в самолет. Однако Восточный Тимор, откуда я прибыл, сотрудникам таможни видимо казался рассадником страшных тропических болезней и вредоносных семян, которые, попав на австралийскую землю, могут нарушить хрупкое экологическое равновесие континента. Вместе со мной помывочной экзекуции подвергся возвращавшийся на родину австралийский солдат, также носивший высокие шнурованные ботинки. Пассажиры в легких туфлях и босоножках не вызвали претензий со стороны таможенников.

В обуви, благоухающей ароматами весенних цветов, я ступил на австралийскую землю. После диковатой и неухоженной Азии возникло ощущение, что попал в госпиталь, настолько вокруг было стерильно. Идеально подстриженные газоны, аккуратные вывески и указатели, ни одного фантика на дороге.

С 1999 года до марта 2002-го Восточный Тимор был квазинезависимой территорией под управлением ООН.

Я не стал задерживаться в Дарвине. Хотелось углубиться внутрь страны, посмотреть дикую Австралию. Дорога на юг шла через буш, длинная и прямая как стрела. Населенные пункты встречались не очень часто. Маленькие, чистенькие, совсем не похожие на унылые российские деревни. Их жителей отличала спокойная флегматичность: любого путника они воспринимали с полнейшим равнодушием. После Азии, где человек с рюкзаком привлекал всеобщее внимание, это казалось странным.

По поселкам ездили сильно потертые пикапы. В их кузовах сидели собаки, а в кабинах — угрюмые бородатые хозяева. Эти автомобили можно было бы отправить на свалку еще лет двадцать назад, но, как мне объяснили позже, в Австралии то, что можно починить, не принято выбрасывать.

Иногда дорогу пересекали длинные рвы, укрытые металлическими решетками — с их помощью регулируют коровью миграцию. Машина по решетке проедет, а корова пройти не сможет, а значит далеко не уйдет и не потеряется.

По пути часто попадались змеи и ящерицы. Последние, замечая человека, смешно убегали на задних лапках.

Буш — дикие поля в Австралии, поросшие кустарником и мелкими деревьями.

В 30-е годы XX века Теннант-Крик был центром австралийской «золотой лихорадки».

Долго идти не пришлось, меня подобрал джип, водитель которого, по имени Джон, ехал довольно далеко — в Теннант-Крик, около тысячи километров на юг. Он был удивлен, что подвозит русского, так как, по его словам, сначала принял меня за голландца. Туристы с рюкзаками, бэкпекеры, часто бродят по Австралии, но обычно это европейцы, канадцы, американцы или японцы. Русского с рюкзаком, да еще и в штате Северная территория, встретишь нечасто. Джон считал, что ему повезло.

В СССР тунеядством считалось уклонение от общественно полезного труда и проживание на нетрудовые доходы.

Север Австралии — все равно, что Сибирь для России. Территория большая, малонаселенная. Много полезных ископаемых, дикая природа, суровый климат (только не холодный, а жаркий) и суровые люди со своими обычаями. Австралийские «сиби ряки»-бушмены недолюбливают городских жителей с побережья, считая их мягкотелыми размазнями. Любимые развлечения бушменов — охота, рыбалка, родео и драки в барах. Чтобы нарваться на драку, объяснял мне Джон, нужно просто, допив свое пиво, перевернуть стакан вверх дном и поставить на стойку бара. В этот момент кто-нибудь из посетителей подойдет и с размаху ударит смельчака по лицу. Вот тогда и начнется потеха. А если в баре окажутся городские, то горе им. Ведь они начинают хныкать и звать на помощь, чуть заденешь их по носу. Джон сердито стукнул кулаком по бардачку машины. Крышка бардачка, жалобно скрипнув, отлетела прочь.

Не лучше бушмены относятся к аборигенам, коренным жителям Австралии, считая их тунеядцами. Хотя уважают стариков-аборигенов, перенимают их знания и обычаи, а затем надолго уходят в буш, испытывая себя на прочность — ищут воду, охотятся, выживают.

Буш — поросшая кустарником или мелкими деревьями степь. Когда идут дожди, буш зеленеет и расцветает, а кенгуру и прочая живность плодятся с огромной скоростью. Но дождь бывает редко, а засуха длиною в несколько лет вполне реальна. Без влаги буш вымирает, кустарники и деревца превращаются в высохшие на солнце корявые палки. Полчища кенгуру в поисках пищи и воды проделывают тысячи километров, причиняя вред фермерским полям. И лишь мухи, многочисленные и неистребимые обитатели австралийских степей, радуются засухе. Они готовы часами следовать за одиноким животным или человеком в надежде, что вскоре объект их интереса превратится в падаль.

Буш опасен: здесь самые ядовитые в мире змеи и насекомые, нет питьевой воды, а еще бродят дикие собаки динго, всегда нападающие стаей. Настоящие бушмены привыкли к трудностям, и используют вековой опыт аборигенов. А вот последние уже с трудом помнят, как выживать в буше.

Правительство Австралии, заглаживая вину перед коренными жителями за геноцид XIX века, старается облегчить им жизнь: выплачивает пособия, строит дома, обеспечивает бесплатное образование и медицинское обслуживание. Существуют центры по выдаче еды всем желающим, причем продукты часто приносят прямо на дом. Аборигенам больше не нужно бороться за существование, и многие из них деградируют: бездельничают, пьянствуют и нарушают общественный порядок, вызывая недовольство белых фермеров.

С другой стороны, признавал Джон, среди коренных обитателей континента тоже есть достойные и талантливые люди. У них своеобразная живопись и музыка. Их рисунками украшают современную одежду и интерьеры квартир. В Австралии очень популярен их духовой инструмент диджериду — длинная полая труба, из которой извлекают низкие дребезжащие звуки, напоминающие гудение пчелиного роя. Инструмент, изготовленный классным профессионалом, стоит очень дорого, а мастера игры иногда выступают в сопровождении симфонического оркестра. Басовитое вибрирующее гудение единственной ноты, которую можно извлечь на диджериду, благотворно влияет на самочувствие человека и может даже исцелять болезни.

Другая гордость аборигенов — бумеранги. Считается, что бумеранг всегда возвращается, однако возвращающийся бумеранг — это просто игрушка, придуманная европейцами. Боевой бумеранг аборигенов всегда летит прямо и параллельно земле. Мастера, владеющие этим смертоносным оружием, могут срезать голову несущемуся кенгуру на расстоянии свыше пятидесяти метров.

Вдоль дороги начали появляться термитники — вертикальные сооружения высотой с человеческий рост. Мегаполисы из небоскребов, в которых живут маленькие прожорливые насекомые. Термиты едят все, даже бетон. Если в доме завелись вредители, его немедленно выставляют на продажу, пока он не съеден окончательно. Свои сооружения термиты строят из глинистой земли. В зависимости от цвета глины различаются цвета термитников — желтые, зеленые, синие.

Традиционный диджериду делают из пустого ствола эвкалипта, нутро которого выедено термитами.

Чрезмерное увлечение фаст-фудом опасно для нервной системы и иммунитета человека.

Вместе с Джоном мы остановились перекусить в придорожном кафе. Пока он общался с хозяином заведения, я осмотрелся по сторонам. Одна из стен была украшена черно-белыми фотографиями довоенных времен, изображающими жизнь австралийских фермеров. Тут же висел диджериду и несколько огромных, почти метровых бумерангов. В углу — музыкальный автомат, будто из американских фильмов, под потолком — кепки, перчатки, лифчики и бейсбольные биты с автографами. И повсюду на стенах наклеенные визитки, открытки, водительские права, автомобильные номера и прочие таблички. Все это были подарки посетителей кафе.

Джон взял себе пару сэндвичей, а мне принес гамбургер. Таких больших я раньше не видел: между двух круглых булок было уложено несколько видов салата, жареное мясо, огурцы, помидоры, редис и разные неизвестные мне овощи! Съедобную конструкцию, размером с суповую кастрюльку, завершали два симпатичных зонтика.

— Это особенный гамбургер. Подарок тебе от хозяина! — весело сказал Джон — Ты первый русский, посетивший его заведение. Хозяин широко улыбался, наблюдая, как я веду осаду гамбургера-гиганта. На прощание я подарил владельцу заведения открытку с Лениным на броневике, тут же занявшую почетное место на стене.

Дорога дальше была пряма и пустынна. Можно было мчаться, не опасаясь дорожной полиции — ее все равно не было, как и запретительных знаков. Нашу скорость ограничивали лишь таблички «Осторожно, кенгуру!», а также трупики несчастных животных, изредка попадавшиеся по дороге. Глупые кенгуру часто выпрыгивают на дорогу и гибнут под колесами лихачей. Именно поэтому на австралийских машинах принято ставить тяжелые передние рамы-«кенгурятники», чтобы на большой скорости не убиться самому.

Периодически в Австралии пытаются защищать кенгуру. Вводят высокие штрафы за каждое сбитое животное, запрещают их отстрел. В результате кенгуру размножаются сверх меры, собираются в огромные стаи и, мигрируя по стране, уничтожают фермерские посевы. Животные даже могут вторгнуться в небольшой город, случайно оказавшийся на их пути. Позже в местных новостях я видел, как орды кенгуру прыгают по улицам провинциального городка, по скверам и детским площадкам, и даже по просторной территории супермаркета, а за ними гоняется взбешенный персонал с метлами. После таких нашествий правительство разрешает отстрел нескольких десятков тысяч особей, и фермеры радостно берутся за ружья. Они вообще не любят кенгуру, считая их вредителями. В азарте австралийцы чрезмерно сокращают число этих животных, и снова берут их под защиту.

Детеныш кенгуру рождается размером со стручок арахиса.

Кенгуру — символ Австралии, его изображение на пару со страусом украшает государственный герб. У крупных пород самцы достигают двух метров в высоту и в брачный период могут представлять опасность для человека. Но чаще встречаются мелкие кенгуру-валлаби. Они бывают разных цветов: коричневые, желтые, серые, красные, черные. Но самые редкие — белые, их шкура ценится больше всего. Мясо кенгуру съедобно, но австралийцы его не очень его любят — жестковато. Предпочитают баранину, которой в Австралии по настоящему много. По статистике, на каждого австралийца приходится около пяти баранов. А кенгурятина хорошо идет у падких на экзотику иностранных туристов.

С обеих сторон дороги тянулись длинные проволочные изгороди — частные владения. Некоторые из изгородей измеряются сотнями и даже тысячами километров.

— У нас в Австралии много земли, — пояснял Джон. — Фермы занимают тысячи гектаров. Чтобы скотина не уходила на чужую землю, строят такие заборы. У меня тоже есть земля. Китайцы построили Великую китайскую стену, а я ограду вокруг своей фермы. Еще неизвестно, что длиннее…

Дети фермеров, не имея возможности ездить в школу, слушают уроки по радио, а сделанные домашние задания отправляют по почте.

«Золотая лихорадка» считается лучшей комедией Чарли Чаплина.

Австралийские фермы бывают такие, что за день не объедешь на машине. Самые обеспеченные фермеры покупают вертолеты. И все равно не знают, сколько у них овец и сколько коров. Скотина рождается, размножается и умирает без ведома хозяев. Чтобы контролировать этот процесс, фермеры сооружают специальные водопои. Животные приходят к местам, где можно утолить жажду, а там их уже поджидает фермер с раскаленным тавром. Заклейменную корову вернут владельцу, даже если она найдет брешь в изгороди и уйдет на чужую землю.

Когда расплодившуюся скотину везут в город продавать, составляют дорожные поезда. Это делают, чтобы не гонять грузовики слишком часто, ведь расстояние до ближайшего города может измеряться сотнями километров. К грузовику цепляют фургон, а потом еще один и еще. Эти «поезда» достигают в длину 100–120 метров и популярны именно в Северной территории, где дороги длинные и прямые. На побережье такую экзотику уже не встретишь — не пропустит полиция.

Многие фермеры богаты настолько, что могли бы уехать на побережье и жить в шикарном особняке, но предпочитают не изменять привычкам. Развлекаются охотой и золотоискательством. Австралия, как и Америка, переболела в свое время «золотой лихорадкой». С появлением крупных горнорудных компаний, это время закончилось. У частника, намывающего золотой песок, нет шансов на большую прибыль. Тем не менее, поиск золота остается любимым хобби австралийцев, особенно пенсионного возраста. Золото ищут при помощи металлоискателей, которые можно настроить на разные виды металлов. Иногда счастливчики находят самородки величиной с голову ребенка.

Наконец, мы расстались с Джоном. Он должен был ехать дальше на юг, а я решил направиться на восточное побережье. Переночевал в палатке, а на следующий день добрался до города шахтеров Маунт-Айза. Местные жители утверждают, что этот городок по площади — самый большой в мире. Дело в том, что все шахты, находящиеся даже в сотне километров от города, считаются частью Маунт-Айзы, а трассы, соединяющие их, — городские улицы. В придорожном баре я познакомился с парой шахтеров, они в шутку предлагали мне остаться с ними работать. Шахтером, да и вообще человеком физического труда, в Австралии быть престижно. И дело не в том, что труд суров, а в том, что он хорошо оплачивается. Для сравнения: чиновник-администратор, работающий в медицинском или образовательном учреждении, получает 30–40 тысяч австралийских долларов в год, а простой шахтер может заработать 100–120 тысяч. При этом у шахтеров бесплатное питание, медицинская страховка, тренажерные залы и базы отдыха. Плюс сокращенный рабочий день и ранний выход на пенсию. Хотя, конечно, труд не из легких. На севере Австралии летом 30–40 градусов в тени, а в забое все 50. Работаешь как в аду. Некоторые, устраиваясь на шахту, думают поработать лишь несколько лет, пока здоровье позволяет, но не могут отказаться от высоких заработков и остаются на всю жизнь, заканчивая карьеру разбитыми в хлам миллионерами.

Добравшись до городка Клонкарри, я оказался в начале длинного безлюдного перегона. Машин было мало, а те, что шли, не останавливались. За день дойти пешком до следующего населенного пункта я бы не смог. Зато через пятнадцать километров на карте был обозначен поворот. Может быть, возле него мне улыбнется удача, и я смогу остановить машину? Все равно ждать на одном месте было скучно, и я пошел вперед.

В мире более 12 миллионов долларовых миллионеров.

Солнце жгло без всякого сочувствия, и пот лился с меня ручьями, заливая глаза. Вокруг заинтересованно жужжали мухи, пытаясь проехать на мне «человекостопом». Чего я только не делал, чтобы избавиться от них: бегал, размахивал веткой, прыгал в тугой поток ветра. Но, поворачивая голову, видел, как рой мух, яростно борясь с ветром, продолжает преследовать меня. Чтобы надоедливые насекомые не лезли в лицо, я замотал голову арабским платком и надел черные очки. Но идти в таком виде было жарко, а шансы остановить машину уменьшились до нуля, так как я стал похож на арабского террориста. Редкие машины продолжали проезжать мимо, а мухи — виться вокруг.

Наконец я дошел до заветного поворота, бросил рюкзак и сел отдохнуть. Но жиденький ручеек машин иссяк окончательно. Устав от бесполезного ожидания, я отправился пешком дальше. Когда идешь, появляется ощущение, что с каждым шагом приближаешься к цели. Хотя в Австралии расстояния такие большие, что ощущение это часто обманчиво.

На дорогу передо мной выскочил кенгуру, задумчиво посмотрел на меня и упрыгал прочь. Я прошел еще пару десятков километров. Вдоль дороги опять появились изгороди. Перелезать через них было нельзя — частная собственность, могут и застрелить ненароком за незаконное вторжение. За проволочным ограждением бродили коровы, совсем не похожие на наших. Местные животные были темно-серыми, даже черными и вели себя странно. Что-то их спугнуло, и они понеслись через кусты напролом, поднимая клубы пыли, словно бизоны. Вот так, думал я, поставлю палатку, а ночью меня затопчет стадо диких коров! Не слишком героический конец для такого долгого путешествия.

Тени от тощих деревьев вытянулись, а потом и вовсе пропали. Трасса была пуста. Стемнело, и на небе занял привычное место Южный Крест. Я понял, что в темноте машину не удастся остановить, а идти ночевать некуда. До ближайшего населенного пункта десятки километров в любую сторону, а за изгородью безумные коровы. Ужасно хотелось пить, а вода закончилась. Ноги идти дальше отказывались и, бастуя, норовили подогнуться. Сидящие на рюкзаке мухи, не стесняясь моего присутствия, цинично обсуждали, что будут делать с моим павшим от истощения телом.

Вдруг вдали показался свет фар. Грузовик! Нужно было остановить его любой ценой, иначе ночевка в этом месте могла плохо для меня закончиться. Я выхватил из рюкзака фонарик и вышел на середину дороги. Вспомнился какой-то американский фильм, где отважная женщина-коп останавливала несущийся на нее поезд. Также как героиня фильма, я начал яростно размахивать фонарем влево и вправо. Огни стремительно приближались. «Стоять!!!» — стиснув зубы, прохрипел я.

От жажды и обезвоживания можно умереть в течение суток.

Чудо произошло: грузовик и вправду затормозил. Это была огромная фура с тремя прицепами. Водитель удивленно высунулся из кабины:

— Ты что тут делаешь?!

Я промычал что-то нечленораздельное. Рот пересох, и говорить не получалось.

— Ладно, садись быстрее, — австралиец распахнул дверь. Когда, опустошив полбутылки воды, я немного пришел в себя, то рассказал, как шел пешком от Клонкарри.

— И ты все еще жив?! — удивленно хмыкнул водитель.

Под утро мы приехали в Таунсвилль, красивый город на берегу Тихого океана. Майк, водитель грузовика, пригласил меня к себе в гости. Он жил на окраине города в доме на холме. Окружающие деревья не пропускали городской шум, вокруг было тихо и спокойно. Жена Майка, радушная женщина средних лет, тут же начала хлопотать по хозяйству. Мы с хозяином вышли во двор и сели за столик на веранде.

— Сейчас я покажу тебе штуку. Смотри, — сказал Майк и поставил перед собой блюдце с кусочками сала. Взял один из них и вытянул руку. Откуда ни возьмись, на нас спикировала крупная птица, сцапала сало и уселась на спинку стула стоящего поодаль. Тут же подлетела еще одна птица поменьше и села рядом. Пернатые гостьи были плотными, коренастыми с приплюснутыми головами и мощными клювами, глядели на людей строго, даже агрессивно.

— Это кукабара, — сказал Майк. — Дикая птица, хищная. Никого к себе не подпускает. Я их уже месяц подкармливаю. Хочешь, тоже попробуй. Я поднял кусочек сала. Хлоп! Сало исчезло в клюве — я едва успел отдернуть руку, а кукабара вернулась на свой стул. Мы с Майком продолжили кормить птиц. Было весело и немного страшно: пернатые хищницы запросто могли отхватить и полпальца. Наконец большая кукабара осмелела настолько, что проигнорировала протянутый ей маленький кусочек, а подлетела прямо к тарелке и склевала сразу несколько крупных.

— Вот так! У нас в Австралии не зевай. Всегда найдутся желающие съесть твое сало, — со смехом сказал Майк.

Крики кукабары напоминают человеческий хохот.

Немного погостив у нового друга, из Таунсвилля я отправился путешествовать дальше — в богатые мегаполисы — Брисбен, Сидней и Мельбурн. Здесь жили по законам городов-миллионников — вечная суета, пробки и погоня за пластиковым австралийским долларом. Эта жизнь захватила и меня: я сделал индивидуальный номер налогоплательщика, получил местные водительские права, открыл счет в банке, почти законно работал и платил налоги. Но Австралия так и не стала для меня вторым домом. После четырех месяцев переездов и работы на фермах и стройках, я понял, что быть гастарбайтером мне нравится меньше, чем путешественником. В конце концов, высокая зарплата и калорийная еда — еще не гарантия счастья. Гораздо веселее было почти без денег скитаться по Азии, когда каждый день дарил новые приключения. В Австралийское географическое общество я так и не пошел — после этих ферм и строек мне казалось, что я опорочил честное звание путешественника и авантюриста.

Заработав достаточно, я улетел в Малайзию, а оттуда двинулся автостопом в обратный путь через Юго-восточную Азию, Китай и Казахстан. Домой ехать было проще, я почти нигде не задерживался надолго. Разве что иногда по дороге давал уроки английского языка, купив на базаре в Бангкоке сертификат преподавателя. В этом не было жульничества: мой английский, хоть и с австралийским акцентом, был значительно лучше, чем у многих профессиональных учителей в Азии.

За несколько месяцев я добрался до дома. Родные и друзья были рады встрече и очередной порции моих историй. На какое-то время я решил задержаться в Петербурге и устроился на работу, указав в резюме, что работал в Австралии в сельскохозяйственном и строительном бизнесе. Это была чистая правда. Но и на новой работе я не задержался надолго. Меньше чем через год я отправился в Ирак, где со мной случился очередной карьерный зигзаг — я попал в концлагерь, а потом на трон диктатора. Но это уже другая история.

В Бангкоке на Каосан роуд можно купить любой документ — от прав на автомобиль до сертификата дайвера.

Проект «Неизвестный мир»

Предыстория

Начало 2003-го года. За месяц до американской военной операции «Иракская свобода», также известной как «Шок и трепет», мой знакомый — бывший дипломат, имевший связи в правительстве Ирака — искал добровольцев, готовых отправиться туда в качестве «живого щита», чтобы поддержать Саддама Хуссейна. Не то, чтобы я был сторонником иракского президента, но агрессия американцев против независимого государства мне не нравилась, к тому же я давно хотел побывать в Ираке, на тот момент одной из самых закрытых стран мира.

На некоторое время я превратил офисное рабочее место в штаб-квартиру «неофициального общественного движения в защиту Ирака» и собрал целый коллектив желающих отправиться протестовать против войны. Конечно, на Интернет-форумах высказывалось мнение, что ехать в Ирак в текущей ситуации может только глупец, и что вернуться оттуда мы сможем разве что по частям. Меня эти комментарии не волновали, так как казалось, что я делаю что-то важное и благородное.

Дипломат так и не нашел денег для отправки нашей группы в Ирак. Может к лучшему, поскольку вторгшиеся в страну американцы не церемонились с протестующими европейскими хиппи и бомбили их автобусы также хладнокровно, как танки иракцев.

С января по апрель 2003 года по всему миру прошло порядка 3 тысяч крупных демонстраций против войны в Ираке, в которых приняли участие около 36 миллионов человек.

Меня же вскоре уволили (вполне обоснованно), поэтому появилось время на разработку нового проекта. Теперь я решил отправиться автостопом вокруг света, посещая «горячие точки» и неблагополучные районы планеты, чтобы организовывать там выступления и фотовыставки на тему мира и добрососедских отношений. В этом меня поддержал мой товарищ Юрий Болотов, бывший морской штурман, в последнее время работавший охранником в ночном клубе на Невском проспекте. Ему, как и мне, было нечего терять. Придумали название проекта — «Неизвестный мир». Название вышло не слишком оригинальным, но мы и хотели придать проекту вид чего-то известного, смутно знакомого каждому. На экспедицию долго искали спонсоров. Все, что удалось получить: тысяча долларов наличными и 50 % скидки на снаряжение — спальные мешки и палатку. Бюджет оказался невелик, но к режиму экономии нам было не привыкать, к тому же мы надеялись найти новых спонсоров по ходу поездки. Запаслись рекомендательными письмами от Русского географического общества и других организаций, сложили рюкзаки и отправились в путь.

Русское географическое общество основано в 1845 году — это старейшая общественная организация в России.

На Кавказ

Официальный старт из Петербурга был назначен на 1 июня 2003 го да. Прошел он без помпы, без журналистов и провожающих. В этот день мы вообще были в Ярославле, навещали друзей. Но все-таки «пиаром» следовало заняться, иначе как рассчитывать на спонсоров?

Получив визу Грузии в Москве, мы отправились на юг и достигли Воронежа. Там дали интервью газетам «Мое» и «Комсомольская правда». Выступили с рассказом на филфаке ВГУ, встретились с ребятами из Российского союза молодежи. Решили, что в Воронеже живут хорошие люди, и еще там самое вкусное мороженое.

В Таганроге нас снимало местное телевидение: «22 канал» и «RenTV». На всякий случай зашли в редакцию газеты «Таганрогские известия». Там сидела одинокая тетка и жевала бутерброд. Мы предложили ей взять интервью у известных путешественников, но она наотрез отказалась, сославшись на то, что у нее обед. Что ж, это была уважительная причина. А вообще Таганрог порадовал своим гостеприимством и еще красотой местных девушек.

Ягоды тутовника полезны от ожирения.

В Краснодаре на трамвайных остановках росли черешня и тутовник — факт весьма удивительный для нас северян. У тутовника, или же шелковицы, съедобные, и очень вкусные, ягоды. А его листья обожают личинки тутового шелкопряда, из куколок которых в дальнейшем делают шелк.

Мы дали интервью на радио, а местное телевидение снимало нас аж трижды, но прохожие на улицах все-таки не узнавали. Это был слишком большой город.

При пересечении Краснодарского края нас подвозил водитель, владелец сыроваренного производства. По дороге он делился секретами сыроварения, а на прощание подарил два внушительных бруска сыра, отчего на несколько дней мы сели на сырную диету.

На юге вдоль дорог нам часто встречались фальшивые милицейские машины из фанеры, чтобы пугать пьяных водителей в ночное время. Остроумная идея: настоящий милиционер спит дома, а служба идет.

Доехали до Буденновска. Осмотрели больницу, которую в свое время захватили чеченские террористы во главе с Шамилем Басаевым. Это произошло 14 июня 1995 года во время правления Ельцина. Боевики взяли в заложники больше полутора тысяч горожан, которых держали в больнице. Погибло около 130 человек, более 400 ранено, сожжено почти две сотни автомобилей и несколько общественных зданий, включая милицию и городскую администрацию. Террористы тогда безнаказанно были отпущены в Чечню. Правда, в последующие годы почти все они погибли.

Вечером мы добрались до КПМ «Затеречный» — «последнего форпоста России», как называли его дежурившие там милиционеры. Нас хорошо приняли, накормили. Увидев рекомендательные письма, сказали: «О, письмо от правительства: надо помогать!.. Мы как раз помогаем, можем себе галочку поставить», — и посадили на ночной автобус до Махачкалы.

Милиционеры были правы, в том смысле, что Европа здесь заканчивалась. Слово «Кавказ» (Caucasia) переводится как «граница Азии». Здесь же прячется и слово «каюк», означающее «край», «конец». Мы все же надеялись, что Кавказ будет к нам приветлив и станет началом нашего пути на Восток.

В столице Дагестана нам впервые за эту поездку крикнули «Эй, мистер!» — слова, не раз услышанные до этого в Азии. Мы с Юрой поздравили друг друга: «С почином!».

На улицах Махачкалы встречались забавные надписи. Например, вывеска: «Оптово-розничный исламский магазин» или реклама на троллейбусе: «Подпишись! Сделай себе подарок на судный день! Газета для мусульман Нурул Ислам». Объявление: «Требуется девушка с сознанием компьютера». Наконец, огромные надписи на крыше домов: «Перестройка», «Гласность», «Демократия», «Социализм».

КПМ — контрольный пункт милиции.

Название «Дагестан» означает «страна гор». Средняя высота республики — около 1 км над уровнем моря.

На выезде из города нас остановили местные гаишники. Оказывается, они видели интервью с нами по телевидению и поэтому захотели помочь. Задержали автобус, шедший до границы с Азербайджаном, и строго сказали водителю: «Это важные люди из Москвы. Нам дано указание им помогать. Довезешь их до границы и денег не возьмешь. Понял?!» Водитель согласился.

Со стороны Дагестана не было пешего перехода. Пришлось проехать двести метров на маршрутке за 20 рублей с человека. Я протянул деньги, но водитель Мага, узнав, что мы путешественники, деньги вернул, да еще угостил пирожками. Российские же таможенники, услышав про автостоп, зачем-то дали нам 80 рублей, усмехаясь: «Берите-берите. Если где скажете, что таможенники вам денег дали — никто не поверит!»

Но на азербайджанской стороне нас не пропустили. Азербайджанцам не понравилась моя армянская фамилия. Азербайджан и Армения враждуют со времен войны за Нагорный Карабах, и армянам въезд на территорию Азербайджана был запрещен.

На моем лице только нос кавказской национальности, а так я похож на русского и паспорт у меня российский. Но все это плюс рекомендательные письма так и не убедили пограничников в нашей благонадежности. Мы с Юрой долго спорили с азербайджанцами, но безуспешно. Единственное, чего мы добились — нас посадили в автобус, идущий обратно, в Махачкалу. Оставалось ехать в Грузию, теряя время на объезд Чечни. Огромные портреты президента Алиева ехидно глядели нам вслед.

Автобус шел всю ночь, а мы мирно спали, ожидая, что утром окажемся в Махачкале. Но проснулись в Хасавюрте, на границе с Чечней. Здесь в 1996 году были подписаны соглашения, по которым Россия должна была прекратить боевые действия и вывести войска из Чечни. По сути, это означало позорный проигрыш ельцинской России в Первой чеченской войне.

Хасавюрт встретил зловещим молчанием гор и жалобным блеянием овец. Магазины и лавки не работали. Лишь в одном месте мы заметили сделанную от руки вывеску, свидетельствующую о том, что жизнь в городе еще теплится: «Самые лучшие аквариумные рыбки во дворе у Магомета» — вот уж действительно товар первой необходимости. Было раннее утро, и мы решили побыстрее выбраться из этого места. Желания ехать в Чечню не было. Особенно после того, что мы услышали о террористах в Буденновске.

Мы все-таки выбрались из Хасавюрта. Периодически нам помогали дагестанские гаишники, подсаживая в машины, и уже к вечеру мы оказались в Ставрополье в станице Курская. Там нас пригласил в гости Володя, водитель КАМАЗа, нелегально перевозящий ворованное топливо из Чечни в Россию. За товаром он ездил без документов, но с деньгами, поэтому на постах его не трогали. Дома у коммерсанта хранился гранатомет, пистолет и тесак невероятных размеров. «У меня обе дочки-школьницы умеют стрелять из гранатомета. Я их на полигон вожу. Сами понимаете, живем как на вулкане!» — сказал нам Володя.

В Ставрополье нас несколько раз останавливала милиция и военные — проверяли документы и содержимое рюкзаков. Но, не обнаружив ничего запрещенного, благополучно отпускали. Очень быстро мы достигли грузинской границы.

В 2003 году президент Азербайджана Гейдар Алиев умер, и страной стал править его сын Ильхам.

Грузинское гостеприимство

Утренний дождь немного испортил настроение, но в целом дух оставался боевым. Мы с Юрой шли пешком по Военно-Грузинской дороге. Пограничный переход работал с 7 утра до 7 вечера. Проходить пешком не разрешалось. На таможне искусственно создавались пробки, чтобы тот, кто торопится, вынужден был дать взятку пограничникам. Местные жители пугали, что «на таможне из нас выпьют все соки», а в Грузии будет еще хуже, но мы пересекли границу без неприятных происшествий.

Добрались до городка Пасанаури. Там как раз резали баранов — шел грузинский религиозный праздник Ломисоба. По легенде, грузинских горцев вывел из персидского плена бык Лома с иконой Святого Георгия, закрепленной на рогах.

Нас пригласили выпить вина и попробовать вареную баранину. Добро пожаловать в Грузию! Мне впервые довелось увидеть процесс приготовления мяса, начиная с погони за живым бараном, его убийства и разделки. Впечатление сильное, но барана было жалко, и есть мясо уже не хотелось.

Кажется, мы перебрали с вином. Утром Юра чувствовал себя плохо и все время хотел спать. Даже когда мы голосовали на обочине дороги, Юра на ней лежал. Наверное, проезжавшие мимо водители думали, что я путешествую с трупом, и не останавливались. Я злился на Юру и даже хотел оставить его отсыпаться, чтобы ехать дальше самостоятельно. Но все же, немного поругавшись, мы помирились и продолжили путь вместе.

Под вечер прибыли в Тбилиси. Едва прошли несколько шагов по улице столицы, как вдруг перед нами остановилась машина, а из нее, как черти из коробки, выскочили местные комитетчики. Предъявили какие-то корочки и потребовали показать наши паспорта. Все произошло так быстро, что сначала мы приняли их за грабителей, о чем им прямо и сказали. Комитетчики обиделись и тут же нас отпустили, сказав, что «в вашем Петербурге преступности больше, чем во всей Грузии вместе взятой». Как раз в это время по телевизору шел популярный сериал «Бандитский Петербург», так что похожим образом думали не только грузины, но и вся Россия.

Мы долго искали место для ночевки и нашли огромный стадион, под трибунами которого продавали мебель. Даже не пришлось ставить палатку: нам предложили выбрать любой из диванов — вон их сколько здесь, дорогих, импортных! С таким комфортом мы давно не спали.

Военно-Грузинскую дорогу построили в связи с присоединением Грузии к России в конце XVIII века.

Народные средства от похмелья: активированный уголь, квашеная капуста, огуречный рассол, кефир, питьевая вода и промывание желудка.

На следующий день гуляли по столице Грузии. Главное было глядеть под ноги, чтобы не провалиться. Кто-то утащил все канализационные люки, наверное, чтобы сдать в пункт приема металлолома. Вокруг было много запущенных домов, в которых жили беженцы из Абхазии и Южной Осетии. Здешние обитатели не отличались чистотой и аккуратностью, видимо полагали, что это жилье временное и заботиться о нем не надо.

Спросили у прохожего старичка лет шестидесяти: «Как пройти в Старый город?» Он задумался: «Старый город?.. А-а-а, это вам надо туда, где раньше рельсы были. Сейчас их сняли. Когда-то там ходили трамваи, но я этого не помню… Я тогда маленький был…» Несмотря на столь путаное объяснение, Старый город мы все-таки нашли.

Тбилиси со своей старинной архитектурой и аристократическим духом мог бы стать Меккой для русских туристов, да в общем и был когда-то. Очень жаль, что наши страны поссорили между собой. Впрочем, агрессии со стороны местных жителей мы не заметили, наоборот, относились к нам очень хорошо.

Выбравшись из города, мы двинулись на Мцхету, один из главных духовных центров Грузии. Нас подвезли Звиад и Гиви, работавшие в детском доме неподалеку от Мцхеты. В детском доме был праздник, преподаватели и воспитанники постарше пили вино, играли на струнных инструментах, пели грузинские песни и танцевали. Я по неопытности предположил, что танцуют лезгинку, но мне объяснили, что лезгинка — не грузинский танец, а северокавказский, а лезгины и грузины ничего общего не имеют. Ночью практически по всей Грузии отключали электричество, так что спать мы легли при свете свечей.

На следующий день мы посетили священные церкви Светицхавели и Джвари. В первой похоронены грузинские цари и, по преданию, хранилась часть одежды Христа. В XVII веке персидский шах Аббас захватил Грузию, нашел хитон Иисуса и послал в дар российскому царю. Сейчас хитон хранится в храме Христа Спасителя в Москве.

«Диван» в переводе с персидского — «бумага с записями». Позже так стали называть записные книги, потом канцелярию, а потом канцелярскую мебель.

Мекка — город в Саудовской Аравии, в котором мусульмане поклоняются черному кубу (кааба — по-арабски).

Лезгины — народ, проживающий на юге Дагестана и севере Азербайджана.

Вторая церковь стала местом событий поэмы Лермонтова «Мцыри»: «…там, где, сливаяся, шумят, обнявшись, будто две сестры, струи Арагвы и Куры, был монастырь». Это про Джвари, он действительно расположен на горе возле слияния двух рек.

Водитель КАМАЗа, что нас подвозил, Амиран, пригласил к себе в гости в деревню Корбоули. Это было в стороне от нашего маршрута, но соблазненные рассказами о расположенных там горных монастырях, мы отправились к нему. По дороге остановились в забегаловке, на которой висела корявая вывеска «Super Khachapuri», а перед входом стояла клетка с живым медведем для рекламы заведения. Хачапури, лодочки из теста с маслом и сыром, и вправду оказались супер.

В 2011 году власти Грузии оформили патент на хачапури, как на интеллектуальную собственность.

В России до XVII века вместо французского слова «банкет» говорили «пир».

Добравшись до деревни, Амиран оставил КАМАЗ разгружаться, а нас на собственной «Ниве» отвез в горы к монастырю Джручи (XI века). К сожалению, во время землетрясения монастырь сильно пострадал, и теперь там жили лишь два монаха. Вели свое хозяйство: разводили кур, овец, коров и пчел. А в горах поблизости жили волки и, по словам Амирана, иногда воровали монастырских коров.

Вернувшись в деревню, мы отправились на рыбалку. Амиран захватил с собой толпу деревенских ребят, которые почти полностью заполнили кузов КАМАЗа. У нас, кроме прочего снаряжения, была с собой финская рыболовная сеть, и ребята прошлись ею по реке как бреднем. Амиран руководил процессом, и за полчаса нам удалось набрать целый мешок рыбы.

Рыбу пожарили и для всех участников рыбалки устроили банкет в доме Амирана. К рыбе появились лаваши, овечий сыр, соленые перцы, чача. В общем, было весело, но Амиран на радостях напился, так, что на следующее утро едва смог встать из-за тяжелого похмелья. А когда он вывозил нас на трассу, КАМАЗ остановили полицейские и чуть не отобрали у нашего дышащего перегаром водителя права. Гостеприимство — это прекрасно, но меру все-таки знать надо.

Через некоторое время мы добрались до Боржоми, где не планировали задерживаться. Но получилось иначе. Дело в том, что мы начали самостоятельно изучать грузинский язык. А за неимением учебника, просто переписывали забавные крючковатые буквы со всех надписей, продублированных по-грузински и по-русски (или хотя бы по-английски). Идя пешком через город, мы случайно остановились возле школы и начали заносить новые буквы с вывески на стене в тетрадку. Из дверей школы вышел человек, и, выяснив, что мы делаем, расхохотался и тут-же предложил подарить нам таблицу с грузинским алфавитом. Это был директор русскоязычной школы № 3 Отари Федорович Маградзе.

В этой школе мы остановились на два дня. Несмотря на трудные времена в Грузии вообще и в русскоязычной школе в частности, Отари Федорович устроил пир в нашу честь. За столом присутствовали учителя и молодой американец из «Корпуса мира». Юноша преподавал в школе английский язык, способствуя появлению новой грузинской элиты, ориентированной уже не на советские, а на американские ценности.

За столом звучало три языка одновременно: грузинский — на ко тором общались учителя с американцем, русский — на котором учителя общались с нами, и английский — на котором с американцем общались мы.

После обеда мы ходили гулять в местный заповедник. Природа в Боржоми удивительная: леса, горные ручьи, река Кура, бьющие из-под земли минеральные источники. Можно гулять по Боржоми, пить Боржоми и купаться в нем же. В последние годы в городе не было русских туристов, как раньше, а иностранцев приезжало слишком мало, чтобы восстановить пошатнувшуюся экономику курорта.

Первое печатное издание на грузинском языке вышло не в Грузии, а в Риме в 1629 году.

Первоначально бюсты ставили только на надгробиях.

В Боржоми сохранился бюст Сталина. Встречались названия: «мост им. Сталина», «плошад Сталина» (именно в таком написании), «улица Сталина» и даже «Stalin street». К советскому вождю отношение здесь было почтительное. Была в боржомском парке и дача Сталина. Раньше в «святая святых» вход простым смертным был заказан. Теперь дача находилась не в лучшем состоянии, ее второй этаж сдавался туристам, готовым выложить тридцать долларов за ночь. А на первом этаже можно было осмотреть апартаменты вождя, его письменный стол и даже якобы собственноручно вбитый гвоздь, на который он вешал свою фуражку. Такой гвоздь видимо есть в каждой усадьбе Кавказа, претендующей на роль дачи Сталина.

В Боржоми мы потратили все наличные грузинские лари. Из припасов остались две бутылки минеральной воды и хлеб. Сели на диету. Зато по дороге нам встречались интересные люди. Например, браконьер и бывший бандит Тимур. Он остановился сам, несмотря на то, что в его машине уже сидели четыре человека, лежали тюки и запрещенные электроудочки. Как-то втиснулись и мы.

Раньше Тимур занимался контрабандой оружия с России и Украины — скупал пулеметы и автоматы у вороватых армейских прапорщиков. Во время войны в Осетии спрос на стволы был высок. Нынче Тимур находился в розыске во многих крупных городах России и Украины, но за пределы Грузии больше выезжать не собирался.

У Тимура что ни фраза, то афоризм. В деревне свинья шарахнулась от его машины: «У-у-у, свинья! Знает технику безопасности, за деревню не выходит! Но я эту свинью запомнил, попадется она мне — зарэжу!» Увидел турецкую крепость: «У-у-у, турки! Эх, меня бы сейчас в двенадцатый век, я бы из СВД с той сопки всех турков пострелял». Заговорили о Шеварднадзе: «У-у-у, Шеварднадзе! Белый лис! Кощей Бессмертный, чтоб ему! Если меня власти достанут, уйду в горы с автоматом. Устрою им — легенды будут складывать!»

Электроудочка убивает и калечит всю ихтиофауну в радиусе разряда.

Эдуард Шеварднадзе — президент Грузии с 1995 по 2003 годы. Пришел к власти в результате переворота, ушел после «революции роз».

Приехав в Аспендзи, мы зашли в ресторан, чтобы попросить соли. Нам дали мешочек с солью, а заодно угостили чакапули — вареной бараниной и еще подарили бутылку чачи. Что теперь с ней делать? Мы уже устали от пьянства, побочного эффекта грузинского гостеприимства. Решили оставить, чтобы мыть руки.

Ночью поставили палатку возле озера Цунда. В озере должна была водиться рыба, но ставить сеть не было желания: темно, да и вода холодная. Бросили сеть прямо возле берега, придавив ее край камнем: «Авось, попадется что-нибудь глупое». Утром в нашей сети оказалось два здоровенных карпа. Вот так сюрприз! Пожарили их на костре и пошли дальше пешком в сторону Вардзии, к пещерному городу времен царицы Тамары.

В пещеры Вардзии нас пустили бесплатно. Еще бы, первые русские за последние десять лет! Вардзиа — монастырский комплекс, вырезанный внутри скалы. Несколько сотен помещений — монашеские кельи, часовни, кладовые. Тайная и неприступная крепость, ее обитатели таким образом защищались от персов и турок. Из-за сильного землетрясения от скалы откололся фасад, и прятавшийся в камне монастырь стало видно. Сейчас он частично восстановлен, и в нем снова ведутся службы. По дороге в Ахалкалаки мы увидели много любопытного, например, железнодорожный вагон установленный вместо моста через реку. Или надпись «Соки, Пиво, Сахар» на лотке, где стояли канистры с бензином и машинным маслом. А еще загадочную вывеску «Хлеб. Принимаем на заказ» на ларьке с хлебом.

Царица Тамара правила Грузией в XII — нач. XIII века.

Монах от греч. слова «монос» — одиночный, то есть живущий отдельно, отшельник.

Али-Баба — персонаж иракского фольклора. В современном Ираке синоним слова «разбойник».

В Ахалкалаки живут армяне. В лавке с аудиокассетами мы попросили кассету с грузинской музыкой, на память, раз уж уезжаем из Грузии, но там продавалась лишь армянская, русская и американская музыка.

Рядом с городом находится гора Абул. Старожилы рассказывают, что в советское время внутри нее находилась секретная ракетная база. Вход в нее якобы открывался как пещера Али Бабы: часть горы отъезжала в сторону. Сейчас эту базу «законсервировали». Что это значит — то ли там обосновались американцы, то ли грузины устроили ночной клуб — мы так и не поняли.

Возле границы с Арменией находятся несколько русских духоборских деревень: Орловка, Спасовка и т. д. Не признающих церквей и попов, предпочитающих общаться с Богом без посредников, духоборцев принудительно выселили сюда в XVIII веке. Живут они в приземистых мазанках с крышами из дерна, а в качестве молельной комнаты у них используются чуланчики с окошком, через которое бьет луч дневного света — вот этому лучу и молятся. Внутри типичного дома духоборцев все как в дореволюционной России: русские печи, деревянные ложки, прялки, чугунки. Духоборцы и армяне живут бок о бок, ссорятся редко. Случаются, конечно, драки, но обычно на почве бытового пьянства. Многие, кто здесь живет — судимые, и не по одному разу.

Телеграфные столбы в здешних деревнях облюбовали аисты. Пернатые архитекторы выстроили на столбах огромные особняки в метр высотой, и даже больше. В таком гнезде легко помещается целая семья аистов, а на нижних «этажах» селятся воробьи с синицами, решая жилищный вопрос за счет старших товарищей.

Машин не было, и мы шли пешком. Навстречу нам попался УАЗ с двумя братьями армянами Вачиком и Рачиком. Местные бизнесмены ехали за молоком для сырного производства и предложили поехать с ними. Братья направлялись в обратную сторону, но времени у нас было много, к тому же хотелось посмотреть, как делают сыр.

Лучше бы мы не видели: грязь, ужас и антисанитария. И еще сильный запах то ли козлятины, то ли дохлых кошек. Если бы братья сказали, что в качестве ключевого ингредиента добавляют в баки с молоком ослиный навоз, я бы не удивился. Но на вкус маленькие белые колобки готового сыра показались вполне съедобными. Переночевав в деревне у братьев, на следующий день мы вышли к границе с Арменией.

Первый сыр изготавливали в Европе еще 7,5 тысяч лет назад.

Остров Армения

C обеих сторон армяно-грузинской границы жили армяне, а сама граница была условна. Наши паспорта проверили лишь мельком. При желании здание таможни можно было обойти по полю, что и делали местные контрабандисты. Даже при легальном пересечении границы у большинства проезжающих не было с собой документов, что вызывало возмущение пограничников, но от них просто отмахивались.

До Еревана долетели быстро. Наш водитель Амаяк работал на российской военной базе в Ахалкалаки, имел свое кондитерское производство, да еще и возглавлял общественное объединение, поддерживающее Шеварднадзе (при этом сам Амаяк его политику осуждал).

В столице мы разместились в институте ИВЭСЭП, благодаря знакомству с директором института Ниной Константиновной Есаян еще по обществу «Знание» в Санкт-Петербурге. Ночевали без особенного комфорта — на партах в аудитории, ну да нам было не привыкать.

Моя армянская фамилия Кубатьян навела меня на мысль найти в Армении родственников, о которых я никогда не слышал. Ведь если бы они существовали, я мог бы их навестить! Поискав в Интернете, я обнаружил упоминания об армянском литераторе по фамилии Кубатьян. Задал вопрос на форуме, и мне ответили из Америки, прислав список из целой дюжины американских Кубатьянов. Нашли и координаты моего ереванского родственника-писателя.

Оказалось, Георгий Кубатьян тоже слышал обо мне: с прежних поездок в сети сохранились мои заметки и интервью. Степень нашего родства, впрочем, была непонятна. Сошлись на том, что наши прадеды были родом из турецкого Артвина, а следовательно мы можем считаться родственниками. Это было достаточным поводом, чтобы я остановился на несколько дней в гостях у литератора. Юра остался жить в институте, так как не догадался поискать в Ереване семейство Болотовых или хотя бы Болотянов.

В столице Армении повсюду велись строительные и ремонтные работы: город решил стать самым красивым в СНГ. Было ощущение, что мы гуляем по Европе: зеленые аллеи, симпатичные ресторанчики, модные магазины и на каждом углу Интернет-кафе.

Общество «Знание» — просветительская организация, созданная в послевоенном СССР для повышения образования взрослого населения страны.

Артвин — город в Карской области Турции, в конце XIX — начале XX века принадлежавший Российской империи. В 1914 году был захвачен турками.

В консульстве Ирана нам согласились выдать краткосрочную транзитную визу (месячную без приглашения не давали), и мы уже приготовили деньги, надеясь потом продлить визу в Иране. Но произошел несчастный случай — в анкете в графе «профессия» я по неосторожности указал «писатель». Чиновник с подозрением спросил, имею ли я отношение к журналистике? Я спохватился, но оправдания и отговорки уже были бесполезны. Выдача виз Ирана иностранным журналистам очень сложна. После долгих уговоров чиновник согласился пересмотреть наше дело, если мы принесем «рекомендательное письмо» от российского консульства.

Подобные письма (или «ноты») часто спрашивают в консульствах стран третьего мира. Обычно российские консульства идут навстречу путешественникам и выдают необходимые бумаги. Но в нашем случае консул отказался подписать такое письмо, вместо этого предлагая получить визу Ирана «цивилизованным» путем, то есть — вернувшись в Москву. Мысленно мы пожелали консулу самому «цивилизованно» вернуться в Москву и больше никогда не покидать ее пределы.

«Нота» в переводе с латинского — «записка».

Потерпев неудачу, мы обратились за помощью в МИД Армении, но, к сожалению, разговор армянских дипломатов с иранскими ничего не дал. Без злосчастного рекомендательного письма из консульства России иранцы давать визу не хотели. Что делать? Решили вернуться в Грузию, а потом ехать в Иран через Турцию. Но в грузинском консульстве тоже просили рекомендательное письмо от российского консула! Мы оказались в тупике. Со всех сторон Армения, как остров, была окружена недружественными странами. С Азербайджаном война, с Турцией вражда из-за геноцида вековой давности, у Грузии плохие отношения с Россией, а значит и с Арменией тоже. Оставался только Иран, но у нас не было визы. Застряли.

Metropolitan означает «столичный». Самое первое метро было построено в XIX веке в Лондоне и называлось Metropolitan Railways, то есть «Столичные железные дороги».

Первого июля в Ереване бастовали машинисты метро, поэтому оно не работало. Но мы уже видели его и знали, что там всего два вагона и одна линия. Ереванское метро построили в советское время (в 1981 году) скорее из соображений престижа, чем необходимости. Специально переселяли людей из деревень в столицу, чтобы набрать миллион жителей для получения из Москвы разрешения на строительство и, конечно, денег. А теперь люди разъехались кто куда: в Америку, в Москву или обратно в деревню. И метро опустело. Ходили по городу пешком. Над столицей возвышался монумент «Мать-Армения». Он стоял на горе и был виден издалека. А раньше там находился памятник Сталину. Рассказывают, что когда во время хрущевской «оттепели» монумент сносили, то делали это скрытно, ночью. Выключали в городе свет и заставляли жителей окрестных домов наглухо закрывать окна, чтобы никто не видел происходящее. Но даже сверженный с пьедестала вождь умудрился при падении раздавить двух солдат.

Время позволяло, и мы решили заняться «самопиаром» и открыли фотовыставку в «Армен-пресс», посвященную нашим путешествиям. Приехали журналисты с телевидения и газет. Новостных событий в Армении происходит не так много, и нас заметили. Давая интервью телевизионщикам, мы пошутили, что если так и не получим иранскую визу, то останемся в Армении и будем собирать абрикосы в предгорьях Арарата.

То ли под воздействием телерепортажа, то ли по какой-то другой причине, но российский консул, наконец, согласился выдать рекомендательное письмо, но не в иранское консульство, а в… грузинское. На возвращение транзитом в Россию.

Даже с официальным письмом из консульства транзитную грузинскую визу нельзя было получить раньше, чем через десять дней, и мы решили потратить эти дни на осмотр достопримечательностей.

Посетили единственный сохранившийся на территории Армении греческий храм Гарни I века н. э., посвященный богу солнца Митре.

Абрикос или урюк (лат. prúnus armeniáca) — армянский родственник сливы, один из национальных символов страны.

Увидели вырезанный в скале христианский монастырь Гегард, что означает «копье». Он так назван в честь легендарного копья Лонгина или Копья Судьбы, которым римский воин по имени Лонгин якобы проткнул тело Иисуса. По преданию, тот кто владеет Копьем Судьбы, будет непобедим. Копий этого копья (извините за каламбур) в мире множество — в Ватикане, Кракове, Вене и еще несколько штук на секретных военных базах в США. Но подлинное копье (по крайней мере, здесь в это верят) было привезено в Армению одним из семидесяти учеников Христа апостолом Фаддеем и хранилось в Гегарде. Позже оно было перевезено в город Эчмиадзин.

Ну, и конечно, мы съездили на знаменитое озеро Севан, в котором, как пелось в популярной песенке 60-х годов, живет форель, размерами «меньше, чем в океане кит». Берег Севана застроили частными ресторанами и курортами, и к озеру было сложно добраться. Но нас пропустили бесплатно, как гостей.

Водители, подвозящие нас во время путешествия по стране, неизменно интересовались: много ли абрикосов мы уже собрали в долине Арарата? Телевизионный сюжет видели многие.

Один из водителей пригласил нас к себе в гости в одноименный со священной горой поселок Арарат. Вачик работал инженером на золотодобывающем комбинате, а его жена Марина была родом из Екатеринбурга. Вместе с Вачиком мы ездили купаться в родоновый бассейн, потом посетили его родителей, которые учили нас готовить мацун — традиционный армянский кисломолочный напиток, вроде нашей простокваши. Закваску для мацуна делали из абрикосовых косточек.

Вечером мы зашли к соседям на домашний концерт, где они пели под аккомпанемент фортепиано грустные армянские песни, напоминающие о турецком геноциде армянского народа. В период с 1890 по 1923 год в Османской империи было убито около миллиона армян.

Арарат — почитаемая армянами гора, состоящая из двух потухших вулканов Сис и Масис.

Вачик рассказывал, что когда была война с азербайджанцами за Нагорный Карабах (по-армянски — Арцах), он на своем заводе изготовил самодельную пушку, поставил на колеса, прицепил к старенькому «москвичу» и поехал на вой ну. Эта пушка и сейчас еще где-то хранилась…

Из квартиры Вачика была хорошо видна гора Арарат — национальный символ Армении, находящийся сейчас в Турции — временно, как верят армяне. До геноцида в Карской области Османской империи проживали преимущественно армяне. Эта территория до сих пор называется Армянское нагорье. А задолго до нашей эры здесь находилось древнее государство Урарту, в котором жили протоармяне или фригийцы. Кстати, мифический царь Мидас, тот самый, у которого были ослиные уши, и который прикосновением превращал любой предмет в золото, был как раз фригийцем. Видимо предки современных армян еще в глубокой древности умели неплохо зарабатывать. А про уши это придумали завистники-греки. У Арарата две вершины Большой Арарат и Малый или, как их еще называют, Сис и Масис. Согласно Библии, именно сюда пристал ковчег Ноя во время Всемирного потопа. Если верить этому, то все обитавшие на ковчеге твари (каждой по паре) должны были начать заново заселять землю именно из Армении. Отчего слонам, жирафам и бегемотам не понравилось в этих краях и как они умудрились пешком вернуться обратно в Африку — загадка, на которую еще предстоит ответить богословам.

Раз уж мы двинулись в турне по святым местам, то решили посетить еще один горный монастырь — Нораванк, построенный в XIII веке. По дороге к монастырю познакомились с необычным человеком. Вартгес работал смотрителем заповедника и жил в самой настоящей пещере. Хозяин оборудовал ее решеткой и входной дверью, а внутри организовал что-то вроде чайханы, где каждый мог отдохнуть и перекусить, часто даже бесплатно. Столы — плоские каменные плиты, а стулья — закрученные корни деревьев. Вокруг древние кувшины, плуги, прялки и другие старинные предметы. Все эти предметы, а также еду, Вартгесу дарили жители окрестных деревень, останавливающиеся изредка в его пещере.

Пройдя восемь километров пешком по горной дороге, мы поднялись к монастырю с его барельефами, фресками и хачкарами. Хачкар, что означает «крест-камень» — стела из базальта или туфа со сложным орнаментом и изображением креста. Похожа на надгробие, но никаких имен нет, одни узоры. Возле монастыря этих хачкаров было множество. А еще удивил барельеф, на котором была изображена вместе Святая Троица — Отец, Сын и Дух. В смысле, я раньше не имел представления, как выглядит Святой Дух, а благодаря Нораванку узнал.

Фригийцы жили в скалах, вырубая в них целые города.

Чайхана на персидском означает «чайный дом». В Средней Азии самое популярное место после мечети.

После монастыря мы спустились с горы вниз к знакомой пещере и как раз попали на ужин. К Вартгесу приехали гости и привезли вино и копченых сигов. Стемнело, и стены пещеры украсили керосиновые лампы, как в старину. Здесь мы и заночевали.

Раз уж мы оказались в Армении, то стоило посетить и Нагорный Карабах (Арцах). Когда-то в принадлежащем Азербайджанской ССР Карабахе жили вместе армяне и азербайджанцы. Армяне поселились там раньше, и по численности их было больше. Но в результате раздела СССР Карабах должен был стать частью независимого Азербайджана с вытекающими печальными последствиями для армянского населения. Армяне стали сопротивляться, победили в войне и выгнали азербайджанцев. Соседи этого не простили и жаждут реванша, угрожая когда-нибудь дойти до Еревана.

Присоединить освобожденный от азербайджанцев Карабах к Армении «мировое сообщество» (то есть США) так и не разрешило. Если народы начнут отделяться и присоединяться по своему усмотрению, не будет никакого порядка, тем более, Нового Мирового. Так что Карабах стал непризнанным государством с армянскими деньгами, и единственной асфальтовой дорогой, соединяющей его с миром, а точнее — с территорией Армении.

На границе двух армянских государств у нас даже не проверили документы. Переночевав в палатке на холме, ранним утром мы двинулись пешком в сторону Степанакерта. Возле источника с водой остановились пополнить пластиковые бутылки. Сюда же подъехала машина, груженая помидорами. Мы поздоровались с водителем и пошли дальше, мечтательно размышляя о вкусовых качествах томатов и их пользе для здоровья. Откровенно говоря, мы были голодны. Вдруг обогнавшая нас машина остановилась, и водитель вручил нам целый мешок красных ароматных помидоров, вкуснее которых вряд ли мы ели когда-то.

Горные пейзажи были очень красивы. Даже стоящие вдоль дорог разбитые танки не портили их. Между скалами изредка встречались длинные туго натянутые тросы с привязанными к ним горизонтально висящими проводами. Эти тросы специально натягивали во время войны, чтобы мешать полетам азербайджанской авиации. Активные боевые действия давно прекратились, но ловушки для самолетов на всякий случай остались.

Асфальтовую дорогу в Карабах строили на деньги армянской диаспоры со всего мира. Вдоль обочины попадались таблички, информирующие о том, что данный участок дороги профинансировал фонд такой-то или лично господин такой-то.

Сиг — рыба семейства лососевых.

«Мировое сообщество» — термин, использующийся в политической риторике. Ранее использовался менее политкорректный термин «цивилизованный мир», подразумевающий страны Западной Европы и США.

В Древней Греции «диаспорой» назывались группы граждан, переселявшиеся на завоеванные территории с целью их колонизации и ассимиляции.

В Степанакерте мы зашли на молодежную радиостанцию, выступили в прямом эфире. Разговор шел на русском и тут же переводился на армянский. Молодежная аудитория, к сожалению, уже не так хорошо знает русский язык, как это было раньше. Потом Оксана и Арминэ, девушки, работавшие на радио, провели для нас экскурсию по Степанакерту и даже сводили на местную ковровую фабрику, где ткали ковры с узорами из танков, боевых вертолетов и автоматов Калашникова.

На рынке мы купили пару пирожков. Вместо оберточной бумаги использовались бутылочные этикетки от лимонада. На этикетках мелкими буквами было написано «Госагропром НКАО Армянской ССР». Но ведь Нагорно-карабахский автономный округ до развала Союза принадлежал Азербайджанской ССР, а значит, подобных бутылочных этикеток не могло существовать!

По пути из Степанакерта к поселку Ванк мы познакомились с бывшим подполковником КГБ, который, находясь в подпитии, хвастался, что за ним персонально охотятся азербайджанцы за военные преступления, совершенные им во время войны. Подполковник рассказывал о военных ужасах, которым он был свидетелем или даже принимал в них участие.

Ночевали мы в поле. Утром туда пришли косари, и один из них, пригласил нас на завтрак в деревню Ванк. Так и сказал: «Зайдите в деревню, найдите второй дом от перекрестка. Спросите Артуша, передадите ему привет от Давида. Там вас накормят».

Самый известный из Давидов — библейский царь, объединивший Израиль. Его именем названа шестиугольная звезда.

Мы с некоторым сомнением выслушали эти слова, но кушать хотелось сильно, поэтому отправились в деревню искать Артуша. Дом мы нашли, но Артуша в нем не было, он ушел на работу, а про Давида никто не слыхал. Некоторое время хозяева и соседи вспоминали разных Давидов из окрестных сел и деревень, а потом бросили это бесполезное дело и начали готовить нам завтрак. Ванк — небольшая деревня. В чис ле ее достопримечательностей была улица с заборами, покрытыми старыми азербайджанскими автомобильными номерами с буквами «АЗ». Белые номера красиво блестели на солнце. Еще в Ванке был монастырь и горная река. В деревне, нам встретились двое пенсионеров. Дедушка и бабушка, годков под восемьдесят. Старики при виде нас заулыбались, а бабушка решила блеснуть знанием русского языка, радостно закричав на всю деревню: «Здравствуйте! Как дела?! Ить твою мать!» К счастью, ее словарный запас на этом исчерпывался.

На обратном пути в Ереван мы разглядывали придорожные таблички. Попадалось много смешных надписей на русском: «вульканизация», «вюлконизация», «хадавNк», «элэктрик», «запчаст», «рэмонт амортызаторов» и прочие. Русский язык в Армении постепенно забывался, но все же его знали лучше, чем в соседней Грузии, где подобных надписей не встречалось вообще. Из всех стран СНГ маленькая Армения — первый союзник России.

В Ереване мы в очередной раз отправились в грузинское консульство. Каждый раз приходя в тот район, мы покупали у знакомой бабушки пирожки. Зашли и на этот раз. Бабушка обрадовалась, что мы все еще не уехали из Армении, и один пирожок дала бесплатно, как постоянным клиентам.

Мы получили грузинскую визу, распрощались с гостеприимным Ереваном и снова двинулись в Грузию. По дороге остановились на один день в Гюмри (бывшем Ленинакане). В 1988 году город сильно пострадал от 7-балльного землетрясения. Тогда всем Союзом собирали деньги на его восстановление. Со всех концов страны приехали строительные бригады, прибыло оборудование. Начали восстановительные работы, но неожиданно для всех СССР перестал существовать. Строители разъехались по своим независимым отныне странам, а в Ленинакане застыли в неподвижности скелеты недостроенных домов и торчащие в разные стороны стрелы сотен оставленных без присмотра подъемных кранов.

Во время Ленинаканского землетрясения пострадало более трехсот населенных пунктов Армении.

Турецкий кебаб

Грузию мы проскочили за один день и на утро добрались до турецкой границы. Грузинские чиновники мусолили наши паспорта и хотели денег: «Я — полиция! Мне все платят!», «Это таможня. Все должны платить — это закон!», «Мы — пограничники. Заплатите сбор!» Платить не хотелось, мы и не стали. Грузины немного поругались, но пропустили и так. Турки вклеили нам двухмесячную визу и махнули рукой: «Добро пожаловать!»

Вместе с дальнобойщиками, ехавшими от границы, мы добрались до Артвина, родины моих предков по линии прадеда — турецкого армянина. Забавно ощущать себя правнуком турецкоподданного, в этом есть что-то символическое, роднящее меня с великим комбинатором. Но в отличие от Бендера, меня привлекают сами дорожные приключения, а вовсе не погоня за золотым тельцом. Кстати, символ города, в котором жил мой предок — два тельца, сцепившихся рогами. Бычьи бои были излюбленным развлечением в этих местах.

На улицах Артвина примитивные лавки соседствуют с современными магазинами. В воздухе пахнет фруктами, свежими лепешками и жареным мясом. Артвин — симпатичный старинный город, расположенный на склоне горы. Он почти вертикальный, если смотреть на него снизу, стоя у реки. Георгий Кубатьян из Еревана показывал мне фотографии столетней давности и попросил сфотографировать нынешний город.

Доставая фотоаппарат, я не заметил, что за рекой находится турецкая военная база. Турецкие вояки решили, что иностранный шпион фотографирует их секретные объекты. Начали кричать, махать оружием, некоторые из них погрузились в джип и помчались на наше с Юрой задержание. Но им пришлось ехать в объезд через мост, поэтому мы успели скрыться раньше, чем нас настигли одетые в военную форму неприятности.

Золотой телец — статуя Ваала, которую отлили древние евреи, пока Моисей ходил за каменными скрижалями с десятью заповедями.

В Артвине мы устроились на ночлег в пожарной части. Там нас приняли очень хорошо, предположив, что мы уже ночевали у них в прошлом году. Вот это да! Видимо в Турции уже побывало так много автостопщиков, что сложно найти место, где бы они не останавливались на ночлег!

На юг в Эрзерум мы с Юрой ехали раздельно. Я сменил несколько машин и к вечеру почти добрался до города. Последний водитель грузовика, что подвозил меня, всю дорогу дымил сигаретами как заводская труба, и при этом беспокоился о моей духовности: уговаривал меня произнести шахаду, то есть арабскую фразу «Свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед его пророк», чтобы, тем самым, автоматически обратить меня в ислам. Я отказался. Нельзя же свидетельствовать о том, чего не видел и не знаешь наверняка!

Тогда турок стал просить, чтобы я показал фотографии на дисплее моей цифровой камеры. Отчего-то он решил, что я отдыхал на курорте в Анталье и фотографировал на пляжах женщин в купальниках. Я снова его расстроил — снимков белокурых купальщиц у меня не было. Водитель обиделся и больше со мной не разговаривал, лишь иногда пел заунывные турецкие песни.

В эрзерумском консульстве Ирана мы снова встретились с Юрой. Кроме нас там был молодой француз, он звонил в Анкару в иракское консульство, чтобы узнать условия въезда. Выяснилось, что граница открыта, а визы по причине войны временно отменены. Это обстоятельство нас сильно воодушевило. Наша давняя мечта, Ирак, могла быть достигнута!

Разорвав консульские анкеты, мы ринулись в сторону Ирака. Что будет с нами, мы не знали, но вариантов было много. Мы могли вернуться в Турцию или уехать в Кувейт. Планировать было сложно, а ехать наугад — интересно. Открыты ли дороги? Есть ли транспорт, еда, электричество? Продолжаются ли бомбежки? Не опасна ли страна для белых иностранцев? Вопросов было больше, чем ответов. Мы рассудили, что если даже нам суждено сгинуть в Ираке, то по крайней мере это станет самым ярким приключением в нашей жизни, к тому же мы сэкономим на дорогой иранской визе…

Двигаясь в сторону иракской границы, мы углубились в турецкий Курдистан. Участились полицейские и армейские проверки. Нас постоянно спрашивали: куда мы едем? Мы старались не говорить про Ирак, чтобы не навлечь на себя лишние подозрения. Сочинили легенду о том, что конечная цель нашего путешествия по Турции — средиземноморские пляжи, хотя в диких горных областях Курдистана даже само существование таких пляжей вызывало сомнение.

Для принятия ислама необходимо троекратно повторить шахаду перед официальным лицом.

Пытаясь устроится на ночлег в одной из деревень, мы собрали толпу зевак, но никто так и не решился пригласить нас в гости. Курдские крестьяне утверждали, что ночевать в деревне негде, еды нет, воды — тоже. Единственный выход — ехать до ближайшего города в отель. Или идти пешком до поста жандармов, где нас примут с удовольствием и «намажут кебаб». Один из крестьян так смачно изобразил «кебаб», намазываемый нам жандармами, что все остальные не выдержали и расхохотались. Было ясно, что от нас пытаются отделаться. Мы прошли до конца деревни, и уже хотели поставить палатку, но потом решили в последний раз попробовать удачу в одном из домов.

Постучались, спросили, можно ли переночевать? Хозяин ответил: «здесь нельзя». Спросили, где найти еду? «Здесь нет». Попросили воды. «Воды нет». Наконец, спросили про айран (популярный в Турции молочный напиток). У курда айран был, и он, обреченно качая головой, повел нас за собой.

Мы прошли во двор, познакомились с семьей. Жители дома настороженно спросили, нет ли у нас оружия или бомбы? Мы раскрыли рюкзаки, показывая, что бомбы нет.

Курды облегченно вздохнули, и во дворе дома мгновенно появилась вода, еда и даже кровати для нас. В этой деревне просто боялись террористов.

Кебаб — жареное мясо. Бывает кебаб из рыбы и морепродуктов, а также вегетарианский на основе бобов.

Первые бомбы делали в Китае в XI веке из пороха, засыпанного в стволы бамбука.

Несмотря на военное положение в Курдистане, особых проблем во время поездки у нас не было. На турецких военных постах нас угощали чаем, и мы обсуждали опасности курдского терроризма. Курды тоже угощали чаем, с ними мы обсуждали проблемы турецкой оккупации.

Курды — один из самых крупных в мире народов без собственной государственности. Они живут в Ираке, Иране, Сирии, даже в России. Курдский язык близок к фарси (персидскому), но в разных странах имеет разную письменность: арабицу, латиницу или кириллицу. Больше всего курдов в Западной Турции. Турецкие власти долгое время не признавали курдов народом, пытались их ассимилировать, запрещали курдский язык, а самих жителей называли «горными турками». Курды много лет борются за равноправие, в том числе с оружием в руках. Особенно в этом прославилась «РПК — Рабочая партия Курдистана», военизированная организация левого толка, лидером которых был Абдулла Оджалан.

Для турков — террорист, для курдов — национальный герой, борец за права народа. В 1999 году лидер РПК был захвачен спецслужбами США в Кении и пожизненно заключен на турецком острове в Мраморном море. За год до своего пленения Оджалан искал политического убежища в Европе и в России. Депутаты Госдумы обращались к Ельцину с просьбой о предоставлении убежища курдскому лидеру, но тот просьбу проигнорировал. Оджалан оказался в заключении на острове, как Наполеон, но курдское вооруженное сопротивление так и не прекратилось до конца. Турецкие же газеты всячески поносят Оджалана, обвиняя его в страшных грехах и даже в том, что никакой он не курд, а — о, ужас! — скрытый армянин.

В Ширнаке курды пригласили нас на сырную фабрику. Устроили экскурсию с дегустацией сыра. Сыр хранился в стеклянных банках стоящих на длинных стеллажах.

Рабочие были в восторге от нашего интереса к курдской культуре. Поили нас чаем и учили курдским словам, когда мы показывали им разные предметы: стол, стул, ботинки, шляпа, рубашка. Один из курдов, называя предметы одежды, в азарте чуть не снял штаны, чтобы продемонстрировать нам нижнее белье и научить новому слову.

Другой работник фабрики, заметив на руке у Юры фенечку-талисман, подаренную ему буддистским монахом во время путешествия по Юго-восточной Азии, сказал: «О, тайный знак РПК! Это хорошо!» Уходя с фабрики, Юра потихоньку снял с руки фенечку, чтобы турецкая контрразведка тоже не приняла ее за «знак РПК».

Граница неотвратимо приближалась. Скоро мы должны были познакомиться с курдами Ирака. Интересно, что за «кебаб» намажут нам впереди?

Первоначально Абдулла Оджалан был приговорен к смертной казни за измену, но позже приговор смягчили.

Иракская свобода

С обеих сторон пограничного перехода выстроились бензовозы. Еще бы! В Ираке на 1 доллар можно было купить 70 литров бензина. Очереди машин растянулись на километры. Пеший переход был запрещен, а пассажиров всех проезжающих машин вносили в списки, копии которых разбирали турецкие силовые ведомства (таможенники, полиция, спецслужбы), контролирующие человеческий круговорот на границе. Деньги за выезд из Турции не брали, но пешеходам предлагалось пересекать границу на такси, что было дорого само по себе. Через реку находился Иракский Курдистан, о чем официально заявляла въездная табличка.

Курдские пограничники бесплатно выдали нам бумажные вкладыши в паспорт, разрешающие пребывание в Курдистане в течение 60 дней. Похоже, вкладыши действовали только на этом переходе, поскольку южной границы «суверенного» Курдистана не существовало. Все-таки он оставался частью Ирака, в котором не было правительства и не было виз. Как весело сообщил нам турецкий дальнобойщик: «Саддам — ек, виза — ек!»

На границе присутствовали американские солдаты, но в таможенном процессе не участвовали, лишь вяло наблюдали за происходящим. Зато курды полностью отдались радостям таможенного контроля и учета, впервые за много лет чувствуя себя хозяевами в собственной стране.

Мы благополучно добрались от границы до города Захо. Двигаться дальше на Мосул было невозможно: на выезде из города не пропустила полиция, заявив, что вечерняя дорога опасна. Пришлось ночевать в палатке в городском парке. Ночью громко бухали взрывы. Гроза? Или это янки бомбили сопротивляющихся баасистов? Позже нам рассказали, что это американские солдаты по ночам уничтожали неразорвавшиеся снаряды, свои и иракские. В основном — свои, так как иракская война стала отличной возможностью для американского ВПК избавиться от залежавшегося на складах брака. Теперь же тонны смертоносных, но оказавшихся бесполезными снарядов, лежали повсюду, угрожая уже самим американцам.

До начала XX века бензин использовали исключительно в качестве антисептика или топлива для примусов.

Баас — партия арабского социалистического возрождения. Слово «баас» и означает «возрождение».

Иракские курды оказались общительными и дружелюбными: проходя вдоль торговых рядов, мы, сами не ожидая, получили в подарок несколько мешков фруктов и хлеба. Окружающие смотрели на нас с интересом, а один молодой парень выразил английской фразой все недоумение местных жителей: «Backpackers in Iraq?!!! Why???…» («Туристы в Ираке? Почему?!»)

К американцам, почти подарившим им независимость, курды относились неплохо, а русских подозревали в любви к Саддаму Хусейну. В Курдистане ходили слухи, будто Хусейна прячут в Подмосковье, чтобы в один прекрасный день привезти обратно.

Утром мы вновь направились в Мосул, на этот раз полиция не препятствовала. Автостоп был прост, машины останавливались, даже если мы не голосовали. Все-таки первые туристы в послевоенном Ираке! Мы ехали на грузовиках, в легковушках и в кузовах пикапов. Дороги были отличными, лишь пейзажи несколько утомляли однообразной пустынностью, а ветер щедро швырял в лицо горячий песок.

В Мосуле решили не задерживаться, а двигаться дальше на Тикрит. За два дня до нашего появления в Мосуле во время боевой операции были убиты сыновья Саддама Хусейна — Удей и Кусей. Это стоило жизни пяти американским солдатам, и, Аллах знает, скольким мирным жителям. Впрочем, гражданские потери в Ираке никто не считал — не то время. Атмосфера в Мосуле царила напряженная. Мотки колючей проволоки, обгоревшие здания, проносящиеся по улицам американские патрули. Смягчило впечатление от увиденного проехавшее мимо такси, в открытом багажнике которого сидели ребятишки и весело махали нам руками.

Вдруг мимо нас прошелестела машина и остановилась неподалеку. Из нее вышел иностранец и с изумлением уставился на нас. Репортер Associated Press Борзо Дарагахи, американец иранского происхождения, вместе с переводчиком и шофером объезжал район боевых действий и не ожидал увидеть здесь туристов с рюкзаками. Узнав, что перед ним путешественники из России, журналист пришел в восторг и захотел взять у нас интервью. Мы поехали в ресторан дорогого отеля, чтобы заодно и пообедать. Борзо сделал заказ, но прошло не меньше пятнадцати минут, прежде чем с кухни сообщили, что заказ выполнить невозможно.

AP — нью-йоркское информационное агентство.

Мы сделали новый заказ, и еще через полчаса принесли еду. На вопрос переводчика «почему так долго?», официант флегматично ответил: «Потому, что нас оставил Саддам…» Нам повезло, что в еду не насыпали толченого стекла. Американцев в Мосуле не любили. Репортер отсоветовал ехать в Тикрит — это было слишком опасной затеей. Малая родина Саддама и последний оплот баасистов отчаянно сопротивлялся оккупантам. Хотя американцы взяли город еще в середине апреля и поспешили объявить войну завершенной, она продолжалась, приобретя форму партизанской. Мы решили не рисковать без нужды, поэтому повернули в Эрбиль. Борзо дал нам координаты знакомого итальянца, доктора Джорджио, у которого можно было остановиться. На окраине Эрбиля располагались международные неправительственные организации (NGO), занимающиеся реабилитацией осужденных, оказанием медицинской помощи нуждающимся, восстановлением и строительством инфраструктуры, шпионажем, а главное — освоением средств, выделяемых мировым сообществом на благотворительность. Доктор Джорджио работал на Relief International и занимался проблемами водоснабжения. Узнав, что мы просто путешествуем по Ираку, доктор развеселился и согласился принять нас. В доме у него уже гостили беженцы — девушки из организации Medair: Вирджиния, Линда, Лиза и Анника, эвакуированные из Киркука, когда там участились разбойные нападения на NGO. Вечером во дворе доктора Джорджио собралась вечеринка — два десятка европейцев, работавших на разные организации. На столах расставили свечи, пасту и пиццу, фрукты и вина. Звучали тосты и шутки. Трудно было поверить, что за высоким забором дома находился хаотичный послевоенный Ирак, а не мирная и приятная Италия.

Весь следующий день мы отдыхали и расслаблялись в доме итальянца. Еще бы! Кондиционер, телевизор (новости BBC: «Сегодня еще трех американцев застрелили в Багдаде…» — как хорошо, что мы не в Багдаде!), мягкие диваны и холодильник с едой. На улицу выходить не хотелось. Даже в тени температура зашкаливала за 50 градусов, а воздух дрожал от жары. И все же надо было двигаться дальше.

В Тикрите родился знаменитый арабский полководец и борец с крестоносцами Салах-ад-Дин (Саладин).

Прежде чем покинуть город, мы решили посетить городскую крепость, находящуюся неподалеку от здания парламента. Проходя мимо, обратились на проходную, чтобы спросить дорогу. Охранники не говорили по-английски, но захотели помочь и начали куда-то звонить. Вскоре к нам вышел чиновник и предложил пройти внутрь. Мы согласились: побывать в парламенте Курдистана — разве не интересно?! Здание напоминало дворец. Возле гигантского портрета лидера курдского освободительного движения Мустафы Барзани несли караул усатые часовые в национальной одежде — в шароварах и с кинжалами. Именно благодаря многолетней вооруженной борьбе Барзани, курды еще при Хусейне получили автономию в Ираке. Но не в Иране, Сирии или Турции. Теперь Иракским Курдистаном правил Масуд Барзани, сын Мустафы.

Мы пили чай в кабинете чиновника и беседовали о будущем Курдистана, когда в дверь вошел человек и что-то сказал хозяину кабинета. Чиновник подтянулся и сообщил, что нас хочет видеть некая высокопоставленная персона. Поднявшись на пару этажей выше, мы оказались в кабинете руководителя Демократической партии Курдистана доктора Насиха Гафура. В свое время доктор Гафур учился в Киеве, а нынче возглавлял крупнейшую партию автономной республики.

Мы с удовольствием пообщались по-русски. Рассказали о нашем путешествии, а политик провел для нас экскурсию по парламенту, показав все тома законов, изданных курдским парламентом. Томов было много. Кроме законов, у курдов был свой язык, деньги, полиция и армия. Они были почти независимы еще при Саддаме, конфликты с центральной властью были в основном из-за южных границ Курдистана, в частности — спорного города Киркук.

В конце встречи доктор Гафур немного посетовал на русских, которые когда-то поддерживали освободительную борьбу Мустафы Барзани (он и его офицеры даже учились в военных академиях в СССР), но потом начали дружить с Саддамом, бывшим агентом ЦРУ. Теперь Саддама нет, может быть русским и курдам пора начать сближаться?

В 1945–1946 г.г. Мустафа Барзани был главнокомандующим силами Мехабадской республики, советской части Ирана.

Во время ирано-иракской войны поддерживаемый США Хусейн применил запрещенное химическое оружие против выступивших заодно с Ираном иракских курдов.

Курдские чиновники подсказали нам, как пройти к Эрбильской крепости. Идти оказалось недалеко. В 331 году до н. э. под могучими стенами этой крепости Александр Македонский разбил персидского царя Дария III. Персы этого ему не простили, сочинив про македонца уйму небылиц, до сих пор популярных на Востоке. Например, историю о том, что у «подлого, порочного, грешного, злонравного ромея» Александра было два рога, которые он скрывал от подданных, убивая всех своих парикмахеров. Один парикмахер спасся и рассказал об этом дикому тростнику. Из тростника сделали дудочку, которая растрезвонила правду про императора всему миру. По другой версии, «двурогим» Александр стал, прикрепив к шлему два меча, чтобы при их помощи бодать своих врагов.

Теперь возле крепости-памятника разбит рынок, на котором торгуют ширпотребом. Потрогав древние стены, точно знавшие, были ли рога у Македонского, мы выбрались из города на трассу, и к вечеру добрались до Киркука.

По мнению Данте, Александр Великий за все совершенные им убийства попал в седьмой круг ада.

«Баба» (с ударением на последний слог) означает «дядя». В иракском фольклоре Али-баба был вовсе не юношей, случайно забравшимся в пещеру с сокровищами, а предводителем сорока разбойников.

По сравнению с добродушным северным Курдистаном, этот город нам не понравился. Взрослые бросали в нашу сторону мрачные взгляды, а мальчишки стали назойливее. Появились попрошайки, в том числе и женщины, закутанные в длинные черные хиджабы. Чтобы нас Устроиться куда-нибудь на ночлег оказалось непросто — те NGO, что работали днем, на ночь эвакуировались. Местные жители оказались не слишком гостеприимными, а ночевать в палатке не хотелось, так как с полуночи до четырех утра в Киркуке был объявлен комендантский час. Простые люди прятались по домам уже после восьми вечера — с наступлением темноты можно было напороться на грабителей, местные называли их «алибабами», в честь знаменитого средневекового разбойника Али-бабы по прозвищу Багдадский Вор. Встреча с патрулем американских морпехов тоже не сулила ничего хорошего. В конце концов, нам удалось устроиться на ночь в католическую церковь.

Утром мы пошли изучать город.

На центральном рынке было полно народу — покупали и продавали все, что можно было провезти легально и нелегально по иракским дорогам. Уличные менялы предлагали к обмену огромные пачки саддамских динаров и курдских динаров «швейцарской» печати (напечатанных на самом деле в Англии). При этом деньги не пересчитывали, а взвешивали на весах для экономии времени.

Стоило на минуту остановиться, и вокруг скапливались зеваки, в первую очередь дети: «Мистер, мистер! Как тебя зовут?!» Подобные вопросы мы слышали по сто раз на дню, и отвечать на них одно и тоже было утомительно. Я попытался сострить: «Меня зовут Джеймс! А моего товарища — Бонд!» «Ага!» — ответил старший из ребят: «А меня зовут Мухаммед! И его — Мухаммед. И вот его — тоже. Мы тут все Мухаммеды!»

Киркук хоть и считался курдским городом, но курды нам практически не встречались, а в основном арабы, туркмены и ассирийцы. Курдские деньги к оплате не принимали. Спросом пользовались только саддамские динары. Самой распространенной купюрой была бумажка в 250 динаров. За доллар давали шесть таких бумажек. Купюры меньшего достоинства (100, 50, 25) существовали, но встречались редко и в очень потрепанном состоянии. Банкноты в 10 000 доверием не пользовались, слишком большое их количество было украдено из банков во время войны, в том числе и купюры-полуфабрикаты без номеров. Эти номера потом допечатывались кустарными способами, отчего многие магазины отказывались принимать эти банкноты или принимали по странному курсу 6 500 динаров за 10-тысячную ворованную купюру.

До Багдада мы доехали на рейсовом автобусе. С русских путешественников водитель не стал брать деньги. Мы вышли на площади в шиитском квартале на севере столицы. Вид иностранцев с рюкзаками вызвал нездоровый интерес со стороны населения, особенно юной его части. Нам кричали что-то обидное и пытались дергать за рюкзаки, думая, что мы — американцы. Если ситуация казалось опасной, то мы первыми шли к тяжело смотревшим на нас группам мужчин, улыбались и кричали «салям алейкум». Не ожидавшие этого иракцы тоже начинали улыбаться и обстановка несколько разряжалась.

Персонаж книги Яна Флеминга сэр Джеймс Бонд был шпионом, диверсантом, алкоголиком, бабником, игроком и капитаном британского военного флота.

В центральной части Багдада стало лучше — народ попадался образованный, замечал развевающийся над моим рюкзаком российский флажок и русские надписи на футболках. Некоторые даже говорили по-русски «здравствуйте» и «спасибо». Повсюду виднелись разрушенные дома, обгоревшие автомобили. Из узких переулков выглядывали американские танки, окруженные баррикадами из бетонных блоков и колючей проволоки.

Уже стемнело, когда мы добрались до посольства России. Никакой радости по поводу нашего приезда, разумеется, не было. На территорию посольства «из соображений безопасности» нас не пустили. Предложили идти ночевать в отель «Шератон» или «Палестина» (около 150 долларов за ночь). К счастью, в Багдаде у нас был знакомый — Николай Кушлевич. Позвонить ему оказалось непросто. Городская телефонная связь в Багдаде была практически уничтожена, сотовая — недостаточно развита. Можно было позвонить по спутниковому телефону, в посольстве он был, но нам не разрешили им воспользоваться.

Мы все же нашли в городе офис, откуда за несколько долларов можно было сделать звонок через спутниковую «турайю». Через некоторое время Николай появился и отвез нас к себе домой. В Ираке он работал на небольшую российскую компанию и продавал компьютерное оборудование. Денег хватало, чтобы снимать этаж в частном доме в престижном районе Багдада, недалеко от дворца Саддама. Николай знал, как делать деньги, и собирался построить в Ираке финансовую пирамиду. Наивных иракцев ему не было жалко. «Я — еврей, — говорил Николай. — Поэтому ненавижу всех: арабов, русских…». Впрочем, нас он приютил, накормил и даже подарил мне новые штаны, так как мои совершенно износились.

Телекоммуникационная компания Thuraya из ОАЭ названа в честь созвездия Плеяд.

В особенности Николай терпеть не мог посольство Иордании, поскольку по вопросам бизнеса часто вынужден был ездить в эту страну, и постоянно натыкался на визовые проблемы. Он даже прикидывал, не нанять ли курдов с севера, чтобы те разбомбили иорданское посольство? Цены на подобного рода услуги были ему по карману. Утром Николай вместе с женой уехал в Иорданию на неделю, и мы вновь остались без жилья. Оставив рюкзаки во дворе дома, отправились гулять по Багдаду. Еще раз зашли в российское консульство, но не узнали ничего нового.

Возле банка неподалеку от консульства толпились люди. Там наладили обмен ворованных 10-тысячных купюр на честные 250-динарные, но очереди скапливались большие, а банкиры меняли не больше пяти банкнот за раз.

Бродить по Багдаду было интересно, хотя окружающая обстановка шокировала: остовы изуродованных зданий, разбомбленный телецентр, взорванный банк. На улицах валялись гильзы, патроны и листовки, призывающие защищать страну любой ценой. Все статуи иракского лидера были уничтожены, разве что можно было увидеть стоящие на постаменте ноги. Лица Саддама на портретах, мозаиках, барельефах были разбиты, изорваны, сожжены, замазаны краской, расстреляны из пулеметов. Светофоры не работали из-за проблем с электричеством. На стенах домов и заборах красовались противоречивые надписи «Tank you, USA!», «USA go away!» и даже «Yes, yes to Islam».

Новая власть начала выплачивать зарплату и денежные пособия иракцам, и за деньгами выстроились многокилометровые очереди. На улицах помимо американских патрулей встречались британские и итальянские, но редко. В основном носились серые штатовские «хамви» (военная разновидность «хаммера»), по две-три машины, ощетинившиеся пулеметами в разные стороны. Проезжали танки, бронетранспортеры и странные самоходные установки. Над городом попарно барражировали вертолеты. Гражданские машины ездили с названиями организаций вместо номеров, или вообще без опознавательных знаков.

«Хамви» от английского сокращения HMMWV, «высокомобильное многоцелевое колесное транспортное средство».

Приближаться к американцам нам не рекомендовали. В случае малейшей опасности солдаты начинали стрелять в разные стороны, надеясь попасть хоть в кого-то. Иногда попадали и в боевиков, но чаще страдали мирные жители и журналисты. По американцам тоже стреляли, с момента официального окончания войны у них не было ни одного спокойного дня. В новостях передавали, что ежедневно с июня по август в одном Багдаде погибало от трех до пяти солдат армии США. Но армейское командование не включало в статистику покалеченных, раненых и умерших в госпитале, пропавших без вести или «погибших в результате террористических актов». Считать ли брошенную в конвой ручную гранату террористическим актом или нет — на усмотрение военного начальства, которое не любит афишировать потери.

Во время ведения боевых действий, американцы применяли то самое оружие массового уничтожения (например, белый фосфор или снаряды с обедненным ураном, получаемым из радиоактивных отходов), в изготовлении которого обвиняли Саддама Хусейна. Подозрения против иракского руководителя не подтвердились, а вот американским солдатам пришлось по ночам убирать собственный радиоактивный мусор, образовавшийся на месте некогда стоявших зданий. Чтобы избежать скандалов с правозащитными организациями, на целый метр выкапывали ядовитую почву под руинами и вывозили в пустыню.

Столицу Ирака коалиционным войскам удалось взять относительно легко. Помогли 600 миллионов долларов (мне называли именно такую сумму), потраченных на подкуп высших армейских чинов Ирака. Я встречал иракцев, утверждавших, что видели своими глазами, как генералы и полковники приказывали солдатам сложить оружие и расходиться по домам, что многие с удовольствием и делали. Багдад огромен (пять миллионов жителей), на 50-градусной жаре гулять по нему было тяжело. Но и куда-то добраться на автобусе было невозможно. Многие дороги были перекрыты, маршруты изменены и даже местные жители не знали, что и куда ездит. Так что пришлось ходить пешком.

В шиитском квартале в начале улицы Саадун нас предупреждали быть осторожнее — район неблагополучный. И действительно, сначала нас попытался закидать увесистыми камнями сумасшедший. Его, на наше счастье, отогнали прохожие. Потом какой-то мальчишка махал у нас перед носом палкой с примотанными скотчем ножами, видимо просто пугая.

По подсчетам международных организаций, с начала войны по 2013 год в Ираке погибло около четырехсот сотрудников СМИ и больше миллиона иракцев.

От записной книжки Марии Кюри, исследовавшей радиацию в конце XIX века, до сих пор идет излучение.

Шииты почитают не только пророка Мухаммеда, но еще и его зятя Али, от которого ведут родословную лидеры мусульманской общины — имамы.

Мы зашли в аптеку, чтобы узнать, где находится редакция газеты Baghdad Bulletin, в этой газете расторопный американский репортер уже успел напечатать статью о нас. Пока фармацевты с умным видом изучали записанный на листочке адрес, в задней комнате аптеки шла борьба: кому-то вязали руки, а человек кричал и отбивался.

До редакции мы добрались, но ходить по городу пешком расхотелось. Прокатились до центра на душном и чадящем автобусе. Там разрешалось курить, и были предусмотрены пепельницы возле каждого сиденья. Пассажиры бессовестно пользовались этим. Из-за жары окна держали постоянно открытыми, и ветер раздувал пепел по всему салону. Главное было — беречь глаза.

Нам удалось найти представительство российской компании, продолжавшей работать в Багдаде. Решили попытать удачи, вдруг не прогонят? Директор иракского филиала «Силовых машин» Александр Масленников принял нас хорошо и даже выделил гостевую комнату. Вечером в доме остались мы с Юрой и сторож — пожилой араб. Он приготовил ужин, а сам пошел на второй этаж молиться. Мы ели при свете керосиновой лампы (электричества не было), а сверху раздавались звуки совершаемого намаза. Сторож не говорил по-английски, но мы поняли, он жаловался Аллаху на отсутствие электричества и неработающие холодильник с кондиционером. Аллах не остался глух к молитвам — через несколько минут электричество вернулось, что очень обрадовало дед у шк у.

Под звуки автоматных очередей и пушечные выстрелы прошло еще несколько дней в Багдаде. Наконец, стало очевидно — Ирака с нас достаточно, пора двигаться дальше. Мы выбрались на трассу и направились на юг, в сторону Кувейта. Ехать было легко: любые машины останавливались сразу. Мы даже немного проехали на мусоровозе. Водитель посадил нас в кабину, а двое его пассажиров пересели в пустой мусорный бак. Пытаясь произвести на нас впечатление, шофер продемонстрировал рекомендательное письмо, выданное ему новой властью. На мятом клочке бумаги с неразборчивой подписью было нацарапано по-английски: «Данная машина представляет собой мусоровоз. Ей разрешается ездить по дорогам и собирать мусор». Нам тут же захотелось выдать водителю еще одну справку, гораздо лучше, разрешив ему «ездить по дорогам и подбирать автостопщиков».

Компания «Силовые машины» производит оборудование для электростанций.

Мы давно мечтали попасть в знаменитый древний город Вавилон, первый в человеческой истории мегаполис. В переводе с аккадского его название означает «врата бога». Этим «вратам» больше четырех тысяч лет! Еще на заре человеческой цивилизации город был свидетелем жестоких войн. За тысячелетия мало что изменилось. Вот и сейчас американцы заняли Вавилон под военную базу. Как же туда попасть?

Часовой на въезде позвонил начальству, но положительного ответа не получил, и на охраняемую территорию мы не попали.

Что ж, больше в Ираке нас ничего не держало, и мы решили на пути в Кувейт нигде не задерживаться. Но получилось иначе…

Время обеда застало нас в небольшом городке Аль Касим к югу от Хиллы. Мы купили килограмм винограда на рынке и уселись за уличным столиком. Посмотреть на трапезничающих иностранцев собралось с полсотни зевак. Они роились вокруг нас, еще пока мы ходили по рынку, теперь же толпа разрослась, тревожно колыхалась вокруг нашего столика и что-то тихо бурчала на арабском. Самые отважные подростки пытались выпросить у нас в подарок что-нибудь из вещей. А озабоченные взрослые говорили о наличии вокруг преступных «алибаб» и перекладывали наши рюкзаки с места на место, якобы для того, чтобы не допустить их случайного исчезновения. Из толпы вынырнул синерубашечный полицейский, представляющий новую власть. Заговорщицким голосом он повторил рассказ про «алибаб», порекомендовал быть настороже и поинтересовался, есть ли у нас оружие? Мы отрицательно помотали головами. Полицейский обещал помочь и с тем пропал.

Заняв Вавилон в IV веке до н. э., Александр Македонский сделал его своей столицей.

Коллаборационизм — добровольное сотрудничество с врагом.

Стоило поскорее завершить это «шоу». Если где и были «алибабы», то именно в этом городе. Пока нам не «помогли с оружием», мы собрали рюкзаки и постарались оторваться от любопытной толпы. Некоторое время нас преследовали назойливая детвора, но потом отстала.

Мы чуть-чуть проехали вперед на машинах, но недалеко. Водители плохо понимали, что от них хотят, делали испуганные глаза и уезжали. Или наоборот останавливалось сразу несколько машин, их хозяева собирались в кучки и начинали обсуждать между собой особенности «круговорота белых мистеров в природе».

Мы почти отчаялись уехать, когда перед нами остановился джип. В нем сидел знакомый «синерубашечник» и двое его коллег. Полицейский настаивал, чтобы мы поехали с ним обратно в город для дружеской встречи с загадочным начальником. Якобы нам должны будут помочь добраться туда, куда захотим, и при этом мы избежим множества опасностей, поджидающих странников на дороге. Пришлось согласиться в надежде на то, что «встреча с начальником» не обернется ничем плохим. Может, даже чаем напоят?..

Всю дорогу полицейский рассказывал, как опасен их регион, как здесь убивают, грабят и похищают людей с целью получения выкупа. Рассказывал со знанием дела: наверное, сам когда-то был «алибабой», пока не стал полицейским.

В городе нам навстречу попался американский патруль. Водитель встал посреди дороги, остановил американцев и стал о чем-то с ними говорить. Что он рассказывал? Что задержал подозрительных русских? Это мы так и не узнали. Но американцы нами заинтересовались. Попросили показать паспорта, а заодно и цифровую фотокамеру: взглянуть, не снимали ли мы секретные объекты? Потом долго звонили куда-то по спутниковым телефонам — подъехали новые офицеры, и тоже принялись куда-то звонить.

Три военных «хамви» и наш джип стояли посреди дороги, полностью застопорив городское движение. В Аль Касиме была только одна дорога — та что шла на юг, в Басру и Кувейт. Пока шло разбирательство, американцы выставили вокруг несколько часовых с М16. Все это вызвало живой интерес населения, праздно толпившегося вокруг. Близко не подходили — автоматические винтовки насупившихся солдат выглядели не слишком дружелюбно. Самые сообразительные горожане расставили поодаль пластиковые стулья и сидели, потягивая из трубочек холодный лимонад, будто присутствуя на спектакле «Американские оккупанты арестовывают русских шпионов».

М16 — автоматическая винтовка, принятая на вооружение в США в 60-х годах (с Вьетнамской войны).

Через полчаса нас посадили в «хамви». Конвой тронулся, зрители зашлись в восторге, а детишки бежали следом. В тихом иракском городке никогда не было подобного шоу!

Джип въехал за ворота угрюмой военной базы, и мы оказались в помещении для задержанных. На полу виднелись следы крови, валялись разрезанные пластиковые наручники. Но мы скорее были гостями, чем пленниками, поэтому вскоре нас проводили во двор. Появились стулья и подносы с едой — хотдогами и гамбургерами. Американцы были настроены дружелюбно и собирались накормить нас до отвала, принося все новые и новые порции еды. Через некоторое время нам сообщили: едем на военную базу в Хиллу для беседы, после чего нас непременно отпустят. Мы не возражали, воспринимая происходящее как новое приключение. Расселись по машинам, офицер скомандовал: «Condition one!» (боевая готовность номер один), солдаты щелкнули затворами винтовок, и конвой тронулся в путь. Уже стемнело, и солдаты нервничали. Именно с наступлением темноты был риск нарваться на вооруженную засаду. Можно понять иракцев в их стремлении досадить оккупантам, но засады не хотелось, так что из солидарности мы боялись вместе с американцами. К счастью, ночная серебристо-пепельная дорога довольно быстро уперлась в бетонные баррикады, окружающие базу морских пехотинцев в Хилле.

Фанерный щит возле ворот гласил: нет лучше друзей, чем морпехи, и нет хуже врагов, чем они. На территории лагеря стояли танки, грузовики и прочая военная техника, а на плацу выступал ансамбль, исполняющий популярные американские песни для поднятия боевого духа солдат. Повсюду высились небоскребы из коробок с минеральной водой и кока-колой.

Нас с Юрой провели в одно из зданий и развели в разные комнаты. Помещение было неухоженным, а комната, куда меня завели, вообще навевала уныние. Мебели не было, света тоже. Меня наскоро обыскали, усадив на корточки, потом принесли стул. Чтобы в темноте я не попытался сбежать, на пол бросили пару люминесцентных трубок. Пластиковая трубка, наполненная густой жидкостью, светилась оранжевым светом. Химическая реакция, заставляющая «волшебную палочку» светиться, срабатывала при преломлении трубки пополам. У входа в комнату встал охранник-пуэрториканец с автоматом. Электрический свет то отключался, то включался вновь. В темноте часовой нервничал и заставлял меня брать светящиеся трубки в руки и держать возле головы, чтобы ему было удобнее целиться.

Junk Food, «мусорная еда» — термин, обозначающий калорийную, но малополезную для здоровья пищу.

Пуэрто-Рико — островное государство в Карибском море, находящееся под управлением США.

Вскоре появился офицер. Допрос велся в форме беседы, ненавязчиво и с улыбками, но взгляд собеседника оставался внимательным и цепким. Потом офицер ушел, а я остался наедине с охранником. Маясь от безделья, последний щелкал затвором и прицеливался из винтовки в разные стороны, периодически в мою. Пуэрториканец сообщил, что любит стрелять, потому и пошел в армию. Я спросил: «Просто стрелять или стрелять по человеку»? Часовой немного задумался и ответил, что когда необходимо, он с большим удовольствием стреляет по людям.

Потом меня допрашивали еще раз, фотографировали, снимали отпечатки пальцев. Принесли складную койку, армейский сухой паек и несколько журналов «Таймс». Один раз выводили в туалет. Вот где проявил себя гений американской армейской мысли! Туалет располагался на улице и представлял собой лес пластиковых гофрированных труб, под наклоном вкопанных в землю. Хоть пристраивайся к трубе передом, хоть задом — неудобно в любом случае.

Наши рюкзаки в выпотрошенном состоянии валялись в коридоре, вещи были измазаны в пыли и грязи во время обыска и валялись рядом. Военные раскрутили и развинтили все, что было можно. Даже вынули батарейку из часов и зачем-то ее забрали.

Ночью свет снова включался и отключался, и часовой светил фонарем мне в лицо, чтобы я не сбежал в темноте. Мысль о побеге была абсурдна, но тыканье фонарем в лицо очень раздражало. В половине пятого нас с Юрой разбудили, отдали вещи и сообщили, что сейчас нам предстоит «полетать». Начитавшись «Таймс», я предположил, что мы полетим на базу Гуантанамо с мешками на головах, но солдаты лишь усмехнулись на такое предположение и ничего не разъяснили. Хотя один офицер прицепился: «Откуда ты знаешь про Гуантанамо?!»

Гуантанамо — американская военная база на Кубе с тюрьмой, портом, «макдональдсом», пляжами, увеселительными клубами и ипподромом.

Нас вновь посадили на «хамви» и куда-то повезли. Стало светать, когда мы въехали на очередную базу. Эти места мы узнали: Вавилон, тот самый, куда нас не пустили днем раньше. Мы проехали мимо дворца и исторических развалин и остановились на аэродроме. Там стояли вертолеты морской авиации, такие как в военной хронике времен Вьетнама или «Бури в пустыне». Два десантных вертолета с надписями «US Marines CH46» начали с шумом раскручивать винты. Воздух загудел и задрожал. Солдаты предложили мне пройти в один вертолет, а Юре в другой. Мы удивились: «Два вертолета полетят куда-то только ради нас?» Ответ утвердительный. Если бы стоимость полета выдали нам деньгами, мы бы согласились и пешком дойти, куда скажут… Впрочем, мало кто из наших знакомых мог похвастаться, что летал на американском военном вертолете. Что ж, летим!

Мне вручили звукоизолирующий шлем с очками. Вместе с охранником я поднялся в металлическое нутро вертолета. Машина ревела и отчаянно тряслась. С обоих бортов устроились пулеметчики, готовые щедро поливать пулями пятидесятого калибра все, что может представлять угрозу полету. Вертолет вздрогнул и оторвался от земли. «Ты хотел Вавилон? Ну, смотри!» — сказал американец. Мы сделали круг над древними руинами и полетели на север. В Багдад.

Полет проходил на небольшой высоте и занял не более получаса. Мы приземлились на импровизированном аэродроме концентрационного лагеря Абу-Грейб на окраине иракской столицы. Американцы утверждали, будто раньше здесь была самая большая саддамовская тюрьма с подземельями и пыточными камерами. Зловещее место. Однако мы еще не знали, что это Абу-Грейб. Сопровождающие просто передали нас из рук в руки, приложив в качестве довеска наше личное дело, что-то вроде инструкции по эксплуатации новоприбывшего человеческого материала.

Здесь никто не знал, что на самом деле мы хорошие парни. Задержаны — значит за дело, а детали никого не интересовали. Немного проехали в кузове армейского грузовика. Вместе с нами была молодая девица в военной форме, не сводившая с нас мушки пистолета. Видимо она очень нас боялась, насмотревшись голливудских боевиков о жестокости и коварстве русских шпионов. Я же беспокоился, как бы грузовик не подбросило на очередной кочке, а девица от неожиданности не дернула за спусковой крючок.

Наконец приехали. Американка спрыгнула на землю, а к борту грузовика подошли двое широкоплечих военных, неторопливо натягивая резиновые перчатки. «В задницу полезут», — угрюмо предположил Юра. Я согласился — с них станется. Но все оказалось не так плохо. Нас обыскали тщательно, но без грубостей. Опустошили карманы, прощупали швы на одежде. Все вещи, деньги, документы и даже носовые платки куда-то унесли, оставив лишь штаны и футболки.

CH-46 «Морской рыцарь» — двухвинтовой военно-транспортный вертолет компании «Боинг».

12 военнослужащих США были осуждены за пытки и издевательства над заключенными в тюрьме Абу-Грейб.

Нас завели на площадку с натянутым тентом, огороженную по периметру тремя рядами колючей проволоки. Мы уселись под тентом. В пределах видимости было еще несколько огороженных участков с тентами. Участок напротив украшала табличка Ofcers (офицеры), а наш назывался Civilians (гражданские). Это был сортировочный пункт. Здесь отделяли ополченцев-баасистов от уголовников и прочих «алибаб».

Возле входа в наш лагерь на картонной коробке расположился часовой с помповым ружьем. Парню было неуютно на солнце. Наши условия были гораздо лучше, хотя мы и сидели в пыли — мебель для заключенных не была предусмотрена — но все же в тени под тентом. Впрочем, часовые сменялись каждые двадцать минут, а мы продолжали сидеть за колючей проволокой, не зная, чем закончится эта история.

Для допроса прислали русскоговорящего офицера. Складно говорить у него не получалось, и мы перешли на английский. Офицер пытался выяснить, за что нас задержали, а мы хотели узнать то же самое у него. Пообщавшись с каждым по отдельности, он ушел и больше не появлялся. Выпустят нас или нет — осталось непонятно.

Упаковка MRE может выдержать удар при падении с 12-го этажа.

Американцы принесли нам пару коробок (на них можно было сидеть) и питьевую воду в бутылках. В коробках неожиданно обнаружились американские сухие пайки MRE — Meal, Ready-to-Eat, Individual. Солдатская еда была съедобна. Всего мы насчитали двадцать четыре разновидности пакетов MRE. Вот, например, содержимое пакета № 19: мясо с грибами в овощном соусе, крекеры, овсяное печенье, порошок какао, желтый рис, земляничный джем, соль, острый соус табаско, растворимый кофе, сухое молоко, сахар, жевательная резинка, салфетки, пластиковая ложка, спички, влажная гигиеническая салфетка. Также в комплект входил MRE-нагреватель — пластиковый пакет с химическим реагентом, моментально нагревающимся при добавлении воды.

Комплекты были разнообразны, в них встречались нарезанные фрукты, конфеты, пирожные, растворимые напитки. При желании можно было выбирать только комплекты с надписью vegetarian (вегетарианский). Они, как правило, оказывались самые вкусные. Для нас американский ящик был единственным развлечением в течение долгих часов бессмысленного ожидания. Мы относились к коричневым пластиковым пакетам почти с любовью. Хотя сами американцы не слишком жаловали сухие пайки, вскрывая их лишь для того, чтобы вытянуть оттуда что-нибудь сладкое.

Бутылки с водой в течение дня сильно нагревалась, так что чай или кофе можно было заваривать прямо в них. А вместо использования патентованных химических нагревателей мы выставляли пакеты с едой на солнце, и через несколько минут еда была готова.

Юра предпочитал «мотать срок» в спящем состоянии, кое-как завернувшись в кусок тента. Мне же не спалось, а делать было нечего, поэтому у каждого из постоянно меняющихся охранников, в том числе девушек, я пытался выпросить что-нибудь почитать. Литература у американцев нашлась — журнал для мужчин «Максим». Текста там было мало, а рассматривать фотографии полуобнаженных красоток быстро надоело. Журнал я вернул, и его унесли. Сменилось несколько охранников, я приставал к ним, не теряя надежды на книгу, и литературу мне принесли вновь — все тот же «Максим».

От скуки я начал подшучивать над охранниками, требуя перевода из сомнительного загона Civilians в более престижный Ofcers, раз уж мы все равно сидели по подозрению в шпионаже. Но разморенные солнцем солдаты юмора не понимали и в очередной раз устало объясняли мне, что условия на всех участках одинаковые: тент и песок.

Одно из прозвищ армейских пайков MRE — Meals Rarely Edible (Еда Малосъедобная).

250 миллионов лет назад на Земле жили стрекозы, размах крыльев которых достигал 70 см.

Вечером нас так и не отпустили, вещи не вернули и кровати, как на базе в Хилле, не принесли. Улучшения жилищных условий в виде хотя бы доски или куска картона, на которых можно было бы спать, тоже не произошло. К моим требованиям охранники остались глухи. Пришлось разломать картонную коробку из-под еды и лечь на нее.

С отступлением дневной жары активизировались насекомые: огромные кузнечики, комары, муравьи, мотыльки и крупные летающие штуковины, похожие на стрекоз. Летающе-прыгающая братия норовила нас покусать, после жилистых иракцев считая за деликатес. Проиграв в неравном бою с насекомыми, Юра переместился спать в сидячем состоянии на оставшийся невредимым ящик с сухими пайками. Среди ночи появился хмурый сержант и забрал ящик, видимо опасаясь за его судьбу. Ночь напролет неподалеку стреляли из минометов. Трассировки красиво расчерчивали ночное небо. Как утверждали охранники, это одна иракская деревня воевала с другой.

На следующий день армейский грузовик привез к лагерю деревянную конструкцию, напоминающую типовую автобусную остановку. Мебель для нас? Если они решили улучшить наши жилищные условия, это не к добру. Значит, мы здесь задержимся надолго. Оказалось, штуковина должна была исполнять роль будки для наших сторожей. Хоть охранники и менялись постоянно, сидеть под палящим солнцем в тяжелых бронежилетах им не нравилось.

Через пару часов к нашему лагерю привезли полный фургон «алибаб». Руки несчастных были скручены за спиной пластиковыми наручниками. Их обыскали, немного попинали ногами, и загнали на периметр с надписью Ofcers, хотя на офицеров чумазые «алибабы» никак не смахивали, а были похожи на безобидных мирных жителей случайно попавших под облаву. Новичков быстро рассортировали и отправили куда-то, должно быть в тюрьму, а мы вновь остались в одиночестве.

В результате общения с охранниками и проходящими мимо солдатами удалось выяснить, что нас собираются освободить. И то ли отправить в Кувейт, куда мы и собирались, то ли в Россию, то ли в Америку. Гадать было интересно, после авиаперелета в Багдад мы были готовы к чему угодно.

У одного из подходивших к нам офицеров я попросил подыскать мне какой-нибудь головной убор. Моя бейсболка пропала во время обыска на базе морпехов в Хилле, а ходить под иракским солнцем с непокрытой головой было равносильно самоубийству. Офицер обещал помочь и через некоторое время принес нам комплект футболок, шлепанцев, полотенец, а также мыло и зубную пасту. Головных уборов он, к сожалению, не нашел. Зато удалось выторговать еще несколько послаблений — наши рюкзаки и поход в душ.

До появления кепок-бейсболок американские бейсболисты играли в соломенных шляпах.

С получением рюкзаков жизнь изменилась к лучшему. Можно было поставить палатку и разместиться в ней с комфортом, читать книги или делать записи. А в душ, который располагался в другой части лагеря, нас возили на «хамви». Душевые кабинки были построены американцами специально для заключенных иракцев, которых мы, наконец, увидели в большом количестве. Тысячи людей сидели под тентами на огромном поле. Это был пристроенный американцами к старой тюрьме концлагерь, называвшийся Camp Redemtion — Лагерь Искупления.

Возвратившись к себе, я развесил выстиранную одежду на веревках, чтобы придать нашей временной тюрьме жилой и безобидный вид. А палатку украсил российским флажком, объявив ее суверенной территорией Российской Федерации в Ираке.

Через некоторое время нам сообщили, что дело сдвинулось с мертвой точки, и нас вот-вот должны отпустить. Мы с Юрой побывали в полуразрушенных бараках, где прятались от солнца американцы. Там нас в очередной раз сфотографировали и отсканировали указательные пальцы рук. Условия в этих бараках были спартанские, мебель практически отсутствовала, в стенах и потолках зияли дыры, пол был грязным. Но американцы уверяли, что Абу-Грейб еще не самая плохая тюрьма, а второй крупнейший иракский концлагерь в Басре гораздо хуже, поскольку, в довершение ко всему, там часто бывают пыльные бури.

Только мы вернулись к себе, поступило указание собираться. Снова мы ехали в «хамви»: я в первой машине, Юра во второй.

У этих машин на крыше были люки, из которых высовывались пулеметчики. Обычно патрули формируют из таких пулеметных «хамви». Один ствол смотрит вперед, другой назад. Если в конвое три машины, то средний ствол смотрит вбок. Сам пулеметчик, как выяснилось, сидит на неудобном ремне, раскачивающемся при движении. Внутри «хамви» вообще не очень удобно, по уровню комфорта он похож на танк. Кстати, эта машина и широкая такая именно потому, чтобы при езде по пересеченной местности могла ехать по следам от танка. Приехали в загородную резиденцию Удея Хусейна, старшего сына Саддама. Удей возглавлял организацию фидаинов. Про них ходили разные слухи. Одни обвиняли их в репрессиях и зверствах, другие утверждали, что фидаины ничем примечательным кроме пьянства и разгула себя не проявили. Вообще-то словом «фидаины», что означает «жертвующие», называют людей, готовых пожертвовать собой во имя веры — шахидов, камикадзе, смертников. А в старину так называли себя одурманенные наркотиком наемные убийцы ассасины (хашишины).

Басра — центр добычи и переработки нефти, главный порт Ирака.

Хашишины — средневековая террористическая организация со штабом на севере Ирана.

Место обитания Удэя производило впечатление. Там были дворцы и озера, парки и фонтаны, даже мечеть. Американцы превратили эту территорию в военную базу и создали на ней микроАмерику: жарили хотдоги, играли в настольный теннис и бегали трусцой (это на иракской-то жаре!)

К нам в машину подсел молодой офицер, представитель военной полиции. Он должен был сопровождать нас. Конечная цель еще была непонятна, но отношение конвоиров изменилось и почти напоминало приятельское. К машине подбежал еще один офицер. Оказалось, он читал в газете статью о нас и даже посетил наш сайт в Интернете, на котором мы рассказывали о своих приключениях в разных странах. Грегори, так звали американца, был в восторге от встречи и мечтал сфотографироваться с нами на память. Из казармы он принес целую коробку еды, и угостил нас и наших сопровождающих жареной курицей, фруктами и колой. Тюремные охранники такой пищей не были избалованы и очень обрадовались.

Еще некоторое время конвой петлял по секретным дорогам Багдада, о существовании которых мы и не догадывались, они были закрыты для простых смертных, затем подъехали к дворцу Саддама. На дороге ведущей к воротам кроме бетонных надолбов стояли щиты с угрожающими надписями на английском: «Не останавливаться! Пассажиров не высаживать! Скорость не снижать! Любое нестандартное поведение на дороге вызывает огонь на поражение!» Во дворце располагались штаб коалиционных войск и временное правительство Ирака. Именно здесь нас должны были передать представителю посольства Российской Федерации. Парень из военной полиции привез для нас пропуск во дворец. Без него туда не пропустили бы даже наших конвоиров. Восемь солдат с Абу-грейб разоблачились, оставив шлемы, бронежилеты и автоматы в машине. Без амуниции они казались безобидными подростками, и вели себя во дворце соответственно, весело улыбаясь и без конца щелкая фотоаппаратом.

Дворец Хусейна был похож на улей, наполненный деловито гудящими американцами. В разделенных перегородками коридорах, как в сотах, стояли столы, работали люди. Тут и там висели бумажные таблички: «Министерство Финансов», «Министерство Труда», «Департамент Тюрем». В одном из залов сделали столовую, в которой одновременно обедали сотни человек. На входной двери висело объявление: «Личное оружие, включая автоматы Калашникова и гранатометы, просьба оставлять за пределами столовой».

Коалиция — временный союз, создаваемый для решения определенных задач.

Окружающие интерьеры были шикарны, и даже царившая в них суета не портила общего впечатления. Мы нашли офицера, занимавшегося нашим делом. С ним находились военный юрист и представитель российского посольства по имени Эльбрус. Нам было неловко за свой запыленный вид, да и рюкзакам досталось во время обыска, но присутствующие были людьми вежливыми и ничего не заметили. Американцы были готовы нас отпустить, но, прежде чем идти, я, в качестве некоторой моральной компенсации, попросил показать нам дворец. Все-таки мало кому удавалось здесь побывать. Военный юрист улыбнулся и повел за собой.

Мы прошли по дворцовым коридорам, и попали в тронный зал Саддама. Именно здесь он выступал перед своими генералами. Стены и потолок были украшены огромными панно на темы светлого будущего Ирака. На картине за троном диктатора грозно летели ввысь баллистические ракеты, а на потолке был изображен золотой купол мечети Аль-Акса в Иерусалиме. Это третья по значению мечеть в исламском мире после святых мечетей Медины и Мекки. Но находится она в Изра иле, недружелюбном для большинства арабов государстве. Так что нарисованные на картине ракеты скорее всего летели именно в ту сторону.

Эльбрус — самая высокая гора в Европе.

Пентагон — греч. «пятиугольник», середина пятиконечной звезды, пентаграммы.

«Вы можете сесть на трон, а я вас сфотографирую», — предложил военный юрист. Трон оказался прямым и не слишком удобным, наверное, специально был таким, не давал уснуть во время утомительных официальных церемоний.

Вместе с Эльбрусом мы добрались до посольства. Оказывается, наше задержание наделало немало шума. Американцы с Абу-Грейб связались с Пентагоном, оттуда звонили в Госдеп США, оттуда в посольство России в Багдаде, оттуда в МИД России. По версии Пентагона, в Ираке были задержаны российские журналисты, фотографирующие военные объекты. Об инциденте стало известно даже в администрации президента России, поэтому посольским работникам было поручено оказать содействие в нашем освобождении и эвакуации с территории Ирака.

Теперь мы оказались в заключении уже на территории посольства. Силой нас никто не держал, но отлучаться категорически не реко мендовали. Нас временно разместили в бане. Мест в жилом корпусе не было — на охраняемой территории посольства прятались многие российские граждане, так как жить в городе было опасно.

В посольстве нам предложили на выбор бесплатный самолет ООН в Иорданию или содействие в изготовлении иранской визы и доставке нас до иранской границы. Иордания была не по пути, выбрали Иран. На следующее утро вместе с Эльбрусом мы поехали в консульство Ирана, где, несмотря на выходной день, нас впустили внутрь и за пятнадцать минут сделали визу.

Потом мы встретились с Временным поверенным в делах РФ в Ираке Александром Кинщаком. Так как легального правительства в Ираке на данный момент не было, то и российского посла быть не могло. И даже само посольство было организацией без официального статуса — просто частной усадьбой с вооруженными иностранцами. Тем не менее, Александр ответственно выполнял все функции посла. Он пытался отправить нас до границы с вооруженным сопровождением. Связывался с Курдской Демократической партией, но те ответили, что участок Багдад — Бакуба — Аль Мунтрия не находится в зоне их влияния. Руководители Патриотического Союза Курдистана временно отсутствовали в Багдаде, и с ними сложно было связаться. У шиитов был выходной — пятница, время отдыха и молитв, никого не застать. Оставался еще шанс договориться с Коммунистической партией Ирака (КПИ).

Днем что-то гулко бухнуло, да так, что в нашей бане чуть не вылетели стекла. Это взорвали посольство Иордании неподалеку. Подогнали машину со взрывчаткой и снесли почти все здание. Неужели в Ирак вернулся Николай Кушлевич? Хотя кто знает, кому еще успели досадить иорданцы?

К субботе удалось договориться с коммунистами. Нас привезли в штаб-квартиру КПИ, где проходил очередной съезд партии. На стене возле входа висел портрет Владимира Ильича. Дипломата Алексея, который привез нас, иракские коммунисты принялись звать в компартию, но он ловко уклонился от этого, сказав, что дипломатам в партии вступать не разрешается. С собой у нас был мешочек с пионерскими значками, купленными по дешевке в России, чтобы раздаривать по дороге в качестве сувениров. Мы принялись вручать значки присутствующим, говоря, что это почетный нагрудный знак коммунистов России. Звездочки с Лениным тут же украсили лацканы высокопоставленных пиджаков. Перед нами образовалось даже что-то вроде очереди: желающих было больше, чем значков.

По мусульманским поверьям именно в пятницу наступит конец света.

После съезда коммунисты разъезжались по всей стране. Были и такие, что ехали в сторону иранской границы и могли нас подбросить. У наших новых друзей имелось официальное разрешение на ношение автоматов Калашникова и старенький бандитского вида «Джип Чероки» с забинтованным скотчем рулем.

Без происшествий мы доехали до Бакубы, где остановились на ночлег в местном штабе компартии. Там висели портреты Маркса, Че Гевары, и часы с серпами и молотами вместо цифр. Перед нашим появлением работники штаба увлеченно смотрели по спутниковому телевидению эротическое шоу. Но только мы переступили порог, хозяева посуровели лицами и переключили на новостной канал «Аль-Арабия», делая вид, будто их интересует только политика. В душевой штаба пирамидой стояли автоматы, а в задней комнате бессмысленной грудой лежала форменная одежда и обувь баасистских солдат, то ли сбежавших, то ли убитых. Раньше этот дом принадлежал социалистической партии «Баас», а теперь попал в руки коммунистов.

Вечером в сопровождении группы товарищей мы вышли прогуляться по городу. К нам непрерывно подходили какие-то люди и пытались завязать разговор. По словам наших сопровождающих, все они были коммунистами. Если так, то чуть ли не половина Бакубы состояла в компартии. По улицам периодически проезжали велосипеды с восемью зеркальцами заднего вида, разноцветными побрякушками, ленточками, гудочками и магнитолами, работающими от автомобильного аккумулятора. Под покровом ночи в городе нелегально продавалось спиртное — водка и пиво, прямо из багажников автомобилей.

Последний день в Ираке прошел благополучно, если не считать того, что коммунистический «Чероки» сломался, и остаток пути мы проделали на такси. На границе на нас набросилась стая соскучившихся по работе таможенников — в связи с войной переход не пользовался популярностью и зарастал желтоватыми пустынными лопухами. Мы тоже были рады таможенникам. Иракская авантюра благополучно подошла к концу, начиналась следующая — иранская.

Чероки — «цивилизованое» индейское племя в Северной Америке, имевшее свою конституцию и самый высокий уровень образования.

На попутных по стране аятолл

Увидев нас, иранский офицер с удивлением хмыкнул и повел за собой к желто-серому зданию. Двери были заперты на здоровенный навесной замок. Пограничник побренчал ключами, открыл двери, и мы оказались в шикарном зале ожидания. «О, вокзал для двоих», — сказал Юра. Стройными рядами стояли пустые кресла, блестели свежевымытые полы, красовались фикусы и прочая зелень в кадушках, а с потолка свисали телевизоры. Цивилизованный, европейского вида зал ожидания, где мы оказались совершенно одни. Пограничный переход практически не функционировал.

Некоторое время мы дожидались таможенников, наконец, наши вещи досмотрели, а паспорта проштамповали. Один из иранцев все пытался выяснить, нет ли у нас запрещенной к ввозу валюты, даже требовал показать бумажник. Я показал и за это поплатился. Таможенник заметил лежащие в бумажнике десять российских рублей, выхватил их и спрятал к себе в карман, сделав каменное лицо, будто так и надо. На уговоры вернуть деньги каменная маска даже не дрогнула.

Дорога от границы была пуста, но через несколько километров пешего пути мы обнаружили экскаватор и, пристроив в ковше рюкзаки, втиснулись в кабину к водителю. Мимо проплывали поля, сопки, военные части и водруженные на постаменты разбитые танки. Несколько раз мы пересекали армейские блокпосты, где данные о нас аккуратно вписывали в специальные журналы: национальность — русские, цель проезда через охраняемые территории — туризм, вид транспорта — экскаватор.

После иракских пятидесяти градусов иранские сорок ощущались прохладой. Выжженная солнцем пустыня отступила, и вместо нее появились деревья и кустарники. Стены домов украшали портреты Хомейни, Хаменеи и прочих аятолл. Кроме изображений духовных лидеров встречались зарисовки из жизни смертников-шахидов. Вот солдат с винтовкой и фотокарточкой имама Хомейни задумался о предстоящем бое. Пережить этот бой ему не суждено. А вот большие и печальные глаза подростка, совсем еще ребенка. Такими они были в тот момент, когда он отважно бросился со связкой гранат под танк, взрыв которого изображен рядом.

Фикус — родственник инжира, а также тутовника.

Аятоллы — влиятельные шиитские богословы.

Под вечер мы добрались до Исламабада (в мире существует несколько городов с таким названием). Попытались купить слив в лавке и натолкнулись на непонимание. Деньги в Иране называются риалы, а цены указаны в туманах. Туман — десять риалов, значит все цены надо умножать в десять раз.

Ночь провели в палатках, а на следующий день приехали в Керманшах, столицу провинции. Здесь мы надеялись продлить нашу дорогостоящую и, увы, краткосрочную транзитную визу. От жары сильно хотелось пить. Мы заметили парня пьющего воду из поливального шланга. «Там, где пьют местные, вода безопасна», — решили мы и начали пить эту воду. Вокруг собралась толпа людей. «Там, где пьют белые иностранцы, вода хорошая», — подумали люди и тоже стали пить воду из шланга.

В иммиграционном участке «атпо хориджи» нам отказались продлить визу, ссылаясь на то, что у нас есть еще шесть неиспользованных дней. Дескать, когда останется один, тогда и приходите.

Юра отправился искать банк, чтобы поменять деньги, а я остался караулить рюкзаки. Иранцы, проходящие мимо, поглядывали на скучающего иностранца с любопытством, но не останавливались — стеснялись. Однако стоило передо мной задержаться какому-нибудь бродячему торговцу, как рядом останавливались два-три зеваки, потом еще пять-шесть. Через минуту улица оказывалась запружена любопытствующими, а вновь подходящие пытались узнать что происходит, и присоединялись к толпе. В определенный момент появлялась полиция и всех разгоняла, бросая строгие взгляды на меня и требуя «больше так не делать». Несколько минут проходило в спокойствии, прохожие шли мимо, но потом вновь останавливался кто-нибудь, и тут же со скоростью горной лавины вокруг вырастала толпа. Опять появлялся полицейский, на этот раз новый, и просил всех разойтись… Так повторялось несколько раз, пока не вернулся Юра, и мы не продолжили свой путь.

В Тегеране зашли в российское консульство, чтобы узнать, какие российские организации присутствуют в городе, и обратиться к ним. И еще надеялись получить рекомендательное письмо (подтверждающее наше гражданство) для консульства Пакистана.

Иранский язык «фарси», то есть «персидский», почти идентичен таджикскому.

Скорость снежных лавин в горах достигает 200 км/ч

Вице-консул Валерий Голованов принял нас радушно, не стал держать на улице, а провел к себе, расспросил о проблемах и предупредил о многочисленных опасностях подстерегающих нас в Иране. После Ирака местные опасности выглядели не слишком устрашающе, тем не менее, нам пришлось подписать бумагу, в которой мы указывали свой маршрут и подтверждали, что об опасностях осведомлены. После этого консул подготовил письмо для пакистанских коллег и отправился договариваться насчет нашего размещения. Ему удалось устроить нас в русскую православную церковь, находящуюся в Тегеране еще с дореволюционных времен.

Настоятеля в церкви не было, он уехал по делам в Санкт-Петербург, а работавшая на подворье молодая женщина не знала, что с нами делать. Не селить же в церковном доме без разрешения? Мы заверили, что можем переночевать в палатке во дворе.

Нас оставили, даже разрешили пользоваться кухней и потрясающей церковной библиотекой. Там были дореволюционные фолианты, длинные ряды энциклопедий на любые темы — по медицине, юриспруденции, естествознанию. Первое издание Брокгауза и Евфрона, книги девятнадцатого и даже восемнадцатого века, диссидентские книги, запрещенные в советское время и редкие до сих пор в нашей стране. Когда-то церковь была очень богата. Белоэмигранты, сбежавшие от советской власти, часто завещали свои деньги и имущество церкви. Нечистые на руку церковные старосты разворовали значительную часть этих богатств, но книги сохранились, продать их в Иране было практически невозможно.

На следующий день мы отправились в консульство Пакистана. Хмурый чиновник открыл тетрадь, где были расписаны расценки на консульские услуги для разных национальностей. Цена визы для русских — сто долларов! Дороже только для граждан Танзании — двести. Консульские работники уверили нас, что стоимость российской визы для пакистанцев такая же. (Это неправда — например, в Карачи российская виза для пакистанцев на тот момент стоила лишь 60 долларов). Немцы, получавшие визу вместе с нами, заплатили по тридцать. Уныло порадовавшись, что мы не танзанийцы, раскошелились на консульский сбор. Паспорт с новенькой наклейкой можно было забрать через несколько часов. Хорошо еще, что разрешили въезд на месяц, а не недельный «транзит».

Танзания — союз двух бывших африканских колоний — материковой Танганьики и островного Занзибара.

Заодно мы попытались сделать и афганскую визу, но афганцы тоже потребовали «рекомендательное» письмо от российского консульства: «Мы вас не знаем — может быть, вы едете в нашу страну с террористическими целями. Принесите справку, что у вас таких целей нет». К несчастью, мы не приготовили письмо к афганцам заранее. Звонок в российское консульство ничего не дал, вице-консул куда-то уехал по делам.

Времени оставалось мало, транзитная иранская виза потихоньку «сгорала», а продлить ее в Тегеране было невозможно. Поэтому мы решили отправиться в святой город Кум, чтобы продлить визу там и навестить нашего знакомого Антона Веснина, изучающего в Иране основы ислама. На учебе настояли его родители. Они, правда, имели ввиду более традиционное высшее образование. Но Антон, спасаясь от службы в армии, уехал путешествовать автостопом на Ближний Восток, случайно остановился на ночлег в иранском медресе и… остался там учиться. Жил в общежитии, получал небольшую стипендию.

Мы приехали в Кум под вечер. Из координат Антона у нас был лишь номер телефона медресе Аль-Махди. Зашли в ближайший ресторан, чтобы позвонить оттуда. Узнав, что наш друг учится в медресе, все посетители ресторана принялись помогать в поиске русского «талиба». Наконец, адрес медресе был найден. Один из посетителей ресторана посадил нас в машину и отвез в училище, где в ожидании Антона нас чудесно приняла русскоязычная община.

«Талиб» — на арабском означает «студент».

Ибн Сина — средневековый персидский врач, философ, поэт, математик, астроном и инженер.

Студенческая жизнь Антона складывалась неплохо. Он учил фарси, арабский и религиозные догматы. Даже создал Интернет-сайт, посвященный исламу. Родители Антона со временем смирились с выбором сына. Неплохое образование, если подумать. Преподавание ведется персональными учителями, либо в малых группах. Обучение, проживание и питание — бесплатно! Немудрено, что сюда приезжают учиться мусульмане со всего мира. Студенты штудируют древние фолианты, изучают философию, логику, мистику, историю религии, медицину и многое другое. Знакомятся с трудами Ибн Сины (Авиценны) и других древних мудрецов. Эффективность традиционных методов лечения в некоторых случаях многократно превосходит современные методы. Кроме того, ортодоксальный ислам не запрещает заниматься спортом и изучать современные науки — программирование, веб-дизайн. Каждый студент сам выбирает дисциплины, которые ему интересно изучать. Многие так и остаются жить в медресе — становятся учителями. Раз в два года студент может съездить на каникулы домой. Дорога оплачивается за счет медресе. Те же, кто хочет видеться с близкими каждый год, вынуждены перед поездкой обходить офисы коммерческих фирм, собирая подаяние. К студентам религиозных училищ относятся уважительно, и, как правило, в помощи не отказывают.

На следующий день мы отправились в «атпо хориджи». Там нам предложили продлить визу на месяц всего за несколько долларов. Мы побежали в банк, заплатили пошлину, заполнили анкеты, прицепили скрепками фотографии, приложили паспорта. Но когда дело почти было сделано, полицейский полистал паспорт и сказал: «А вообще-то, мы транзитные визы не продляем!», отцепил фотографии, порвал анкеты и вернул паспорта. У нас оставалось только два дня чтобы покинуть Иран. До пакистанской границы было больше полутора тысяч километров, а за один просроченный день в Иране полагалось судебное разбирательство, штрафы и даже, как рассказывали, тюремное заключение. А мы-то надеялись пожить в Куме, пообщаться с настоящими аятоллами, больше узнать об Иране и об исламе. Наши новые друзья из медресе даже придумали нам специальную культурную программу… и вот, нужно уезжать.

Собрав рюкзаки, мы помчались на трассу, исполненные решимости ехать день и ночь, чтобы успеть выехать из Ирана. Следующие сутки запомнились лишь мельканием пейзажей за окнами. Мы сделали небольшую остановку лишь в городе Бам, где находилась грандиозная крепость, охранявшая Великий шелковый путь, одна из самых больших в мире. Высоченные стены, башни, жилые дома, мечети — все из глины. Величественно, но ненадежно. Почти сразу после нашего посещения (в том же году) 2,5-тысячелетняя крепость была разрушена землетрясением.

Во время землетрясения 2003 года пострадало около 80 % зданий и сооружений крепости Бам.

Остаток времени мы провели в дороге. Вспоминаются иранские автобусы. Их борта были украшены забавными надписями типа «Beautiful bus» (красивый автобус) или «Hello, mister!» (здравствуй, товарищ). А еще встречались грузовики с многозначительной надписью God на лобовом стекле. Это просто «Аллах» по-английски, но все равно выглядит странно, особенно в сочетании с надписями «рыба», «хлеб» или «огнеопасно» на бортах.

В небольшом городке мы зашли в магазин, чтобы купить еды. Темнолицый и узкоглазый молодой продавец задал традиционный вопрос: «Where are you from?» («Откуда вы?») Я пошутил: «Из Китая». «Здорово!» — обрадовался парень, — «А я афганец. Но мой отец был родом из Китая. Так что, возможно, мы родственники!»

До приграничного Мирджаве нас подвез практикующий доктор. Он был диссидентом и мечтал куда-нибудь уехать из Ирана. В Европу, Америку или на худой конец в Россию. Доктор Назари посетовал, что приграничные с Пакистаном районы опасны, и даже показывал нам потенциальных бандитов, когда мы проезжали мимо них. Вместе с женой и дочкой доктор ехал отдыхать в какой-то местный заповедник. Он предложил поехать с ними, и мы согласились, надеясь, что время до пересечения границы у нас еще есть. «Заповедником» назывался водопад в горной пещере. К водопаду съезжались многочисленные отдыхающие, в том числе и небольшие группы молодых людей с автоматами Калашникова. «Это наркоторговцы», — пояснил Назари. — «Оружие им нужно чтобы отстреливаться от полиции».

Мы зашли в пещеру. Вода нескончаемым дождем лилась прямо из камней. Через несколько десятков метров пещера стала сужаться, пока не превратилась в щель. Самые смелые иранцы, включив карманные фонарики, полезли в щель, и мы, конечно, тоже. Наползавшись по каменным лабиринтам и промокнув насквозь, мы выбрались из этого природного «аквапарка» на свежий воздух.

Под вечер мы добрались до приграничной зоны. Немного не уследили за временем, а на ночь таможня закрывалась. Но до закрытия оставалось еще полчаса. Мы бежали вдоль длиннющих заборов, надеясь успеть в закрывающийся на наших глазах проход в счастливый и свободный Пакистан. На этой стороне нам теперь грозила иммиграционная тюрьма.

В XVI–XVIII веках в Европе диссидентами назывались представители иных ветвей христианства по отношению к официальным (католической или англиканской).

Торопились напрасно, иранские таможенники ушли домой раньше обычного — пятница, святой для мусульман день. От другой страны нас отделяло десять метров и два железных забора. В волнении мы стали кричать пакистанцам, чтобы те открыли свои ворота, а уж иранские мы бы перелезли. Но пакистанские пограничники не поддержали эту идею, несмотря на наши уговоры.

Седьмой день транзитной визы кончался сегодня, а завтра начинались проблемы: штраф, тюрьма, отсечение голов и пожизненное закрытие визы — страшилки, которыми нас пугали местные жители. В глубоком пессимизме мы подумывали переименовать нашу экспедицию в Проект «Неизвестные тюрьмы мира»!

Побродив по окрестностям таможни, мы обнаружили глиняный заборчик, отделяющий Иран от Пакистана, примерно в метр высотой, да еще и с проломом посередине. Заборчик никто не охранял. На той стороне бродили люди, бегали собаки, фырчали автобусы — обычная сельская жизнь. Нам очень захотелось шагнуть в пролом, но было нельзя. Отсутствие въездных штампов могло бы создать проблемы на выезде из страны.

Проведя тревожную ночь, утром на КПП мы были первыми. Таможенник мельком взглянул на паспорта и поставил выездные штампы. «Не заметил!» — облегченно вздохнули мы, и пошли в Пакистан.

Латинское слово «pessimus» означает «наихудший».

Душа Пакистана

Несмотря на раннее утро, на пакистанской стороне уже толпились люди, но нас, как иностранцев, пропустили без очереди. Таможенные формальности не заняли много времени, и мы оказались в новой стране. Вокруг таможни был грязный каменистый пустырь, на котором паслись овцы и валютные менялы. И те, и другие с пристальным интересом глядели на нас.

В ближайшем поселке мы с Юрой купили лимонад в лавке. Выпили и стали искать, куда выбросить пустую пластиковую бутылку. Видя наши затруднения, продавец отобрал у нас бутылку, да и бросил на землю прямо перед входом в свою лавку. Найти в Пакистане урну — нелегкое задание даже для Шерлока Холмса, но местные жители такими поисками не озабочены.

В поселке мы познакомились с главной достопримечательностью Пакистана — его грузовиками. Это одно из удивительных творений человеческих рук. Не зря их называют «Душа Пакистана». В этой стране могут позабыть обо всем, относиться халатно к любой работе, но в украшение грузовиков пакистанцы вкладывают душу.

Трудно найти две одинаковые машины — каждая уникальна. Кабина и борта типичного пакистанского грузовика декорированы росписью, мозаикой, аппликацией и надписями на урду, арабском или английском. На крыше кабины штыри-антенны с бантиками, иногда флюгера. Капот и крылья отполированы и украшены узорными металлическими накладками. По периметру кузова прикреплены нарезанные из фольги ленточки, металлические цепочки, колокольчики и даже птичьи перья. Кабина увеличена с помощью деревянных пристроек и таких же дверей. Разукрашенные двери с маленьким окошечком без стекла могут открываться наружу или вбок, как в купе поезда. Снаружи на них навешивается навесной замок, а изнутри обычный оконный шпингалет. На крыше кабины, как правило, находится деревянная надстройка, расширяющая кузов.

По книге, Шерлок Холмс два года провел в Тибете, после чего отправился путешествовать по Персии. Очень вероятно, что для этого ему пришлось пересечь Пакистан.

В грузовик можно уложить столько груза, сколько, по мнению владельца, он выдержит. Поэтому гора перетянутых веревками товаров может выступать далеко за края кузова. Движущиеся по трассе тяжело груженые дворцы на колесах представляют собой сюрреалистическое зрелище. Каждый водитель гордится своим грузовиком и с удовольствием дает его фотографировать. Обделенный же вниманием иностранного фотографа шофер расстраивается, и даже становится жертвой насмешек более удачливых коллег.

Вглубь страны мы отправились в кузове пикапа. Путь был долог, а палящее солнце утомительно. От вредного ультрафиолета Юру защищала панама, а мне один из водителей подарил головной платок. Я намотал его как чалму и стал похож на моджахеда. Дорога была приличная, асфальтовая, вдоль нее на равном расстоянии друг от друга лежали яркие белые камни примерно одинакового размера — светоотражатели.

Проезжали мимо поля, на котором часто и беспорядочно в песок были воткнуты длинные деревянные палки — местное кладбище. Камни и палки — универсальный материал, всегда под рукой.

Иногда в пустыне попадался выложенный из камней на песке квадратный силуэт — мечеть. Местные жители, не имея возможности выстроить полноценное здание, лишь обозначают на песке его контур с куполами и минаретами. Аллах и так поймет и будет милостив.

Наш пикап подобрал в пустыне еще одного пассажира, и высадил через пару десятков километров. Пакистанец направился к домику, одиноко стоящему посреди бескрайних песков. Домик в полтора метра высотой, был сложен из крупных круглых камней, а крыша из веток. Квадратным силуэтом была пристроена «мечеть». Что еще нужно для полноценной жизни?

Впереди показался пост полиции, и водитель, не долго думая, повернул в пустыню, в объезд. В песках уже была накатана глубокая колея. Мало кто из водителей стремился к встрече с представителями власти. Отрезок асфальтовой дороги возле поста, казалось, вообще был затянут паутиной. Несколько минут мы тряслись по песчаным колдобинам, а потом вновь выехали на трассу.

Моджахед — воин джихада, священной войны за исламскую веру.

Арабское слово «манара» означает «маяк» и родственно ивритскому «менора» («светильник»).

Дорога бежала дальше, замысловато изгибаясь, а каменистая прежде пустыня сменилась совсем уж песчаной. Здесь ветер играл барханами, закидывая мелкой светло-желтой крупой асфальтовую дорогу. Неподалеку показался столб песчаного смерча. Гигантская воронка невозмутимо покачивалась на одном месте, раздумывая, стоит ли отправиться на экскурсию в ближайший населенный пункт или просто утихнуть самой собой.

Иногда дорогу пересекали железнодорожные пути. В таких местах не было семафоров и шлагбаумов, а лишь стоял щит с надписью «Danger! Cross at your own risk» («Опасно! Пересекайте на свой страх и риск»). Хотя вероятность риска была сильно преувеличена: поезда на этих дорогах — не частые гости.

В небольших городках над крышами домов развевались флаги — зеленые государственные и черно-полосатые — ортодоксального ислама. На зеленых флагах был изображен полумесяц, но иногда и другие картинки, например портрет основателя Пакистана Мухаммада Али Джинны или изображение Микки Мауса. Полосатые флаги вывешивали исламские фундаменталисты, ратующие за облачение буйных демократических свобод в смирительную рубашку законов шариата. На заборах и стенах домов встречалась аббревиатура BNP, Национальная партия Белуджистана. Особенно впечатляла эмблема этой партии — окровавленный топор. Белуджистанские националисты добиваются отделения провинции от Пакистана, которое если и произойдет, вряд ли будет бескровным.

Высадившись в одном из городков, мы решили поужинать. У нас остался последний из американских саморазогревающихся военных пайков MRE, захваченных нами в Ираке. Уселись на кровать в местном общепите. Вместо столов там были кровати, на которых можно было есть сидя или лежа. Для владельца заведения удобно: днем — ресторан, ночью — гостиница.

Пока кипятили воду для чая, вокруг собрались зеваки, длиннобородые, в просторных белых рубахах и шароварах, в черных жилетках и с чалмами на головах. Я решил подшутить над ними: достал из рюкзака американский пакет пакет с химическим реактивом, положил внутрь упаковку с едой, налил воды из бутылки и, закрыв пакет, сунул его в картонную упаковочную коробку. Бородачи удивленно придвинулись поближе. Тут из упаковки повалил пар. «Держи!» — крикнул я и сунул дымящуюся вибрирующую коробку ближайшему дядьке. Тот испуганно отскочил в сторону, остальные бросились врассыпную. Бомба!!! Взрыва, конечно, не было. Но еще долго смущенные пакистанцы не решались потрогать странную самовозгорающуюся коробку.

Лучший вариант укрытия от сильного смерча — подземное убежище или пещера.

Согласно шариату, наказание за употребление алкоголя — 80 ударов плетью.

Местные жители были забавными. Грозный душманский вид сочетался у них с радостными открытыми улыбками и трогательным, почти детским, любопытством. Некоторые старики красили бороды и волосы в рыжий цвет, чтобы скрыть седину и сохранить надежду на повторную женитьбу. Почти все пакистанцы обожали фотографироваться и при появлении камеры выстраивались рядком и начинали позировать.

Заночевали на окраине того же городка. С наступлением темноты заголосил муэдзин, созывая верующих на молитву. Вот только голос почему-то был женский или даже детский. Странно, разве могут быть женщины или дети муэдзинами?

На другой день мы въехали в Кветту, столицу Белуджистана и первый крупный пакистанский город на нашем пути. Именно здесь, по слухам, скрывался Усама Бен Ладен и прочие члены «Аль Кайды». Город не казался опасным или недружелюбным. Напротив, встретил нас улыбками, приветственными возгласами и приглашениями зайти на чай. По улицам Кветты носились трехколесные моторикши, ревели автобусы с сидящими на крышах и висящими гроздьями в дверях пассажирами. Двигались телеги запряженные ослами, быками и верблюдами. В канавах с зеленой от грязи водой плескались детишки. Восточный хаос и неразбериха, неповторимый средневековый колорит. Как-то я видел по телевизору рекламу туристических путевок в современную, цивилизованную Малайзию. Рекламный слоган гласил: «Малайзия — настоящая Азия». А мне все-таки кажется, что настоящая Азия — это Пакистан!

Гостеприимство в Белуджистане исключительное. Зашли в Интернет-кафе, и в оплату вручили хозяевам доллар. Хозяева взяли доллар, посчитали на калькуляторе курс и дали на сдачу несколько рупий. Потом предложили выпить чаю. Мы согласились, и вслед за чаем появилась еда. А после обеда хозяева вернули наш доллар — путешественникам он нужнее.

Словом «душман» (на языке дари означает «враг») афганские власти называли вооруженных мятежников.

Вместо пения муэдзина в некоторых странах для призыва мусульман на молитву использовали звук гонга, барабанный бой, горящую лампу или подъем знамени.

В другой раз мы мы заглянули в лавку, чтобы попросить воды и протянули хозяину пустую двухлитровую бутылку из-под кока-колы. Показали жестами: «вода», «пить». Хозяин кивнул, передал бутылку мальчишке и что-то сказал. Мальчишка убежал, а нас пригласили пройти внутрь, в тень и отдохнуть. Это было кстати, мы совсем взмокли от ходьбы по жаре. Пока паренек отсутствовал, нас угостили арбузом и фруктами. Через пять минут появился запыхавшийся гонец и протянул нам… новую запечатанную бутылку кока-колы. Это был подарок, хозяин выглядел очень довольным, полагая, что угадал пожелание гостей.

Зашли в хозяйственный магазин, чтобы купить тюбик клея, и нам тут же его подарили.

Именно здесь в Белуджистане, в непосредственной близости от афганской границы, в свое время базировались лагеря душманов, моджахедов, талибов и прочих наемников, боровшихся против советского влияния в Афганистане. Победив коммунистов в чужой стране, пакистанцы, похоже, построили что-то вроде коммунизма у себя.

Покинув Кветту, мы двинулись на юг в сторону Карачи. Автостоп давался легко, ждать не приходилось, а народ попадался общительный и жизнерадостный. К концу дня мы устроились на ночлег в Калате в яблочном саду, куда нас пригласили его владельцы. Это был большой сад, им владела одна семья на протяжении четырех поколений. Яблоки вырастали крупные, с голову младенца, и очень сладкие. Как бы книжно это не звучало, но их вкус действительно напоминал вкус меда.

За садом располагалось деревенское кладбище. Могилы — продолговатые холмики с установленными на них камнями. Два камня для мужчин, три — для женщин. По мусульманским традициям, чрезмерные почести мертвым не нужны. Даже хоронят мертвых не в гробах, а в саване. Один холмик был обнесен невысокой оградкой. Это означало, что здесь лежал шейх, духовный учитель, почитаемый потомками.

Самое большое яблоко в мире, выращенное человеком, весило 1,85 кг.

На следующий день мы добрались до Хосдара, где неожиданно нас пригласили на загородную дачу, принадлежащую правительству Белуджистана. Там планировалась вечеринка, посвященная женитьбе сына одного известного и уважаемого доктора. Быть доктором в Пакистане очень престижно, а свадьба — одно из самых значительных событий в жизни мужчины, поэтому вечер был подготовлен на славу. Среди приглашенных гостей были два экс-премьера Белуджистана, наследный принц Калата и множество докторов со всей провинции. Присутствовали только мужчины, из чего мы решили, что это все-таки не сама свадьба, а «мальчишник», предшествующий ей.

На траве в саду были расстелены длинные полосы ткани, заменявшие столы и стулья одновременно. На углях томились жареные индейки, рядом готовили плов в огромном казане. Гости прибывали и рассаживались рядами, скрещивая ноги по-турецки. Каждый новый гость здоровался с присутствующими. Пакистанцы были одеты примерно одинаково: в длинные белые рубашки и белые же штаны. Разница в социальном положении проявлялась лишь в том, сколько человек подало руку вновь прибывшему гостю. Малоизвестные и малозначительные гости ограничивались кратким приветствием и норовили сразу сесть к «столу». Важные и высокопоставленные гости здоровались долго, обнимались и целовались друг с другом, оглашая сад громкими приветственными возгласами. Сама вечеринка не заняла много времени. Гости смели угощение, распрощались друг с другом и укатили по своим делам. Кто на джипе с охранниками, а кто на стареньком мопеде.

Мы же уехали из Хосдара на огромном грузовике. Разукрашенный красавец вез помидоры в Карачи и согласился захватить и нас. На вершине самоходного небоскреба, составленного из коробок с помидорами, было вполне комфортно. Сверху открывался шикарный вид, а лица обдувал приятный ветер. Встречные машины радостно сигналили, а их пассажиры приветственно махали нам руками. Мы махали в ответ.

Путь до Карачи был неблизкий. Пока мы ехали, пейзаж обновлялся несколько раз. Пустынная степь сменялась цветущими садами, сады — рисовыми полями, за ними появлялись горы, потом вновь пустыни. Встречались и деревни из глиняных домов. Люди здесь жили также как тысячу лет назад. Мужчины пасли скот, женщины шли по своим делам, неся на головах кувшины с водой.

Стемнело. В Карачи мы рассчитывали приехать утром, поэтому нам оставалось ночевать прямо на вершине движущегося грузовика. Мы разложили спальные мешки и привязали себя веревками к грузовику, чтобы не свалиться во сне. Я для верности придавил себя лежащей запасной шиной. Мирное урчание мотора, теплый ночной ветер и плавное покачивание унесли нас в мир сна.

Округлое дно казана позволяет еде нагреваться гораздо быстрее, чем в плоской посуде.

За два часа до рассвета мы прибыли в Карачи на оптовый продовольственный рынок, расположенный на окраине города. Несмотря на раннее время, рынок работал, и был переполнен посетителями. Здесь розничные продавцы покупали фрукты и овощи, готовясь к очередному торговому дню. Электричества не было, а свет сотен керосиновых ламп, придавал месту почти мистическую атмосферу. Пробравшись через торговые ряды, мы вышли на дорогу.

Первое впечатление от города было пугающее. Бродящие в темноте сутулые тени при ближайшем рассмотрении оказывались жутковатыми нищими, с которыми совсем не хотелось иметь дела. Возле одной из лавок нас обступили местные пролетарии, предлагавшие помочь нам «найти дорогу». Их лица и одежда, были черны от грязи и машинного масла, а зубы красны от жевательного табака. Лишь глаза ярко и безумно блестели в темноте. Собравшиеся вокруг нас были похожи на зомби из американских фильмов ужаса, и мы постарались поскорее скрыться от незваных «помощников». Город просыпался на наших глазах. Люди, лежащие на тротуарах, газонах и лавках вставали и потягивались. Замечая нас, нищие беззубо улыбались и тянули руки за подаянием. Истощавшие женщины показывали неприличные жесты, предлагая нам неизвестно что — гадать на эту тему не было желания. Переступая через груды мусора и кучи навоза, мы добрались пешком до центра города, а оттуда до российского консульства. Неподалеку находилась гробница мусульманского святого, а вокруг гнездились дервиши и прокаженные, ожидающие от давно умершего святого бесплатной благодати. Возле самого консульства нищих не было. Зато были охранники, вооруженные ружьями. В консульстве нас приняли замечательно. Пожалуй, это было самое гостеприимное российское консульство из всех, что я видел. Его работники оказались милыми и дружелюбными людьми. Нас поселили в гостевую квартиру. Вечером жители консульского городка, включая детей и самого генерального консула, собрались, чтобы послушать рассказ о наших приключениях. После выступления, к нам подошел директор Российского культурного центра и предложил выступить у него, а также на географическом факультете в Университете Карачи. Мы с удовольствием согласились.

Керосин используется в качестве авиационного и ракетного топлива.

Дервиш — бродячий нищий, аскет. В отличие от монаха, дервиш может жениться и иметь дом.

В зале университета Карачи собралось около трехсот человек. Мы показывали фотографии на большом экране и рассказывали о наших приключениях. О приезде «известных российских путешественников» даже сообщили в новостях на местном ТВ-канале.

Днем Карачи выглядел веселее, чем ночью. Если смотреть из окна консульского автомобиля, то город даже казался современным и цивилизованным. Вот только было слишком много полиции вокруг, экипированной, словно для боевых действий — автоматическим оружием и бронетехникой. В городе постоянно проходили стычки на этнической и религиозной почве, да еще кто-то периодически пытался взорвать американское посольство.

На дорогах Карачи царил привыч ный для Пакистана хаос. Машины громко сигналили, подреза ли друг друга, толкались, ехали по встречной. Почти все они были помяты или поцарапаны. В Пакистане не принято включать «поворотники», водители показывают поворот руками, высовывая их из окон. На одном инкассаторском броневике даже было написано «Руками не сигналим!» — бронированные окна не открывались, и водителю приходилось пользоваться лампочками.

На многих монументах был выбит девиз Пакистана: «Единство, Вера, Дисциплина». Уж где-где, а в Пакистане не пахнет ни единством, ни дисциплиной. Да и вера у каждого своя и различается даже в рамках официально провозглашенного ислама. Пакистан сотрясают военные перевороты и прочие катаклизмы, как будто многострадальная земля заслужила гнев небесных сил.

К нашему приезду у берегов Карачи затонул нефтяной танкер. Нефть разлилась по воде, и над городом, особенно в прибрежных районах, было трудно дышать. С крыши нашего дома в консульском городке был хорошо виден этот танкер переломившийся пополам. Морское побережье оцепила полиция и не давала никому приближаться к воде, за исключением нищих, частных владельцев картонно-тряпочной недвижимости на берегу.

В Древней Греции хаосом называли «раскрывшуюся бездну», из которой вышли боги.

Во время выступления в Российском культурном центре мы познакомились с русскоязычным пакистанцем, решившим отправиться с нами автостопом в Хайдарабад. Что ж, втроем веселее.

Путь до Хайдарабада занял несколько часов. Город оказался шумным и неблагоустроенным. Пешеходные тротуары отсутствовали. По улицам без всяких правил движения перемещались грузовики, автобусы, трехколесные мотоколяски, верблюды, ослы, коровы и велосипедисты. Даже двухколесные транспортные средства были чрезмерно нагружены: на некоторых мопедах ехало по шесть человек одновременно! Шел дождь, вода рекой заливала проезжую часть. Высоченные мусорные кучи громоздились посреди дороги, и машинам приходилось объезжать их. Хождение по городу напоминало сцены из приключенческих фильмов — опасность грозила со всех сторон одновременно: увернешься от мотоцикла — врежешься в корову. Вдоль дорог шла оживленная торговля. Продавали всякое барахло, например, посуду сделанную из старых автомобильных покрышек. По словам нашего нового знакомого, в Хайдарабаде находится самый длинный в мире базар, его длина — четыре километра.

Существует легенда о том, что князь Потемкин выстроил бутафорские деревни вдоль дороги императрицы.

Месяцем раньше в город приезжал президент Пакистана Первез Мушарраф. К приезду высокого гостя глава города приказал дополнительно расковырять дороги и разрушить то, что не успело разрушиться само, а потом возил президента по жутким трущобам и колдобинам, показывая как беден Хайдарабад, и как нуждается в дополнительном финансировании. «Потемкинские деревни» наоборот! Гуляя по городу, мы зашли в одну из мечетей, особо почитаемую. Здесь хранились отпечатки рук мусульманского святого имама Али, родственника пророка Мухаммеда. Отпечатки якобы обладали целительной силой, поэтому в мечеть приходили лечиться бесноватые. Они лежали вповалку, держась руками за решетки и другие выступающие части мечети. Некоторые молчали, других раздирали на части шайтаны, заставляя кричать, трястись и дергать конечностями. Одна женщина носилась по мечети и ревела басом. Во дворе росло священное дерево, чьи корни были мертвы и лежали на камнях, а крона чудесным образом зеленела. Возле входа в мечеть сидели музыканты и играли веселые мелодии, а двор был засыпан лепестками роз, принесенных в подарок верующими.

Из Хайдарабада мы уезжали при помощи местных полицейских, подсадивших нас на грузовик. От города шла асфальтовая дорога, построенная совсем недавно. Фанерный щит возле нее гласил: «Лучше поздно, чем никогда. Национальное управление автодорог».

Теперь наш путь вел на север из провинции Синд в провинцию Пенджаб. По дороге мы заехали в Хараппу — крупнейший город бронзового века. Многие нам говорили, что нельзя побывать в Пакистане и не посетить Хараппу. Никакого впечатления она на нас не произвела. Прилизанные для туристов невзрачные руины, как расчесанные на пробор несколько волосинок на лысой голове. Камни 5-тысячелетнего города растащили при строительстве британской железной дороги в начале века. Бесценного исторического наследия как раз хватило на двадцать километров путей. Что действительно удивило, так это бильярд, стоящий в близлежащей деревне. Откуда он там взялся — непонятно. Такая бедная деревня, жители ходят в лохмотьях, и надо же — бильярд!

Ближе к Лахору попадались поселения, в которых люди жили в шалашах или тряпичных палатках. Они напоминали нищих, но бедными не были, владея огромными стадами верблюдов. Тысячи пасущихся на равнине горбатых гигантов — невероятное зрелище.

Дорога от Лахора до Исламабада — шикарный автобан с забавными дорожными знаками. Например, нам встретился красный треугольник «Осторожно, дикие черепахи». Дорогу действительно переползали черепахи, а иногда игуаны, не меньше метра длинной.

В Исламабаде мы остановились в корпункте ИТАР-ТАСС. Нас хорошо приняли и даже организовали встречу со студентами университета Каид-и-Азама имени Мухаммада Али Джинны.

В разговорах и встречах, мы почти не видели самой столицы. Запомнился лишь памятник на окраине города, посвященный первому ядерному испытанию, проведенному Пакистаном в 1998 году. Чуть позже мы увидели и памятники ракетоносителям «Шахин» и «Гаури». Пакистан — ядерная держава, чем гордится, и чем пугает соседнюю Индию. Но об этом нужно рассказать отдельно.

Бронзовый век начался 6 тысяч лет назад и 3 тысячи лет назад сменился железным.

Миссия мира, или как мы мирили пакистанцев и индийцев

В свое время Пакистан был отколот от Индии англичанами, сумевшими поссорить мусульман и индусов и таким образом решить сразу несколько геополитических задач. Во-первых, ослабить свою бывшую колонию, лишив ее возможности стать новой сверхдержавой. Во-вторых, создать непроходимую буферную зону между стремящимися друг к другу Индией и СССР. Ну, и в третьих, оставить себе право вмешиваться во внутренние дела Индии и Пакистана в качестве «беспристрастного арбитра».

Что хорошо для политиков, оказалось катастрофой для населения Индии. Раскол сопровождался волнениями, погромами, убийствами и вынужденным переселением огромных масс людей, потерявших работу, дом и единую на всех страну.

С годами напряженность между двумя странами только возрастала — несколько раз Пакистан и Индия схватывались из-за спорного штата Кашмир и истоков гималайских рек. Отношения еще усложнились, когда Индия и Пакистан получили ядерное оружие. Индии в этом помог СССР, а диковатому мусульманскому Пакистану — Китай. Последняя сделка стала возможна с фактического одобрения англоязычного мира, не желавшего чрезмерного усиления одного из соперников, тем более склонного к дружбе с Советским Союзом.

И в Индии, и в Пакистане государственная пропаганда рисует образ врага-соседа в самых черных красках. На этом фоне не так легко мирить две страны, убеждая их граждан, что и там, и там живут хорошие люди, и самое лучшее для Пакистана и Индии — объединиться вновь, тем более, что мусульман в Индии до сих пор проживает не менее 20 процентов.

Не могу сказать, изменила ли наша «миротворческая» деятельность хоть что-то в Пакистане, но мы решили не сдаваться и продолжить ее с другой стороны границы — в Индии. К счастью для нас, граница, часто закрывающаяся на время очередного конфликта, в этот раз была открыта, и мы благополучно ее пересекли.

Кашемир — изделия из пуха козы, традиционно производимые в Кашмире.

У меня были особые причины волноваться. В российском консульстве в Карачи я получил новый паспорт взамен старого, в котором закончились свободные страницы. Старый паспорт был аннулирован, и его лицевую страницу наискосок рассекал соответствующий жирный штамп. Но индийская виза стояла именно в старом паспорте, поэтому на границе могли возникнуть проблемы.

— Что означает этот штамп? — приподнял бровь индийский пограничник.

— Это означает «действительно», — не моргнув глазом, ответил я. Пограничник не стал возражать и пропустил нас в страну.

Первый же день в Дели был омрачен небольшим происшествием. На улице к Юре подскочил индус и закричал:

— Мистер, позвольте почистить вашу обувь!

— Не надо, — протестующе поднял руку Юра.

— Надо, надо, мистер! Посмотрите, у вас на туфлях дерьмо! Юра посмотрел вниз — и действительно, его сандалии были испачканы чем-то неаппетитным. Пришлось согласиться на услугу уличного чистильщика. Индус махнул пару раз щеткой, после чего заломил за свою работу несусветную цену. Юра заплатил бродяге в десять раз меньше запрошенного, а от возмущенных воплей просто отмахнулся. Придя в гостиницу, мы открыли путеводитель и прочитали: в Дели следует опасаться мошенников, чистящих обувь и требующих за это непомерные деньги, при этом они сами пачкают туфли прохожим при помощи специального «дерьмопистолета».

Происшествие не повлияло на наши грандиозные планы, и в индийской столице мы подошли к вопросу борьбы за мир масштабно. Выступили в Делийском университете и в университете Джавахарлала Неру, организовали цикл лекций в индийских школах. Рассказывали о России, о странах, где побывали, о пакистанцах.

В Российском культурном центре в Дели нашу фотовыставку открыл специально приглашенный индийский министр. Выставку приурочили к пятнадцатилетней годовщине федерации клубов индо-российской дружбы. Министр вручил нам с Юрой дипломы и памятные медали «за вклад в дело индороссийской дружбы» и заверил, что если бы не возраст и высокая должность, то бросил бы все и поехал с нами.

Джавахарлал Неру— первый премьер-министр Индии.

Время, проведенное в Дели, не прошло даром — нам удалось найти спонсоров. И хотя мы не заработали денег, зато приобрели велосипеды для продолжения пути. Первым спонсором оказались дети из школы при российском посольстве. Они разрешили нам забрать сломанный велосипед, давно ржавевший под дождем на территории посольства. За пять долларов мы починили его в мастерской на местном рынке. Деньги на другой велосипед подарил профессор в университете Неру. Ему так понравилось наше выступление, что он выписал нам чек на двадцать долларов. Этого как раз хватило, чтобы купить на рынке новый, хоть и самый дешевый, велосипед. Так мы оказались на колесах и начали велопробег «За мир между Пакистаном и Индией».

Ехать по Индии на велосипедах оказалось совсем не просто. Дороги были переполнены гудящим, фырчащим и разваливающимся на ходу транспортом, а обочины покрыты битым стеклом — того и гляди, останешься без шин! Откуда бралось столько стекла, мы долго не могли понять, пока не увидели. По дороге шел человек и катил велосипед с прикрепленной на багажнике сумкой, набитой пустыми бутылками. Через равные промежутки пути человек останавливался и камнем разбивал одну из бутылок, разбрасывая стекла повсюду. Он был нанят одной из местных мастерских по ремонту велосипедов. Кажется, это называется «агрессивный маркетинг». Было бы неплохо разбить бутылку о голову этого «маркетолога». Но это бы противоречило идее мира и добрососедских отношений. Поэтому мы просто вслух пожелали мужику до конца жизни ездить по битым стеклам.

Герои О'Генри в цикле «Короли и капуста» раскидывали репейник, чтобы продать башмаки босоногим островитянам.

Мы побывали в городе Джайпуре, знаменитом своими дворцами из розового камня, а после доехали до Агры, где находится мраморная гробница Тадж-Махал, самый известный памятник исламской архитектуры в мире. Все сооружение — это белая мечеть с куполом и четырьмя минаретами по бокам, слегка отклоненными в сторону, чтобы в случае обрушения не повредить гробницу. Пресс-конференцию в Агре нам помогла организовать сикхская община, при условии, что мы заявим публично, что поддерживаем сикхов. К своим именам сикхи добавляют слово «сингх», что означает «лев», а сами представители этой религии — что-то вроде индийского казачества. Они носят тюрбаны и никогда не стригут волосы и не бреют бороды. Сикхизм — религия воинов, вобравшая в себя элементы индуизма и ислама, созданная специально для жителей приграничного штата Пенджаб, защищавших Индию от нашествия мусульманских орд с Запада. Сикхи имеют право носить оружие и традиционно выбирают профессии, связанные с опасностью. Работают военными, полицейскими, пожарными, спасателями. Также преуспевают в бизнесе и политике. Но иногда и у них возникают трения с индусами.

Отчего не поддержать хороших людей? Снимать нас приехали все четыре телекомпании города. Специально для операторов мы проехали на велосипедах по одной из улиц Агры, а они стояли вчетвером с видеокамерами наперевес, как ковбои из вестерна. Позже сюжет про нас показали в местных новостях около сорока раз (глава сикхской общины специально считал). Люди узнавали нас на улице и радостно кричали «Хелло!». Впрочем, то же самое нам кричали и раньше, пока мы еще не были телезвездами.

От сикхской общины нам вручили подарочные мраморные тарелки с изображением Тадж-Махала и выгравированными нашими именами. К сожалению, в это же самое время я заболел лихорадкой и был вынужден несколько дней отлеживаться в сикхском храме. А Юра занялся поиском финансовых средств — после нескольких месяцев пути деньги закончились совсем.

Для сбора средств на поддержание экспедиции мы изготовили картонную коробку с изображением бегущих вокруг земного шара человечков с рюкзаками и надписью на английском «Миссия мира».

Процесс привлечения денежных средств называется фандрайзинг.

С коробкой и ворохом газетных вырезок о нас, Юра отправился на поиски спонсоров, желающих поддержать наши идеи. «Вы же не хотите войны с Пакистаном?» — убеждал лавочников Юра, — «Тогда жертвуйте на мир!» Индусы — народ прижимистый, но периодически удача улыбалась ему.

— Не звенит! Что, никто денег не дает? — с ухмылкой потряс коробку один из торговцев.

— На Миссию мира берем только бумажные! — гордо ответил Юра и открыл крышку. На дне коробки одиноко лежала мятая банкнота в десять рупий. Продавец почесал в затылке и положил еще одну бумажку.

В компьютерном магазине хозяин, прижатый к стене коробкой для пожертвований, долго кривился, но деньги все-таки дал, а потом, подумав, посоветовал:

— Тут через дорогу есть еще один компьютерный магазин. Зай ди туда тоже.

— Там работает твой друг? — обрадовался Юра.

— Нет, там работает мой конкурент, — хмуро ответил индус.

Местные нищие быстро вычислили Юру с коробкой и стали ходить следом, прося несколько рупий в подарок. Юра поступал справедливо. Давали ему, к примеру, двадцать рупий — парой рупий делился с нищими. Те были довольны, ходили за ним свитой, и хором ругали жадных лавочников, которые игнорировали благородную миссию. Так Юра помимо борца за мир стал королем индийских нищих.

К счастью, это продолжалось недолго. Через несколько дней я выздоровел, но был еще слаб. Поэтому мы решили продать велосипеды и ехать дальше автостопом. А в Бомбее мы устроились работать в кино и стали кинозвездами.

Наши в Болливуде

Ночную тишину над озером нарушали лишь стрекотание цикад и осторожный плеск весел. Наши лодки медленно продвигались вперед. Я сидел, упершись спиной в резиновый борт и зажав между колен автомат. Кроме меня в лодке затаилась еще дюжина солдат-индусов: в темноте белки их глаз хищно поблескивали.

Вдруг тьму разрезала яркая вспышка, затем еще одна. Раздались взрывы, с берега загрохотали автоматы. Врага не было видно, и солдаты в ужасе начали палить во все стороны. Но силы были не равны: мои бойцы один за другим валились за борт. Вот из лодки слева неловко выпал офицер, и вода вокруг него тут же окрасилась в темный цвет… Он был англичанином, отличным парнем.

Лодку справа закрутило взрывной волной, и солдаты в панике начали прыгать в воду. Все было кончено. Сорвав с головы каску, я закричал: «Отступаем!» — и прыгнул следом за бойцами.

Вот тебе и жаркая Индия — вода в озере оказалась почти ледяной! Плыть в полном обмундировании, да еще удерживая одной рукой автомат, было трудно. Кое-как я выбрался на берег. Там уже стоял убитый пару минут назад англичанин. Он улыбался.

«Стоп! Снято!» — раздалось откуда-то сверху, и на берег высыпала шумная толпа. Шел очередной день моей болливудской киноэпопеи.

Кто-то мечтает о съемочных площадках Мосфильма или Голливуда с детства и посвящает актерской карьере всю жизнь. Лично я снимался в индийском кино не из любви к искусству, а исключительно из меркантильных соображений. Проще говоря, чтобы не умереть с голоду.

После четырех месяцев странствий по Азии мы с Юрой Болотовым добрались до центральной Индии. Там расстались на некоторое время, и в Бомбей я приехал первым. После ухода англичан мегаполис переименовали в Мумбай, но горожане по привычке продолжали использовать английское название — Бомбей.

Мумбай с населением 22 миллиона человек — самый населенный город в Индии.

Мои деньги были на исходе, здоровье тоже, настроение… лучше и не говорить. Индия давалась нелегко. В моих прежних представлениях эта страна выглядела чудесно: древние храмы, удивительные обряды, заклинатели змей, йоги. Конечно, это все здесь тоже было, но реальная индийская жизнь оказалось другой: нищета, грязь, копоть, шум, теснота, назойливые попрошайки и продавцы ненужных сувениров. А может, я просто устал от долгого путешествия и воспринимал окружающий мир критически?…

Пока я бродил по Бомбею, в меня клещом вцепился очередной гид:

— Эй, ты в порядке? Тебе нужна помощь? Что ты ищешь? — длинноволосый парень был одет в засаленную рубашку, немного сутулился и шмыгал носом. На руке у него была вытатуирована надпись на хинди. Ругая себя за слабость, я все же позволил себя разговорить, хотя и твердо решил, что не дам жулику ни рупии.

Парня звали Теренс Бредли, он был индийцем с примесью английской крови из хорошей протестантской семьи и прилично говорил по-английски. Теренс оставил отчий дом много лет назад и с тех пор ночевал на улице, а днем подрабатывал гидом для иностранных туристов. Серьезного дохода эта деятельность не приносила, слишком велика была конкуренция. Много лет назад богатый турист дал Теренсу купюру в сто долларов. Это была самая большая удача в жизни гида, но с тех пор он уже давно жил впроголодь. Пробовал приторговывать наркотиками, но прибыльное, казалось бы, занятие пришлось бросить из-за конфликтов с другими торговцами.

Британская евангелистская организация «Армия спасения» содержит столовые и ночлежки для бедных по всему миру.

Я сообщил парню, что сам нахожусь в затруднительных условиях и в данный момент ищу место, где можно бесплатно переночевать. Очень рассчитываю на один католический собор поблизости.

— Забудь об этом, приятель! Я знаю этих типов — они готовы часами разглагольствовать о милосердии, но отправят тебя ночевать на улицу. Лучше сразу иди в гостиницу Армии спасения, убеждал меня Теренс. — Слушай, а не хочешь подзаработать немного?

— Подзаработать?! В Бомбее, где миллионы людей согласны трудиться за плошку риса в день? Что здесь можно делать?

— Как что?! Сниматься в кино! В Болливуде! — радостно кричал Теренс. — 500 рупий в день плюс бесплатная еда.

500 рупий — это почти 11 долларов. Звучало соблазнительно, но я сомневался. Если все так просто, что же он сам не идет сниматься в кино, а бегает за туристами, в надежде на чаевые? Теренс объяснил: Болливуду нужны только иностранцы — своих бродяг и так достаточно.

Попасть в Болливуд оказалось нетрудно. Каждый день по Колабе — району дешевых гостиниц, «туристическому гетто» — рыщут киноагенты. «Отлов» иностранцев для кино — стабильный и прибыльный бизнес, в нем есть своя иерархия. Наверху пирамиды стоят люди, имеющие непосредственное отношение к кино — координаторы по кастингу и их помощники. Потом идет их агентура — портье дешевых отелей, официанты, таксисты: эти сообщают о появлении свежих кандидатов. Внизу пирамиды гиды-попрошайки и мелкие торговцы сувенирами и наркотиками. Услуги всей этой братии оплачиваются из гонорара артиста, которому достается лишь малая часть положенных денег. Тогда я этого не знал и думал, что попасть в кино — большая удача.

Проведя ночь в Армии Спасения, утром я отправился на встречу с Теренсом. С раннего утра по району бродили нищие и прочие сомнительные личности, предлагавшие купить разукрашенные барабаны, огромные воздушные шары или порцию гашиша. Из одной лавки мне в спину донесся возглас на исковерканном русском: «Эй, товарищ! Шубу покупай, давай-давай!» Сказывалась близость дорогого отеля «Тадж Махал», где останавливались богатые русские туристы. Вот только зачем они покупают в жарком Бомбее шубы?

«Ш-ш-ш, мистер! Хаш-ш? Коффи ш-шоп?» — подобный шепот сопровождал меня всю дорогу. Одного из «шептунов»-наркоторговцев я поймал за шиворот и пригрозил сдать в полицию. Но тот лишь гнусно захихикал и, вырвавшись от меня, скрылся в переулке.

«Бумц! У-у-о-о-о!» — навстречу мне шел широкоплечий дядька с деревянной рамой на плече, на которую была натянута толстая струна, издававшая низкий дребезжащий звук. «Музыкант» дергал за струну и испускал громкие вопли. «Неужели, за это искусство кто-то платит деньги?!» — с сомнением подумал я. Но оказалось, что этот прохожий был единственным нормальным из всех прочих. Он просто рекламировал свой скромный бизнес по ремонту и перетяжке мебели.

Первым агентом, с которым меня познакомил Теренс, оказалась молодая индианка. Ей нужен был актер на роль полицейского. По сценарию, это был плотный сорокалетний усатый мужчина, мастерски управляющий лошадью и стреляющий из пистолета. Даже жулик Теренс, расписывая по телефону мои достоинства, с сомнением косился на мою щуплую фигуру. После недавней лихорадки я бы с большей правдоподобностью сыграл рыболовный спиннинг, чем сурового мачо. Приехавшая на такси индианка с жалостью посмотрела на меня, вздохнула, сверкнула глазами на Теренса и села обратно в машину.

Арабское слово «гашиш» переводится как «сухая трава», «сено».

«Это ничего, ничего…» — бормотал Теренс, набирая новый номер. Другой агент назначил нам встречу возле ресторана «Леопольд».

В назначенное время я подошел к ресторану. Там уже собралась целая компания. Кроме киноагента Гириша там был молодой американец Ник, два пожилых Майкла (один из Австралии, другой — преподаватель из университета Беркли) и бородатый израильтянин Омер.

До парка Боривали в пригороде Бомбея добирались на электричке. В вагоне была жуткая давка. Индусы энергично толкали друг друга кулаками и локтями, отвоевывая каждый клочок жизненного пространства. На остановках сквозь металлические прутья на окнах просовывали руки нищие. Индийцы, чудом не выпадая наружу, гроздьями висели в дверях. Выходить из вагона пришлось с боем, повалив на пол несколько особенно агрессивных пассажиров.

В Боривали снимали фильм «Забытый герой» про войну между индийской освободительной армией и британскими колониалистами. Иностранцы понадобились режиссеру, чтобы обрядить их английскими офицерами и убить в бою. Лучше всего на роль зловредных империалистов подошли Майклы и молодой Ник. Нас с Омером забраковали. В моем худосочном облике не было достаточной империалистичности, а израильтянина подвела семитская борода, не свойственная британским офицерам.

В переводе с арабского «хайат» означает «жизнь».

Первая неудача меня не обескуражила — уже через день я снимался в массовке. Фильм назывался «Свадебные сладости». В ресторане пятизвездочного отеля Hayatt пела девушка с гитарой, а вокруг нее за столиками сидели «белые мистеры». Их присутствие должно было подчеркивать и без того высокий статус заведения.

Мне и еще дюжине молодых европейцев предстояло играть «белых мистеров». Вид у нас, однако, был совсем не ресторанный — цветастые футболки, шорты, кеды. Я вообще пришел на съемки в единственной своей приличной футболке — камуфляжной. Чтобы хоть как-то замаскировать нас под «мистеров», костюмеры каждому выдали по пиджаку. Статистов рассадили за столики, вместо вина в бокалы разлили лимонад. Напротив меня оказались две симпатичные индианки модельной внешности. Одеты девушки были умопомрачительно — блузки с блестками, короткие юбки, вся одежда в каких-то колечках и цепочках. При малейшем движении индианки мелодично позвякивали. Я не сводил с них глаз. Но вскоре меня пересадили к несимпатичным индусам. За пару дублей индусы высосали весь лимонад, и теперь у нас на столе стояли пустые грязные бокалы.

— А этот — вообще в армейской майке! Откуда их понабралито… — сказано было по-русски из-за соседнего столика. Две прилично одетые белые девушки неодобрительно посматривали на меня…

Через несколько минут я уже знал, что Света и Юля родом из украинского города Сумы. Первой в Индии обосновалась Юля — и проторила путь в болливудскую массовку. А ее подруга Света, театральная актриса, с детства увлекалась индийскими фильмами и танцами, и потому поддалась уговорам подруги приехать в жаркий Бомбей — делать кинокарьеру. Все же в Болливуде это легче, чем в Сумах. Да и платят больше.

Съемки окончились, и мы расстались. Сумские подружки наняли рикшу и укатили домой. А нас, статистов из Колабы, рассадили по такси. Мы долго петляли по грязным улочкам, по кварталам-свалкам, где люди живут в «домах» из картонных коробок. Согласно переписи, в Бомбее около 22 миллионов жителей, из них 5 миллионов обитают в трущобах.

Герб города Сумы — три черные сумки.

На одном из перекрестков мы попали в пробку. Вдоль машин ходил косматый тип, наряженный бродячим святым, и просил денег: звякал монетами, махал посудиной с углями, окуривая машины дымом. «Наверное, благословляет», — решил я. К нам «святой» тоже подошел, но получил решительный отказ — он был далеко не первым, кто приставал к нам сегодня с подобной просьбой. Тогда бородач замахал посудиной и напустил в кабину такси едкого и вонючего дыма. Водитель зажал рукой нос, три шведки на заднем сиденье закашлялись. Попрошайка ехидно улыбался во весь щербатый рот. Я ударил по металлической посудине, она вылетела у хулигана из рук, грохнулась об асфальт, угли и монеты разлетелись по дороге. Тип перепугался и плюхнулся на колени, пытаясь собрать укатившуюся под колеса стоящих автомобилей мелочь.

На следующий день я стал хиппи и наркоманом. В фильме «Чарас» наша коммуна где-то в лесу выращивала наркотическое зелье в промышленных масштабах. Всех «наркохиппи» играли, естественно, европейцы. На площадке я вновь встретил Юлю. Свету на этот раз почему-то не взяли. Зато нашу постсоветскую компанию пополнили грузин Малхаз и Сергей из Киева. Они жили в медитационном центре Ошо и в Болливуде подрабатывали уже давно. Малхазу было за сорок. В прошлом десантник, филолог и бизнесмен, в Индию он приехал в поисках мудрости. Да так здесь и остался. В этом фильме благодаря своему богатырскому телосложению и волосатой груди Малхаз играл охранника-боевика с автоматом Калашникова.

Слово «хиппи» образовалось от английского выражения «to be hip», что означает «понимать», «быть в курсе».

Еще более экзотичным персонажем оказался пятидесятилетний Сергей. Бывший диссидент, пьянчуга и матерщинник, он был убежден, что достиг вселенской мудрости, и потому время от времени поучал Малхаза и всех окружающих. Сергей был коренаст, бородат и волосат. Даже Карл Маркс мог бы позавидовать его гриве. В руке киевлянин постоянно перекатывал металлические шары, а на плече у него сидел тощий кот, привязанный веревочкой. «Мудрец» плохо говорил по-английски и на хинди, но самого скудного словарного запаса ему хватало, чтобы ругаться, кривляться и без конца морализаторствовать. Местные прозвали Сергея «баба» с ударением на последний слог, что на хинди означает «уважаемый». Именно так он обращался ко всем без исключения индусам. На съемках Сергей играл сам себя — сидел под кустом, крутил шары и затягивался здоровенным косяком с марихуаной.

Посреди леса киношники построили сараи и лаборатории по переработке «ганжи». Статистов нарядили в цветастые рубахи, для убедительности разодрав их в лохмотья. Некоторые наши артисты не переодевались. У них и без того был достаточно странный вид…

В первый день съемок я изображал бездыханное тело обкурившегося обитателя коммуны. Играл я старательно, и, отпуская статистов со съемки, ассистент по кастингу велел мне приходить завтра.

На следующий день я явился на съемочную площадку не один. Ко мне присоединился приехавший в Бомбей Юра Болотов со своей новой знакомой Наташей, жившей в Индии почти пятнадцать лет. Теперь нас было шестеро, и русский язык на площадке начал потихоньку теснить английский. Иностранцы удивлялись: «И здесь русская мафия!».

Меня повысили — я уже не просто валялся в траве, а вместе с симпатичной норвежкой изображал влюбленную пару. Мы стояли по колено в ручье и брызгали друг на друга водой. А Юрий попал на наркоконвейер — мял декоративную коноплю, просеивал ее через сито и варил нечто запрещенное в металлической бочке. Технология выглядела настолько правдоподобно, что некоторые европейцы старательно зарисовывали в блокноты стадии производственного процесса.

Для каждой сцены заново устанавливали камеру и свет, двигая щиты с натянутой пленкой. Щиты отражали свет и создавали тень, когда это было необходимо. Главный осветитель важно ходил по площадке с рупором и нещадно гонял подчиненных, которых было несколько десятков. Помощники без устали передвигали гигантские щиты, средние и совсем крохотные щитки, загоняя хаотичные солнечные зайчики в нужную сторону. Осветители с щитами и прожекторами высовывались из кустов, свешивались с веток деревьев, стояли по пояс в ручье.

Томительное ожидание между съемками актеры массовки коротали по-разному. Кто-то травил анекдоты, кто-то играл в шахматы или в карты. Двое голландцев проспали несколько дней в куче листьев. Их так ни разу и не снимали, но деньги заплатили все равно.

«Чарас» — смола конопли, также известная как «гашиш».

Сниматься в «Чарасе» было весело, но к концу недельных съемок от нас решили избавиться. Сначала забили насмерть одного израильтянина в сарае. В течение шести дублей его били палкой по животу, а он каждый раз выплевывал на себя набранный в рот томатный сок. Потом «прикончили» остальных. Конкурирующая группировка наркопроизводителей в пончо и пуштунских шапках гонялась за нами по ручью, и отстреливала из бутафорских автоматов Калашникова. Застрелили бразильца Рикардо, утопили в ручье Сергея-бабу. Он падал в каменистый ручей вниз головой, распластав руки-крылья, как раненая птица. Когда Сергей вылезал из воды, ему аплодировала вся съемочная группа. Даже профессиональные каскадеры оценили его падение.

Съемочный процесс затягивал — хотелось сниматься все больше. И вот мне предложили ночную съемку в том же «Последнем герое», кастинг на который я не прошел в Боривали. Съемка проходила в Фильм-сити — огромной студии-парке в Андери, престижном районе Бомбея.

Нас было четверо — русский, англичанин и двое американцев. Мы, играли офицеров британской армии, руководящих переправой отряда на другую сторону реки. Под нашим командованием находились четыре резиновые надувные лодки полные солдат-индусов.

Съемка намечалась дорогая и очень ответственная. Решили делать только один дубль. Реку заранее напичкали пиротехникой. Ружья также были заряжены мелкими, но шумными петардами. Помощник режиссера несколько раз повторил задачу: сначала будет вспышка слева, потом справа, потом большой взрыв по центру. После этого мы с криками прыгаем в воду. Прозвучала команда «Action!», и наши резиновые лодки отчалили от берега.

По этническому происхождению пуштуны относятся к персам (иранцам), а живут в Афганистане и Пакистане.

Однако все пошло не по плану. Перестарались пиротехники: взрывы грохнули сразу со всех сторон, рядом с лодками из воды взметнулись двухметровые столбы пламени. Видимо, не я один растерялся — паника вокруг выглядела очень натурально. Но терять время было нельзя, и я стал отыгрывать свою роль. Когда, наконец, раздалось «Stop!», мы с англичанином, тяжело дыша, стояли на берегу.

К нам подходили индусы и одобрительно хлопали по плечу: «Молодцы!» Американцы скромно стояли чуть поодаль. Сухие. Они не стали выпрыгивать из лодок — испугались. Но вокруг царила радостная суета, и никто их не корил. Сцена удалась — и известный в Индии режиссер Шиам Бенегал лично поздравлял каждого актера.

С этого дня мне платили по 700 рупий за съемку. И работа была постоянно. Нас с Юрой уже знали почти все старожилы Колабы, многие из них снималось в кино. Правда, из самой Колабы мы перебрались в портовую часть Баллард Эстейт в десяти минутах ходьбы от туристического гетто.

Гуляя по городу в первые дни приезда, я познакомился с моряком из Шри-Ланки. В Бомбее он был известен как Силони, то есть «цейлонец». Моряк застрял в Индии без денег, документов и корабля. Но не унывал, надеясь, что все образуется, и он вновь попадет на родную Шри-Ланку. Силони жил на одной из узких предпортовых улочек, возле огромного скрюченного от времени дерева. Из мебели у цейлонца имелось лишь старое сиденье от автомобиля. А в дупле дерева хранилась чистая смена белья и пистолет.

Силони решил принять живое участие в моей судьбе и сделать из меня настоящего моряка. Он разузнал, как сделать необходимые документы и устроиться на корабль. Я уже был готов начать флотскую карьеру, но тут мои дела пошли в гору, появились деньги, заработанные в кино, поэтому морским волком я так и не стал. Зато мы успели сдружиться с цейлонцем. Несмотря на бедность, моряк сохранил чувство собственного достоинства. Казалось, он был знаком с каждым обитателем бомбейского дна, и для каждого при встрече у него находилось доброе слово.

Именно Силони порекомендовал мне переселиться в гостиницу для моряков Seamen's Club. Проживание в ней стоило всего один доллар с человека за двухместный номер. В то время как в Колабе самый дешевый одноместный номер размером со стенной шкаф стоил не меньше пяти долларов. Естественно, мы с Юрой решили переехать. В прошлом Юрий был торговым моряком, и потому поселился в гостиницу без особых трудностей. На следующий день туда же отправился и я.

При регистрации нужно было показать паспорт моряка. Я достал российский общегражданский паспорт. В нем отсутствовал английский текст, и нельзя было доказать, что это не паспорт моряка. Ну, такие у нас, российских моряков, паспорта, фотография же есть и водяные знаки! Но подозрения все же терзали администратора:

— На какую компанию вы работаете?

— Балтийское морское пароходство, — выпалил я первое, что пришло в голову.

— Ну, а какой корабль?! — не унимался настырный администратор.

— «Аврора»!

Клерк хмыкнул, но занес полученные сведения в гостевой журнал, и выдал ключ от номера. Я поднялся к Юре и застал его за необычным занятием. Он пытался отчистить испачканные красной краской штаны.

— За эти несчастные рупии кровью обливаемся! — ворчал Юра. В этот день его застрелили в «Последнем Герое».

Гостиница для моряков оказалась хорошей, просторной. Там даже был телефон. Теперь агенты могли звонить нам прямо в гостиницу. Съемок было много, и информация о них могла появиться в любое время суток.

Агенты гонялись за актерами, а постоянные актеры за агентами. Не только русские снимались в Болливуде помногу. Канадец Алэйн, крутившийся в Болливуде уже полгода, рассказал, что за год в Индии снимают около тысячи фильмов. В основном, как шепотом уверял канадец, на деньги мафии: наркобароны отмывают через Болливуд свои капиталы, вот почему в индийском кино вертится так много денег. Многие фильмы даже не окупают вложенных средств, но это и не требуется. Потеря двадцати процентов капитала устраивает инвесторов.

Впрочем, насколько можно судить со стороны, в Болливуде и так дела идут неплохо. Индийцы любят свои «масала-фильмы». Масала на хинди — «специи, приправы». В Индии все «масала» — еда, питье, музыка, кино… Индийский фильм, как и индийская кухня, полон приправ — тут любовь, погони, драки, песни, танцы, убийства, шутки и розыгрыши. Все вперемешку, без деления на жанры — как в жизни.

Крейсер балтийского флота «Аврора» принял участие в трех войнах и одной революции.

Основными специями, поставлявшимися из Индии в Европу с древнейших времен, были имбирь, корица, перец и шафран.

Кстати, американцы, захламив своим киноширпотребом весь мир, так и не сумели отобрать индийский рынок. Здесь не очень-то верят голливудским фильмам.

Начинался праздник Дивали. Город был украшен перевернутыми красными звездами, а в небо беспрестанно уносились огненные струи фейерверков. Ходить по улицам стало небезопасно. Фейерверки были большой убойной силы. Иногда мощные петарды вставляли в бутылки, чтобы не держать руками. Но был риск, что стеклянную бутылку разнесет вдребезги, а осколки ранят окружающих. Каждый год праздник Дивали собирает урожай убитых и покалеченных, но изменить ничего нельзя, люди любят Дивали именно таким.

Гуляя, я вышел на набережную, напоминавшую район боевых действий. Несколько петард просвистело у меня над головой, чуть не задев. Каменный парапет на набережной был заполнен сидящими на нем людьми. Запомнилась одна красивая девушка. Судя по всему, китаянка. Она сидела, сняв обувь и поджав ноги под себя. Ее глаза были закрыты, а губы шевелились. Кажется, она пела. Но из-за взрывов я так и не услышал ее песню.

Пробыв в Бомбее около месяца, я снялся в семи фильмах и одном рекламном ролике. Последние съемки показались мне однообразными.

Каждый раз они проходили в ночных клубах. Главная героиня должна была петь и танцевать, а герой пить, курить, и не смотреть на героиню. Сцена ревности, любимая индийским кинематографом. Режиссер каждый раз подбадривал артиста, играющего главного героя:

— Выпей! Теперь закури! На нее не смотри!!

Камера ездила по рельсам взад и вперед, снимая накачивающегося спиртным ревнивца на фоне танцующей и поющей девушки.

Массовку заставляли пить и курить вместе с героем, или танцевать вместе с героиней, в зависимости от замысла режиссера. Танцевать было веселее. К сожалению, все фильмы снимали в стиле современных музыкальных клипов — пара секунд съемки, затем камеру перетаскивали в другое место, и снимали с нового ракурса, чтобы сделать «нарезку» как можно мельче.

Накануне Дивали индусы оплачивают все счета, отдают долги и выбрасывают мусор.

Съемка рекламного ролика оказалась забавной. По замыслу режиссера, несколько злых гопников должны были в центре старого Бомбея отобрать у пожилого джентльмена портфель. Джентльмена играл уже знакомый мне Майкл из Австралии. На роль хулиганов пригласили меня и трех негров: из Судана, Кении и Нигерии. Суданец был спокойным и скромным парнем. Двое других выглядели настоящими преступниками.

Костюмеры обрядили меня в «хулиганский прикид»: кепку, рубаху с закатанными рукавами и брюки с подтяжками. Это вызвало истерику у кенийца с нигерийцем. «Какой ты, к чертям, хулиган?! Ты газетный фотограф! Смит! Эй, как дела, Смит?!!» — веселились они.

Всю ночь режиссер гонял Майкла с портфелем по специально задымленной улице. За жаровней с углями поставили мощный вентилятор. А до нас с неграми дело так и не дошло. Так и просидели всю съемку в киношном автобусе, хотя расплатились с нами щедро. Что ж, может и к лучшему, что настоящим хулиганом я так и не стал.

Периодически всех актеров массовки фотографировали для агентской базы. Подозреваю, что агенты даже продавали и перепродавали иностранцев друг другу. Большинство туристов снималось из любопытства, некоторые ради денег. У кого-то было много свободного времени, и они просто развлекались в компании себе подобных. Но встречались и люди, решившие посвятить себя кино и оставшиеся жить в Индии.

Я уже привык к Бомбею, мне нравилось работать, но индийская виза заканчивалась, и надо было отправляться дальше. Мы вновь расстались с Юрой. Он двинулся на север в Непал, а я на юг — на Шри-Ланку. Позже мне пришло письмо из Болливуда. Предлагали хорошую роль и гонорар в тысячу рупий за каждый съемочный день. Это было приятно. Похоже, наших и в Болливуде оценили по достоинству.

На Лиговском проспекте в Петрограде находилось неблагополучное Городское общежитие пролетариата — ГОП, давшее название понятиям «гоп-стоп» и «гопники».

Остров чая

Шри-Ланка — одна из самых красивых стран Азии, и самых зеленых. Ее старое название Цейлон обычно ассоциируется с чаем. Торговля чаем была одним из основных источников дохода бывшей британской колонии. Британия неплохо погрела руки на этой торговле, «подсадив» на цейлонский чай полмира. Но британцы ушли, и колониальное название Цейлон или Силон поменяли на Шри-Ланку, то есть Святую Ланку, чтобы подчеркнуть, что это не просто какая-то заброшенная европейцами плантация в южных морях, а уважаемое государство с древней историей и множеством буддистских святынь.

Святая Ланка — это остров к югу от Индии. На карте региона видна цепь островков тянущихся от юга индийской провинции Тамилнаду до северо-западного побережья Шри-Ланки. Эти островки называются Адамов мост, создавая иллюзию, будто до Ланки можно добраться по мосту из Индии. По индийским легендам, мост существовал в древности, его построило обезьянье войско царевича Рамы, но во время эпического боя Рамы с демоном Раваной мост был разрушен.

Из-за демонов древности добраться до острова автостопом было затруднительно — нужно было плыть, а паромное сообщение не работало из-за проблем с тамильскими повстанцами на севере страны. По этой же причине нельзя было воспользоваться рыбачьим баркасом — могли потопить пограничники, приняв за террористов. К счастью, заработанных в индийском кино денег хватало, и я прилетел на Шри-Ланку на самолете как приличный турист.

По сравнению с Индией, остров показался чистым и спокойным. Концентрация грязи, нищих и бродящих по улицам коров была незначительной. В общественных автобусах висели заботливые таблички на английском: «места для инвалидов», «для беременных» и даже «для священников». Пассажиры были вежливыми и толкали друг друга локтями лишь самую малость. В Коломбо почти не было пробок, а лобовые стекла машин украшали благочестивые надписи на сингальском или английском языках. По ним можно было предположить, какой веры придерживается водитель: Allah Akbar, Hare Krishna, Ave Maria, Lingam, Dollar.

Согласно летописям, остров действительно был соединен с материком отмелью, но в XV веке ее разрушило землетрясение.

Казалось, что в этой буддистской преимущественно стране царит полная свобода вероисповедания. Хотя на острове уже много лет шла война, в которой буддисты-сингалы воевали с индуистами-тамилами.

В Коломбо я зашел в Российский культурный центр, чтобы договориться о выступлении перед местной молодежью в рамках «Миссии мира». В это время там проходила выставка детских рисунков и тоже на тему мира. Рисунки изображали «тамильских тигров» с оружием в руках, трупы солдат, плачущих женщин и еще почему-то Владимира Ленина.

Кстати, в Коломбо я обнаружил штаб местной коммунистической партии. Вывеску штаба украшала сингальская надпись Lanka Sama Samaya Party. Ланкийская «самая-самая партия» была в столице популярна: повсюду попадались красные флаги и коммунистическая символика. Мне даже встретился человек в семейных трусах с изображениями серпов-молотов и надписями «СССР».

Русских на острове было не очень много, хотя одна встреча запомнилась. На выходе из культурного центра я столкнулся с бородатым парнем из Подмосковья, кажется, его звали Сергей. Он рассказал, что тоже путешествовал автостопом по Ближнему Востоку, а в Иордании случайно купил дешевый билет и улетел на Шри-Ланку. Здесь, не имея средств на возвращение домой, выучил сингальский, женился, получил солидное приданое и купил на эти деньги участок земли в труднодоступной части острова. Построил землянку и пытается выращивать на продажу бананы и корень маниоки. Периодически на его плантацию устраивают набеги местные обезьяны, и он с ними воюет — кидает в них камни. Часть времени Сергей путешествует по острову и зарабатывает тем, что перетягивает плетеную мебель, получая по два доллара за каждый стул — смешные деньги даже по местным меркам. Когда его как иностранца обсчитывают в кафе, плантатор-банановод готов биться с продавцом смертным боем за каждую рупию. Его жена сбежала от такой жизни обратно к родителям. Но возвращаться домой Сергей почему-то не хочет, привык.

Маниока — второй по популярности корнеплод в мире после картофеля.

Дата моего выступления в культурном центре была назначена, и, пока оставалось время, я отправился знакомиться со страной. Путешествовать по Шри-Ланке было легко как автостопом, так и на поездах. На старомодных, но удобных, железнодорожных станциях стояли аквариумы с живыми рыбками, а расписание было написано мелом от руки на «школьных» досках. Информацию о проехавших поездах стирали тряпкой. Билеты стоили дешево, а при желании их можно было и вовсе не покупать. Контролеры по поездам не ходили, а отлавливали «зайцев» на выходе с платформы. Местные безбилетники ловко увиливали от контроля: спрыгивали с платформы и разбегались в разные стороны, смешно придерживая полы цветных юбок-саронгов.

С едой проблем тоже не возникало. В городках и поселках было полно дешевых забегаловок. Их называли «хотелями», хотя ночлег там не был предусмотрен. На некоторую антисанитарию после Индии можно было закрыть глаза. Например, посетители мыли руки в общих тазах, воду в которых меняли не слишком часто. При этом некоторые граждане не стеснялись сморкаться и плевать в эти тазы.

Прежде чем положить еду, тарелки в этих забегаловках накрывали полиэтиленовой пленкой, чтобы потом не мыть посуду. А на стол ставили значительно больше блюд, чем заказал, полагая, что аппетит придет к клиенту во время еды. Если же клиент съедал не все, что выставлено, то платил лишь за съеденное. Остатки уносили на кухню, чтобы позже положить на тарелку кому-нибудь еще. Самыми популярными блюдами были треугольные индийские пирожки самосы, плоские блины с тушеными овощами и специями — тося, а также вареная вяленая рыба. Вяленая рыба продавалась всюду, но ели ее, лишь предварительно отварив в воде.

Кроме «хотелей» еду можно было достать в «бутиках». К миру высокой моды последние отношения не имели — так назывались крошечные овощные лавки. Там встречалась картошка, считавшаяся дорогим деликатесом, но местные жители предпочитали маниоку, стоящую в несколько раз дешевле.

Французское слово boutique переводится как «небольшой магазин», «лавка».

Также в бутиках продавались соки с лимонадами. Цена на прохладительные напитки была «договорная», в том смысле что покупателя-иностранца, непременно старались обмануть. Точное знание цены, указанной на заводской упаковке, не всегда помогало. Продавец утверждал, что это цена теплого напитка, а охлажденный он стоит дороже. Чтобы избежать ненужных конфликтов производители напитков писали на этикетках max chilled price — максимальная цена с учетом охлаждения.

Впрочем, на Шри-Ланке можно было обойтись и вовсе без лимонада, химического и невкусного, а пить чай. Самый лучший чай продавался на чайных фабриках. Их на острове было много. Существовали специальные, куда водили туристические экскурсии, но можно было зайти на любую. На одной такой фабрике я поселился на пару дней и даже пытался участвовать в процессе, собирал листки.

Чайная фабрика — это плантация кустов на склоне холма плюс цех по переработке листьев. В основном чай собирают смуглолицые женщины-тамилки с прикрепленными к голове мешками для сбора листьев. Срывают с куста несколько маленьких листиков, кидают в мешок и двигаются дальше, пока не соберут дневную норму — тридцать кило. Считается, что в зависимости от стороны холма, на котором вырос чай, и времени дня, когда он собран, вкус напитка отличается. Собранный чай некоторое время сушится и ферментируется, затем его размалывают и обжигают в печке, отчего из зеленого он становится черным. Готовый чай, скопившийся на складе за несколько дней, перемешивают, чтобы качество было однородным, и фасуют в мешки для отправки по всему миру.

Там же на фабрике я увидел, как проходит профессиональная дегустация. Пробовали сорт называющийся Broken Orange Pekoe. К «сломанным апельсинам» он не имеет отношения, название переводится как «черный чай с примесью желтого цвета». На стол выставили полдюжины чашек с напитком. Дегустаторы набирали чай в ложечку, с хлюпаньем втягивали жидкость в себя, держали во рту, чмокали, перекатывали на языке и смачно сплевывали в специальный тазик.

На Шри-Ланке производится десятая часть мирового чая.

В Индии мне не удалось добраться до заброшенных в джунглях городов в духе Киплинга, зато я во множестве нашел их на Шри-Ланке: Бадулла, Дамбулла, Анурадапура, Полоннарува и прочие.

«Где много глины, Будды велики» — гласит старая восточная пословица. На Шри-Ланке с глиной полный порядок, статуи Будд и гробницы-ступы достигают феноменальных размеров. Многим из них около двух с половиной тысяч лет, а сохранились неплохо. Покой древних городов охраняют полчища макак и лангуров. Будды сидят рядком и обезьяны тоже. Вот только каменные изваяния сохраняют спокойствие, а обезьяны все время крутятся и скачут, наглядно демонстрируя свойства непросветленного ума.

А еще на острове сохранились настоящие туземцы! Это ведды, чернокожие цейлонские аборигены, живущие неподалеку от местечка Дамбана в центре острова. Их осталось немного, ведь прокормиться охотой с каждым годом все сложнее. Цивилизация наступает, зверь исчезает, лук и копье пылятся без дела в углу глиняной хижины.

Теперь туземцы живут тем, что вырезают из дерева грубые фигурки зверей, пользующиеся спросом у туристов, наведывающихся в гости к последним свободным людям Шри-Ланки. Деньги туземцам не очень нужны, все равно тратить не на что, зато провизию берут с удовольствием.

Ведды находятся под охраной федеральных властей. Посмотреть на туземцев приезжают высокопоставленные гости из разных стран. Стены в хижине вождя племени украшены «магическими» оберегами в виде фотографий «Я и президент Шри-Ланки», «Я и король Непала», «Я и Папа Римский» и прочими подобными. Вождь сидит в галерее собственной славы в надменной позе и с ледяным выражением лица. Рядовые туземцы бродят поодаль. Из одежды на них лишь набедренные повязки и маленькие топорики на плечах. Аборигены делают вид, что занимаются делами, но заниматься им уже нечем. Время первобытных охотников-собирателей ушло. Детей в поселке практически нет, они учатся в государственных школах, чтобы стать обычными законопослушными гражданами. А может будут наняты правительством на работу, играть самих себя в развлекательном шоу «Ведды — последние туземцы Шри-Ланки».

Длиннохвостые мартышки-лангуры называются хануманами в честь предводителя обезьян Ханумана из эпоса «Рамаяна».

В стороне от деревни веддов была обычная деревня — сингальская. В ней я чуть не купил змею. Местные жители поймали огромного живого питона, с мое бедро толщиной и с маленькой хищной головой, привязали его проволокой и предлагали проезжающим водителям. Я шел мимо пешком, но вид гигантского — двухметрового змея меня потряс. У меня ведь никогда не было своего питона. «Бери! Бери! Недорого! Два доллара!» — настаивали крестьяне, наблюдая мои сомнения. Но потом я представил, что придется тащить эту гигантскую живую колбасу на себе, и что вряд ли я с ней смогу ехать автостопом — и не решился.

Фотоохота на дикого слона

Слон — один из символов Шри-Ланки, здесь их любят, как нигде в мире. И строго охраняют заповедники с сохранившимися дикими слонами. Нам, европейцам, видевшим слонов лишь в зоопарках и цирках, кажется, что нет существа более спокойного и добродушного. А между тем в диком варианте это одно из самых агрессивных животных в мире. Не зря боевые слоны эффективно использовались в древних войнах. Они были чем-то вроде танков, только вместо пушек — клыки.

На Шри-Ланке носатых и ушастых топтунов великое изобилие. Там существуют даже слоновьи приюты, где выращивают маленьких слонят, осиротевших по различным причинам. В одном из подобных приемников, я видел пожилого служителя-сингала, кормящего покалеченного слоненка молоком из канистры, у старика из глаз катились слезы. Слоны подрываются на минных полях, бывают и случаи браконьерства. За убийство слона на острове полагается пожизненное заключение, но далеко не всех любителей наживы это останавливает.

Местные жители используют слонов в домашнем хозяйстве или показывают туристам. Эти слоны одомашнены и безопасны, насколько вообще может быть безопасно крупное животное. Встречаются на Шри-Ланке и дикие особи. Заплатив определенную сумму, турист может нанять джип с водителем и отправиться на «сафари-тур», во время которого ему покажут в бинокль пасущиеся вдалеке стада диких слонов. Как правило, стадо представлено самками и молодняком. Взрослые самцы предпочитают гулять по саванне самостоятельно.

Мне давно хотелось увидеть дикого слона. Настоящего свободолюбивого гиганта, а не прирученного, раскрашенного и катающего туристов за деньги. С этой целью я отправился в национальный парк Уда Валаве, занимающий площадь в 40 тысяч гектаров на юге острова.

Ехать на «сафари» желания не было: что за радость смотреть на слонов в бинокль?! Но главное — я собирался подойти к слону поближе, чтобы сфотографировать его. Мне не давали покоя лавры профессиональных тревел-фотографов. Как-то я видел по телевизору новость об открытии выставки такого маэстро.

Боевых слонов обычно использовали против конницы, так как лошади боятся слонов. Зато против самих слонов иногда пускали свиней, поскольку слоны не переносят их визга.

Один снимок меня сильно впечатлил — это был глаз носорога. Огромный и ужасающе эффектный. Это как же близко фотограф подошел к опасному зверю! Но я тоже так смогу, вот сейчас возьму и сниму глаз дикого слона! Позже, когда я рассказывал эту историю знакомым фотографам, они долго смеялись: глаз слона можно ведь снять и в зоопарке, он будет точно такой же. Но тогда идея казалась мне превосходной.

Отойдя подальше от здания администрации парка, я перелез через проволочную изгородь и проник на запретную территорию. Рюкзак остался в близлежащей деревне, и я шел налегке. Цивилизация осталась за спиной, я шагал по саванне, вдыхая ее ни с чем не сравнимый аромат. Растительности было немного — высокая трава, сухие кустарники, редкие деревья. Казалось, по этим бескрайним просторам можно бродить бесконечно, так и не встретив ничего крупнее порхающих бабочек. Я уже сомневался, стоит ли идти дальше, как вдруг вдалеке заметил одинокого слона. Меня охватил охотничий азарт. Я достал из футляра фотоаппарат и начал подкрадываться к животному. Слон подремывал, переживая сразу два удовольствия — стоял в луже грязи и грелся на солнце.

Он был темно-коричневого цвета, не очень крупный и довольно чумазый. Впрочем, чистюли и не станут проводить свободное время в луже. Слону же подобное времяпрепровождение доставляло несказанное блаженство. Он улыбался, жмурил глаза и негромко похрюкивал от удовольствия. Возможно, ему грезились симпатичные коричневые слонихи.

Пытаясь сделать как можно больше снимков, я, позабыв об осторожности, подкрадывался все ближе. Тут под моей ногой громко хрустнула ветка. Я замер. Слон открыл глаза и повернул голову в мою сторону. Честно говоря, мне не хотелось его беспокоить, но раз уж так получилось… Я поднял фотоаппарат и щелкнул слона в анфас. Ему это не понравилось. Он фыркнул, переступил с ноги на ногу и двинулся в мою сторону. Подобного я не ожидал. Почему-то мне казалось, что животное проигнорирует меня или просто уйдет прочь. Какой я мог представлять для него интерес? Но слон, как выяснилось, думал иначе.

Саванны распространены на всех материках, кроме Северной Америки и Антарктиды.

Я повернулся и, стараясь не суетиться, пошел обратно. Оглянувшись, обнаружил, что слон и не думал оставлять меня в покое. Он поднял хобот и затрубил, после чего рысью пустился за мной вдогонку. Дела принимали скверный оборот, и я пустился наутек изо всех сил. Под ногами мелькали коряги, мелкие кусты и ветки. Бежал быстро, как мог, и в голове мелькала одна мысль: «Все! Доигрался!!»

Как назло бежать было абсолютно некуда. Ни одного укрытия впереди и никто не придет на помощь. Слон не отставал, и дистанция между нами заметно сокращалась.

Впереди стояло одинокое сухое дерево. О том, чтобы влезть на него, нечего было и думать — слишком хилое. Но при отсутствии другой видимой цели, я инстинктивно побежал к нему. Хоть плохонькая, но защита. Между тем мой преследователь был уже совсем близко. За спиной я отчетливо слышал его дыханье и тяжелый топот ног.

Я обогнул дерево слева и начал бегать по кругу, надеясь запутать этим маневром разъяренного тяжеловеса. Слон неотступно несся следом. Некоторое время мы, как герои мультфильма, бегали вокруг дерева — первый круг, второй… Может слон когда-нибудь все же устанет? На третьем круге он меня догнал…

Все дальнейшее помню, как в тумане. Почувствовал сильный удар в спину, потом были мгновения полета. В итоге я оказался лежащим посреди колючих кустов. Тело болело, голова плохо соображала, с висков на лицо стекала кровь. Я лежал неподвижно, чуть согнувшись и обхватив голову руками. Сознание терзал вопрос — вернется слон добивать меня или нет? Через пару минут я осмелел настолько, что поднял голову и осмотрелся. Слона нигде не было. Вероятно решив, что убил меня, он побежал хвастаться перед своими носатыми подругами.

Приободрившись, я внимательно оглядел себя: кости уцелели, отделался синяками и ссадинами. Футболка и джинсы были разорваны и покрыты грязью. В волосах застрял какой-то растительный мусор. В общем, я легко отделался. Даже фотоаппарат уцелел. Потирая ушибленные места, я начал выбираться в сторону дороги.

Продолжительность жизни слонов зависит от их зубов: когда слон теряет зубы, он умирает от голода.

На дороге меня подобрал джип сотрудников парка. Увидев меня, они ужаснулись и всю дорогу ругали мою неосмотрительность. Возле главного входа в парк толпились туристы, приехавшие на «сафари». «Что случилось?!» — вопрошали они. «Его чуть не убил дикий слон!» — отвечали им. Туристы охали и делали испуганные глаза. Они уже жалели, что купили билеты, и за свои собственные деньги сейчас отправятся туда, где бесчинствуют кровожадные дикие слоны.

Я отмывался от грязи возле водопроводной колонки. Рядом стояли встревоженные служащие. Они вспоминали душераздирающие истории о нападениях слонов на людей. Говорили, что встретившись со слоном-одиночкой, уйти живым невозможно. Слон обхватывает человека хоботом и бросает на землю, а потом топчет ногами, либо разбегается и пробивает жертву бивнями. Хорошо, что «мой» слон был молодой и не успел отрастить бивни. Повезло необычайно.

В качестве компенсации за моральный ущерб мне вручили бутылку минеральной воды и посоветовали впредь избегать рискованных встреч.

На арабском языке «сафари» означает «экстремальное путешествие».

Тамильские тигры

Посмотрев достопримечательности юга Шри-Ланки, я решил направиться на север. В то время север и северо-восток страны были оккупированы тамильскими повстанцами, называвшими себя «Тигры освобождения Тамил Илама» (Liberation Tigers of Tamil Eelam). Слово «Илам» по-тамильски означает «земля» или «Родина», а ламы здесь не причем. Тамилы — индуисты, выходцы с юга Индии. Они утверждают, что «жили на Шри-Ланке всегда». То же самое говорят и буддисты-сингалы. Обе стороны обвиняют друг друга в том, что оппоненты «понаехали» на остров и не дают жить соседям.

Любопытно, что согласно индийскому эпосу «Рамаяна», Ланку в древности населяли исключительно демоны. Именно их и следует считать истинными аборигенами.

Нынешняя же ситуация такова: сингалы — доминирующее население, определяющее правила жизни на острове, а тамилы — малообразованные крестьяне, способные претендовать лишь на черную и плохо оплачиваемую работу. Хочешь чего-то добиться — учи сингальский, становись сингалом. Тамилам это не нравится, они требуют равноправия или независимости. Откуда-то у них постоянно появляется оружие, чтобы вести войну с правительственными войсками. Причем, у тамилов есть даже свой флот — быстроходные катера с пулеметами!

В феврале 2002 года, за полтора года до моего приезда, военные действия, продолжавшиеся около двадцати лет, были официально прекращены. Но обстановка оставалась напряженной, а значительная часть страны была под военным контролем тамилов.

На юге страны никто толком не знал, можно ли проехать на север, но все в один голос утверждали, что это опасно. Тем не менее, я решил рискнуть. Отправился автостопом, надеясь, что меня подвезет танк или хотя бы бронетранспортер.

Эпос «Рамаяна» состоит из 7 книг и 24 тысяч стихов.

Первым на пути оказался город Маннар, занимавший крошечный островок на северо-западе страны и соединенный с основной территорией длинным мостом. Подъезды к городу охранялись правительственными войсками. Километры колючей проволоки, цементные бункеры со следами пуль, обугленные остовы бронетранспортеров, заградительные мешки с песком и высовывающиеся из-за них пулеметные дула и головы в касках. Нормальный прифронтовой город.

Хотя Маннар теоретически находился под контролем правительства, позиции «тигров» там были очень сильны. Их красно-желтые флаги украшали все значимые здания в городе, в том числе административные, что по условиям перемирия было запрещено. В городе работало несколько легально существующих офисов «тамильских тигров» и прочих антиправительственных организаций. Зайдя в одну из них, я был тут же приглашен на обед.

В обеденном зале работал телевизор. Вещал правительственный канал, но звук на сингальском языке был отключен и заменен голосом невидимого диктора, читавшего текст на тамильском. В словах диктора звучали грозные обличительные интонации, в независимости от того, показывались ли на экране новости, комедийный фильм или реклама. Дескать, послушайте, братья, какую лапшу вешает нам на уши подлое сингальское телевидение! Смотрите, как они врут про то, что мы якобы хотим войны и чего-то там взорвали! Они сами это сделали! А теперь смотрите, под видом косметики они навязывают нашим женщинам всякую химическую дрянь, чтобы они красились и становились похожи на проституток! А?! Негодяи!!

Из Маннара я попытался проехать на север в столицу тамильского сопротивления город Джафну, но по побережью это было сделать невозможно, дорога оказалась перекрыта. Пришлось ехать в объезд через Вавунию.

По пути встречались огромные поля, огороженные колючей проволокой с висящими табличками «Мины». На одном из таких полей пасся выводок павлинов. Читать они не умели, поэтому спокойно гуляли среди мин, распушив самодовольные хвосты.

Вавуния оказалась спокойным сингальским городом, но сразу к северу от нее начиналась граница. Ее украшал дорожный знак — перечеркнутый автомат Калашникова. Проносить через границу оружие было нельзя.

Павлин — разновидность фазана, а также близкий родственник курицы.

Часть границы, охраняемую правительственными войсками, я прошел быстро. Но пеший проход по нейтральной полосе оказался запрещен. Мне повезло: через эти закрытые для пешеходов два километра, сжатые с двух сторон минными полями, меня провез мотоциклист. С тамильской стороны границу охраняли тинейджеры в поношенных куртках, кроссовках, кепках и с гранатометами наперевес. Суровые таможенники в круглых шапочках с символикой в виде рычащего тигра перетряхнули мой багаж, долго терли в руках мои документы и задавали вопросы. Затем выписали пропуск, сдаваемый при выезде с тамильской территории, и я оказался в непризнанном квази-государстве Тамил Илам.

Здесь запрещалось идти пешком вне населенных пунктов, а ждать на дороге попутку мешали любопытные. Мне все же удалось остановить идущий в нужную сторону трактор и доехать до Килиноччи. Этот город был временной столицей Илама. Здесь находилась резиденция лидера «тигров» генерала Прабхакарана. С мятежным генералом я встретиться не смог, слишком уж он хорошо охранялся. Зато мне подарили на память его портрет, пополнивший коллекцию агитационных листовок, в которой уже находились Саддам Хусейн и иранские аятоллы.

Улицы города Килиноччи патрулировали дружинники с мордой тигра на красных повязках. На стенах домов висели плакаты с изображением костров, гробов, плачущих женщин, винтовок и прочих атрибутов военного времени. Общий смысл лозунгов был антиправительственным, но присутствовали и пацифистские мотивы.

В Килиноччи делать было нечего, и я отправился в Джафну, бывшую столицу тамилов, захваченную правительственными войсками. Мне пришлось вновь перейти границу, на этот раз между «освобожденным» Иламом и «оккупированным». В городе находилось около сорока тысяч сингальских солдат. Они разъезжали по округе на бронетранспортерах, грузовиках и даже тракторах. Военные трактора были выкрашены в черный цвет и помечены надписью SL Army — армия Шри-Ланки. На одном тракторе помещалось сразу пять бойцов с автоматами, а если сзади была прицеплена телега — то несколько десятков.

Джафне здорово досталось во время военных действий, стены домов были покрыты шрамами от пуль и осколков снарядов.

До начала перестройки в СССР в дружинниках числилось 13 миллионов человек.

В городе до сих пор находился главный штаб «тигров», но генерал Прабхакаран там не показывался, оставаясь в независимом Килиноччи. Над входом в тамильский штаб была подвешена пепельная тыква «пухул», оберегавшая сепаратистов от порчи и дурного глаза. На Шри-Ланке верят, что тыква-оберег вбирает в себя порчу и оттого гниет. Когда тыква портится окончательно, ее заменяют на новую. А насквозь прогнившие, должно быть, подбрасывают на территорию противника.

В штабе «тигров» я представился журналистом, писателем, послом доброй воли и борцом за мир. После чего меня провели к руководителю штаба мистеру Саммонену, смуглому крепкому мужчине средних лет, и тот сделал официальное заявление для российской прессы. Он заявил, что тамилы не собираются делить страну и не хотят продолжать боевые действия. Лишь требуют для себя равных прав с сингалами, снятия экономической блокады и выделения денег для восстановления инфраструктуры на тамильских территориях. Если же правительство Шри-Ланки вновь попытается решить проблему силой, то «тигры ответят адекватно». Возможностей для такого ответа хватает: у них есть бронетехника, авиация и флотилия моторных катеров «Морские тигры».

Никаких специальных полномочий у меня не было, но мне показалось, что я тоже должен что-то сказать. Поэтому я заявил, что Россия приветствует любые шаги, ведущие к нормализации отношений между тамилами и сингалами, и желает Шри-Ланке мира и процветания.

Хотя по правде, в этот момент я подумал, что мир и процветание острова находится вообще не в руках островитян, а у тех, кто снабжает бедных тамильских рыбаков гранатометами и бронетехникой. Если бы правительству острова удалось договориться с истинными хозяевами этой войны, то и мир бы вернулся. Возможно, за эту договоренность пришлось бы чем-то заплатить. Что ж, своя цена есть и у мира, и у войны.

Право нации на самоопределение и принцип территориальной целостности — два взаимоисключающих принципа международного права.

За годы боевых действий почти все рыбацкие деревни вокруг Джафны были сожжены, а пахотные поля уступили место полям минным. В общей сложности на тамильских территориях было установлено около двух миллионов мин. Тамилы заявляли, что мины правительственные, сингалы утверждали обратное. Скорее всего, постарались и те, и другие. Узкие незаминированные клочки земли тамильские крестьяне пахали под огороды, украшая чучелами в военной форме и касках.

Война обходилась очень дорого, даже у правительства не хватало денег. Для установки блокпостов приходилось обращаться к спонсорам. Бронированные щиты военных постов украшали надписи типа: «Спонсор блокпоста — фирма Зингер». Это казалось абсурдным. Не война, а милитари-шоу с катающейся на черных тракторах массовкой! Возможно, так и будут выглядеть войны будущего: «…На ваших экранах вы видите, как летит реактивная бомба, любезно предоставленная компанией „Бомбы для Вас“». По ту сторону экрана падающая на голову бомба выглядит, конечно, не столь увлекательно.

Вернувшись в Коломбо, я выступил в Российском культурном центре и рассказал о своей поездке на север. Это было последнее выступление миротворческого проекта, который длился уже более полугода. На встрече сингалы удивлялись моему безрассудству. Надо же, побывал у тамильских террористов и вернулся невредимым! Рассказывая собравшимся о противоположной стороне фронта, я понимал, как сложно мирить воюющих людей: ведь все они по-своему правы. И те, и другие — за мир, просто каждая из сторон хочет, чтобы мир был на их условиях! К тому же, всегда есть третья сторона, желающая извлечь выгоду, пока первые две дерутся между собой. Я вновь задавал себе вопрос, могут ли мои наивные рассказы что-нибудь изменить? Ответа на этот вопрос не было. Да, мы с Юрой были авантюристами, назначившими самих себя послами мира. Но, видя как люди разглядывают наши фотографии и слушают наши истории, улыбаются, задумываются, мы были уверены, что все это было не зря.

Первый небоскреб в Нью-Йорке — 47-этажный — был построен компанией «Зингер» в 1908 году.

Content

Григорий Кубатьян
Жизнь в дороге

От автора

К зеленому континенту

Начало

В краю лошадей и юрт

Автостопом по Китаю, где невозможен автостоп

Высокий гость в Луангпхабанге

Романтика маленького тайского городка

Пыль и туман Камбоджи

Дом с пауком и шестью котами

Путь к священному вулкану

Гидростопом по Индонезии

Дорогами Зеленого континента

Проект «Неизвестный мир»

Предыстория

На Кавказ

Грузинское гостеприимство

Остров Армения

Турецкий кебаб

Иракская свобода

На попутных по стране аятолл

Душа Пакистана

Миссия мира, или как мы мирили пакистанцев и индийцев

Наши в Болливуде

Остров чая

Фотоохота на дикого слона

Тамильские тигры