Шерил Сойер

Бунтарка. Берег страсти

Берту — с любовью

Поклонник

Молодой человек галопом скакал к Шато де Мирандола, августовское солнце отражалось в его волосах и скользило по стройным ногам скакуна. В этот жаркий день казалось, что среди деревьев и пастбищ, дремавших вдоль серебристого притока Луары, нет других живых существ, кроме него и коня, пока тот стрелой несся к исполненному строгой элегантности шато семнадцатого века, возвышавшемуся среди английских садов, прудов и фонтанов.

Большие железные ворота были открыты, и всадник почти не сбавил скорость, когда копыта коня оказались на главном подъезде и стали размётывать гравий в растущие по обе стороны цветы. Он углублялся в классически упорядоченный пейзаж, ибо ни один создатель этого живописного вида не пытался уподобить Мирандолу природе. Среди царившего кругом покоя страсть к переменам жила лишь в громко стучавшем сердце всадника и в голове юной хозяйки шато, которая в это мгновение бодро шагала по паркетному полу своего салона на верхнем этаже.

Проскакав через мост над пустым рвом, всадник нетерпеливо огляделся, но не увидел никого во внутреннем дворе. Он резко остановил скакуна на мостовой, внимательно осмотрел ряды верхних окон и тут же заметил голубое платье и белые руки, которые уже открывали задвижки.

— Вивиан!

Его голос долетел до нее как раз в тот момент, когда она открыла створки и вышла на узкий балкон. Черные локоны обвили лицо, когда она наклонилась, чтобы посмотреть на него, а руки вцепились в ограду.

— В чем дело? В Луни что-нибудь стряслось?

— Все в порядке! Я привез тебе самые лучшие новости — они столь изумительны, что я всю дорогу повторял их про себя.

Он широко улыбнулся ей. Конь никак не мог устоять на месте, и его копыта звенели на булыжной мостовой.

Она с облегчением улыбнулась ему в ответ:

— Тогда выкладывай.

— Американцы сделали это! В прошлом месяце они решились и подписали Декларацию. Они учредили Соединенные Штаты!

Вивиан вскрикнула:

— Значит, все ее подписали? Как ты это узнал?

— От Лафайета — кто-то из Лондона прислал ему экземпляр Декларации. Он говорит, что Конгресс…

— Погоди! Я сейчас спущусь.

Через минуту она уже сбегала, держа подол платья высоко над лодыжками, по главной лестнице, занимавшей два пролета. К счастью, такое отсутствие манер имела право комментировать лишь ее двоюродная бабушка Онорина, которая как раз в этот момент дремала в своей комнате, расположенной в восточном крыле.

Спустившись вниз, Вивиан опустила подол и поправила кружева у кончиков плеч, однако не поправила волосы, обрамлявшие раскрасневшиеся щеки и горевшие глаза. Девушка остановилась в вестибюле.

Когда мажордом распахнул большие застекленные двери, Виктор де Луни передал ему перчатки и стек и приблизился к Вивиан. Он взял руку девушки и склонился над ней:

— Мадемуазель де Шерси.

— Месье де Луни, — произнесла она. — Какой приятный сюрприз. Тетя сейчас не может вас принять. Прошу вас, проходите в салон. — И, как обычно, тут же перешла с официального обращения на приятельское: — О боже, ты прискакал без шляпы. Что за спешка!

— Мне не терпелось быстрее сообщить тебе эту новость. — Он достал из нагрудного кармана охотничьей куртки два сложенных листа бумаги. — Я привез тебе письмо Лафайета.

— Спасибо, но давай оставим его на потом.

Она положила послание на секретер, стоявший у дверей, вошла в салон и повернулась к своему другу. Свет, проникавший сюда сквозь высокие окна, оживлял просторное помещение и выгодно оттенял сухощавое, сильное тело юноши, его искрящиеся карие глаза, здоровый цвет кожи, раскрасневшейся после стремительной езды.

— Я так рада, что ты сначала приехал ко мне! — сказала Вивиан. — Неужели все тринадцать колоний пришли к согласию?

— Да. Теперь это государство — Соединенные Штаты Америки. Сейчас ясно, что это значит: единый фронт в войне. Если Лафайет придет им на помощь, то он точно знает, на что идет. По крайней мере, у них общая цель.

— И чьи подписи стоят под Декларацией? Всех великих людей, о которых мы все время слышим? Бенджамина Франклина, Томаса Джефферсона?

— Да. Джефферсон составил этот документ, затем его рассматривал Конгресс. Формулировки просто замечательные. Вот увидишь. Некоторые фразы я уже выучил наизусть!

Девушка села в позолоченное кресло, стоявшее рядом с окнами, и жестом пригласила друга сесть напротив.

— Это все, что им необходимо. Декларация посеет страх в сердцах английских солдат. Теперь они находятся на американской земле как захватчики и, должно быть, ожидают, что их сбросят в море.

— Чем быстрее, тем лучше. Но ведь силы неравные.

— Эта Декларация все меняет! — решительно сказала Вивиан. — Она не прибавит американцам мушкетов, зато мир получил новое государство. И как знать, другие могут оказать Соединенным Штатам помощь. — Девушка помолчала и посмотрела в окно, из которого открывался вид на узкую террасу перед освещенной солнцем зеркальной гладью пруда. — Этим государством может оказаться Франция, — пробормотала она, тихо выразив их совместное желание.

— После этой Декларации Лафайет стал решительнее прежнего. Он говорит… — Увидев, что Вивиан смотрит в окно, Виктор умолк.

Однако ее мысли витали не столь далеко, как ему казалось, ибо она рассмеялась и повернулась к нему:

— Сегодня такой чудесный день, нечего сидеть взаперти. Идем, прогуляемся вместе.

Виктор сам открыл двери на террасу, ибо слуг поблизости не оказалось, и, преодолев три маленькие ступени, оба оказались на гравиевой дорожке.

— Где весь народ?

— Везде, — ответила Вивиан, махнув рукой, — мы с бабушкой велели им привести в порядок Мирандолу к возвращению Узурпатора. Конечно, если бы я узнала об этом раньше, то можно было бы лучше подготовиться.

— Как ты сказала, кто возвращается?

Она остановилась у зеркальной глади большого каменного бассейна, который тянулся до самого начала дорожки, окаймленной статуями, и коснулась пальцами воды.

— Слава богу, хоть сад выглядит прелестно. — Девушка посмотрела на кедры-близнецы, позади которых открывался вид на склон парка, окаймленную кустарником речку и раскинувшуюся за ней широкую долину. Раскидистые ветви деревьев тихо покачивались. — Скоро поднимется ветер, и жара спадет. Пойдем прямо к озеру.

— Хорошо. Что случилось? Тебя что-то беспокоит?

Шурша юбками по траве, Вивиан шла по лужайке к дорожке, начинавшейся у каштановой рощи на восточном склоне. Виктор подумал, что если бы он был таким же, как Лафайет, то начал бы приставать к ней с вопросами, не нужен ли ей платок, или зонтик, или более удобные туфли. Однако Вивиан обладала поразительной способностью верить в собственные силы и часто воспринимала так называемое джентльменское поведение как покушение на свои права.

— Я должна как можно лучше использовать сегодняшний и завтрашний день. Может случиться так, что они окажутся моими последними днями свободы на этой земле.

Виктор настороженно взглянул на нее. Его так и подмывало сказать, какие перед ней открылись перспективы: после смерти отца она заправляла в Мирандоле, и двоюродная бабушка, хотя и строгая, все же не была Горгоной.

— Вивиан, я не вижу, чтобы сейчас кто-то ограничивал твою свободу!

Она повернулась к нему, ее большие карие глаза сверкали, одной рукой она уперлась в узкую талию и подала красивые плечи немного назад, будто бросая юноше вызов.

— На этой неделе приезжает мой дядя — он даже не счел нужным уточнить, в какой именно день это произойдет. Надеюсь, что не раньше пятницы, ибо его письмо я получила только что. Все эти месяцы после смерти дорогого папы он называет себя графом де Мирандолой и явится сюда, чтобы завладеть имением.

— Странно. Мне казалось, что этого человека мы больше никогда не увидим. Даже когда его назвали наследником, мне и в голову не приходило, что он может в самом деле сюда вернуться. Сначала ведь так и было, правда? Он был ранен и лежал в канадской больнице.

— Да, но прошло несколько месяцев, и он выздоровел. Осада Квебека давно закончилась, еще на Рождество. Одному Богу известно, чем он занимался с тех пор, — наверно, вычислял стоимость Мирандолы, чтобы решить, есть ли смысл возвращаться во Францию.

Они достигли извилистой дорожки, ведущей через лес к озеру, и оказались в прохладной тени. На его охотничьей куртке и ее платье играли ярко-синие и серые блики. Пока они спускались вниз, тишину нарушало лишь пение лесных птиц.

— Какие неприятности тебе сулит его возвращение? — спросил Виктор.

— В худшем случае — потеря свободы. Он почти ни во что не ставил моего отца, так что я для него ничего не значу. Я окажусь целиком во власти человека, ноги которого здесь не было почти двадцать лет.

— Но если твой дядя вернулся по велению долга перед семьей, кто знает, может, он будет вести себя разумно?

Вивиан состроила кислую гримасу, и Виктор нежно улыбнулся ей, сознавая, что не обрадуется, если их непринужденным отношениям, постоянному обмену мнениями придет конец. У нее есть причины быть недовольной приездом дяди, а у него их найдется еще больше.

— У меня возникло неприятное ощущение, будто я уже знаю его, когда начала читать его письма, — сказала девушка. — Они лежат в столе в библиотеке, их с любовью хранил отец. Однако в письмах дяди нет любви. В них много говорится о Канаде и Луизиане, о войне, в которой он участвовал, но нет ни слова о нем самом. А если он интересуется жизнью в Мирандоле или делами моих родителей, то в его словах не чувствуется доброты. Он не может выдавить из себя ни одной теплой фразы.

— Это правда, такие люди, как твой отец, встречаются редко. Я не знал более дружелюбного человека. Что же до твоего дяди, думаю, тебе следует встретиться с ним, а уже потом делать выводы. Но если он настоящий людоед, я постараюсь защитить тебя.

Вивиан одарила Виктора благодарной улыбкой и взяла его за руку. Ее лицо просветлело, когда они оказались у поворота, за которым среди корней деревьев расползались низкие кустики.

— Смотри, земляника.

Она сошла с дорожки на поросшую мхом впадину.

— Осторожно, здесь могут быть змеи!

— О, должно быть, они уже почувствовали, что я иду сюда, — ответила она, оглянувшись через плечо.

— Какая ты смелая, — пробормотал Виктор, затем улыбнулся, заметив ее притворное негодование.

Она протянула ему горсть малюсеньких ягодок, и они снова начали спускаться с холма. Здесь деревья стали гуще. За березовой рощей мелькнул пруд, где плавали утки, но Шерси настойчиво величали его озером.

Вивиан задумалась.

— Только вспомни, как мы маленькими гуляли по этому лесу и играли в разные дикие игры — в индейцев и солдат. И нас почему-то манит земля, которой мы никогда не видели. Интересно, перестают ли люди предаваться мечтам, когда им исполняется восемнадцать или девятнадцать лет?

— Может быть, если они теряют всякую надежду. Ты права, странно, что Америка так важна для нас. Я ничего не могу поделать с собой, если Лафайет пылает огнем всякий раз, когда мы встречаемся. Но тебе не пришло в голову: может, во всем виноват твой дядя, хотя ты и не видела его? Как-никак ты все время слышала о том, где он воевал. В Канаде, с индейцами.

Она покачала головой:

— Вряд ли. Мои родители так редко говорили о нем. Нет, я думаю, что Северная Америка у меня в крови. Я не могу объяснить, почему она так важна для меня. Я помню один ужасный день, когда мы узнали, что подписан договор и Франция проиграла войну. Наверно, мне тогда было пять лет. К нам пришли гости — глупая старуха с мужем. После того как меня представили им, они продолжали весело болтать о множестве других дел, и я в конце концов громко произнесла: «Как вы можете улыбаться после того, как мы потеряли Канаду?»

Взглянув на Вивиан, Виктор представил ее пятилетней малышкой с точно таким же удивленным выражением лица.

— И что было дальше?

— Мама отвела меня в сторону и спокойно рассказала, что их сын в 1758 году погиб при Луисбурге. После этого я почувствовала себя еще более несчастной, но совсем не так, как сейчас.

После неловкого молчания Виктор произнес:

— А теперь американцы потерпели неудачу, пытаясь сделать то же самое. Им не удастся взять Канаду.

Вивиан встрепенулась:

— Но они сберегут собственную страну. Я уже вижу, как американцы это сделают, будто марширую вместе с ними. Как здорово было бы отправиться туда и оказаться вместе с ними, помочь им. Посмотреть, как они избавятся от короля Георга, всех его налогов и создадут республику на своей территории.

— Лафайет думает так же. Он уже завтра снарядил бы корабль, если бы смог.

— И я тоже! Знаешь, если бы я могла закрыть глаза и, открыв их, оказаться бы в городе своей мечты, то мне больше по душе пришлась бы Филадельфия, нежели Париж.

Она дошли до озера, в дальнем конце которого среди тростника и старых ив копошились утки и куропатки. Вивиан рассыпала стебельки и листья земляники по воде ниже поросшего травой берега, на котором они стояли. Ее гладкая кожа на шее и плечах выделялась бледностью при свете солнца.

— Мне бы хотелось оказаться там прямо сейчас.

Виктор, с восхищением наблюдавший за ней, сказал:

— Разве тебе не было бы страшно, ведь вокруг Пенсильвании рыщут англичане?

— Конечно, нет, если бы мы были вместе! — Она взглянула на него, и ее щеки чуть зарделись. — То есть я, конечно, предпочла бы, чтобы у тебя под рукой оказался полк солдат. Разве твой драгоценный маркиз Лафайет не может устроить это при наличии связей среди военных?

— И при своих девятнадцати летах. — Виктор вздохнул.

Девушка наклонилась и подняла серебристую березовую кору, лежавшую у ее ног. Та свернулась под лучами солнца, но шелковистая поверхность внутри, по которой она водила пальцем, все еще оставалась мягкой и гладкой. С озорным блеском в глазах девушка сказала:

— Нам следует устроить церемонию, чтобы отметить этот исключительно важный день. — Повернувшись, она направилась по берегу к стволу большого дерева, которое возвышалось позади них над серебристыми березами. У его основания пробивались нежные ростки. Вернувшись, она показала Виктору листок, лежавший на ее ладони: — Липовые листья всегда наводят меня на мысль о молодых сердцах.

Виктор вспомнил то время, когда они оба были детьми и вместе лазали по деревьям, но в ответ лишь улыбнулся.

Вивиан присела, протянула изящную руку и опустила кусочек коры в воду, затем положила в него лист, подтолкнула крохотную лодочку, и та выплыла на освещенную солнцем гладь.

— Настоящим я спускаю на воду французский корабль «Братская любовь». Да помогут ему попутные ветры достичь Соединенных Штатов!

— Каков его груз? — не без сомнения в голосе спросил Виктор.

— Свобода! — Она взяла юношу за руку. — Пришло время услышать те фразы, которые ты выучил. Сейчас можешь продекламировать их.

Не спуская глаз с хрупкого кораблика, он произнес с деланой торжественностью, хотя голос невольно приобрел благоговейное звучание:

— Мы считаем, что следующие истины самоочевидны: все люди рождаются равными; они наделены Творцом определенными неотчуждаемыми правами. Среди них — Жизнь, Свобода и Стремление к Счастью. Дабы обеспечить эти права среди людей, создаются правительства, черпающие справедливые права с согласия управляемых. Всякий раз, когда правительство противодействует этим целям, народ имеет право изменить или отменить его.

— Согласие управляемых, — прошептала Вивиан. — Суть всех революций заключена именно в этих словах.

Любопытная дикая утка отделилась от своих спутниц и неожиданно рванулась к ним, чтобы посмотреть, не достанется ли ей что-нибудь. Блестящая шея вытянулась, клюв устремился вперед, и вода завихрилась на том месте, где плыла березовая кора.

Виктор рассмеялся:

— К сожалению, мадемуазель, должен объявить, что ваш корабль тонет.

Она взяла его за руку и повела назад к дорожке, оглянулась через плечо и увидела, что лист, сверкая, качается посреди озера.

— Однако Свобода продолжает плыть. Так оно будет и впредь.

В четверг днем Вивиан расположилась на сеновале конюшни и внимательно просматривала следующую партию писем от своего дяди, которые тот присылал с отвратительной регулярностью три раза в году, с тех пор как покинул Францию. Не хватало только одного письма — с выражением соболезнований по поводу смерти ее матери шесть лет назад. Она не знала, применима ли к нему презумпция невиновности: возможно, он написал, когда узнал об этом, но письмо могло потеряться; может быть, отец нашел это письмо слишком тягостным и не сохранил его. Вивиан вспомнила прохладные казенные соболезнования, которые получила весной, и краткую, резкую записку, в которой дядя сообщал о приезде, и ее снова стали обуревать дурные предчувствия.

Все же ей предстоит встретиться не с кровным родственником, а с человеком, которого Шерси усыновил еще мальчиком. Его великодушно и не очень строго воспитали ее дедушка с бабушкой, не делая секрета из того, что ему в конце концов самому надо будет завоевать место в этом мире, ибо титул, имение и все состояние Шерси целиком достанутся Роберту, ее отцу. Таким образом, Жюль Ролле де Шерси, решив избрать карьеру военного, стал курсантом военного училища и сразу после женитьбы Роберта покинул Мирандолу, чтобы служить в армии в звании капитана. Это случилось в 1758 году. Во время войны с Англией его отправили в Канаду, и с тех пор он находился за океаном и ни разу не приехал к тем, кто воспитал его, дал ему благородное имя.

Вивиан лукавила, когда сказала Виктору, что Жюль де Шерси не оказал никакого влияния на ее американскую мечту. Совсем наоборот, еще малышкой она воображала, как бесстрашный дядя сражается с англичанами в девственных верховьях Святого Лаврентия и за Аппалачами. Особенно привлекательным этот образ стал, когда девочка узнала, что приключения завели дядю далеко, к Великим озерам, и он оказался в компании свирепых индейских воинов, ставших союзниками французов. Но это было давно, и сейчас ничто не свидетельствовало о том, что ими руководили высокие идеалы или чувства. То немногое, что теперь было известно о нем, говорило о голом практицизме, и он просто высмеет ее высокие чувства. В результате Вивиан смирилась с той истиной, что Жюль де Шерси из тех людей, кто хранит верность — если ему вообще знакомо это качество — только собственной карьере. Дяде был безразличен дом, приютивший его, и он решил вернуться только сейчас, когда законный граф де Мирандола покинул этот мир и лишь молодая женщина является ему преградой на пути к богатству.

Вдруг кто-то вошел в конюшню. Спрятав письма под соломой, Вивиан подошла к лестнице. Внизу у въездных ворот стоял высокий мужчина, одетый в черное, и в сапогах, будто только что скакал на коне. Она начала спускаться вниз, не понимая, как работники конюшни могли позволить этому незнакомцу расхаживать здесь, но те наводили порядок в сбруйной. Свет падал на него сзади, и он казался совершенно черным — волосы были туго стянуты сзади и у висков сияли, словно черный янтарь, его кожа загорела, а глаза скрыла тень.

Когда девушка приблизилась к незнакомцу, он не проронил ни слова, и любезная улыбка сошла с ее лица: хотя она, собираясь в конюшню, и надевала самую скромную одежду и обувь, однако не думала, что выглядит служанкой.

— Месье, я была бы признательна, если бы вы представились и сообщили, по какому делу сюда явились.

Сейчас она стояла в дверях. Он повернулся к ней, и в солнечном свете его глаза засверкали бледно-зеленым цветом. Эти глаза смотрели на нее без всякого любопытства.

— Мне нужно встретиться с мадемуазель де Шерси.

— Почему вы, в таком случае, не подождали у парадного входа?

— Я ждал, но кругом царит полный беспорядок, и слуги ничего не знают. Я только понял, что ваша хозяйка час назад ушла в этом направлении. — Голос звучал мрачно и сурово, соответствуя внешнему виду, а ледяной взгляд обеспокоил ее.

— Почему вы считаете, что она сочтет нужным говорить с вами?

— Она обязана говорить со мной. Я ее опекун.

Вот он и явился раньше, чем она ожидала, и застал ее врасплох. Он уже оскорбил ее, упрекнув за плохое ведение хозяйства, и, не спрашивая разрешения, всюду успел сунуть свой нос.

Вивиан не успела и слова сказать, как дядя продолжил:

— Если не ошибаюсь, вы моя подопечная. Прошу прощения — вы выглядите моложе своих лет и не так, как я ожидал.

Она твердым голосом ответила:

— Если бы вы хоть раз явились сюда за истекшие восемнадцать лет, то увидели бы, как хорошо управляется это имение. И ошибочно не приняли бы меня за ребенка.

Он едва заметно улыбнулся:

— В таком случае, полагаю, вы готовы принять меня в гостиной приличествующим случаю образом? — И, поклонившись, надел шляпу, которую держал в руке, и уже собрался уходить.

— О, месье, думаю, вы успели и туда заглянуть точно таким же образом, как и сюда.

Едва заметная улыбка исчезла.

— Вы забываетесь. Я здесь все хорошо знаю. Если вы намерены дерзить, то вам следует осторожнее выбирать тему для разговора.

Встретив столь неожиданный вызов, Вивиан ответила без раздумий:

— Месье, мне придется обсудить с вами еще не одну тему, но давайте завершим эту. Подобную неожиданную встречу я могу объяснить лишь одной причиной — вы уже приступили к ревизии имения. — Его суровое лицо не дрогнуло, поэтому она настойчиво продолжила: — Вас не удивит, если я возражу против такого начала?

Устремленные на нее зеленые глаза ничего не выражали.

— Повторяю, мадемуазель, я искал вас и по чистому совпадению нашел в конюшне. — И, выдержав небольшую паузу, дядя продолжил: — Я сказал «по чистому совпадению», потому что как раз здесь познакомился с вашим отцом.

Если бы он сказал последнее слово хоть с малейшим намеком на чувство, Вивиан постаралась бы отнестись к нему по-другому, но холодный тон ранил ее не меньше, чем прямое пренебрежение к отцу.

Дрогнувшим голосом она возразила:

— Если бы вы потрудились приехать сюда до апреля этого года, вы смогли бы возобновить это знакомство.

Ей показалось, будто мужчина невольно вздрогнул при этих словах, но он быстро переступил с ноги на ногу, выдавая свое нетерпение.

— Такой сарказм с вашей стороны, мадемуазель, поражает меня. Однако, насколько я понимаю, вам кажется, будто вы имеете причины обижаться. Я могу избавить вас от части подобных причин: после того как я приехал сюда, вам больше незачем беспокоиться об управлении Мирандолой.

Она уже не могла сдержать вспышку гнева.

— Меня тяготит управление Мирандолой? Меня это беспокоит меньше всего! Я отлично управляю собственностью нашей семьи с тех пор… последние несколько месяцев. Так знайте, во всем имении нет такого клочка земли, которому я не уделила бы внимания, нет ни одного пробела в бухгалтерских книгах. — В ее голосе снова прозвучала обида, когда она через силу выдавила: — Если вы хотели хоть чем-то помочь, месье, то могли бы приехать сразу же после смерти моего отца.

— Сожалею, но это было не в моей власти, — твердо прозвучал низкий голос.

— Да что вы говорите? Просто удивительно, как много не в вашей власти. Вы старший офицер, которому подвластны тысячи солдат, но вы почему-то за двадцать лет не нашли время приехать во Францию. Извините меня, но ваше безразличие к Шерси столь вопиюще, что у меня нет ни малейших сомнений насчет причин вашего приезда. Вы явились сюда, чтобы прибрать Мирандолу к рукам, не считаясь ни со мной, ни с другими.

Эти слова прозвучали очень убедительно, ибо подвели итог тому, о чем Вивиан думала все утро, однако выражение дядиного лица сделалось еще более непреклонным. Вдруг ей стало стыдно и неловко оттого, что она читала его письма, к тому же они не дали ей возможности хорошо подготовиться к этой встрече, ибо ее обвинения разбивались об этого мужчину, словно вода о камень.

— Всему в своей жизни я обязан вашему дедушке, — холодно ответил он, — который научил меня уважать это место и тех, кто здесь живет. Отец назначил меня вашим опекуном, и я буду уважать его желание. Я вернулся в Мирандолу по зову долга и больше ничего не требую от вас, мадемуазель.

Он повернулся, ожидая, очевидно, что девушка последует за ним. Она почувствовала, что худшие ожидания подтверждаются: ее свободе приходит конец, и у нее нет права на обжалование. Он приехал сюда надолго, и впредь она не сможет ни шагу ступить без его разрешения.

Вместе с ним Вивиан покинула конюшню и шла вдоль берега реки по тропинке среди тополей. Глядя на них с несчастным видом, она вспомнила, как еще ребенком с Виктором взбиралась на их стройные макушки и наклоняла их, чтобы дотянуться до следующей и таким образом пройти весь строй деревьев, не спускаясь на землю. Если она сейчас безропотно подчинится воле дяди, то больше никогда не сможет оказать ему сопротивление. Он стал законным опекуном и явно намеревался воспользоваться данными ему правами на ее дом и богатство.

Несмотря на атлетическое телосложение, он шел медленно и угрюмо молчал, что давало ей время на размышления. Вдруг в памяти Вивиан всплыл решающий и многообещающий пункт завещания — он касался ее брака. Часть ее наследства оставалась неприкосновенной до тех пор, пока ей не исполнится двадцать один год, если только она за это время не предпочтет избрать себе мужа. В каком бы возрасте ни вышла замуж, она порывала с имением, но вместо этого получала пятьдесят тысяч ливров. В дополнение к этому устанавливалась величина приданого, равного двадцати тысячам ливров. И то и другое выплачивалось наличными из средств имения сразу и без всяких условий.

Ступив на пешеходный мостик, девушка остановилась и спросила тихим безразличным голосом:

— В чем, по-вашему, заключается мой долг перед вами?

— Смириться с моими заботами о вашем благосостоянии. Я уже подумал об этом и считаю, что ваше нынешнее существование неудовлетворительно. Нам обязательно следует завести новый порядок.

— Я полностью довольна своим нынешним положением.

— Вам везет. Поздравляю вас. — Он прислонился к перилам, скрестив руки на груди. — Я говорю не о том, что вы собой представляете, а о том, чем вы занимаетесь. Вы вращаетесь в кругу провинциальных людей с раннего детства, ничего не знаете о жизни и, очевидно, половину дня бегаете по имению, как помощник конюха, в юбке. Я отвечаю за вас, и у меня совсем другие планы.

— Спасибо, но свою жизнь я предпочитаю планировать сама. Не беспокойтесь о своем долге — весьма скоро вы от меня освободитесь. — Вивиан глубоко вздохнула и сказала: — Я намерена выйти замуж за месье де Луни. Причем немедленно.

Дядя нахмурился:

— Что это значит?

— Мы с ним давно помолвлены. Все знают, что нам суждено стать мужем и женой.

— Извините, но я этого не знаю. Он уже предлагал вам свою руку?

— Официально нет. Пока нет. Но отец всегда желал, чтобы я стала женой де Луни.

— В таком случае я загляну в его бумаги и посмотрю, записано ли в них такое пожелание. А до тех пор я воздержусь от собственного суждения.

Он снова отвернулся, но Вивиан сказала ему в спину:

— Виктор придет завтра и попросит моей руки. Мы поженимся, и с вашей стороны будет неразумно противиться этому, ибо его отец и все здешние люди одобрят такой брак. Затем я получу свою долю, ему достанется мое приданое, а вы будете избавлены от всякой необходимости иметь со мной дело.

Сказав это, Вивиан повернула обратно в сторону конюшни.

Услышав эти слова, Жюль де Шерси колебался лишь долю секунды и затем продолжил свой путь. Не хватало только, чтобы он гонялся за своей подопечной. Лучше дать ей время подумать о своей выходке до того, как они встретятся еще раз. Он надеялся, что, отправляя ей из Парижа записку с сообщением о своем приезде, даст ей возможность привести в порядок свои мысли, однако, по всей видимости, позволил ей составить отличный список своих обид. В одном она, по крайней мере, оказалась права: он никогда не хотел возвращаться во Францию и меньше всего в Мирандолу. Последствия ран, полученных на Рождество, на многие месяцы исключили всякие путешествия, а когда он все же отчалил от восточного побережья Америки, долгое плавание через Атлантический океан стало мучением. Вернувшись в Париж, он убедился, что возобновление старых знакомств — пустое дело, и не получил особого удовольствия от посещения салонов, где приходилось отвечать на глупые вопросы об американской войне. Затем он заставил себя уехать из столицы и отправиться в долину Луары.

Подавив отчетливое чувство отчаяния после только что состоявшейся неприятной встречи с родственницей, Жюль попытался упорядочить свои мысли перед встречей с Онориной. Однако на том месте, где тропинка раздваивалась, он остановился. Одна ветвь тропинки вела мимо оранжереи к шато, другая — к небольшому холму, где за рощицей стояла семейная часовня. Его потянуло туда, будто он был привязан к веревке, которая тащила его на верх холма. Не в силах что-либо сделать с собой, Жюль, скрежеща зубами, пошел в том направлении.

После жаркого солнца слабая тень под платанами казалась Божьим даром. Первой он заметил могилу мадам де Шерси, своей приемной матери. Она уже болела, когда он десятилетним мальчиком впервые явился в Мирандолу, и три года спустя умерла. Прочитав знакомую надпись, он увидел, что старик, который открыл ему свое сердце и приютил его, нашел покой рядом со своей нежной и любящей женой. Ужасное осознание утраты, вины и угрызений совести, которые пробудило само имя Шерси, потрясло его с неожиданной силой. Он снял шляпу, склонил голову и невольно произнес: «Я вернулся». Он чуть не сказал: «Простите меня», но сдержался, понимая, что никто его не услышит. Холод леденил его сердце.

Было наивно думать, что в нынешнем состоянии ему хватит сил посетить остальные могилы. Когда он достиг места упокоения своего брата, у него подкосились ноги, и он сел на каменную плиту, прикрыв рукой глаза. В них не было слез, только чувство горя в полной тишине нарастало, словно приливная волна. Наконец он прочитал надпись и указательным пальцем медленно провел по выгравированному на теплом камне имени «Роберт». Он не мог умолять о прощении: щедрое сердце брата не нуждалось в нем.

Жюль встал и шагнул к тому месту, где была похоронена Виолетта де Шерси. Прочитав слова на надгробном камне, он отвернулся и оперся рукой о ствол дерева. У него возникло чувство, будто она стоит за его спиной, на ее нежных губах играет слабая улыбка, голубые глаза застлал туман от секретов, которые она так долго скрывала от него, а теперь унесла с собой под землю. Тишина под деревьями была понятна, но ни одно его слово или жест не выдавали того, что произошло между ними. В его голове звонил колокол: слишком поздно. Он всегда опаздывал.

Спускаясь по склону холма, он споткнулся. Лучше было бы опираться на трость, на плечо конюха, на все, что помогло бы ему вернуться в шато. Последний отрезок пути из Парижа он проделал верхом на коне, полагая, что это причинит ему меньше боли, чем тряска в экипаже. Невидимые когти при каждом шаге разрывали его мышцы, но душевная усталость была намного тяжелее. Дай бог по пути назад не встретить никого из старых слуг! У него не было сил предаваться воспоминаниям: с этим можно подождать до завтра.

Когда Жюль миновал высокие парадные двери шато, из главной гостиной вышла Онорина де Шерси. Она была наверху, когда он прибыл, и распорядилась, чтобы ее не беспокоили. Теперь она выглядела бодрой и горела желанием встретиться с ним. Пока он шел ей навстречу, выражение интереса и озабоченности на ее тонком лице вызвало бурю воспоминаний. Когда он в последний раз видел ее, ей было уже под сорок — она была красавицей женой ненадежного младшего брата старого графа Мирандолы. Он умер, не вызвав искренней печали ни у кого, кроме, быть может, одной Онорины. Жюль в то время был в Луизиане.

— Месье граф, добро пожаловать домой.

— Тетя, если ты не будешь звать меня Жюлем, то я никогда не буду чувствовать себя здесь как дома.

Она положила руки ему на плечи, и он почувствовал, как они дрожат. Не сознавая, что она потрясена его внешним видом, он отнес проявленную ею слабость на счет ее возраста или немощности. Она притянула его голову к себе и расцеловала. Он ощутил влагу на ее щеках, и это его растрогало. Оба не были связаны ни кровью, ни рождением, но незримые узы сразу восстановились, и между ними возникло взаимопонимание, несмотря на почти двадцатилетнюю разлуку.

— Путешествие утомило тебя. Я должна просить тебя об одной милости: прежде чем ты вступишь во владение Мирандолой, позволь своей племяннице и мне похозяйничать, до тех пор пока ты не устроишься.

Ее серые глаза, которые становились жесткими, когда она была суровой, с надеждой смотрели на него.

— С удовольствием, — ответил Жюль. — Только не говори «вступишь во владение Мирандолой». Моя племянница твердо вбила себе в голову, что я собираюсь не считаться ни с кем из вас. Она сказала тебе, что встретилась со мной и повздорила по самому нелепому поводу? Нам с тобой надо поговорить. Завтра, а может быть, даже сегодня.

— Обязательно. Но теперь ты должен отдохнуть, я настаиваю на этом. Твоя комната уже приготовлена, и твой слуга уже час как не найдет себе покоя, ожидая сурового нагоняя за то, что ты в одиночку обошел все имение. Он воспитывался в городе самым глупым образом: мне стоило больших трудов убедить его в том, что ты не свалился в колодец и не лежишь без сознания, после того как тебя лягнуло взбесившееся животное на скотном дворе.

Жюль широко ухмыльнулся во весь рот, она улыбнулась ему в ответ и за руку повела к лестнице. Он заметил, что слуги вертятся в главном салоне, а позади них, у высоких окон, выходивших на зеркальный пруд, маячила его строптивая подопечная. Но он думал лишь об отдыхе.

— Тебе нет необходимости спускаться вниз перед ужином, — сказала ему Онорина. — Мы ужинаем в девять, как принято в этих местах. И прошу, пусть поведение Вивиан не волнует тебя. Она беспокойная девушка и ведет себя послушнее всего, когда ей потакают. Стоит только чем-нибудь занять ее головку, и ее дух становится не столь мятежным.

Вивиан вышла из дома и направилась в рощицу, где владения Мирандолы встречались с землями Луни. Ее гнедая кобыла щипала траву на краю опушки, а она ходила туда-сюда, ожидая Виктора. Она послала к нему одного из слуг с краткой запиской, в которой сообщала о препирательстве с дядей и выходе, столь удачно пришедшем ей в голову. Она не сомневалась, что Виктор придет, ибо настояла на том, чтобы слуга дождался ответа, прежде чем возвращаться, но не была уверена в том, правильные ли выбрала слова. Вивиан напомнила ему, что когда-то они мечтали, как она однажды покинет Мирандолу, переедет к нему в Луни, и спрашивала: почему бы не сделать это прямо сейчас? Кроме него, ей не к кому обращаться: он был ее лучшим другом. Она заверила Виктора в том, что не явится к нему с пустыми руками: приданое составляло внушительную сумму, и, дабы убедиться в этом, ему надо лишь спросить об этом своего отца, ибо тот наверняка обсуждал эту тему с ее родителем.

Вивиан расхаживала по опушке, пытаясь обуздать неловкость и тревогу, охватившие ее с того самого момента, когда она поручила слуге отнести записку. Конечно, она нарушила общепринятые нормы, но Виктор привык к ее выходкам и ценил откровенность не меньше, чем она. В такой критический для нее момент не до соблюдения приличий. Ее не столько волновала отправленная записка, сколько то, с каким выражением лица он прибудет на тайное место свидания. При этой мысли она почувствовала, как ее щеки залились густой краской.

Когда Виктор наконец появился, то заговорил прежде, чем она успела вымолвить хоть слово. Оба чувствовали себя так неловко, что ему не хватило сил на дружелюбную улыбку.

— Вивиан, честное слово, ты и раньше заваривала кашу, но это превзошло все!

— Что ты хочешь этим сказать? — торопливо спросила она, когда он спешился.

— Прислать мне такое письмо! Родители находились в салоне, когда его мне вручили. И я, как дурак, сразу открыл его — первые несколько слов меня так ошарашили, что это, наверно, было заметно по моему лицу. Мне пришлось выйти, чтобы прочитать остальное. И не было ни малейшей надежды утаить, кто прислал письмо, так как твой слуга во дворе ждал немедленного ответа.

Вивиан наблюдала за ним, пока Виктор привязывал своего скакуна к молодому деревцу, и подумала, не нарочно ли он избегает смотреть ей в глаза. Она вздохнула.

— Виктор, я, конечно, неправильно поступила, написав тебе, но возникли неожиданные обстоятельства. И больше я так не поступлю до самой нашей помолвки. — Не понимая, почему ей было так трудно произнести последнее слово, она торопливо продолжила: — К тому же тогда это будет совсем прилично.

Виктор снова взглянул на нее. Он старался взять себя в руки и подобающе реагировать на ее чувства, что придало его классическому лицу новое достоинство и силу. Вивиан была признательна ему за то, что в его голосе не прозвучало ни малейшего упрека, когда он ответил:

— Знаешь, ты действительно торопишь события. Если, по-твоему, возникли неожиданные обстоятельства, то я опасаюсь, как бы ссора с твоим дядей не усугубила их. Он ведь не только один из Шерси, он также герой битвы при Тикондероге. Вся округа месяцами только и говорит о нем, и всем не терпится засвидетельствовать ему свое почтение. Страшно подумать, что я в день его приезда ворвусь в Мирандолу и попрошу твоей руки.

— Разумеется, я сделаю так, чтобы ты получил надлежащее приглашение.

— Извини, но я не могу явиться туда лишь по твоему зову; это настроит всех против нас. А что касается твоей руки, то можно попросить тебя на мгновение представить себя на моем месте? Вообрази негодование моего отца, если я поступлю так, сначала не посоветовавшись с ним. В последнее время от него трудно чего-либо добиться — ты же знаешь, я просил его разрешить мне побыть в Париже вместе с Лафайетом, и он был страшно недоволен этим.

— Я понимаю. Я знаю, что ты должен угождать родителям. А у меня есть опекун, который будет недоволен, как бы я ни поступала. Поверь, если бы я считала, что терпеливое отношение изменило бы его нрав или намерения, я могла бы улыбаться и проявлять кротость. Однако я не сомневаюсь, что с ним это безнадежно. В будущем меня не ждет ничего, кроме тирании.

Вивиан попыталась придать последним словам шутливый оттенок, но Виктор не улыбнулся.

Выдержав еще одну паузу, она спокойно сказала:

— Мне остается только надеяться, что ты сумеешь поговорить с моим дядей с глазу на глаз. Только если… я тебе не безразлична. — Ее голос чуть дрогнул.

Виктор тут же ответил:

— Конечно, ты мне не безразлична. Я ведь твой друг и не оставлю тебя. Я не пытаюсь найти отговорки, я просто думаю, что нам следует поступить правильно.

— Значит, ты поговоришь с моим опекуном?

По ее лицу расплылась улыбка, и ей от благодарности хотелось обнять его. Он никогда не казался ей таким красивым, как в этот миг.

— Если ты этого действительно хочешь, то поговорю. Я готов заявить, что хочу обручиться с тобой, но нет никакой необходимости торопить события. Твой опекун не совершает никакого преступления. Ты считаешь его нежеланным гостем, но он имеет право находиться в Мирандоле. Он наследник твоего отца. Если он к тому же скотина, я, разумеется, спасу тебя от него.

— Очень хорошо! Как по-твоему, когда твой отец нанесет визит моему дяде? Ты сможешь уговорить его сделать это завтра?

— Попытаюсь. Тогда у меня будет причина для официального визита, и я смогу поднять эту тему должным образом. Если твой дядя негодяй, как ты говоришь, то нам не хочется выглядеть дураками перед ним. Будь смелой и доверяй мне.

Он взял ее руку, как часто поступал раньше в порыве дружеских чувств, но на этот раз неожиданное ощущение, что ей требуется мужская помощь, а он сделал доброе дело, пообещав ее, заставило его поднести ее руку к своим губам.

Вивиан нежно смотрела на него.

— Виктор, я знала, что могу положиться на тебя. Благодарю тебя от всего сердца. — Оба никогда раньше не смотрели друг на друга так серьезно. Вивиан отступила назад, будто стряхивая наваждение. — К сожалению, мне пора идти. Тетя Онорина хочет, чтобы я сыграла роль хозяйки за ужином, и я не могу подвести ее.

— Тогда до скорой встречи.

— Да. Надеюсь, она произойдет завтра.

Шерси из Мирандолы

После разговора с Жюлем Онорина де Шерси поднялась наверх в спальню и уселась за письменный стол у окна, откуда открывался вид на английский сад, расположенный с одной стороны шато. Она любила эту комнату, которой пользовалась до замужества и после смерти Аристида де Шерси, своего второго мужа. Она сочувствовала своей племяннице, потерявшей отца, и была готова отложить возвращение в Париж до тех пор, пока в ней здесь перестанут нуждаться. Теперь, когда приехал Жюль, ей ничто не мешало вернуться домой, но Онорина лишь покачала головой, понимая, что мир и покой не скоро придут в Мирандолу. Она расстроилась, представив, как тяжело перенес Жюль свою болезнь и трудное путешествие через океан.

В свои тридцать шесть лет Жюль сильно отличался от того молодого человека, которого Онорина впервые увидела в Мирандоле. Когда она вышла замуж за Аристида де Шерси, брата тогдашнего графа де Мирандолы, Жюль и Роберт были студентами. Она познакомилась с обоими во время своих приездов сюда, а потом встречалась в Париже, где Роберт изучал право, а Жюль был курсантом в королевском военном коллеже.

Она часто думала, что мальчиками должны руководить противоположные интересы. Роберт был веселым, чистосердечным, общительным и не мог полностью отдать себя учебе. Он идеально подходил для роли всеми уважаемого сельского хозяина, каким он в конце концов и стал. Однако Жюль был умен. Оба все время шутили, что, если Роберт в чем-то сомневается, он всегда просит Жюля сделать за него уроки, а иногда и написать сочинение. Но оба брата жили в полном согласии, которое распространялось на все их дела, включая стычки в деревне и городе, зачинщиком большинства которых становился Жюль. В глазах Роберта часто искрились смешинки, а в глазах Жюля играло озорство.

Оглядываясь назад, Онорина подумала, что самые счастливые дни в Мирандоле действительно были веселыми. Вместе братьев она последний раз видела на Рождество, восемнадцать лет назад, когда в шато появилась женщина, которой было суждено стать мадам Роберт де Шерси. Она приехала в качестве гостьи, когда Роберт завершил изучение права, а Жюль оканчивал военное училище. Шерси всегда любили собирать компанию в Мирандоле, здесь вся округа могла отлично потанцевать, здесь устраивались лучшие обеды и ужины года. Дом был полон гостей, когда прибыла мадемуазель Виолетта д’Оланжье.

Одного дня хватило, чтобы за ней среди присутствующих утвердилась репутация самой красивой, благовоспитанной и очаровательной девушки. Шерси по существу были сельскими жителями, а мадемуазель д’Оланжье явилась прямо из Парижа, и у Онорины возникло впечатление, что этот визит имел целью выяснить, какая жизнь ждет девушку в случае ее брака с Робертом. То, что Виолетта увидела, явно обрадовало ее: эта семья была гораздо богаче ее собственной, со временем она обязательно станет графиней де Мирандолой, впереди ее ждала соблазнительная жизнь — двери дома Шерси были широко открыты для гостей, а в других семьях этого края было столько хорошо воспитанных сверстников, сколько могла желать любая парижская барышня.

За три недели до прибытия Роберта Жюль получил увольнение из училища и приехал домой. Здесь-то он и встретил мадемуазель д’Оланжье. Как только Онорина увидела их вместе, сразу поразилась, насколько они похожи друг на друга: оба смуглые, умные и энергичные. Пока не было брата, Жюль счел своим долгом развлекать ее. Если мадемуазель д’Оланжье говорила, что испытала все сельские удовольствия, он знакомил ее с новыми. Они совершали верховые прогулки, навещали новых знакомых, а когда бывали дома, то весело играли в карты или другие игры и вместе предавались общей страсти к музыке — она играла, а он пел. Онорина не сомневалась, что они влюбились друг в друга с первого взгляда, сами не догадываясь об этом. Она тревожилась за них, но никому не сказала ни слова. Ее муж был тяжелым человеком, которому было нелегко довериться, а граф оказался слишком занят многочисленными гостями и не обращал внимания на то, кто с кем проводит время. Онорина не была с ним в близких отношениях и не считала себя вправе вмешиваться.

Молодых людей действительно тянуло друг к другу. Чувства девушки было трудно определить, ибо та вела себя игриво и соблазнительно, скрывая свои мысли, но Жюль явно находился во власти ее чар и не мог вырваться из них. Он стал слеп и больше никого не замечал, но по мере того, как шли дни, пытался умерить свой пыл в присутствии других людей, ожидая неизбежного прибытия Роберта, когда Виолетта будет обязана сделать трудный выбор.

Онорина жалела и осуждала их, но только про себя, не находя удобного случая для того, чтобы высказать свои опасения. Она надеялась, что те, кто находились ближе к графу, почувствуют опасность и предупредят его, и хотя сплетни не утихали, веселью в Мирандоле это не нанесло никакого ущерба.

Вскоре вернулся Роберт. Онорина не знала, что перед его возвращением произошло между Жюлем и предметом его страсти. Она даже не могла с уверенностью сказать, пытались ли они серьезно обсудить создавшееся положение, но сразу же заметила, что Жюль изменился. Может, его угнетало собственное поведение, или, вероятно, девушка вдруг причинила ему боль. Как бы то ни было, она заметила, что он несчастен. Виолетта вела себя почти так же, как прежде, если не считать того, что в ее голосе впервые зазвучало раздражение. Она блистала, пленяла других, заигрывала с Жюлем, нежничала с Робертом, который вроде не замечал ничего, что могло бы угрожать его счастью. Только иногда он был тише и задумчивее, чем обычно.

Онорина чувствовала, что надвигается гроза. Единственным человеком, кто явно разделял ее тревоги, был Жюль, не знавший к тому времени, куда ему деваться. Иногда он отсутствовал целые сутки, но на следующий день возвращался, желая узнать, переживала ли девушка разлуку с ним так же тяжело, как он разлуку с ней.

Кульминация наступила накануне Рождества. Шерси строго соблюдали все традиции, и, вместо того чтобы посетить службу в часовне, вся компания отправилась по ровному подмерзшему снегу в Лонфер на рождественскую мессу. Мадемуазель д’Оланжье сидела вместе с женихом в красивых санях, которые им подарил Жюль.

Вернувшись домой, все собрались у камина в большом салоне, собираясь обменяться подарками. В этот час все суетились, смеялись, и только Жюль угрюмо стоял в стороне, ибо после мессы Виолетта не обращала на него никакого внимания.

Роберт подарил невесте кольцо с очень красивым сапфиром под цвет ее глаз — это было фамильное сокровище. Существовала традиция, что будущий граф де Мирандола подарит это кольцо своей избраннице перед венчанием. Догадывалась ли Виолетта о значении этого события или нет, но ее лицо было серьезно, когда она под поздравительные возгласы разрешила ему надеть кольцо себе на палец и подставила щеку для поцелуя. Она не взглянула на Жюля, но Роберт взглянул. Тот ухватился за каменную плиту, чтобы устоять на ногах. Неожиданно побледневшие щеки вдруг залились густой краской, дошедшей до висков, затем он повернулся и вышел.

Следующие несколько дней все радостно готовились к свадьбе, а обрученные большую часть времени проводили вместе. Жюль им не мешал, избегал общества и обычно приходил только на ужин и молча, с озабоченным видом, сидел за столом. Всякий раз, когда братья оказывались вместе, меж ними возникала их былая привязанность, правда, они уже не секретничали: одна тема, которую они по молчаливому согласию никогда не обсуждали, стала преградой для прежней близости. Насколько Онорине было известно, мадемуазель д’Оланжье после этого разговаривала с Жюлем лишь один раз. Разговор состоялся прохладным днем где-то на природе, и когда Виолетта вернулась в дом, на лице жениха в первый и последний раз мелькнула печаль.

Наступил день свадьбы. Жюль пришел на церемонию, но в ту же ночь уехал из Мирандолы, чтобы никогда не возвращаться сюда. Ему явно хотелось быстрее покинуть Францию; в Париже он попрощался со своим приемным отцом. Онорина присутствовала при этом расставании, которое оказалось трогательным, поскольку обоих связывала искренняя любовь. Жюль прислал брату прощальное письмо, и больше они так и не встретились…

Когда настало время спуститься вниз, Онорину все еще одолевали воспоминания и печаль, но она изо всех сил пыталась встряхнуться. Нельзя было идти на ужин с грустным лицом: Жюль измотан, а Вивиан не хватает опыта, чтобы плавно направить разговор в нужное русло. Нельзя допустить, чтобы они снова повздорили. Онорина не без иронии подумала, что на ее плечи целиком ложится задача придать этому ужину цивилизованный характер.

Однако по мере того как близился час ужина, в доме нашелся по крайней мере еще один человек, который решил проявить выдержку. Вивиан пришла к мнению, что лучше всего не спасовать перед дядей, если одеться и вести себя как подобает даме. Она велела служанке красиво уложить локоны и надела платье, которое даже самые отъявленные ханжи посчитали бы скромным. Смотрясь в зеркало, она осталась вполне довольна собой: сверкающая белизной кружевная отделка плеч и верхней части лифа оттеняла ее полупрозрачный блеск кожи. До загара, полученного дядей на службе, ей далеко, но кому он нужен? Зато она может соперничать с ним по части элегантности, если решит преподнести себя должным образом.

Вивиан не бросилась вниз по лестнице, как обычно, а спускалась, держась одной рукой за перила, а другой поддерживая юбки, и вздрогнула, увидев, что дядя с суровым выражением лица ждет ее, чтобы проводить в столовую.

Она вспомнила, как отец встречал ее каждый вечер у лестницы и делал ей галантные комплименты — иногда шутливо, иногда серьезно, но всегда нежно. Ощутив разительный контраст, она едва сдержала слезы, но все-таки спустилась вниз, и оба молча пошли ужинать.

Днем Вивиан много времени провела вместе с поваром и экономкой, планируя ужин, чтобы убедить дядю в том, как хорошо управляет кухней и слугами, однако он лишь ради вежливости похвалил ужин. Она решила не спорить с дядей до тех пор, пока с ним не поговорит Виктор, и большей частью молчала. Онорина мирилась со столь необычным для племянницы поведением и заполняла паузы вопросами о парижском обществе. Поскольку Жюль совсем недавно приехал из Парижа, она подумала, что он по крайней мере посвятит ее в последние сплетни. Ни она, ни Вивиан не затрагивали войну в Америке. Онорина поступала так, ибо считала, что тогда он станет еще мрачнее, а Вивиан не желала проявлять интереса к его делам.

Однако после ужина, когда они перешли в гостиную, девушка оживилась и предложила сыграть для него на фортепиано. Это была настоящая жертва, ибо в тот момент сердце у нее совсем не лежало к музыке, но даже она почувствовала, что надо как-то заполнить долгие паузы. Онорина одарила Вивиан благодарной улыбкой, и та стала играть свое любимое произведение Моцарта, полностью погрузившись в него.

Когда музыка стихла, Онорина решила, что в самый раз извиниться и подняться к себе: если оставить их наедине, то они, возможно, лучше поймут друг друга. Оба немного растерялись, когда она ушла, но Онорина поступила так ради их же блага.

Встревоженная тем, что ей одной придется занимать своего опекуна, Вивиан не смогла придумать ничего лучшего, чем предложить ему сыграть еще что-нибудь.

Дядя поблагодарил ее, но отказался от этого предложения. Он выглядел мрачнее прежнего, но заговорил первым:

— Я предложил вашей тете побыть в Мирандоле еще какое-то время и помочь вам своими советами. Она идеальная спутница для девушки — у нее есть время и связи, чтобы ввести вас в хорошее общество, она поможет вам с гардеробом и так далее и будет провожать вас туда, где посчитает уместным бывать.

— Я отношусь к тете Онорине с величайшим уважением, но она слишком стара, чтобы давать мне советы, как одеваться. Она носит лишь черные платья. Я не собираюсь мотаться с ней по всей округе и уверена, что тетя с большим удовольствием проведет время в Париже за игрой в карты в обществе пожилых дам. Я не могу представить ее в качестве своей компаньонки — мы не сходимся характерами.

— Глупости, — ответил Жюль. — Самое плохое, что вы можете сказать о ней, — ей больше пятидесяти пяти лет и она вдова. Это умная и красивая женщина, которая целых пятнадцать лет жила в несчастливом браке, не поступаясь ни уважением к себе, ни репутацией. Ее мудрость станет ориентиром в ваши молодые годы — ничто так не учит женщину, как несчастливый брак.

Вивиан скривила губы. Что можно сказать об уме и сердце мужчины, который делает столь циничное замечание? Видно, он решил превратить Мирандолу в тюрьму для нее, а Онорину — в надзирательницу.

— К сожалению, я сильно устала, месье. Вы не возражаете, если я поднимусь наверх вслед за своей компаньонкой?

Жюль сжал губы, хорошо понимая, что девушка тяготится его обществом, но встал и поклонился, когда она встала. Поднимаясь по лестнице, Вивиан думала, как долго ей в Мирандоле придется терпеть нравоучения и общество этого назойливого гостя. Будущее сулило ей две возможности — стать либо узницей, либо женой. Она сцепила руки, надеясь, что завтра родители Виктора явятся с визитом.

Отправившись спать так рано, Онорина расплачивалась тем, что лежала с открытыми глазами в предрассветные часы и больше не могла уснуть. В доме было очень тихо, но около трех часов она уловила, что кто-то, тихо ступая, прошел мимо ее комнаты и спустился по лестнице. Она подумала, что Вивиан тоже не спит, и решила, что стоит поговорить с ней наедине. Взяв свечу, Онорина спустилась вниз, увидела свет в музыкальной комнате и вошла.

Но там был Жюль: она забыла, что он всегда ходил очень тихо. Он стоял посреди комнаты, держа графин с коньяком в одной руке и рюмку в другой. Жюль насмешливо улыбнулся, сел за стол и, не говоря ни слова, наполнил рюмку. Его рука дрожала, горлышко сосуда громко стучало о рюмку. Онорина тоже села и предложила разбудить слугу, чтобы приготовить горячий шоколад. Он вздрогнул и отодвинул рюмку, не пригубив ее. Она видела, что его лицо побледнело, а кожа съежилась, будто на нее дул холодный ветер. Онорина резко спросила, что его беспокоит. Жюль заметил, что она бросила взгляд на рюмку с коньяком, и сказал:

— Только не это, слава богу. Я принимаю совсем другое. В Канаде меня так долго держали в больнице, что я в конце концов сам покинул ее раньше времени, однако ночами тело с лихвой мстит мне за это. Мне приходилось употреблять настойку опия, иначе я сошел бы с ума. Недавно я решил, что пора отказаться от этого средства, но обнаружил, что не могу уменьшить дозу ни на каплю: осталось только выбросить настойку, когда я уезжал из Парижа. — Он провел рукой по лбу. — Эта штука все еще играет со мной скверную шутку: встать утром все равно что выбраться из савана, а ночью чертовски трудно уснуть. Каждая частичка моего тела громогласно требует только одного. — Жюль снова взглянул на нее. Расширенные зрачки казались неестественно черными. — Ты, случайно, не…

Онорина ответила, что никогда не пользовалась настойкой опия, и сразу решила избавиться от всех запасов этого зелья. Он рассмеялся, догадавшись, что она говорит неправду, и сжал руки, чтобы унять дрожь.

— Тебе надо чем-то заниматься, чтобы не думать об этом, — заметила Онорина. — Разве ты не можешь читать?

На долю секунды он задумался, а затем отрицательно покачал головой.

Онорина видела, что он пребывает в отчаянном состоянии, чтобы играть в карты или поддерживать разговор.

— Наверно, ты не очень любишь музыку — вечером ты с трудом слушал игру своей племянницы.

— Я не могу, — тихо ответил он. — Она играет так же, как ее мать.

Не желая углубляться в эту тему, Онорина встала, закрыла дверь музыкальной комнаты и стала искать на полке возле фортепиано свои любимые произведения. Затем села на табурет и сказала:

— Племянник, не можешь же ты всю оставшуюся жизнь сторониться музыкальных инструментов? Уверяю, я играю совсем иначе, чем Вивиан. Однако останови меня, если моя игра начнет раздражать тебя.

Он пересел на диван, облокотившись на спинку.

— Я всегда восхищался твоей игрой. Слушать ее — настоящее удовольствие.

Онорина играла целый час. Мелодии ясно звучали в ночной тишине, и под влиянием музыки она почувствовала умиротворение. Закончив игру, она оглянулась и увидела, что Жюль стоит в конце комнаты, сложив руки за спиной, и разглядывает портрет, на котором Роберт и Виолетта были изображены во весь рост. Когда он вернулся к дивану, Онорина устроилась в кресле напротив него. Она понимала, что этой темы им сейчас не избежать.

— Сегодня я ходил к ним. На ее могиле написано… — Жюль умолк, словно тщательно обдумывал следующие слова. — В надписи на ее могиле упоминается ребенок.

— Разве ты не знал, что, ее второй ребенок похоронен вместе с ней.

Он сощурил глаза, будто она ударила его и пора готовиться к отражению нового удара, но в его голосе не чувствовалось робости.

— Она так и не… Роберт мне ничего не сообщал об этом. Мне дали понять, что ее настигла неожиданная болезнь. — Однако по глазам Онорины он заметил, что это далеко не вся правда, и склонил голову в ожидании. — Ты должна мне все рассказать.

Виолетта де Шерси страшно мучилась от сильной лихорадки. Вивиан в то время было двенадцать лет, и Онорину пригласили в Мирандолу за несколько недель до ожидавшихся родов. Не исключалась возможность, что ребенок, подобно Вивиан, появится на свет раньше времени и Онорине придется руководить хозяйством, пока Виолетта не встанет на ноги. Но получилось так, что она, слуги и врач были целиком заняты спасением жизни матери и ребенка.

Как можно осторожнее Онорина описала течение болезни, но когда она дошла до затянувшихся и изматывающих болей, после которых родился мертвый ребенок, она вдруг услышала, что Жюль с мольбой в голосе просит ее прекратить рассказ. Она подняла глаза. Жюль уперся локтями в колени и закрыл лицо руками, затем резко поднялся и вышел из комнаты. Она поняла, что он плачет.

Она упрекала себя за то, что поддалась на его просьбу рассказать правду, и не знала, уйти ли в свою комнату или остаться здесь. Однако спустя некоторое время он вошел с ввалившимися глазами и спокойно сел на прежнее место.

— Вернувшись в Мирандолу, я омрачил бы их счастье. С тех пор… Я каждый год клялся, что уеду во Францию до наступления зимы, и каждый год откладывал свое возвращение. Теперь мне нечего бояться. Мне следует радоваться, что трусость удерживала меня так долго.

Онорина ужаснулась его тону, в котором чувствовалась ненависть к самому себе.

— В Мирандоле жизнь продолжается, — сказала она. — Осталась их дочь, о которой ты должен позаботиться. Займись этим.

Жюль молча встал, и они вместе вышли из комнаты. Взяв ее за локоть, он помог ей подняться по лестнице, а когда оба оказались наверху, тихо сказал:

— Да. Судьба выбрала меня, наименее способного, наименее опытного и меньше всего желающего заниматься таким делом. Но я выполню его, и да поможет мне Бог, ибо с того Рождества на мне лежит проклятие.

Прежде чем войти в свою комнату, Онорина стиснула его руку:

— Это полуночное наваждение. Завтра все пройдет.

Он поклонился и удалился к себе.

Вивиан шла вдоль берега зеркального пруда, удаляясь от шато. Три лебедя скользили в том же направлении, посматривая на нее с царственным видом, за которым скрывалась надежда, что она вот-вот накормит их. Девушка искоса взглянула на них и вздохнула: «Мои дорогие, я забыла принести вам еды, но приду сюда еще раз». Утром маркиз де Луни нанес визит в Мирандолу, и она не сомневалась, что Виктор до конца дня поступит так же.

Вивиан встретила маркиза вместе с графом и двоюродной тетей, не зная, расстраиваться или радоваться тому, что в поведении маркиза ничто не говорило о том, известно ли ему о планах сына относительно брака. Он любил ее, и она с удовольствием представляла, как они станут жить, когда она отвоюет у дяди свою независимость и переедет в Луни.

Однако покинуть Мирандолу будет очень трудно. Вивиан остановилась на тропинке и посмотрела на красивый фасад с двойным рядом высоких окон и мансардную крышу, усеянную круглыми слуховыми окнами и увенчанную в центре башней с часами. Никогда раньше она не чувствовала себя обязанной смотреть на это элегантное, внушительное здание, парк, территорию и фермы, окружавшие его, как на собственность или богатство — все это вмещалось в понятие «дом», ставший особенно дорогим за последние шесть лет, когда она и отец значили друг для друга все.

Вивиан посещала монастырскую школу в Париже, но стоило ей вернуться домой, как отец больше не хотел расставаться с ней. Она все реже ездила в Париж, но это ничуть ее не расстраивало: она любила жить в Мирандоле, одинаково радуясь учебе в библиотеке и встречам с Виктором или соседями. Ее отец получил отличное образование, часть которого передал ей, а пробелы в знаниях оно восполняла чтением. Почтой в Мирандолу доставляли последние книги от лучшего книготорговца Парижа. Девушка улыбнулась про себя, подумав, как изумился бы ее дядя, если бы узнал, что большинство книг посвящены системам правления и республиканским теориям, включая ряд трактатов из Америки и несколько экземпляров, содержавших идеи, которые ускользнули от внимания цензуры. Она не без удовольствия подумала, что, возможно, лучше знает текущие дела в Америке, чем он сам, на практике познавший эту новую и очаровательную страну.

Роберт де Шерси, хотя и любил свою дочь больше всего на свете, не мог завещать ей шато или доходы от него, пока был жив хоть один мужчина из рода Шерси. Он не забыл о гарантиях — ее денежном обеспечении, будущей доле и приданом, — однако одна из этих гарантий заключалась в том, что он назначил своего приемного брата опекуном ее интересов. Вивиан покачала головой, подумав о том, насколько это было недальновидно: незаметно, чтобы Жюль де Шерси собирался соблюдать чьи бы то ни было интересы, кроме собственных. Отношения между ним и ее отцом были непонятны, ибо в семье о нем почти не вспоминали, если не считать тех случаев, когда из-за рубежа приходили его письма. Еще девочкой Вивиан часто пыталась задавать вопросы о своем дяде-солдате, но стоило ей только произнести его имя, как мать умолкала, а отец уходил в себя. Но поскольку дочь хорошо понимала его, то знала, что Роберт испытывал к Жюлю настоящую любовь. Именно это чувство побудило его подписать документ, лишавший Вивиан всякой свободы, пока дядя оставался в Мирандоле. Но Роберт совершил трагическую ошибку, оценив достоинства своего наследника.

Честно говоря, ее нынешний план не ограничивался лишь браком с Виктором. Дядя может подумать, будто избавился от нее, как только она переедет в Луни, но он не подозревал, как рьяно она намеревалась отстаивать свои права. Решающим моментом в завещании отца являлось то, что Жюль носил имя Шерси де Мирандола. Однако по рождению он не обладал подобным правом, поскольку был усыновлен, и не исключено, что можно будет юридически оспорить завещание. Может быть, в далеком прошлом Жюль обманом или хитростью добился от старого графа, ее дедушки, чтобы тот взял его в семью. Или, может, он с тех пор вел себя неподобающим образом?

Это была веская причина, чтобы ознакомиться с письмами дяди. Однако Вивиан не обнаружила ничего полезного и тайно вернула их в письменный стол библиотеки. Но в доме были еще и другие документы…

Тут через застекленную дверь дома вышел лакей Ив. Стоило ему заметить девушку, как он тотчас же сбежал по каменным ступенькам и поспешил к ней по гравиевой дорожке. Она пошла ему навстречу, моля Бога, чтобы это предвещало нечто важное.

— Мадемуазель, приехал месье Виктор де Луни. Месье граф принимает его в позолоченном салоне. Блез говорит, что мадам де Шерси у себя наверху, и спрашивает, не следует ли нам…

— Нет, не надо беспокоить мадам де Шерси.

— Очень хорошо, мадемуазель.

Вивиан вошла в салон с видом, говорившим, что она полностью владеет собой. Мужчины приветствовали ее. Она слегка вздрогнула, увидев, как изменился ее дядя, на котором был отличного покроя зеленый фрак, отделанный золотым шитьем и безупречными кружевами на воротнике и рукавах, бежевые бриджи и чулки, ботинки с серебряными пряжками. Что касается Виктора, то он явно оделся слишком нарядно, поскольку предпочитал расхаживать в коротких куртках для верховой езды и сапогах. От нахлынувших нежных чувств ее улыбка расцвела, а он ответил тем, что низко склонился над ее рукой.

Было забавно смотреть, как вежливо способен вести себя ее дядя, ибо, когда возобновился разговор, она поняла, что дядя и Виктор свободно беседуют о Соединенных Штатах Америки. Она стояла в стороне и наблюдала за ними, пытаясь уловить подходящий момент, чтобы покинуть салон и дать Виктору возможность перейти к сути своего визита.

Мужчины поразительно отличались друг от друга. Высокий, смуглый Жюль был одет по последней парижской моде. Очевидно, он пробыл в Париже достаточно долго, чтобы воспользоваться услугами весьма дорогих портных. Однако его одежда отличалась той же строгостью, что и манеры, — фрак был отменно скроен и отлично сидел на широких плечах, а вышитые узоры говорили о тонкой ручной работе. Виктор был ниже ростом, выглядел более энергичным, его каштановые локоны завивались назад, он облачился в наряд, который слуга, скорее всего, разыскал и собрал вместе в один день.

Жюль вел себя сдержанно, но с готовностью отвечал Виктору, который восторженно говорил:

— Месье, на земле нет более достойного дела, чем то, ради которого вы сражались в Америке: дело независимости и свободы. Когда вы были в Париже, довелось ли вам встретить некоторых из моих друзей, которые думают так же? Маркиза Лафайета, например?

— Я не удостоился такой чести. Хотя там было немало молодых людей, которые говорили о славе с тем же рвением, что и вы. Я сказал им то же, что должен сказать вам сейчас: если вы стремитесь только к этому, то, боюсь, вы родились не в той стране и не в том веке.

Виктор приподнял брови:

— Не может быть! На чем основывается такой вывод?

— Мой собственный опыт является убедительным примером. Когда я покинул Францию солдатом, мне довелось участвовать в том, что сейчас известно как Семилетняя война. Меня отправили в Северную Америку: я был рядом с Монткальмом, когда он погиб в проигранном сражении у Квебека. Несколько месяцев спустя мне удалось присоединиться к нашей армии у Монреаля, вскоре я стал свидетелем того, как ее командующий маркиз де Вордрей сдался англичанам. Видите, французская слава в то время стала несбыточной мечтой. Затем я попытал счастья с французскими войсками, которые объединились с индейцами в приграничной войне против колонистов. То есть мы сражались с теми, кем вы сегодня восхищаетесь.

— Боже милостивый, — не сдержалась Вивиан, — значит, вы вполне могли стрелять в Джорджа Вашингтона! Разве он не командовал войсками в той войне?

— Командовал. Но я никогда ни по какую сторону фронта не встречался с генералом Вашингтоном. — Жюль снова обратился к Виктору: — В то время колонисты были более удачливы, чем потом: индейцев разгромили, когда прибыли британские регулярные войска.

— Куда же после этого двинулась ваша армия? — поинтересовался Виктор.

— Что до меня, то я присоединился к нашим войскам в Луизиане. Эта земля досталась англичанам после Семилетней войны, те подарили ее Испании, однако ни испанский губернатор, ни войска не спешили завладеть ею. До 1768 года мы ждали, когда разрешится эта трагикомичная ситуация. Луизиана больше не принадлежит французам, но если пройтись по любой улице Нового Орлеана, то трудно поверить, что этой землей мог владеть кто-то еще, кроме французов. После этого я служил в Польше, но два года назад уволился из французской армии, вернулся в Америку и стал наемником. — Жюль заметил испуг на лице Виктора и усмехнулся: — Профессии следует называть своими именами. Тот, кто собирается командовать в иностранной армии, становится наемником: какое бы незначительное вознаграждение он ни просил, этой армии приходится его кормить, одевать и защищать. Между прочим, по Америке сегодня разгуливают французы, без которых Конгресс вполне мог бы обойтись.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я имею в виду господ вроде дю Кудре, который закидывает удочку насчет звания генерал-майора и полон решимости истребовать жалованье в тридцать шесть тысяч ливров за свои услуги, а после войны намерен дополнительно получить еще триста тысяч. Вот вам жажда славы в возмутительных масштабах! Так что на этот раз я сражался в рядах колонистов против британского правления. Если бы… передо мной не возникли другие обязательства, я, скорее всего, находился бы там по сей день. Но не ради славы. Если американцы победят, вся слава достанется им. Мы, французы, для них лишь придаток. Думаю, вам неплохо бы поделиться этой мыслью со своими друзьями: тогда они спасут свои шкуры и практичнее отнесутся к делу, которое вы отстаиваете.

— Если речь идет об этом, — возразил Виктор, — то мой друг Лафайет посчитает ниже своего достоинства попросить у Континентальной армии хоть один су. Он готов рисковать не только жизнью, но и своим состоянием. Вы знаете, что он миллионер?

— В Европе ни у кого нет средств, которые могли бы в предстоящие годы удовлетворить потребности американской армии. Он должен строить свои планы, имея в виду это обстоятельство. — Выдержав паузу, Жюль сказал примирительным тоном: — Но я уважаю его принципы. Право, я весьма удивлен, что они столь тверды. Судьба Соединенных Штатов является единственной темой на земле, которая удерживает мой интерес, однако мне казалось, что молодых людей вроде вас занимают более неотложные дела.

Вивиан заметила, что Виктор уже открыл рот, собираясь возразить, затем робко взглянул на нее и промолчал. Какая тема могла быть более важной и близкой, чем их помолвка! Ей следовало немедленно действовать, пока ее план не потонул в новом потоке словоизлияний.

— Господа, у вас так много общих интересов, что я без угрызений совести могу покинуть ваше общество. Думаю, я нужна тете Онорине. Вы извините ее, если она не спустится вниз?

Виктор ответил:

— Разумеется. Прошу вас, передайте ей мой привет. Я должен сказать графу де Мирандоле нечто важное.

Перед тем как покинуть комнату, Вивиан заметила, как дядя резко взглянул на Виктора, и поняла — тот угадал, о чем пойдет речь. Торопясь вверх по лестнице, она пожелала другу успеха в предстоящей стычке.

Жениха отправляют подальше от дома

Летними днями Онорина де Шерси любила провести часок-другой в своей комнате: так она могла почитать, вздремнуть или заняться корреспонденцией, ибо постоянно и обстоятельно писала в Париж своей ближайшей подруге. Однако сегодня ее прервали дважды. Сначала к ней пришла Вивиан, которая отняла у нее полчаса бессвязной болтовней и все время ерзала, а заметив, что в саду появился Виктор де Луни, бросилась к нему. Потом, спустя короткое время, Жюль попросил принять его.

Войдя, он сел и тут же заговорил:

— Моя надоедливая племянница гуляет с юным де Луни недалеко от дома. Мне не хочется, чтобы сложилось впечатление, будто мы совещаемся наедине и строим против нее заговор, но есть нечто, о чем ты должна узнать немедленно.

— Силы небесные, что же это?

— Виктор де Луни попросил руки мадемуазель де Шерси. Меня об этом заранее почти предупредили, но я не был уверен, что такое предложение будет сделано: она огорошила меня этой новостью в первую встречу, и я почти не сомневался, что это скорее ее идея, а не молодого человека. И я бы многое дал, чтобы узнать, как она подбила его на это — может, опустилась перед ним на одно колено? Мне хотелось задать этот вопрос самому Виктору, но он и так чувствовал себя не в своей тарелке.

— Он просил ее руки? Сегодня? Вивиан ни словом не обмолвилась мне об этом!

— Сначала мы говорили о военных делах — думаю, тебе известно, что он весьма интересуется ими. Он ведь способный молодой человек, не так ли? Мне нравятся его манеры — он говорит откровенно, но сдержанно. Во всяком случае, мы разговорились, но тут он вспомнил о цели своего визита и заявил, что намерен жениться на мадемуазель де Шерси. Я поинтересовался, известно ли это самой мадемуазель, и он ответил утвердительно, что, конечно, для меня не было новостью. Я спросил, поддерживает ли его отец этот брак, и он снова ответил утвердительно, но не без некоторого колебания. Поэтому я сказал, что готов обсудить это предложение с маркизом де Луни, и пыл молодого человека немного угас. Вскоре я выжал из него правду: на самом деле дома он об этом еще не говорил. Должно быть, думал, что я тут же ухвачусь за его предложение, а затем уговорю его отца, но это отнюдь не входит в мои намерения.

— О боже! Я и не догадывалась, что он ее так любит. И она его. Они оба ужасно расстроятся.

— Но это еще не все. Я расспросил его о девушке. Он любит ее, поклоняется ей, но могу спорить, это поклонение не влюбленного, а друга, к тому же очень верного. Поэтому я заявил, что она еще слишком юна для замужества. Я согласился, что в мире множество женщин стали женами и в более юном возрасте, но обратил его внимание на то, сколь безбедную жизнь вела Вивиан и как она неопытна во многих отношениях. Кто бы ни просил ее руки в ближайшем будущем, я посчитаю своим долгом отказать ему.

— И как Виктор повел себя?

— Могу поклясться, что он почувствовал большое облегчение. По-моему, он совсем не готов к браку, правда, спустя мгновение он выглядел довольно удрученным, думаю, главным образом из-за нее. Я попросил Виктора не пересказывать племяннице содержание нашей беседы, а просто сказать, что я отказал.

— Бедный молодой человек, с ним так сурово обошлись.

— Тут я с тобой вполне согласен! Поэтому я дал ему совет: «Можете сказать, что вы изложили свое предложение должным образом и убедительно, но я остался непреклонен. Вы сможете и впредь дружить с ней — вас всегда будут рады видеть в Мирандоле. И не будет никакой необходимости говорить об этом с вашим отцом». Тогда он пожал мне руку с такой благодарностью, будто я дал свое согласие на брак! Сейчас он гуляет вместе с ней по парку и, надеюсь, убеждает ее, что эта тема закрыта.

— Конечно же, пока Вивиан живет в Мирандоле, ей не с кем сравнить Виктора, — задумчиво сказала Онорина. — Неудивительно, что молодым людям пришла в голову такая мысль. Что же касается этого брака, половина округи предсказывает его уже много лет.

— Ты уверена, что Луни придерживаются такого же мнения? Взглянем на это с точки зрения Кларенс де Луни: несмотря на дружественные отношения наших домов, моя племянница не является лучшей партией для их сына. Молодой человек не получит Мирандолу — Вивиан принесет ему лишь приданое, которое значительно, но не умопомрачительно. У нашей семьи нет связей при дворе или в других влиятельных парижских кругах. Вряд ли Луни станет содействовать этому браку. Ты слышала хоть намек на это от моего покойного брата, маркиза или его жены?

— Нет, ничего, — ответила Онорина.

Жюль встал.

— Думаю, тема закрыта, и ее не стоит больше поднимать, если только маркиз де Луни сам не затронет ее в разговоре со мной. Но весьма сомневаюсь, что он это сделает. — Онорина промолчала, и, выдержав паузу, он с сомнением в голосе спросил: — Тебя что-то смущает?

Она задумчиво посмотрела на него, не зная, имеют ли ее слова для него вообще какое-либо значение, или же она сейчас стала всего лишь буфером между ним и Вивиан. Но в его зеленых глазах нельзя было найти ответа.

— Должна сказать тебе, племянник, что я очень люблю твою подопечную. И если ты примешь решение, которое, по моему мнению, не будет отвечать ее интересам, то знай, что я так и скажу тебе об этом.

Жюль шагнул к ней.

— Онорина, если тебе угодно, можешь осыпать меня своими упреками каждый день, ничто не умалит моей благодарности за то, что ты находишься здесь. Те же видишь, как Вивиан ведет себя: без тебя я бы понятия не имел, как иметь с ней дело. Ее манеры достойны сожаления, ее ответы подобны удару хлыста. Она не склонна допустить, чтобы ею руководил мужчина. Уверен, при жизни Роберта дело обстояло совсем наоборот.

— Это верно. Она привыкла руководить, а не подчиняться. Однако она терпеливая и добрая хозяйка. Слуги очень дружны с ней, но не злоупотребляют этим. Экономка и мажордом в ней души не чают, остальные тоже угождают ей, кто как может.

— Да, я заметил это. Даже выразить не могу, сколь ее сходство с Робертом поражает меня. Внешность, открытая душа, все приятные качества — последние, правда, незаметны, когда я бываю рядом. Я надеялся увидеть совсем иное сходство, но обманулся в своих ожиданиях. — Он подошел к окну и выглянул в него, будто хотел увидеть удрученных молодых людей, гуляющих где-то рядом. — Ругай меня как хочешь, но не отказывай в своей помощи.

— Очень хорошо, племянник. Ты поступил правильно, не дав согласия. Я никогда не слышала, чтобы предложения делались столь безрассудно. Есть много путей, как заключить брачный союз между двумя семействами, но этот уж точно никуда не годится! Если Виктор де Луни подходит к этому со всей серьезностью, то мы скоро узнаем мнение его родителей. Затем я поговорю об этом с Вивиан. В ином случае я воздержусь от этой темы. Она воспримет мои редкие комментарии относительно ее поведения как нравоучения.

Он мрачно улыбнулся:

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Спасибо. Ты ободрила меня. Сегодня за ужином я, не дрогнув, смогу посмотреть ей в лицо. Но предупреждаю, ужин не будет веселым.

Жюль поклонился и вышел. Онорина взяла перо, но спустя некоторое время, вздохнув, снова положила его. Мало утешения писать письма, когда на горизонте маячит семейный конфликт.

Вивиан вернулась в шато только на закате, когда Виктор без особой охоты распрощался с ней у конюшни. Они пришли сюда после прогулки по парку, безуспешно пытаясь решить, как поправить дело после оглушительного поражения, которое им нанес дядя.

Она молча слушала, пока он рассказывал о разговоре с Жюлем де Шерси, и подобная сдержанность была ей столь несвойственна, что Виктор вдвойне расстроился и не находил себе места. Девушка видела, что он боится, как бы она не расплакалась, а дело было близко к этому. Она сразу угадала, что Виктора унизил отказ, ибо он положительно отозвался о графе лишь в одном отношении — тот во время их разговора оставался вежливым и вел себя по-джентльменски.

— Он таков, — тихо произнесла Вивиан. — Он никогда не выходит из себя, ибо никто не мешает ему поступать так, как ему хочется. Он не такой, как мы, у него нет чувств, которые можно было бы раздавить или ранить. Он руководствуется голым расчетом. Тебе не пришло в голову, почему он не желает, чтобы я выходила замуж? Подозреваю, что это не имеет никакого отношения ни ко мне, ни к тебе. Все дело тут в деньгах. Если я выйду замуж, он будет обязан выплатить всю сумму моего приданого и моей доли наследства. А ему не хочется расставаться с такой суммой. Все очень просто.

— Вивиан, ты точно уверена, что дело обстоит именно так? Ты ведь его мало знаешь. Когда мы говорили об Америке, я был поражен, узнав, что у него есть идеалы и сила воли отстаивать их.

— Дядя выбрал стезю военного и изо всех сил старался добиться успеха. Я не вижу альтруизма в том, что он сказал, к тому же он сразу отмахнулся от твоей мысли о бескорыстии.

— Он лишь хотел, чтобы я разглядел практичную сторону войны.

— Он практичен, это точно. Надо отдать ему должное. Особенно во всем, что касается Мирандолы. Теперь это имение в его власти. Но ему придется слушать, если с ним будет говорить твой отец: ему не хватит наглости оскорбить маркиза де Луни заявлением, что ты недостоин вести меня под венец!

Однако Вивиан поняла, что в этом вопросе Виктор проявляет странную нерешительность. Он был единственным ребенком и очень любил своих родителей, за что ему воздавалось сторицей. Он редко жаловался на то, что ему не позволяют что-либо. Так что Вивиан впервые пришла в голову мысль, что он всецело в руках отца, как и она во власти дяди.

Когда оба оказались у конюшни и Виктор собрался уезжать, девушка не хотела отпускать его. Стоя рядом с ней, он пробормотал:

— Вивиан, одному Богу известно, как я расстроен.

Выпустив из рук вожжи, она повернулась к нему:

— Знаю. В том-то все и дело — я знаю, что ты сделал все возможное. И чувствую себя такой беспомощной! Как тяжело, когда у тебя отнимают независимость! Как же я вынесу это?

Она прикусила губу, закрыла глаза и с трудом сдерживала слезы. Одной рукой он обвил ее талию, а другой прижал ее голову к своему плечу.

— Не надо, — сказал Виктор, обдав горячим дыханием ее щеку. Он нежно держал ее, словно оберегая от напастей. — Боже, только не плачь. Я этого не вынесу. В Луни я сделаю все возможное, ты не должна терять надежду. Завтра я вернусь. Не падай духом, мы что-нибудь придумаем.

Когда он уехал, это мимолетное объятие оставило в ее сознании странное ощущение. Казалось, будто она теперь дышит и ходит по-другому. Нежность Виктора и ее руки, обвившие в ответ его сухощавое, крепкое тело, не только укрепили ее во мнении, что они созданы друг для друга, но и поведали, что она мало знает этого молодого человека, хотя думала, что ей о нем известно все. Они всегда вели себя так, будто принадлежали одной семье, однако он относился к ней скорее как друг, нежели брат. Первое объятие вызвало смятение в душе девушки, и оно не покидало ее, когда она в тот вечер спускалась вниз к ужину.

Как и прежде, опекун ждал внизу у лестницы. Вивиан твердо встретила его взгляд, убеждая себя в том, что у нее с Виктором есть тайны, которые даже ему своей назойливостью не выведать.

Жюль уже проводил Онорину к столу, и стоило только Вивиан поймать взгляд тети, как она поняла, что та в курсе, что произошло сегодня днем. Но девушка не собиралась поддерживать вежливый разговор после того, как ей нанесли такой удар. Однако ей было невыносимо сидеть молча, пока родственники обсуждали те изменения, которые произойдут в Мирандоле и поблизости в следующие несколько недель. Наконец, когда слуги убрали со стола тарелки главного блюда, Вивиан не выдержала:

— Меня удивляет, месье, что вы так спокойно разговариваете в моем присутствии о разных пустяках, после того как совсем недавно разрушили все мои надежды.

Жюль вздрогнул, затем в его зеленых глазах вспыхнул гнев, какого она раньше не замечала. Он выдержал паузу, положил салфетку на скатерть, и когда снова поднял глаза, они почти ничего не выражали.

— Скажите, почему вам так не терпится выйти замуж за Виктора де Луни?

Она тут же ответила:

— Потому что мы созданы друг для друга.

— Объясните, что вы имеете в виду.

— Мы выросли вместе. Мы любим одни и те же вещи.

— Например?

Она неуверенно посмотрела на тетю, которая с тем же любопытством ждала ее ответа. Какой смысл спрашивать о столь очевидных истинах?

— Ну, мы оба любим охоту. По крайней мере, он довольно часто охотится, и я тоже. Мы оба любим лошадей. Я читаю, музицирую, а он любит слушать, когда я играю. Нам нравится бывать вместе. Месье, когда вы поживете и познакомитесь с соседями, то поймете: всем известно, как превосходно мы ладим с месье де Луни.

— Моя дорогая, мы знаем, как вы любите друг друга, — ласково сказала Онорина.

— Это правда!

— И что дальше? — настойчиво спросил дядя.

Она растерялась, покраснела и торопливо ответила:

— Вы хотите узнать, говорим ли мы друг другу глупости, срывает ли он розы и бросает к моим ногам? Нет, мне бы это не понравилось. Это глупо!

— Я ничего такого не имею в виду, меня всего лишь интересуют ваши чувства. А из того, что вы сказали или, точнее, не сказали, я понимаю, что эти чувства не очень глубоки.

У нее задрожали губы и глаза увлажнились. Кто он такой: верховный судья и жюри ее сокровенных чувств и поведения?

— Мои чувства вас совершенно не интересуют! Вам все равно, вам безразлично, что я несчастлива.

— Скажем просто: я как ваш опекун не могу одобрить этот брак. И предпочел бы больше это не обсуждать.

Тут Вивиан удивила их и себя, разразившись слезами. Не владея собой, она выбежала из столовой.

На следующий день Виктор не пришел. Зато половина мужской части округи явилась засвидетельствовать Жюлю свое почтение. Через пару недель, когда граф де Мирандола нанесет им ответные визиты, те будут тут как тут вместе с женами, и тогда не уйти от нескончаемого потока приглашений.

Вивиан принимала гостей вместе с дядей. Оба разговаривали друг с другом только в случае необходимости, однако следили за тем, чтобы их натянутые отношения не были заметны гостям. Жюль легко справлялся с обязанностями хозяина и был в совершенстве знаком с той манерой разговаривать, к которой привыкли их соседи. Это удивило Вивиан, и она неохотно признала про себя, что и здесь он чувствует себя как в родной стихии. К тому же с некоторыми из гостей он был давно знаком. Она почувствовала облегчение, убедившись, что если ей перед глазами всей провинции и суждено уступить место хозяйки Мирандолы, то никто, по крайней мере, не будет с сожалением говорить, что она оказалась в руках глупого человека.

Вивиан почему-то показалось, что все интересные люди пришли утром, а скучные — днем. Однажды, когда они на мгновение остались одни, она догадалась, что он чувствует то же самое. Едва Жюль успел с приглушенным стоном опуститься в кресле у окна, как мажордом появился в дверях и произнес:

— Мадемуазель, монсеньор, подъехала карета месье де Тремена. Мне провести его прямо сюда?

Она услышала, как ее дядя пробормотал нечто вроде ругательства, затем сдержанно кивнул мажордому, который тут же удалился.

— Тремен? Неужели он все еще здесь? Я живо помню его, скучный, старый… — Он тяжело встал, печально взглянул на нее и сказал: — Если вам столь же скучно, сколь и мне, прошу, не считайте, что вы обязаны оставаться. Вы уже и так сделали больше, чем вам положено. Возможно, вы предпочтете зайти к Онорине — она хочет показать вам некоторые письма.

— Из Парижа? Тогда я обязательно зайду к ней.

— Лучше поднимитесь по служебной лестнице, иначе в коридоре столкнетесь с Тременом. И тогда он будет кружиться словно волчок — никогда не встречал человека, столь похожего на шар.

Быстро выскользнув из зала, Вивиан улыбнулась этой удачной характеристике и, быстро поднявшись по лестнице, направилась к крылу, где находились жилые комнаты. Ей так хотелось получить весточку от своей подруги Луизы де Биянкур, которая обычно вкладывала письма в пакеты, присылаемые Онорине ее матерью! Юные особы дружили с тех времен, как учились в монастырской школе, и регулярно переписывались, а это означало, что Вивиан постоянно держала Луизу в курсе событий, происходивших в Мирандоле. Она еще не могла ждать ответа на свои откровенные послания, но любое письмо из Парижа станет радостным событием в этот и так безрадостный день.

Онорина действительно держала письмо в руке, когда вошла Вивиан, и девушка сказала:

— Я была занята гостями и не видела почты. Мадам, мне что-нибудь пришло?

— Сегодня почты не было. Садись, дитя. Давай поговорим. Это послание не из Парижа, а от маркизы де Луни.

Вивиан нерешительно села, не спуская глаз с лица тети. Ее охватило отчаяние, но она с деланым спокойствием спросила:

— Вы скажете мне, о чем в нем говорится?

— Мне бы хотелось показать его тебе, чтобы ты убедилась, с какой добротой она пишет о тебе. Но она не дала мне права показывать свое послание кому бы то ни было. — Онорина положила письмо на стол и пристальнее взглянула на Вивиан. — Я благодарна маркизе за то, что она сделала этот вопрос предметом дружеского обсуждения между женщинами, вместо того чтобы позволить мужчинам поднимать большой шум. Я крайне рада, что мы избавлены от этого, и ты тоже должна быть этим довольна. В ее письме говорится, что они с маркизом разрешили сыну провести длительное время в Париже. — Она сделала вид, что не заметила испуга племянницы, и продолжила: — Он остановится дома у маркиза Лафайета, то есть будет жить вместе с герцогом и герцогиней де Ноай д’Айен, с тестем и тещей.

Вивиан тихо, сдержанно произнесла:

— Его отсылают подальше от меня.

— Думаю, ты знаешь, что он все время просил родителей отпустить его в Париж. Родители были готовы отпустить его только в том случае, если он займется учебой: например, будет изучать право. Однако теперь…

— Если серьезно, вы можете представить, чтобы он изучал право? Он всегда хотел поступить в военный коллеж.

— Его мать против этого, и я поддерживаю ее. В любом случае, они разрешили ему ехать безо всяких подобного рода условий. Он уезжает завтра, а утром придет попрощаться с нами.

Вивиан встала и начала расхаживать по комнате.

— Что могло случиться в Луни? Видно, им хочется сделать его жизнь столь же несносной, как и мою.

— Не преувеличивай. Между ним и родителями возникли разногласия. Как и твой дядя, они считают, что вам обоим еще слишком рано вступать в брак. Вивиан, перестань ходить туда-сюда, сделай любезность и посмотри на меня. Я сказала «слишком рано». Это не означает, что вопрос о браке не будет поднят еще раз. Дело просто в том, что в настоящее время ты должна четко понять — поспешный союз между Луни и Мирандолой неприемлем для обоих семейств. Я не могу сказать тебе, что именно об этом думают в Луни, — маркиза весьма предусмотрительно не затрагивает этот вопрос. В ее письме нет ни единого нелестного слова о тебе, что весьма удивительно, если…

— Я бы так не сказала! Это нетерпимо, что наши судьбы решаются между ужином и завтраком!

— Я говорю, что это удивительно, если иметь в виду письмо, которое ты столь бестактно позавчера отправила месье де Луни. — Вивиан снова села. — Боюсь, оно тебе навредило. Одно дело дружить с безупречным молодым человеком. И совсем другое — тайно посылать ему письмо, равнозначное предложению заключить брак. Выслушай меня! Если ты желаешь, чтобы его родители считали тебя зрелой женщиной, которая, став женой, будет предметом гордости их сына, пора браться за ум.

Вивиан пришла в ужас. Она не могла представить, чтобы Виктор по собственной воле показал ее записку своей матери. Его отец, должно быть, заподозрил что-то, поскольку записку вручили сыну при нем, и потребовал показать ее. Вивиан стало стыдно, что ее поймали на такой нескромности — теперь она казалась подростком, плетущим тайные заговоры. Спустя мгновение она спросила:

— Вы должны показать дяде послание маркизы? Или посвящать его в подробности?

Тетя несколько секунд держала ее в напряженном ожидании, затем сказала:

— Нет. На эту тему сказано уже достаточно. — Вивиан встала, чтобы уйти, но тетя опередила ее: — Я хочу, чтобы ты заверила меня в том, что завтра будешь вести себя, как подобает даме, и хотя бы сделаешь вид, будто гордо смирилась со случившимся. Я могу на это рассчитывать?

Уже стоя у двери, Вивиан обернулась и пробормотала:

— Да, мадам.

Стальной блеск в глазах тетушки исчез, и голос стал мягче:

— Разумеется, чувства — твое собственное дело. Я уважаю твою личную жизнь, но если тебе захочется поделиться со мной своими сокровенными мыслями, пожалуйста, не стесняйся.

— Мои чувства? Мне дали ясно понять, что они недостойны внимания. Извините, мадам.

Вивиан вышла.

Следующим утром все стали свидетелями появления трех лошадей. Граф де Мирандола выбрал их в конюшнях Дурдена во время отъезда из Парижа, и их доставляли на юг поэтапно, чтобы они прибыли в Мирандолу в самом лучшем виде.

Вивиан случайно оказалась в сбруйной, когда прибыли эти лошади, и увидела, что Жюль вышел во двор поприветствовать конюхов и взглянуть на свое приобретение. Вивиан стояла в дверях и наблюдала за мужчинами и лошадьми. Дядя тщательно осмотрел каждое животное: проводил руками по груди и ногам, затем вставал перед ним, заглядывал в глаза, положив обе руки на шею и нежно разговаривая. Она впервые увидела его нежную и искреннюю улыбку.

Жюль знал, что девушка рядом, но не взглянул в ее сторону. Напрасно было надеяться, что она когда-либо сможет сделать его таким же несчастным, как она сама, но если ее присутствие нарушит его покой, она испытает определенное удовольствие.

Наконец Вивиан подошла к дяде, и тот спросил:

— Мадемуазель, что вы думаете об этих животных?

— Они кажутся очень красивыми и сильными. Если глаза меня не обманывают, то их здесь три. Вы собираетесь скакать верхом не переставая всю жизнь?

Но его трудно было вывести из себя, и он спокойно ответил:

— Уверяю вас, они стоили огромных денег; я не собирался покупать третью лошадь, но никак не мог решиться, какой отдать предпочтение в качестве запасной — чалой или серой. В то время я не знал ваших вкусов, но мне пришло в голову, что вы сами захотите испытать серую. Если я правильно угадал, то она всегда в вашем распоряжении.

Вивиан этого не ожидала и спустя некоторое время сказала тоном, который придал ее ответу отрицательный оттенок:

— Спасибо.

Он снова никак не отреагировал, если не считать едва заметной улыбки, которой не было видно, когда он повернулся к конюхам, стоявшим вокруг, и велел им отвести лошадей в конюшню. Провожая их, он похлопал большого скакуна по крупу и исчез в доме, оставив Вивиан недовольной и им и собой.

В этот момент во двор ввели лошадь Виктора, и Вивиан устремилась к шато. Выйдя на дорожку, окаймленную тополями, она увидела своего друга. Он широко шагал ей навстречу, и она вдруг подумала, что он нашел, как избавить их от всех невзгод.

Но когда их руки соприкоснулись, он сказал:

— Мне не удалось уговорить родителей. Они неохотно разрешили мне попрощаться с тобой, однако я настоял на своем.

— Я никогда не прошу им этого. И своему опекуну тоже.

— Только не подумай, что мои родители настроены против тебя. Во всем виноват я. Они рассердились на меня за то, что я все взял в свои руки. Они во что бы то ни стало сами хотят выбрать мне невесту, но только тогда, когда посчитают нужным. Нам надо подождать, пока они не придут в себя. Больше нам ничего не остается.

Виктор взглянул на девушку с такой нежностью и тревогой, что ей стало его жаль.

— Я тоже виновата, мне не следовало посылать тебе это письмо. Когда ты будешь в Париже, мы будем вести себя осторожнее.

Он вздрогнул и выпустил ее руку.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Виктор, мне невыносимо оставаться здесь и в то же время потерять тебя! Я кое-что придумала: когда ты приедешь в Париж, тебе надо будет обязательно познакомиться с Биянкурами. Мадам де Биянкур и моя тетя — добрые приятельницы, а ее дочь Луиза — моя самая близкая подруга. Она тебе понравится. Наедине с ней я могу говорить о политике в Версале или войне в Америке сколько душе угодно. Еще в монастырской школе она никому не позволяла придираться ко мне за мои смелые идеи. Я знаю, она станет нашей союзницей. Мы переписываемся все время, и ей не составит никакого труда передавать тебе мои письма и получать твои. Они будут курсировать туда и обратно в пакетах, которые мы посылаем друг дружке, и никто ни о чем не догадается.

Он нахмурился и сухо поинтересовался:

— Тебе не кажется, что всем бросится в глаза, если я поеду к Биянкурам и навяжусь им в друзья?

— Боже мой, мы будем действовать тоньше! Я уже попросила тетю рекомендовать тебя месье и мадам де Биянкур и получить разрешение нанести им визит. Я особо подчеркнула, что в Париже у тебя очень мало знакомых и тебе будет одиноко. В душе тетя питает к нам нежные чувства и выполнит мою просьбу.

Виктор на мгновение задумался, затем его лицо немного просветлело. Дойдя до моста, он остановился, прислонился к перилам и взглянул на речку.

— Мне очень захочется получать от тебя письма и делиться с тобой парижскими новостями. Ничего страшного, если мы нарушим принятые правила. Если мои родители не хотят, чтобы я встречался с тобой, то они будут виноваты в том, что нам придется переписываться тайком. — Он взглянул на Вивиан. — Я смогу рассказывать тебе о планах Лафайета. Еще я хочу познакомиться с американскими комиссарами, так что ты станешь самой информированной женщиной в наиболее важных мировых вопросах.

Виктор казался таким довольным, что Вивиан на мгновение подумала, будто он отправляется в Париж с большей радостью, чем хочет признать. Но в его привязанности к ней не было сомнений. Об этом говорили его ярко блестевшие карие смеющиеся глаза.

Она заглянула в них, и ее лицо озарилось ответной улыбкой.

— До тех пор пока ты будешь писать, надежда не покинет меня.

Ободряя Вивиан, она взял ее за руки, она подалась к нему, и он пробормотал:

— Все это глупости, им не удастся разлучить нас. У них ничего не получится.

Его губы нежно прильнули к ее устам, и они обнялись. Поцелуй, хотя и жаркий, получился робким, но он потряс Вивиан, на мгновение будто яркий свет засиял в ее глазах, и она уже не видела ничего вокруг. Что-то вроде трепета и страха нахлынуло на нее, и ей почудилось, будто они оказались в царстве, откуда невозможно вернуться назад. Затем, вероятно, обеспокоенный тем, что их могут застать врасплох во время первого тайного поцелуя, Виктор отпустил ее, и они отстранились друг от друга. Спустя мгновение оба, робко улыбаясь, рука об руку вернулись в шато.

Секреты

Вскоре после того, как Виктор де Луни прибыл в Париж, Жюль получил письмо от маркиза де Лафайета с вежливой просьбой поделиться любой информацией об Америке, которая ему известна. Он тут же ответил, понимая, что теперь взял на себя обязательство поддерживать длительную переписку, если правда все то, что слышал об этом молодом человеке.

Он также ответил своему другу Бенджамину Франклину, который в конце июня прислал письмо из Филадельфии. Курьер, которому Франклин доверил письмо, добрался до Парижа только в конце августа, и ему понадобилось некоторое время, чтобы выяснить, куда отправился граф, и найти надежного посыльного, чтобы отвезти послание в Мирандолу.

В ответе Франклину Жюль писал:

«Мне хотелось бы выразить благодарность за Ваши любезные вопросы, предоставив необходимый Вам отчет о том, что происходит в Париже. Увы, я менее Вас уверен в том, что мое письмо окажется в Ваших руках предварительно непрочитанным. Поэтому пишу в общих чертах, оставляя подробности для личной встречи, ибо надеюсь, что наше правительство признает Вашу страну, а Вас назначат послом во Франции.

Сэр, Америке необходимо, чтобы Вы были здесь. Само упоминание о Вашей борьбе вызывает здесь нечто вроде лихорадки, которая воспаляет мужчин непредсказуемым об разом. Слыша о ней, люди с мягким характером начинают спорить, глупцы — много болтать, апатичная молодежь вдруг становится храброй и готова идти на риск. Часто они кажутся просто смешными. Вы так же хорошо, как и я, помните французских офицеров из Канады, Сахарных островов и других мест, которые просочились в Континентальную армию в ожидании вознаграждения лишь за то, что они с важным видом расхаживают среди Ваших солдат. С сожалением должен сказать, что Вы должны быть готовы увидеть их в еще большем количестве.

Учитывая ту накаленную атмосферу, которой сопровождается тема Войны за независимость, а также неосведомленность в этом вопросе среди большинства парижских лидеров общественного мнения, молодость нашего короля и его опасения проявить к Англии серьезную враждебность, здесь требуются более компетентные дебаты, прежде чем изменится отношение Франции к Конгрессу США. Та поддержка, которую обещает французское правительство и которую в этом письме я не стану обсуждать, — это все, что можно ожидать в ближайшем будущем. Вот почему я настаиваю на Вашем прибытии во Францию: уважение, настоящее преклонение перед Вашим гением, которое здесь столь распространено, вера в Вашу мудрость — все это залог того, что Вас внимательно выслушают.

Пожалуйста, передайте бригадному генералу Бенедикту Арнольду, что я отношусь к нему с уважением и любовью. Я с радостью узнал, что он уже поправился, ведь мы вместе лежали в полевом госпитале после битвы при Квебеке. Можете поблагодарить его за то, что он признал меня инвалидом, и сообщите ему, что до тех пор, пока я не пришлю ему крепкую палку из дерева пекана, такую, какой он, помнится, пользовался, он может считать, что я совершенно здоров, каким я сейчас себя чувствую, и от всего сердца надеюсь, что он чувствует себя так же.

Мне остается еще раз, сэр, просить Вас оказать Франции честь своим присутствием. В этом я преследую корыстную цель, ибо тогда у меня появится благоприятная возможность еще раз побеседовать с одним из умнейших людей, каких мне выпала честь знать. До встречи, и надеюсь, что она произойдет весьма скоро.

Остаюсь Вашим верным и преданным слугой,

Жюль Ролле де Шерси де Мирандола».

Жизнь в Мирандоле после отъезда Виктора не сулила Вивиан изменений к лучшему, несмотря на усилия тети относиться к ней с большей добротой и пониманием. У Онорины теплилась надежда, что Вивиан и ее опекун в конце концов поладят, совершая совместные прогулки по округе. Однако никто из них обоих не разделял ее мнения.

Однажды, когда выбирали на конюшне лошадей, взгляд Жюля остановился на санях, которые хранились в каретном сарае, и он поинтересовался, пользовались ли ими ее родители. Вивиан удивилась, ибо он впервые спросил ее о них. Она на мгновение задумалась, затем ответила, что помнит, как еще маленькой девочкой каталась на них вместе с матерью. Больше он ничего не сказал.

Затем прошлое снова встало перед ними. Это случилось в полулье от шато, когда они подъехали к крутому склону над ржаным полем, откуда верховая тропа спускалась к ручью, перекрытому узким деревянным мостом. Вместо того чтобы поехать по тропе, Вивиан тут же повернула в сторону и начала объезжать поле. Дядя громко спросил, куда она едет, и девушка неохотно ответила:

— Я никогда не спускаюсь здесь, после того как произошел несчастный случай.

Он резко остановил лошадь и спросил, что она имеет в виду.

Вивиан предпочла бы не давать никаких объяснений, ибо ей стало обидно, что он не знает подробностей, которые легко мог узнать от слуг, если бы проявил к этой теме хоть малейший интерес. Однако она была обязана рассказать ему все, и ей удалось собраться с духом. Может, эта история причинит ему хоть частичку той боли, которую испытала она. Коротко Вивиан поведала о последних минутах жизни отца: как он спускался по холму, как его кобыла не пожелала пересекать мостик, как он заставил ее это сделать, одна ее нога застряла меж досками мостика — и его сбросило из седла прямо в ручей, на камни. Отец ее умер мгновенно. Вивиан заметила, как дядя вздрогнул.

— Поедем со мной, — сказал он и направил лошадь к ручью.

Она невольно последовала за ним. Они остановили лошадей. У мостика над ними повисло долгое молчание.

— Вы уверены, что он скончался тут же? — спросил наконец Жюль.

Вивиан кивнула. Он спросил, откуда ей это известно. Она торопливо рассказала, что конюх был свидетелем несчастного случая и сразу ринулся к отцу, затем побежал в шато за ней. Ей помогали все домочадцы… В это мгновение девушка почувствовала, что у нее больше нет сил говорить об отце, и переменила тему, заметив лишь, что кобыла отца тогда сломала ногу. Дядя спросил: в конюшне ли еще эта кобыла? Нет, она сразу же попросила пристрелить ее. Будто поддавшись злым чарам, оба умолкли и глядели на то место, где погиб Роберт де Шерси.

Вдруг Жюль резко развернул лошадь, направил ее к ручью и перескочил с одного крутого берега на другой. Вивиан испуганно замерла, пока он сурово не оглянулся на нее и не сказал:

— Ты должна сделать то же самое. — Когда она в страхе заколебалась, он добавил: — Если только не боишься выскочить из седла.

Вивиан отогнала прочь все мысли и совершила тот же прыжок, что и дядя, и продолжила путь, ибо ей не хватило сил встретить его взгляд, а надо было обрести спокойствие. К счастью, ему понадобилось время, чтобы нагнать ее, и когда оба оказались на более широкой лесной тропинке, то продолжили разговор в обычном тоне. Он холодно заметил, что распорядится починить мостик и сделать его шире, чтобы через него могли проезжать телеги с урожаем, и девушка пожалела, что не может в который раз разозлиться на него. Вместо этого она пыталась угадать, что творится в его голове, однако его сдержанность делала подобную задачу почти невыполнимой.

Уже во дворе конюшни, спрыгнув на землю, Жюль помог племяннице сойти с серой кобылы, но тут же отпустил девушку, вскрикнул и опустился на край старого колодца. Его лицо побледнело, он выглядел точно так, как Виктор год назад, когда сломал руку на охоте. От боли Виктору стало плохо, он потерял сознание и не очнулся до тех пор, пока ему не привели врача. Поэтому Вивиан с тревогой наблюдала за дядей, но вскоре его лицо порозовело, он потер ногу и пробормотал нечто вроде того, что такое с ним случается нечасто.

Вивиан решила, что он один из тех, кто всегда сердится на себя или кого-то другого, когда им больно, и невольно сказала:

— Тетю Онорину ревматизм иногда настигает таким же образом, и я всегда готова бежать в вестибюль за ее тростью. Правда, обычно она не позволяет мне этого делать, ибо с тростью чувствует себя старой.

Дядя встал и сухо заметил, что ему понятно, какой именно смысл ее тетя вкладывает в эти слова.

«Мадемуазель де Шерси

От мадемуазель де Биянкур

Моя дорогая Вивиан,

встреча состоялась. Ты гордилась бы мною, я вела себя предельно осторожно. Я подумала, что сделать это будет непросто, ибо твой В. де Л. пришел вместе с другом. Но этот друг, маркиз де Лафайет, внес замечательное разнообразие в жизнь моей матери, которая раскрыв рот смотрела на столь знаменитого гостя (потому что он, наверно, миллионер и зять герцога и герцогини де Ноай д’Айен и т. д.), и можно было рассчитывать на то, что она не заметит тайных посланий, которыми я собиралась обменяться с твоим другом.

Когда я предложила ему осмотреть одну из коллекционных книг папы, посвященных путешествиям, он тут же понял намек. Мы переворачивали большие страницы, и наконец я сказала, что заложила то место, где находится очень красивая картина. Там в качестве мнимой закладки лежало твое письмо, сложенное пополам. С того места, где сидела мама, его можно было принять не за письмо, а за ленту.

Пока мы разглядывали картину — на ней изображена снежная буря на озере Онтарио, — я осторожно подтолкнула письмо к нему. Он собрался с духом, взял его и опустил себе на колени, а затем положил в карман. Мы продолжали серьезно рассматривать книгу и по достоинству оценивать репродукции. Потом я сделала ему второй намек, воскликнув:

— Какой замечательный вид! Нужно заложить книгу в этом месте. Месье де Луни, у вас найдется закладка?

Он взглянул на меня с искорками благодарности в глазах — поздравляю тебя, у него карие глаза! Затем полез в карман и живо выложил бумагу посреди книги — на ее страницах снова лежало твое письмо!

Как только он понял свой промах, тут же полез в карман и нащупал там другое письмо — тебе, и застыл. Все наше естественное и безмятежное поведение куда-то испарилось. Я не осмеливалась взглянуть ему в глаза, боясь расхохотаться, но он невольно поймал мой взгляд, и это завело его. Он наклонился и невзначай отодвинул письмо, будто хотел рассмотреть какую-то деталь на картине. Оно, порхая, приземлилось на пол, после чего В. де Л. наклонился и поднял его. Наконец небольшая ловкость рук — и необходимая бумажка лежала на странице передо мной. Я с трудом удержалась, чтобы не захлопнуть книгу, не выбежать из комнаты и громко расхохотаться прямо за дверью библиотеки.

Видишь, какие муки я терплю ради тебя. Но маме он понравился, и она снова пригласит его в гости. Я непременно встречу его и в других домах, так что буду носить с собой следующее письмо к тебе, чтобы можно было сразу совершить обмен посланиями.

А теперь я, как и обещала, расскажу тебе о единственном человеке в мире, который занимает мои мысли (если не считать твоего друга). Я не осмеливаюсь написать его имя и лучше скажу тебе его на ухо: назовем его пока А*** де Р***. Первый раз я увидела его в церкви, а он взглянул на меня в тот момент, когда этого не видела мама. Затем он подошел к нам, когда мы разговаривали со знакомыми. Я дохожу ему до плеча и всего один или два раза осмелилась взглянуть на него. Но я так хорошо запомнила его энергичное лицо, что ясно вижу в своих снах. Он всегда носит элегантный парик, но у него, должно быть, очень светлые волосы, ибо в близких кругах его называют многообещающим юношей из-за цвета волос и из-за того, что ему везет в картах и с женщинами. Вивиан, боюсь, что меня преследует распутник. Но не может быть, чтобы он пользовался совсем дурной славой, ибо тогда мама не стала бы разговаривать с ним.

Впервые он заговорил со мной при новой встрече у церкви, когда кто-то недоброжелательно заметил, что никогда не думал, будто он столь набожен, на что он ответил: «Верно, в прошлом я пренебрегал своими молитвами». Затем очень тихо, едва шевеля губами, сказал только мне: «Но я еще не встретил своего доброго ангела».

Я так испугалась, что кто-то мог услышать это, задрожала и уронила свой ридикюль. Он наклонился, поднял, и его лицо оказалось вровень с моим, губы совсем близко, а глаза горели. Как странно — вокруг нас разговаривали люди, но он сказал больше одним взглядом, чем они своей болтовней. Когда он рядом, кажется, что я нахожусь совсем в другом мире и веду совсем другой разговор. Он вложил ридикюль в мою руку, взял ее своими двумя, затем отпустил и пробормотал: «На следующей неделе у моей матери. Вы должны обязательно прийти, иначе я не отвечаю за себя».

За несколько минут до того, как все разошлись, он сказал моей маме: «Надеюсь, что в следующий четверг вы и мадемуазель де Биянкур сможете быть на приеме, который устраивает моя мать. Для нее это будет большой честью». Я была не в силах встретить его взгляд, когда мать согласилась.

Как мне идти на прием, если он рассматривает визит вежливости как любовное свидание? Если пойти, то покажется, будто я согласна… на все, что у него на уме. А что у него на уме? Хотелось бы получить от тебя ответ до этого приема. Мне необходим твой совет, ибо я совсем не могу обсуждать это с мамой. Помнишь, мы однажды задумали великолепный план — создать голубиную почту между Мирандолой и моим домом? Почему мы никогда не выполняем мудрые, практичные вещи, задуманные в девичестве? Почему мы, взрослея, теряем изобретательность?

Моя дорогая, я чувствую, что мы с тобой вступили на порог новой эры. Как мужчины осложняют нашу жизнь!

Навеки твоя подруга Луиза».

В письме Луизы было спрятано обещанное послание от Виктора. Он приложил немало усилий, чтобы написать его. Он сообщил обо всем, происходившем в Париже, и не пропустил подробностей, которые могли ее развеселить. Он едва мог по достоинству оценить великолепие дома семейства Ноай на Рю де Фобур Сен-Оноре, где он гостил со своим другом маркизом де Лафайетом, но описал все, чтобы убедить Вивиан в том, что они самые желанные и приятные гости, каких только можно представить.

Виктор не удержался и поведал свою историю Адриенне де Лафайет. Хотя ей было всего шестнадцать лет, она уже два года как была женой и матерью. Его очаровали ее серьезность и сочувствие, когда он рассказал о своем неудачном сватовстве. Он писал Вивиан: «Она очень мило говорит мне, что мы оба должны учиться терпению. Она и маркиз занимали каждый отдельное крыло этого дома много лет, пока мать не посчитала, что им пришло время пожениться. Их брак был заранее обговорен, но, живя рядом, они влюбились и любят друг друга до сих пор. Даже один разговор с ней обнадеживает меня».

Сначала, хотя он и не признался Вивиан в этом, Виктор нашел Париж скучным, ибо с раздражением обнаружил, сколько времени все тратят, чтобы подготовиться к выходу из дома, и то ради таких бессмысленных дел, как катание в экипаже в Булонском лесу. Однако маркиз де Лафайет вскоре предложил исправить такое положение: он повел Виктора к своему учителю фехтования в «Лесную шпагу» — кабаре, расположенное на пути к деревне Монмартр, где среди прочей компании они встретили людей, которые испытывали не меньший интерес, чем они сами, к тому, что происходило по другую сторону Атлантического океана в новых Соединенных Штатах Америки.

Приехав туда во второй раз, они фехтовали на рапирах позади кабаре в длинной галерее, которая сначала предназначалась для игры в карты. Когда хозяин понял, что молодые люди готовы делать вылазки из Парижа в деревню и проводить время в его заведении, не брезгуя ни его скромным выбором пива и вин, ни грубыми путешественниками и полевыми работниками, которые также собирались за столиками, он сделал все, чтобы угодить их нетребовательным вкусам и желанию практиковаться на шпагах.

Виконт де Куаньи, стройный молодой человек, облаченный во фрак из серебристой парчи, который не очень вписывался в обстановку, где он находился, и сцену, за которой он наблюдал, расположился на деревянной скамье, сощурясь от блеска лезвий, мелькавших вокруг него.

Он неожиданно рассмеялся, когда маркизу де Лафайету, который вдруг поскользнулся на паркете, пришлось «нырнуть» и увернуться, а Виктор, воспользовавшись неожиданным преимуществом, сделал резкий выпад и чуть не коснулся рапирой плеча соперника.

— Тебе еще рано успокаиваться, мой друг! — громко сказал виконт. — Может, пора вернуться в Мец и еще немного потренироваться?

— Куаньи, это я провожу тренировки, и мне хотелось бы видеть, как ты будешь учить тех, кого мне предстоит… — Он осекся, когда острие рапиры Виктора сверкнуло рядом с рукавом его рубашки. Покрытое веснушками лицо Лафайета нахмурилось, и густая прядь рыжих волос, взмокшая от пота, прилипла ко лбу. Несмотря на то что он с мрачным видом сосредоточился на фехтовании, огонь все еще горел в его настороженном взгляде голубых глаз, следивших за каждым движением Виктора. Лафайет не сомневался в силе собственного крепкого сухощавого, гибкого тела. Воспользовавшись приемом, который недавно усвоил у учителя фехтования в гарнизоне, он застал Виктора врасплох, и тот невольно отступил назад, к помосту.

Клинки скрещивались и звенели, пока Виктор умело отражал удары. Он чувствовал, что рука все время дрожит, но он был сильнее и радовался тому, что способен держать маркиза на расстоянии, несмотря на то что тот превосходил его в мастерстве.

— Это новый прием, — сказал Виктор. — Если ты освоил его именно в Меце, то я не прочь вернуться туда вместе с тобой.

— Мец — край света. Только не говори, что сейчас ты готов променять Париж на другое место. А как же твоя любовная интрижка?

Виктор выругался, когда кончик рапиры маркиза поцарапал его предплечье, и проворчал:

— Есть!

Куаньи привстал:

— С маленькой Биянкур?

Маркиз проигнорировал мелькнувшее на лице Виктора раздражение и сказал:

— Ну хватит, сдавайся! — И дал решительный отпор, когда Виктор удвоил свои усилия. Рассмеявшись, Лафайет сказал: — Куаньи, хочешь верь, хочешь нет, но за безупречным отношением нашего друга к очаровательной мадемуазель де Биянкур скрывается совсем другая история.

— Но тебе никто не дал права говорить об этом, — возмутился Виктор и резким выпадом застиг маркиза врасплох, с удовлетворением заметив, что жилет, который тот надел поверх рубашки, окрасился в розовый цвет.

Лафайет бросил рапиру на землю и широко улыбнулся Виктору, стараясь отдышаться.

Куаньи сказал с притворной обидой:

— Так нечестно. Он только что приехал из провинции и уже по уши увяз в любовном заговоре.

Спокойно глядя Виктору в глаза, Лафайет тут же ответил:

— Куаньи, довольно! Мы пришли сюда не для того, чтобы обсуждать дам.

— Не будем обсуждать даже Венеру этого года? Несравненную Аглаю де Юнолстейн?

Маркиз покраснел — настала его очередь растеряться. У этой юной дамы, недавно появившейся среди избранного общества, были десятки поклонников при дворе, а его собственное восхищение, которое он слишком поспешно выразил во время последнего визита в Версаль, не произвело на нее ни малейшего впечатления.

Виктор подошел к окну, положил свою рапиру на скамью рядом с Куаньи и начал расстегивать тунику для фехтования. Он не был расположен участвовать в беседе о версальских красавицах и обрадовался, когда Лафайет повернул разговор в другое русло. Он не завидовал ни тому, что его друг мог свободно бывать при дворе, ни устраиваемым там пышным балам, которые украшали своим присутствием прекрасные светские львицы. Напротив, желание маркиза блистать в этой среде само собой не внушало дружеских чувств Виктору. Если он и ревновал к чему-то, то лишь к преданности маркиза и своей юной жене, свидетелем которой он стал. Такая преданность запала ему в душу среди прочих менее заметных явлений как цель, ради которой без сомнений можно вступить в сражение.

Онорина де Шерси тосковала по Парижу. Она тосковала не только по своему удобному дому на Рю Жакоб, по вечеринкам за ломберными столиками и друзьям, но и по упорядоченной и спокойной жизни. Онорина была из тех женщин, для которых домашнее счастье значило все, однако после короткого первого брака она лишилась этого. Любимый муж и маленькая дочь умерли от одной и той же болезни, и долгое время ее беспокоили лишь многочисленные нежеланные предложения руки со стороны тех, кого соблазняло ее состояние. Ее надежды воскресли, когда она встретила Аристида де Шерси и вышла за него замуж, ибо считала, что его не интересуют ее деньги. Очень скоро она убедилась, что это не так, и, хотя старалась создать ему мирный и приятный очаг, лишь наталкивалась на его мрачное настроение и сухость. Ей не стоило жалеть о том, что у них не было детей.

Когда Аристид умер, она снова погрузилась в одиночество и решила, что больше никогда не выйдет замуж и в ее доме больше не будет детей. Мир и спокойствие поселились в ее душе, и она решила перенести всю свою нерастраченную любовь на людей, которых ей так не хватало, которые могли бы принести тепло в ее жизнь. Онорина очень любила семейство Шерси, живших на Луаре. Хотя их не связывали кровные узы, тем не менее они были ей ближе всех — даже Жюля во время долгого отсутствия она вспоминала с любовью. Вот потому-то она осталась в Мирандоле, считая, что может быть полезной. Однако после отъезда Виктора де Луни в Париж положение дел ухудшилось, и в этом ее племянник был виноват не меньше, чем Вивиан.

Еще мальчиком Жюль был известен своим мрачным, необузданным нравом, который никогда не обращался против его новой семьи, но тем не менее всегда был готов вырваться наружу. Онорина не часто видела его таким в юности и надеялась, что он исправился. Но вот Жюль выгнал управляющего Мирандолой, проработавшего здесь более двадцати лет. Он принял такое решение, ознакомившись с бухгалтерскими книгами имения, и не стал обсуждать этот вопрос ни с ней, ни с Вивиан, был немногословен и с самим управляющим, Жаном Любеном. Женщинам было лишь сказано, что Любен последние несколько лет не сумел продать по достойной цене пшеницу, рожь и другие зерновые и слишком часто проявлял свою некомпетентность. Вивиан попыталась вступиться и, когда ей это не удалось, собиралась заявить формальный протест, но натолкнулась на глухую стену. Прощаясь, Любен устроил жалостливую сцену, что тронуло Вивиан и вызвало раздражение у Жюля. Онорина заметила, что он с трудом сдерживает свой гнев.

По иронии судьбы это дело получило новый поворот, когда Шерси все вместе отправились в Лонфер — крупный город недалеко от Мирандолы. За истекшие недели Жюль восстановил знакомства с большинством людей края, которые знали его еще молодым человеком, и его везде хорошо принимали. Он сам занимался всем хозяйством, пока новый управляющий осваивал азы местной коммерции, и таким образом незаметно снова погрузился в сельскую жизнь. В тот день он сопровождал женщин в город верхом на лошади, а они ехали в ландо. В последнее время Онорина брала Вивиан с собой, когда ездила в гости, что несколько подняло настроение девушки. Она давно не бывала в Лонфере, и ей не терпелось посетить любимые магазины и увидеть знакомые лица.

Сперва Жюль оставил женщин в лавке торговца шелком и бархатом и отправился на рынок по делам, затем, спустя час, снова присоединился к ним и, взяв обеих за руки, шел по улице, останавливаясь, когда им хотелось зайти в какой-либо магазин или поговорить со знакомыми. Они отобедали на первом этаже лучшего гостиного двора. Вивиан рассеянно глядела в окно, не мешая графу вести разговор с тетушкой. Затем они посетили оперу, дружелюбно обменялись впечатлениями.

Когда они снова прогулялись по главной улице, и, пока лошадей впрягали в ландо, Вивиан зашла в магазин, чтобы взглянуть на травчатый шелк, только что поступивший из Парижа. И тут Онорина увидела маркиза де Луни, который тоже оказался в городе, и они разговорились. Она не знала, как поведет себя племянница, когда увидит ее разговаривающей с человеком, который отправил Виктора в Париж. Однако Жюль в неловкие моменты всегда обнаруживал полное спокойствие, которое, как хорошо знала Онорина, раздосадовало бы горячую молодую женщину.

Вивиан выскочила из магазина, чтобы рассказать тете о своей покупке, и застыла, увидев маркиза. Онорина всегда удивлялась тому, что Вивиан даже в гневе не теряла своего очарования. Маркиз, который действительно очень любил девушку, тепло поздоровался с ней. Она взглянула на него и смогла взять себя в руки. Вскоре разговор зашел о Жане Любене, ибо маркиз упомянул, что бывший управляющий покинул эти края с угрозами в адрес Шерси.

— Скатертью дорога, — сказал Жюль.

— Представляю, как вам хочется, чтобы он оказался подальше от этих мест. У него в душе остался осадок горечи.

— Любой, кого изгоняют в один день, после того как он прослужил больше двадцати лет, не может не испытывать горечи.

Маркиз, потупив глаза, не ответил, тогда Жюль продолжил:

— Жан точно знал, почему должен уйти, а его жалобы просто глупы.

— Но в Лонфере могут найтись люди, которым захочется узнать правду.

Онорина заметила, что Жюль рассердился, и он произнес вполголоса, чтобы не выдать своих эмоций:

— Разговор окончен.

— Как это удобно… — попыталась вмешаться Вивиан, но осеклась, ибо маркиз благоразумно поторопился распрощаться с Шерси.

Жюль подал сигнал кучеру, и ландо подъехало к ним. Помогая Вивиан войти в него, он сказал:

— Наши семейные дела не подлежат обсуждению на улице или с соседями. Дома я жду ваших извинений.

— Вы же не… — опять начала она и умолкла. Онорина испугалась, что девушка сейчас скажет: «Вы же не член нашей семьи». Глаза Жюля вспыхнули, и он ждал, готовясь услышать все, что угодно. Затем повернулся и ушел.

По дороге домой Вивиан почти не открывала рта. Онорина рассказала ей все, что граф говорил о Любене, и заметила, что любой был бы недоволен, если бы его действия в присутствии всех стал критиковать член семьи. В подобной ситуации она и сама чувствовала бы себя точно так же.

Жюль прибыл домой раньше их и, когда дамы появились, вышел в прихожую и тут же потребовал от Вивиан извинений. Онорина была раздражена и намекнула ему, что он мог бы подождать более удобного момента.

Между тем Вивиан тихо сказала:

— Вы хотите, чтобы я сожалела о том, что считаю вас неправым и пытаюсь доказать это. Но я не боюсь правды, и не моя вина, что вы ее боитесь.

Жюль резко ответил:

— Мадемуазель, правда заключается в том, что вам позволяют переходить границы приличий. Я знаю, как мне следует поступать в этом доме, и вам придется смириться с этим.

— Я не могу согласиться с несправедливостью!

Он схватил Вивиан за руку, будто собираясь встряхнуть ее. Онорина хотела вступиться, но Жюль одарил ее испепеляющим взглядом и потащил девушку к библиотеке. Она сопротивлялась, но он еще крепче стиснул ее руку. Она вскрикнула, однако больше не сказала ни слова. Онорина поняла, что племянница напугана, и резко велела ему одуматься. Отпустив Вивиан, Жюль распахнул дверь и указал на письменный стол в дальнем конце комнаты.

— Здесь я провел самые скучные часы своего проклятого существования. Я разобрался в каждом факте и цифре отчетов по имению больше чем за последние десять лет. Если вам так хочется выразить свое мнение о том, как оно управлялось, то вам сначала не мешало бы познакомиться с этими бумагами.

— О Мирандоле я знаю все! — упрямо возразила Вивиан. — С Жаном Любеном я встречалась каждую неделю…

— И он рассказывал вам именно то, что считал нужным. Он знал не хуже меня, что молодая девушка не сумеет управлять таким хозяйством. Но если вы придерживаетесь иного мнения, войдите сюда, мадемуазель, и просветите себя немного в области управления. Вот ключ. Займитесь документами до ужина, а затем я послушаю, что вы скажете.

Дядя был столь резок и грозен, что девушка попятилась в библиотеку и быстро затворила дверь. Онорина примиряюще дотронулась до его руки:

— Жюль, пойми, нельзя так обращаться со своей подопечной.

— Я буду обращаться с ней так, как она того заслуживает. — Его голос дрожал от гнева. — Я никогда не пойду у нее на поводу. Видит Бог, я добьюсь ее уважения.

Онорина покачала головой: мол, он рискует потерять ее доверие, но, бросив на нее еще один мрачный взгляд, Жюль пошел к лестнице. Решив, что Вивиан лучше не беспокоить, Онорина поднялась к себе, чтобы все обдумать. Конфликт в Мирандоле можно разрешить единственным путем — уехать с племянницей в Париж. Невозможно продолжать наблюдать подобные сцены. Онорина считала, что Жюль виноват не меньше, чем Вивиан, и надеялась, что у него хватит ума догадаться об этом. Она разочаровалась в них обоих. Ни тепла, ни спокойствия, которых она так жаждала, в Мирандоле не было. Была атмосфера вражды — и это и раздражало, и беспокоило Онорину.

Вивиан поднялась на высокий холм и посмотрела вниз на Мирандолу. За березовой рощей над длинным полем поднимался дым — сжигали жнивье, и она слышала крики и смех работников, которые следили за кострами. Дым струился среди тополей, росших у реки, где коровы щипали сочную траву. Наверху холма было жарко, и тень под зелеными деревьями у берега реки сейчас манила ее точно так же, как и в детские годы. Еще маленькой она думала, что весь мир должен быть раем, если он похож на Мирандолу.

Теперь опекун превратил этот рай в ад. Если она сидела в библиотеке и дядя входил туда, он давал ей почувствовать, что она мешает ему заниматься столь большим делом, как управление имением. Она вспомнила, что во время первой встречи он назвал ее невоспитанной провинциалкой. Если она играла на фортепиано и Жюль оказывался поблизости, она тут же вставала и уходила. Нигде в своем собственном доме она не находила покоя и счастья.

А теперь еще и тетя встала на его сторону. Сначала Вивиан сносила замечания Онорины по поводу своей прически, одежды или манер. Она понимала, что после смерти матери отец избаловал ее, и поэтому была готова признать, что ее манерам стоит придать немного парижского блеска, тем более что Онорина всегда благожелательно делала свои строгие замечания. Но вот тетя поддержала Жюля в случае с Виктором, и когда Вивиан пыталась доказать ей, что он может использовать семейные деньги в своих целях, та неодобрительно встречала каждое ее слово или меняла тему разговора. Удивительно, как женщина, обладавшая сильным характером, готова пренебрегать столь многим ради сохранения спокойствия в доме. Слишком поздно, слишком поздно! Вивиан никогда не будет чувствовать себя уютно рядом с дядей, он презирал ее, и в своем неприятии друг друга они зашли так далеко, что вряд ли уже удастся что-либо поправить.

Оглядываясь назад, девушка тосковала по своей старой, полной радостей жизни в Мирандоле. Ей было обидно, что все время приходится конфликтовать с дядей, ибо она впервые в своей жизни вызывала такую неприязнь у другого человека. Пора на время отказаться от борьбы и покинуть этот дом. Истосковавшись по дружелюбным лицам, Вивиан написала Луизе и просила подругу сделать так, чтобы ее пригласили в Париж. Она даже пыталась большую часть времени быть послушной Онорине, чтобы тетя могла рекомендовать ее своим друзьям как приятную гостью.

Спускаясь с холма к шато, Вивиан заметила, что у бокового въезда стоит вереница повозок и по мостику через ров несут большие коробки. Сгорая от любопытства, она пустила свою кобылу рысью, но тут вспомнила, что, скорее всего, это привезли остальные вещи дяди…

Сидя в тот злополучный день в библиотеке, девушка внимательно читала отчеты по имению, плакала от злости и разочарования. Она не очень разбиралась в столбиках цифр, но зато увидела данные, внесенные рукой нового управляющего, — те показывали больше денежных поступлений от недавних продаж зерновых. Затем она наткнулась на копию письма, посланного дядей неделю назад, когда Жан Любен еще находился в Лонфере. Новый управляющий сделал эту копию для отчетности и в углу поставил дату.

Письмо озадачило ее. Оно было написано в обычной для Жюля манере, и трудно было решить, правдивы ли содержащиеся в письме обвинения, или же это просто угрозы так называемого джентльмена беззащитному человеку. Любен никак не мог найти нового места без рекомендации, ибо дядя отказал ему в таковой.

Это письмо настолько смутило Вивиан, что она переписала его, собираясь послать копию Виктору и узнать его мнение. В своих объяснениях ей пришлось соблюсти объективность и упомянуть, что перед ужином того вечера, когда произошла ссора, дядя попросил у нее прощения за то, что вышел из себя. Вивиан тоже была готова извиниться, ибо он старался быть вежливым, но стоило ей только заговорить о Жане Любене, как он закрыл глаза и умолял ее больше не упоминать этого имени. И оба пошли на ужин недовольные друг другом.

«Месье,

мне стало известно, что, оставив должность управляющего Мирандолой, вы пожаловались ряду местных торговцев на то, будто вас уволили несправедливо. Те, кто за последние три года покупал у вас зерно, предлагаемое вами в частном порядке за выгодные цены, и платил вам требуемые комиссионные, не удивятся тому, что вас уволили из этого имения, ибо правильно поймут, что ваши сделки стали известны владельцу. Однако другие могут обмануться утверждениями о том, что по отношению к вам была совершена несправедливость. Если вы будете и впредь настаивать на подобных утверждениях, я посчитаю своим долгом предать гласности ваши проделки. Я не сделал этого лишь по той причине, что у меня нет желания рекламировать снисходительность вашего покойного хозяина, а также говорить о неопытности моей племянницы, которую вы столь подло обманывали. Однако, если обстоятельства вынудят меня так поступить, я предам все это гласности, так что держите язык за зубами или же вам придется поплатиться».

В конюшне Вивиан выяснила, что из повозок действительно выгружают имущество ее дяди.

— Мадемуазель, вы не поверите, сколько там коробок с книгами. Извозчики не перестают жаловаться, ведь книги тяжелее всего, — сказал конюх.

— Книги? Подумать только!

— Да, хотя мне кажется, что среди его имущества найдется что добавить и в оружейную комнату.

Вивиан поспешила в шато и сразу направилась в кладовую.

Дядя был там. Держа в руках ломик, он скорее кивнул, чем поклонился, когда заметил ее, и тут же принялся открывать ящик, сбрасывая расщепленные доски на пол. Запустив руку в деревянную стружку, он вытащил два длинных отполированных куска дерева, украшенных растрепанными перьями.

— А, вот они где!

— Это индейские луки? — догадалась девушка.

— Да, из Дакоты.

— В других ящиках тоже луки?

— Нет. Вон там, в длинном, плоском ящике — ружья. В остальных книги и картины, только я не могу точно сказать, в каком из них что.

Один из извозчиков принес последние коробки, после чего граф отправил всех на кухню перекусить.

— Кажется, в этом ящике картины.

Вивиан стояла в стороне и наблюдала, как Жюль снимает крышку, на этот раз более осторожно, затем сметает стружку с большого предмета, который занимал почти все пространство. Увлеченный своим занятием, он снял обертку из тонкой клеенки и подбивку. Если это картина из Канады, то он вот-вот откроет реликвию своих путешествий, битв, прошлого. Ей было интересно узнать, что же он привез домой.

Когда дядя приставил картину к стене, Вивиан замерла. Это был пейзаж невероятной красоты — огромная расщелина между скалами открывала высокий водопад, устремившийся в ущелье, а дальше простиралась залитая солнцем долина, покрытая деревьями и исчезавшая в голубой дымке за горизонтом. На картине не было ни путешественников, ни живописных индейцев, а лишь цветущая земля, испещренная золотистыми бликами лета.

— Вот это да!

Оба долго смотрели на картину. Если не считать первого восторга, выраженного сдавленным голосом, Вивиан больше ничего не могла сказать. Казалось, сама картина говорит таинственным голосом, доносившим до нее, будто свежий горный воздух, слова на языке, который ей никогда не понять.

— Вам знакомо это место?

— Да, я мог бы показать его на карте.

— А художника вы знаете?

— Нет. Я купил эту картину у одного торговца. Много лет назад.

Жюль отвернулся и начал открывать следующий ящик. Тот был полон книг. Он сел боком на ящик, вытянув ногу, перелистал несколько страниц с позолоченным обрезом и начал читать. Дядя вел себя точно так, как и она, когда получала из Парижа книгу: с радостью устраивала паузу посреди любого занятия и наслаждалась несколькими строчками, волнующим абзацем новой книги. Только эти книги явно были его старыми друзьями.

— Куда вы их поставите? — Он не ответил, но на сей раз Вивиан не обиделась, поняв, что дядя не расслышал ее. Пробежав опытным взглядом по квадратным ящикам, она кивнула: — Около двухсот. Место им легко найдется. Я знаю, их можно поставить в библиотеке — в том месте, где я уже не один год собираюсь сделать полки. Я поговорю с Муленом.

Вивиан отправилась отдать указания плотнику, а вернувшись, стала помогать дяде разбирать вещи. Книги были вынуты, вытерты, затем их отнесли в библиотеку, предварительно расстелив на паркетном полу большие куски ткани. Она добровольно вызвалась разворачивать остальные картины, и он с улыбкой согласился, а сам стал заниматься оружием — американским и европейским, которое должны поместить на стенах оружейной комнаты.

Сняв с очередной картины обертку, Вивиан ставила ее к стене и любовалась. Скоро полотна заняли все стены комнаты, и девушка диву давалась, что дядя собрал столько картин, в то время как у него самого много лет не было постоянного жилья.

Наклонив голову, Вивиан рассматривала одну из маленьких картин — это был пейзаж явно с той самой местности, что и на первой большой картине, но на этот раз здесь присутствовали индейцы. Сцена была мирной: возвращается группа охотников, собаки нетерпеливо бегают вокруг вигвамов, женщины выглядывают из них, у горной реки бегают голенькие дети. Лица, одежда и позы индейцев были любовно нарисованы торопливыми, живыми мазками.

— Вот эта мне нравится больше всех, — сказала Вивиан. — Можно подумать, что ее нарисовал один из изображенных на ней людей. Чувствуется, что художник вложил в нее всю свою любовь.

Жюль поднял голову:

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Это индейцы племени чероки, однако художник не из этого племени. Я встретился с ним и тут же купил эту картину. Бог знает, куда он исчез, иначе я купил бы у него и другие.

Они трудились вместе больше часа, и Вивиан сожалела, что такое согласие с дядей вряд ли продлится долго.

Следующим утром Жюль проснулся с двумя идеями в голове, ибо это был день рождения мадемуазель де Шерси. Многие знакомые ему семейства если и признавали, то лишь дни святых; но они жили в имении Мирандола, где Шерси придерживались твердой традиции — наилучшим образом использовать малейший повод для празднества. Ему с самого утра удалось посовещаться с Онориной, а затем позавтракать вместе с обеими дамами. Обычно он избегал столь сомнительного удовольствия, но сегодня поступил так, чтобы понаблюдать за своей подопечной.

Когда Вивиан села за стол, Жюль с удовлетворением отметил, что она смущена, но явно довольна и встретила его взгляд с искоркой благодарности в глазах. Он встал, поклонился, но, прежде чем успел поздравить племянницу, она сказала:

— Тетя только что пригласила меня поехать вместе с ней в Париж. Думаю, вам уже известно об этом?

Он кивнул, улыбнулся Онорине де Шерси, когда та появилась, и все сели. Его подопечная продолжила:

— Сегодня утром мадам де Шерси преподнесла мне очень красивый веер и лекцию о том, насколько опытнее я должна стать теперь, когда мне исполнилось девятнадцать лет. Но лучше всех подарков — поездка в Париж. Мне не терпится поскорее отправиться туда.

— Надеюсь, ты хорошо проведешь время там. И если окажется, что соскучилась по Мирандоле, пожалуйста, возвращайся в любое время. Мы с твоей тетей уже все обсудили. Решение целиком в твоих руках.

Сказав это, Жюль надеялся, что племяннице не придет в голову, будто он сговорился с Онориной выдворить ее из Мирандолы. Совсем напротив, он страшился утомительных осенних месяцев, которые ему придется провести здесь в одиночестве, даже не имея возможности поссориться с ней или отговаривать Онорину от попыток докучать ему.

Глаза девушки заблестели от радости, и она спросила:

— Месье, а вы сами намерены побывать в Париже?

— Нет. Сентябрь и октябрь самые горячие в имении, вы же знаете.

К тому же ему надо было проводить больше времени с новым управляющим, но он не захотел поднимать этот вопрос за завтраком, особенно в такой момент.

Вивиан была поглощена своими мыслями и не сразу заметила, что на столе, слева от ее тарелки, лежит большой плоский предмет, обернутый коричневой бумагой. Она удивилась, чуть покраснела и украдкой посмотрела на дядю.

— С днем рождения. Откройте его, — сказал он.

Это был тот самый индейский пейзаж, которым она совсем недавно восторгалась. Ее щеки порозовели, и, избегая его взгляда, она пробормотала слова благодарности. Показав картину Онорине, Вивиан наконец осмелилась посмотреть ему в лицо и искренне улыбнулась.

— Я не ожидала, что вы вспомните о моем дне рождения.

— Не вспомню! Я даже помню то место, где находился, когда мне об этом сообщили. Я прочел письмо и обрадовался, узнав, что вы обе в безопасности…

Жюль умолк, так как не мог заставить себя продолжить. В памяти воскресали высокие скалы, его взвод, вытянувшийся позади него, жестокая красота лазурного неба и медленно текущей внизу реки. Он стоял, держась одной рукой за луку седла, а в другой у него было письмо, которое ветер пытался вырвать из пальцев. Виолетта находилась в безопасности дома, у нее родилась дочь! Он же являл собою измученного человека на чужой земле, продуваемой злыми ветрами.

Онорина пришла ему на помощь и поддержала разговор о картине, а он с подопечной всеми силами старались не дать ему угаснуть, несмотря на то что головы у них были заняты своими мыслями.

Вивиан поглядывала на картину и в какое-то мгновение неосторожно сказала:

— Мне хочется поскорее показать ее месье де Луни. — Но, поймав взгляд Онорины, добавила: — Разумеется, если мне будет дозволено увидеться с ним. И хорошо бы сравнить ее с зарисовками из книг путешествий, которые собрал месье де Биянкур. Мадемуазель де Биянкур мне так много рассказывала о них!

Париж

Самое большое удовольствие Луизе де Биянкур доставляли поездки в Булонский лес в тот час, когда туда выезжал парижский бомонд, чтобы пощеголять друг перед другом нарядами и экипажами. В этот солнечный осенний день Луиза надеялась увидеть, как барон де Ронсей выезжает на своем ландо. Вивиан тоже была довольна, ибо наконец уговорила Луизу нанести визит герцогине д’Айен и познакомиться с Лафайетами. После катания по Булонскому лесу Онорина де Шерси высадит их у дверей большого дома на Рю дю Фобур Сент-Оноре и спустя час снова заберет их. Вивиан во время этого визита надеялась сделать три дела: увидеться с Виктором, о чем они шепотом договорились еще неделю назад, обсудить новости из Америки и пробудить в Луизе интерес к Соединенным Штатам.

Вивиан считала, что это гораздо менее опасное увлечение, чем одержимость ее подруги бароном Аленом де Ронсеем. Когда Вивиан представили ему, она нашла его настоящим джентльменом с хорошей внешностью и не удивилась, узнав, что тот вхож в лучшие дома Парижа. Но он показался ей сердцеедом и хищником и вообще не заслуживающим доверия человеком. Он не был льстецом, совсем наоборот: создавалось впечатление, будто у него сонм поклонниц, только и ждущих, как броситься к его ногам (некоторые из дам в тот первый вечер и в самом деле изо всех сил старались подтвердить именно это). Его манера выражаться и оценивающий взгляд оставляли слишком много места для двусмысленностей.

Серьезно опасаясь за свою подругу, Вивиан порасспрашивала о бароне других женщин, но те либо смеялись, делая всякие намеки, либо хмурились и говорили, что глупа любая женщина, которая рискнет разговаривать с ним более пяти минут. Но никто не объяснил ей, с какой стороны ожидать опасности. Она была недовольна тем, что люди в Париже ни о чем не говорили прямиком, и сказала Виктору: «Многие в свете вроде бы говорят очень умно, когда речь идет о придворной политике или последних новостях из Лондона, но стоит лишь задать им вопрос, как выясняется, что они или не имеют ни малейшего понятия о происходящем, или уходят от ответа».

На одном из поворотов образовался затор из карет, и все движение остановилось. По чистой случайности экипаж барона оказался рядом с ними. Он выглянул из окна, снял шляпу и церемонно поздоровался с Онориной де Шерси, и только после этого его взгляд задержался на Вивиан, затем на Луизе.

— Мадемуазель де Биянкур, какой чудесный сюрприз! Должно быть, сама судьба улыбается мне: я постоянно встречаю вас. Наверно, я где-то совершил нечто достойное, если она так благоволит ко мне. Если бы я только мог вспомнить, что же такого я сделал! Мадемуазель де Шерси, надеюсь, Париж милостив к вам? По-моему, осенью Булонский лес особенно красив, не так ли? Честно говоря, я это явно почувствовал лишь сегодня.

Когда барон снова надел шляпу, рука скрыла его профиль от глаз Луизы. Вивиан ничего не ответила, она только смотрела на него и заметила, как его глаза с хитрой веселостью сощурились, будто ее молчание сделало девушку его сообщницей.

— Вижу, впереди путь свободен. Я лучше поеду и освобожу место веренице карет позади. Как и прежде, я ваш покорный слуга.

На Вивиан его самонадеянный взгляд и безразличие к тому, что они могли бы ему сказать, не произвели никакого впечатления. Не было смысла высказывать свое мнение о нем Луизе: во-первых, они не могли открыто говорить в присутствии тети, во-вторых, Вивиан уже попыталась это сделать после приезда в Париж и получила выговор. Луиза негодующе сказала: «Я взяла на себя неслыханный риск, чтобы помочь тебе, покрываю твои интрижки, добросовестно передаю твои письма, а мне говорят, что я веду себя неподобающим образом и лишь потому, что уделяю этому джентльмену некоторое внимание! Вивиан, я могу назвать это лишь неблагодарностью. К тому же я с ним почти не разговариваю. Да будет тебе известно, что иногда матроны лет под тридцать стараются опередить меня и добраться до него».

Карета достигла Рю дю Фобур Сент-Оноре быстрее, чем они ожидали, и Онорина де Шерси предложила им перед визитом заглянуть в магазины. Девушки охотно согласились и, оставив карету в удобном месте, начали изучать дорогие магазины. Мадам де Шерси отстала, и они могли свободно поговорить.

Луиза сказала:

— Знаешь, именно здесь живет барон де Ронсей. У него роскошные апартаменты над магазином шелков и бархата, через дорогу. Мне так нравится ходить по магазинам в этом квартале! — Вивиан ничего не ответила, и Луиза продолжила: — Наверно, ты заметила, как он сегодня смотрел на меня?

«А как он смотрел на меня», — подумала Вивиан, но не произнесла этого вслух.

— Он так очаровательно неуверен! Давай держаться подальше от твоей тети — мне уже несколько дней хочется кое-что сообщить тебе. Помнишь, когда я отправилась к Вовентенам? Там произошло нечто интересное, и мне надо знать, что ты об этом думаешь. Обещаю прислушаться к твоим словам. За ужином меня посадили рядом с бароном, маман ничего не подозревала, потом мы оказались за одним столом во время игры в карты. Когда игра закончилась, он пригласил меня пройти с ним в соседнюю комнату. Я подумала, что там тоже играют в карты, и согласилась. Но мы оказались совсем одни в небольшом помещении.

— Разве это тебя не насторожило?

— Да нет, я совсем не боялась, ибо знала, что стоит мне только повысить голос, и меня тут же услышат. Но я почувствовала себя неловко, так легко оказавшись наедине с ним, и сделала вид, что рассматриваю красивый пейзаж, висевший на стене. Не теряя времени, он приблизился ко мне, и, обернувшись, я обнаружила, что нас разделяют считаные дюймы. Его глаза горели, и он попросил разрешения поцеловать меня! Я едва сообразила, что он говорит, и открыла рот, чтобы возразить, как он тут же поступил так, будто я дала согласие. Знаю, мне следовало сопротивляться, но я не могла ничего поделать с собой. Не торопись осуждать меня, только подожди, и ты убедишься, какой силой обладают мужские губы. Сначала мое сознание заполнила белая вспышка, будто меня поразила молния… — Она поймала насмешливый взгляд Вивиан и продолжила: — Смейся, если хочешь, но я говорю правду. Ты все время утверждаешь, что самое главное — откровенность. Если ты моя подруга, то должна выслушать меня до конца. Пока он целовал меня, я испытала разные ощущения: его уста были то настойчивы, то нежны; он даже засунул кончик языка меж моих губ. — Она покраснела и, взяв Вивиан под руку, притянула к себе и прошептала: — Будь снисходительна к этому порочному признанию. Если я все расскажу тебе, то, возможно, сама пойму, правильно ли я поступила. В тот момент я чуть не лишилась рассудка. Он держал меня за плечи. Затем я почувствовала, как одна его рука опускается ниже и его большой палец застыл вот здесь. — Она положила свободную руку на обнаженную кожу над грудью. — В то же мгновение он отстранил уста, и я затаила дыхание. Его пальцы не опускались ниже, и он пробормотал: «Только не волнуйтесь» — и начал целовать меня в шею. Моя рука оказалась у него под фраком и застыла на его груди. Он сказал: «Вы самая смышленая ученица! Спорю, на каждом уроке вы соображали быстрее всех». При этом не сводил с меня глаз. Затем снова стал целовать меня… Крепко прижал мою руку и вот так водил ею по своему телу… Я вся дрожала, думала, что упаду в обоморок…

Вивиан не выдержала:

— Боже милостивый, Луиза, и ты этим гордишься? Прятаться в темных комнатах вместе с таким мужчиной… — Она пошла быстрее, и Луизе пришлось почти бежать, чтобы идти с ней рядом.

— Я тебя шокирую? Конечно, я чувствовала то же самое. Я отстранилась и начала возражать. Но барон опередил меня: он отпустил мою руку, посмотрел на меня затуманенными глазами и вздохнул: «Видите, сколь я послушен…» — и тут же исчез! Ушел и скрылся в ближайших апартаментах. Прошла целая вечность, прежде чем у меня хватило сил вернуться в гостиную, но никто ничего не заметил. А он так и не вернулся.

— И до сего дня вы больше не виделись?

— Да, и он оставил меня в глубочайшем смятении. Я не могла понять, раздражен ли он мною, разочарован, встревожен, жалеет? Пожалуйста, скажи, что ты об этом думаешь. Я не буду сердиться, что бы ты ни сказала, ибо разговор о нем доставляет мне наслаждение. Видишь, как далеко я зашла…

В это время они вошли в магазин шелковых и парчовых тканей. Вивиан остановилась, чтобы взглянуть на атлас, и думала, как бы не обидеть Луизу. Ситуацию осложняло то обстоятельство, что она сама затеяла интригу с Виктором. Когда она заговорила, то старалась, чтобы голос звучал игриво, и осторожно подбирала слова.

— Я не могу выступать в роли моралиста, поскольку знаю парижский свет не так хорошо, как ты. Ведь я живу в Мирандоле. Однако выскажу свои мысли, и ты должна сдержать свое обещание и не обижаться на меня. — Она вздохнула. — Думаю, месье де Ронсей говорит красиво, но ведет себя грубо. — Ей хватило смелости поднять глаза и встретить тревожный взгляд Луизы. — Он застал тебя врасплох, и все, что он делал, произвело на меня очень плохое впечатление, а то, как он потом улизнул, — вообще плохо. Если бы я больше знала мужчин, думаю, я смогла бы объяснить тебе, почему он так сделал.

Луиза спросила обиженно:

— В чем же тогда можно его обвинять?

— Видно, у него на уме лишь собственные удовольствия. Если он так помешан на них, разве он может угодить тебе? — Похоже, Вивиан не убедила Луизу, но продолжала: — Первый раз, когда мы с Виктором… было точно так, как ты рассказала. Но у нас это было всего один раз, и, по правде говоря, мы с тех пор даже не обнимались. Но мы любим друг друга. О боже, теперь я говорю так чопорно! Я не пытаюсь доказать тебе, как непорочной молодой девушке следует себя вести, ибо не считаю себя такой. Я просто… я не верю, что месье де Ронсей годится тебе в друзья, ухажеры или мужья.

Луиза напряглась, пытаясь понять подругу, затем тихо рассмеялась:

— Я знаю, что ты имеешь в виду, говоря о незапятнанных и непорочных девах. Все эти юные святоши в монастырях всегда были самыми хитрыми созданиями. Но на сей раз я поверю тебе насчет месье де Ронсея. Он действительно немного пугает меня, и думаю, что он не имеет права так поступать, верно? Мне придется вести себя с ним строже. И избегать его какое-то время — это пойдет ему на пользу.

Вивиан пришлось довольствоваться пока этим. Вскоре за ними подъехала Онорина де Шерси и повезла их к герцогине д’Айен.

Девушек встретили тепло, как друзей. Мадам де Лафайет, стройная, светловолосая женщина, очень похожая на Луизу, приняла новую гостью в свой круг. Это предоставило Вивиан удобный случай поговорить с Виктором и Лафайетом сначала под надзором герцогини д’Айен, а в дальнейшем в той части комнаты, где их никто не мог подслушать.

Она с нетерпением спросила маркиза:

— Есть ли новости из Нью-Йорка?

Лафайет покачал головой:

— Ничего с тех пор, как мы виделись последний раз.

Вивиан вздохнула:

— Трудно понять, на что рассчитывает Вашингтон. Большинство его солдат представляют собой милицию, а против них идут регулярные войска — у Уильяма Хоу их тысячи на Стейтен-Айленде.

Виктор сказал:

— Адмирал Хоу достиг уже Сенди-Хука. Из Англии ожидают более чем тридцать тысяч человек.

Лафайет кивнул:

— Мой друг, барон де Калб предоставил мне некоторые цифры о том, сколько наемников приобрела Британия за последнее время. Ландграф Хессе-Касселя лично отправил на войну семнадцать тысяч гессенцев, а Карл Брауншвейгский и другие немецкие князья поставят еще одиннадцать тысяч.

Вивиан задумчиво произнесла:

— Только представьте, какие для этого требуются деньги! Видно, что у Англии они есть, и там считают, что Нью-Йорк стоит этих денег. Если ли надежда послать столько же денег Вашингтону, чтобы поддержать его?

Виктор ответил:

— Все деньги тратятся в Европе, чтобы купить для отправки оружие и продовольствие. — Он увидел, что Лафайет нахмурился, и сказал: — Я без колебаний говорю о подобных фактах в присутствии мадемуазель де Шерси. Она наша самая верная союзница. Вы знаете, что она делает для Сайласа Дина, американского заказчика?

Когда Лафайет вопросительно посмотрел на нее, Вивиан объяснила:

— Мистер Дин раздражен тем, что англичане ведут наблюдение за его жилищем: стоит ему принять хоть одного важного посетителя, как об этом сразу сообщают в Лондон. И, разумеется, за ним следят, если он куда-либо идет. И я нашла для него решение. Моя тетя живет на той же улице, что и мистер Дин. У нас огромная конюшня — два каретных сарая, причем второй пуст и заперт. В него ведут две двери — одна выходит на каретный двор, а другая — прямо на дорожку за углом.

В заранее обусловленное время внешняя дверь оставляется открытой для мистера Дина. Он пересекает эту дорожку всякий раз, когда отправляется на утреннюю прогулку вдоль Сены. Эта регулярность притупила бдительность наблюдателей, и ему ничего не стоит незаметно войти в сарай. Человек, с которым он хочет встретиться, приходит к нам как гость, и после прощания с моей тетей его проводят к карете. Когда он оказывается во дворе, за ним приходит конюх Эдуард. Я знаю, что Эдуарду можно доверять, ибо он… иногда выступает в качестве курьера между месье де Луни и мной. — Она торопливо продолжала: — Так вот, гостя проводят в каретный сарай, где он с глазу на глаз может побеседовать с мистером Дином. Моя тетя ничего не знает об этом; у нее есть более важные дела, чем наблюдать, через какое время карета гостя покинет двор. Слуги не знают, кто там с кем встречается. Они преданны, и им за это хорошо платят.

Маркиз улыбнулся:

— Остроумно! Но что вы будете делать, если все раскроется?

— Ничего. Наверно, мистеру Дину придется найти другое место для встреч, вот и все. А пока я рада, что могу быть ему полезной.

— Ты написала об этом своему опекуну? — спросил Виктор.

— Зачем? Мои письма почтительны, но кратки, а большего он не заслуживает, ибо он не очень-то распространяется об Америке. Думаю, он считает, что такие темы с женщинами не обсуждают, и это приводит меня в ярость. В Мирандоле он целыми вечерами читает книги, которые привез из Канады, но когда я начала задавать вопросы об Америке, он лишь ответил, что всю свою жизнь сражался за территорию, которая никогда не станет снова французской. Он не расположен тратить время на разговоры об этом. Я думаю, что горечь для него естественна, но нет необходимости вести себя так, будто он старик и его жизнь закончилась. Тетя говорила мне совсем недавно, что после Квебека его мучили сильные боли, и он еще страдал от них, когда приехал в Мирандолу.

— Но сейчас Жюль выздоровел, по крайней мере он так говорит, — прервал ее Лафайет. — Я высоко ценю его письма: в них содержатся тысячи вещей, о которых я не могу узнать ни от кого другого. Надеюсь, он не скрывает, что болен чем-то?

— Отнюдь нет. К тому времени, когда я уехала, он был здоров, как сам говорил. С его лица исчезли морщины, и вы бы не дали ему тридцать шесть лет. По моим расчетам, ему именно столько. — Она улыбнулась Виктору: — Я помню, как ты был поражен, что у него тело молодого человека. Наверно, армейская жизнь поддерживает форму.

— Жаль, что я не смогу это выяснить, — тихо сказал Виктор и многозначительно посмотрел на Лафайета. — У тебя точно получится. В последнее время англичане подняли большой шум по поводу твоих планов, но мы их перехитрим.

Юный маркиз нетерпеливо повел плечами под хорошо скроенным фраком.

— Эта затея с наемниками вызывает у меня гнев. Люди, вооруженные одними мушкетами для охоты, скрываются в лесах вокруг Нью-Йорка и вынуждены сражаться за свои права против вооруженных до зубов войск, являющихся лишь игрушкой в руках далекого немецкого князя! После этого у английского министерства иностранных дел нет никакого повода для недовольства, если один француз встает на сторону несчастного, преследуемого ими врага.

Довольная визитом и ободренная предстоящим свиданием с Виктором, Вивиан уехала от герцогини д’Айен в весьма приподнятом настроении. Однако ее немного расстроили ответы Луизы, когда Онорина де Шерси поинтересовалась ее впечатлениями.

— О, такой роскошный дом! Никогда подобного не видела. Вся гостиная обита темно-красным дамастом и украшена позолотой.

— Герцогиня и дочери хорошо встретили вас?

— Очень хорошо. Я сразу поняла, почему их зовут «гнездом голубок»! Они все носились со мной, пока Вивиан развлекала маркиза.

Чтобы не дать тете возможности спросить, о чем они разговаривали, Вивиан тут же поспешила сказать:

— Похоже, ты поладила с мадам де Лафайет.

— Да, она была очень услужлива, а я в ответ проявила вежливость. Но если честно, я не представляю, что ты в ней нашла — она самое домашнее маленькое существо, какое мне когда-либо доводилось встречать, и, похоже, годится лишь для производства детей. Она говорит о своем муже с такой любовью, что меня бросает в дрожь. Она боится, как бы он и в самом деле не отплыл в Америку, вопреки опасениям всей семьи. Должна признаться, мне ее очень жаль.

— Мне тоже, — вставила Онорина де Шерси. — Месье де Лафайет поступил бы лучше, если бы уделял внимание жене и ребенку, а не вынашивал эти смехотворные планы. Понять не могу, почему разумный юный француз должен забивать свою голову проблемами Америки? И чем скорее ты перестанешь носиться с этой шайкой иностранцев, моя дорогая племянница, тем больше я буду довольна.

— Мадам, боюсь, что я не считаю их столь незначительными, как вы. Если откровенно, то я решила продолжить изучение их языка. Я познакомилась с миссис Мэтьюз, женой одного английского торговца в Париже, и она предложила давать мне уроки.

Онорина с ужасом посмотрела на нее:

— Право, Вивиан, ты действительно тратишь свое время на самые странные занятия. Зачем тебе надо говорить по-английски?

— Чтобы можно было общаться с Бенджамином Франклином, когда он приедет в Париж.

Онорина де Шерси рассмеялась, полагая, что племянница шутит, и решительно заявила:

— Если этот человек явится сюда с протянутой рукой просить милостыню у правительства и каждого встречного, то он по меньшей мере сможет выучить французский язык. Прошу, не будем больше говорить на эту тему, она крайне раздражает меня.

В этот момент они как раз проезжали мимо старого городского особняка Шерси на Рю Дофин, и Вивиан с тоской посмотрела в окно кареты:

— Тетя, у нас найдется время зайти и осмотреть его? Я не была здесь с того дня, как приехала в Париж. Сторожа откроют нам его.

— Моя дорогая, думаю, времени у нас не найдется. Будь спокойна, особняк в хорошем состоянии. Но он слишком большой, чтобы кто-либо мог им воспользоваться. Не удивлюсь, если твой дядя продаст его.

— Продать его! Наш прекрасный старый дом? Какая чудовищная мысль. Даже он не мог бы решиться на подобную глупость — все его детские воспоминания о Париже, должно быть, связаны с этим домом. — Она помолчала. — Но я забыла, он ведь не из рода Шерси.

— Жюль жил здесь вместе с твоим отцом, когда поступил в военное училище, — сказала Онорина де Шерси. — Однако он говорит, что этот дом слишком мрачен, чтобы разгуливать по нему одному. Он поищет себе другое жилище, если приедет сюда.

Луиза удивилась:

— Граф приедет в Париж? Вивиан, ты мне об этом ничего не говорила.

— Я получила его письмо только сегодня утром, — ровным голосом сказала Онорина. Вивиан, пораженная этой новостью, поняла, что ее тетя предпочла сказать об этом при других, чтобы избежать ее возражений. — Дела в Мирандоле идут хорошо, весь урожай собран, и мне кажется, что ему наскучило сельское общество и хочется перемен. Я с нетерпением жду его приезда; он остановится у меня, пока не найдет в городе новое жилье.

— Мадам, когда же он удостоит нас своим приездом? — спросила Вивиан спокойным голосом, сдерживая взрыв беспомощного гнева.

— Я жду его в пятницу через две недели. Мы подготовим все для его встречи.

Дядя должен был приехать именно в тот день, когда они с Виктором договорились о новом свидании. Он снова мешал ей жить, еще не переступив порог их дома.

Когда граф де Мирандола, как ожидалось, прибыл на Рю Жакоб, Вивиан увидела, что он посвежел, оживился и полон решимости быть обходительным. Онорина тепло встретила его, и, пока его слуги заносили вещи, он сидел в гостиной вместе с дамами и отвечал на вопросы о Мирандоле.

Едва улыбнувшись, он сказал Вивиан:

— Должен поблагодарить вас за последнее письмо. Я получил его в тот день, когда Фере руководил последним сбором фруктов, и, полагаясь на его авторитетное мнение, могу сказать, что яблоки будут лишь «так себе», но мы собрали их на три бушеля больше, чем в прошлом году. У Фере и остальных довольно сносные отношения с новым управляющим, а на фермах все идет гладко.

— Значит, все было спокойно, с тех пор как мы уехали? — спросила Онорина.

— Да. Если не считать сбора урожая, то ничего достойного упоминания не случилось. У нас возникли неприятности, когда лиса начала беспокоить индюков, но мы нашли лучший выход, пригласив соседей и дав возможность им вместе с собаками разобраться в этом. Все отлично провели время, кроме бедного Ренара, конечно. Он начисто застрял в покрытой галькой излучине реки на дальнем конце имения.

— А гости были?

— Да. Мы устроили в Мирандоле ужин после охоты, слуги великолепно справились с этим. — Он снова обратился к Вивиан: — Я обрадовался, когда вы написали, что довольны Парижем. Я рассказал домочадцам, что дела у вас идут великолепно, ибо все спрашивали о вас.

— Как долго вы пробудете в Париже?

— Трудно сказать. — Он взглянул на Онорину. — Конечно, я не буду злоупотреблять вашим гостеприимством больше, чем требуют приличия. Завтра я займусь поисками жилья.

— Мадам де Биянкур слышала о маленьком домике на Рю Ришелье, который может прийтись тете по вкусу. Когда-то он служил резиденцией для эмиссаров из Рима. Она узнала о нем через монсеньора архиепископа Парижского. Папский престол жаждет продать его.

Не успел он ответить, как Вивиан спросила:

— Меня удивляет, почему вы не хотите поселиться в особняке Шерси?

Жюль повернулся к ней:

— Правда? Я думал, мадам де Шерси рассказала вам о моих планах. Для старого особняка я нашел покупателя и использую часть выручки за него, чтобы купить другой, более подходящий для меня.

— А как же я?

— Хотите сказать, что вам самой хотелось бы там жить? — Он взглянул на нее, приподняв брови, и, поскольку она молчала, ответил за нее: — Нет, благодаря доброте тетушки вам живется у нее очень хорошо. Особняк Шерси огромен — вам потребовалась бы целая армия слуг, тогда как здесь у вас всего один слуга. И как бы щедра ни была Онорина, мы вряд ли можем просить, чтобы она в угоду вам снова покинула свой дом. Уверен, вы видите все трудности столь же отчетливо, что и я.

— Спасибо, месье, я прекрасно знаю, что у меня нет средств для содержания этого дома. Но он является частью владений Шерси и поэтому не должен быть отчужден от нас. Будущие поколения могут не простить нам этого.

Онорина ожидала, что это замечание вызовет у Жюля раздражение, но он улыбнулся ей и после некоторой паузы сказал Вивиан:

— Мадемуазель, вы вынуждаете меня объяснить причины, по которым я хочу приобрести другой дом. Конечно, вы не разделите мое мнение, но после жизни на бивуаках я нахожу такие огромные дома бесполезными. Это относится и к Мирандоле, если вам угодно знать, но я не буду там что-либо менять. Однако этот парижский дом — совсем другое дело. Вам известно, что он не является старинной собственностью семьи — ваш дедушка купил его в 1750 году. Что же до будущих поколений, то я не собираюсь жениться. А вы им сейчас не пользуетесь и не воспользуетесь, если выйдете замуж, так что нет смысла, чтобы он пустовал лишь из-за каких-то сантиментов.

Вивиан уже хотела возразить, но передумала. Лучше сначала все обсудить с Виктором: вечером он приглашен к ним на ужин вместе с семейством Биянкур и другими гостями. Она стойко сдерживала свои эмоции, и когда покинула комнату, дядя, казалось, был весьма доволен ею. И совершенно напрасно.

Когда Вивиан ушла, Жюль сказал Онорине:

— Как мило с твоей стороны, что ты позволила ей гостить здесь так долго. Надеюсь, она не стала для тебя обузой?

— Нисколько. Благодаря тебе мне на нее даже не приходится тратиться. Позволь, я скажу ей, что ты оплачиваешь ее служанку. Она была так благодарна за нее, что я даже смутилась.

— Думаешь, она обрадуется, что обязана этим мне? Весьма сомневаюсь. Оставим все как есть. Должен признаться, либо ты, либо служанка, либо вы обе сотворили с нею чудеса.

— О, проводить время в Париже — для Вивиан одно удовольствие. А Париж в восторге от нее. В Мирандоле все привыкли к ней и не замечают, как она прелестна. Однако здесь, в нарядах и украшениях, которыми ей хочется выделить себя, она стала сенсацией. Она и дочь моей подруги, мадемуазель де Биянкур, вместе представляют великолепную картину. Луиза хрупкая, светловолосая и совсем не похожа на Вивиан. Обе красавицы, но, на мой взгляд, твоя племянница впечатляет больше — у нее правильные черты лица, розовые щеки, которые все время напоминают мне… мою мать. Она лишена тщеславия и с такой же радостью беседует в салоне Лафайета, где больше предпочитают идеи, нежели моду, как и в других домах, где ею восторгаются.

— А когда появляется Виктор де Луни?

— Ничего необычного. Должна сказать, Вивиан обращается с этим молодым человеком совершенно естественно и, видно, не знает уловок кокетства. Боюсь, с ее подругой дело обстоит совсем иначе и мои намеки мадам де Биянкур напрасны — дочь вертит ею как хочет. Эта юная особа тоже оказывает на твою племянницу определенное влияние, но Вивиан умнее ее, что устанавливает между ними равновесие. Обе весьма добродушные создания, и глаз радуется, когда видишь их вместе.

В целом все получилось так, как того ожидала Вивиан. Она сомневалась, что ее опекун способен за один вечер превратиться из дикаря в светского льва, и званый ужин подтвердил, что придворного из него не получится. Но гости вряд ли ожидали от него изысканных манер: они заранее были ослеплены его репутацией смелого человека. Звучная фраза «герой Тикондероги», видно, повсюду опережала его вместе с тем фактом, что он был одним из командиров, когда американцы искусно захватили этот форт на озере Шамплейн во время продвижения к Канаде. Его слава нисколько не убавилась после объяснения, что это нападение было лишь одним из многих и что кампания закончилась поражением на подступах к Квебеку. Они также не слушали, когда он отдал заслугу за взятие Тикондероги людям, которым она, по его мнению, принадлежала, — Этану Алену и знаменитым «Ребятам с зеленых гор». Однако сегодня вечером он вполне достойно справился с положением; ужин прошел в приятной обстановке и Шерси на сей раз явили собой картину семейного единства.

К счастью, после ужина дядя не стал просить Вивиан сыграть гостям, и она без труда поговорила с глазу на глаз с Виктором в одном из уголков салона. Тихим страстным голосом она рассказывала о городском особняке Шерси:

— Мой дядя оправдывает его продажу тем, что не собирается жениться и поэтому ищет более скромное жилище. Виктор, продать этот особняк все равно что убить мои воспоминания. Конечно, его воспоминания тут ни при чем, ведь он стал одним из Шерси, лишь когда ему исполнилось десять лет. Бог знает, где он обитал до того, как дедушка усыновил его. Скорее всего, в какой-нибудь дыре в стене, которую он хочет снова найти в Париже, пока будет тратить деньги от продажи нашего красивого дома. Вот что я имела в виду, когда говорила о его первых шагах в имении, — ему нужны наличные, а не недвижимое имущество, и он намерен раздобыть их.

Виктор внимательно слушал Вивиан, понимая ее чувства.

— Ты говорила об этом с мадам де Шерси?

— Да, но она лишь отвечает, что он имеет право продавать, если такова его воля. Я решила посоветоваться с адвокатом. Будь так добр, найди мне такого и устрой встречу, чтобы я могла придумать план наступления. Мне все равно, сколько это будет стоить, — у меня остались почти все карманные деньги и еще есть небольшая коллекция драгоценностей, оставшихся от матери, которыми я могу распорядиться по своему усмотрению. Не сомневаюсь, она поддержала бы меня, если бы знала, что я веду борьбу с человеком, который решил окончательно уничтожить мое наследство.

— Как ты сможешь сделать это тайком от тети или дяди?

— Только устрой мне встречу с адвокатом, и я схожу туда под предлогом, что мне надо сделать кое-какие покупки. Мадемуазель де Биянкур поедет со мной, но подождет в экипаже, — тетя иногда разрешает нам выезжать вместе со служанками. Она не сопровождает нас, когда мы отлучаемся не более чем на час.

Его взгляд остановился на Луизе, которая сидела вместе с матерью и мадам де Шерси в другой части салона. Луиза поймала его взгляд и таинственно улыбнулась. Он сказал:

— Мадемуазель де Биянкур прекрасная союзница. Поздравляю, ты со вкусом выбираешь подруг.

Вивиан нерешительно продолжила:

— Я хочу спросить тебя еще кое о чем. Понимаешь, я делаю это не ради себя, так что не ревнуй. Я это делаю ради… третьего лица. Думаю, есть все причины не доверять барону де Ронсею, но не нашлось ни одной женщины, которая честно высказала бы свое мнение о нем. Все лишь говорят, что он красив, богат и его везде принимают. Скажи, а каково о нем мнение мужчин? Тогда я смогу передать эту информацию дальше, разумеется, в приличествующих выражениях, если к тому… обяжет дружба.

Виктор удивился, затем задумался: эта просьба неприятно задела его. Но Вивиан была настойчива, и он решил сказать правду.

— Все считают, что в Париже без Ронсея не может обойтись ни одна компания. У него обширные владения в Божоле, он не успевает присматривать за ними, а его доход позволяет вести расточительный образ жизни. Но мне он не нравится. Это самый праздный человек — не занимается ни одним видом спорта, даже охотой не увлекается. Он чересчур пристально смотрит на тебя, если ты говоришь о чем-то таком, что требует больше усилий, чем безмятежная прогулка. Что же касается его привлекательности, то его безупречное лицо без единой морщинки выглядит так, будто его камердинер каждое утро разглаживает его утюгом. Если же отбросить это… — Он выдержал паузу и продолжил: — Если ты хочешь знать правду, то этот человек — животное, он похваляется своими победами над женщинами. Он любит говорить, что никогда не женится, затем добавляет, что если это все же произойдет, то в брачную ночь у него под рукой найдется обворожительный малый, знающий его повадки, который сможет поставить его жену на подобающее ей место. — Он тут же пожалел о последнем откровении, покраснел и спросил: — Ты хочешь узнать больше? Мне неприятно говорить об этом, а тебе не следует слышать подобные вещи, особенно от того, кто в тебе души не чает.

Вивиан опустила глаза и решила, что услышала о порочных страстях барона более чем достаточно. Виктор продолжил уже с большей теплотой в голосе:

— Я не единственный, кто обожает тебя. Лафайет благоговеет перед твоей красотой и умом в такой степени, что мне следовало бы ревновать, если бы он не любил свою жену. Она считает, что ты прекрасна. Я рад, что она тебе тоже нравится, ибо однажды ей потребуются друзья. Лафайет делает все возможное, чтобы отправиться в Америку, и теперь я не сомневаюсь, что так оно и случится. Только об этом никому ни слова, и не говори ему, что я тебе это сказал. Конечно, я тебе доверяю во всем, но Лафайет живет совсем с иной женщиной и не считает ее такой же сильной, как я тебя.

— Я слышала, что у короля в Версале в запертом ящике хранится подписанное и запечатанное тайное письмо, которое он пустит в ход, если маркиз попытается осуществить свое намерение.

— Верно. Однако наш друг достаточно осторожен, чтобы открыто выступить против его величества, он часто бывает в Версале.

Вивиан присоединилась к обществу до того, как опекун успел упрекнуть ее в том, что она шепчется по углам. Вскоре к ней подошла Луиза и предложила посекретничать. Разговор состоялся под прикрытием вееров по соседству с другими гостями, но вдалеке от того места, где находился граф де Мирандола.

Луиза игриво зашептала:

— При всем твоем нытье об опекуне почему ты не сказала, как он красив? Я ожидала, что в комнату войдет самое настоящее чудовище, и, когда его представили, совсем растерялась. Слава богу, что он ничего не заметил, потому что очень старался быть вежливым. Ты мне также не сказала, что он хорошо воспитан! Я не нашла в нем ни одного из тех ужасных недостатков, которые ты месяцами перечисляешь. — Она поймала гневный взгляд Вивиан и поторопилась сказать: — Конечно, он тот самый дьявол, о котором ты говоришь, потому что я тебе всегда верю, но он похож на ангела.

Луиза заметила, что ее хитрая улыбка не умаслила Вивиан, поэтому продолжила:

— Не сердись на меня, мне все же кое-что в нем не нравится. Он очень холоден, поэтому легко может прибегнуть к хитрости и обману. К тому же он с трудом выносит дураков, ибо весьма скупо отвечал месье Фабру, который трещал весь ужин. Обещаю, что найду в нем еще массу неприятных черт. Ты должна все время приводить его к нам в гости, тогда я буду наблюдать за ним и постараюсь привить себе неприязнь к нему.

Вивиан невольно улыбнулась:

— Дорогая Луиза, ты не обязана испытывать к нему неприязнь, а лишь понять, почему я испытываю это чувство к нему. Давай не будем говорить о нем. Я знаю, у тебя есть кое-что поинтереснее для меня. Я видела, с кем ты разговаривала вчера у маркиза де Лавуаля.

— О, с месье де Р., конечно! Надеюсь, ты заметила, как строго я следую твоему совету. Барон сам рассказал мне о своей дурной репутации и, когда я спросила, не стесняется ли он этого, сказал, что начал стесняться только с того дня, как встретил меня и увидел, как мое хорошенькое личико нахмурилось. Я ответила ему, что он неисправим. Барон рассмеялся и оставил меня в покое, так что сомневаюсь, что он вздумает еще приставать ко мне. Пока ты играла на фортепиано, он уже собирался подойти ко мне, но твой друг сел рядом со мной с видом хозяина, и де Р. стушевался. Так ему и надо.

Они с Вивиан невольно посмотрели в сторону Виктора, который увлекся беседой с графом де Мирандолой.

— Мне действительно нравится твой В. де Л., он всегда так очаровательно ухаживает за мной. Конечно, я знаю, ради кого он так старается, но от этого нравится мне еще больше. И в самом деле, вчера он так долго говорил со мной, что пришлось сделать ему выговор за то, что он не слушает, как ты играешь, но он ответил, что все время слушает тебя и знает, что ты классная исполнительница, и продолжал болтать со мной. Надеюсь, де Р. к концу вечера потерпел совершенное фиаско.

Вивиан забеспокоилась, видя, что граф и Виктор говорят о чем-то серьезном, и ответила Луизе невпопад:

— Теперь, когда сезон в полном разгаре, думаю, нас ждут разнообразные развлечения.

— Да, Париж с наступлением холодов оживляется, все возвращаются в город, устраиваются балы. Я была у портнихи и выбирала ткани. Тебе тоже следует этим заняться, иначе окажется, что каждая вторая дама в Париже уже заказала манто и платья, а все белошвейки будут заняты заказами клиенток до конца декабря. Не знаю, что вы там делаете на Луаре, но декабрь в Париже изматывает. Дай мне знать, когда соберешься покупать шубки и муфты, я тоже поеду с тобой. В этом году мне хочется быть похожей на русских красавиц Лопухину или Гагарину… Согласись, светлые волосы, белая кожа великолепно сочетаются с черными соболями. По крайней мере, кто-то недавно шептал мне об этом. Давай завтра заглянем в магазины. Я убедила папу, что мой зимний гардероб давно пора обновлять.

Дуэлянты

Вивиан находилась в гостях у герцога и герцогини де Бриссак а Иль Сен-Луи и играла в карты в одной из просторных верхних комнат. С потолка на нее взирал ярко нарисованный хор ангелов, которые лучезарно улыбались со свойственной итальянцам благосклонностью, взирая на довольно беспорядочную сцену внизу. Молодежь увлеклась безобидными играми, а по углам изысканно позолоченной и обитой панелями комнаты стояли столики, за которыми пожилые аристократы с сосредоточенным видом склонились над ломберными столиками и почти не разговаривали, ведь ставки делались нешуточные.

Партнером Вивиан был симпатичный молодой человек, шевалье дю Бюиссон, которого она встретила сразу по приезде в Париж, поскольку тот входил в кружок Лафайета. Он отличался учтивыми манерами, очаровательно улыбался, и в его обществе всегда было весело. Сегодня вечером им сопутствовала полоса везения, но, поскольку никто из них не был заядлым игроком, разговор часто отвлекал их от карт, что давало двум молодым дамам, сидевшим напротив, надежду в конце концов отыграться. Ставки были невысоки, так что удачи и неудачи в игре не влияли на их легкое настроение.

Шевалье снова придвинул карты к себе, и его серые глаза загорелись озорством.

— Наши соболезнования, милые дамы. Мне прискорбно снова лишить вас скромных ставок. Как жаль, что моей партнерши не было со мной, когда я на прошлой неделе играл в прихожей у королевы. Мои таланты никогда не давали мне права сесть за большой столик, но кто знает, на что я способен, если в союзниках у меня окажется мадемуазель де Шерси.

— О, шевалье, вам гораздо больше везет, когда вы сидите дальше от большого столика, — с улыбкой сказала Вивиан. — Столик Марии-Антуанетты как раз то место в королевстве, где вас могут ободрать как липку, — только в прошлом месяце она выиграла у своей лучшей подруги австрийское шато.

Хорошенькая юная особа, сидевшая напротив шевалье, сказала с хитрой улыбкой:

— Можно ли удивляться, что они держат такого республиканца, как вы, на расстоянии? Вам не кажется, что ваши шансы попасть туда весьма незначительны, кто бы ни был вашим партнером?

— Тем более у них есть все основания пригласить меня, — беспечно ответил шевалье.

— И состязаться в остроумии с мадемуазель де Шерси, — раздался позади них чей-то голос, — ибо ее взгляды столь же возмутительны, что и ваши.

Вивиан чуть повернулась и встретилась взглядом с Иниго Мэтьюзом, торговцем, жена которого согласилась обучать ее английскому языку. Она редко встречалась с ним, ибо он был весьма занят, поскольку начал свое дело в Париже более двух лет назад. Она так и не знала, как воспринимать то, что он говорит, ибо торговец иногда отпускал ей комплименты и она часто видела, как расширяются его зрачки, когда его взгляд останавливается на ней с неожиданным и невольным интересом. Если бы такое случилось, когда рядом находилась его жена, то ситуация была бы не из приятных, но он был предан миссис Мэтьюз по-джентльменски, и никто не говорил, что он увлекается другими женщинами.

— Пусть мои взгляды возмутительны, но их разделяет Конгресс в Пенсильвании, а мне пока не приходилось стыдиться мнения этого учреждения, — спокойно ответила Вивиан.

— Разве Конгресс является истинным голосом этого грубого скопления, которое нас уговаривают называть Соединенными Штатами? Он ведь узурпировал власть законных ассамблей.

— Это вынужденная мера, поскольку английское правительство открыто заявило, что собирается эксплуатировать колонии. Союз штатов был неизбежен — республиканцам пришлось держаться вместе.

— Иначе, как заметил Бенджамин Франклин, они, скорее всего, повисли бы каждый по отдельности, — сказал Мэтьюз, вызвав смех у гостей за обоими столиками. Игра приостановилась, ибо все наслаждались разгоревшейся словесной дуэлью.

— Никто не вел себя столь мирно, обращаясь к королю Георгу, как Бенджамин Франклин, — парировала Вивиан. — Вспомните годы, проведенные им в вашей стране, мистер Мэтьюз, и все его убедительные петиции от собственного имени. Он так и не удостоился ответа.

— Ну, если нам суждено перейти на личности, я не уверен, что слишком высоко ценю вашего Франклина. Еще в шестидесятых годах, когда колонии бранили закон о гербовом сборе, он назначил одного из своих ближайших друзей взимать в Филадельфии гербовый сбор!

— Но он ведь согласился приостановить закон при условии, что другие штаты поддержат его.

— Неужели этот закон столь отвратителен? — недоуменно спросила одна из молодых дам.

Вивиан улыбнулась и опустила палец на кучку блестевших новых карт, которые лежали перед ней:

— Вам хочется, чтобы во Франции существовал налог на производство каждой из этих карт?

— Конечно, нет!

— А в действительности дело обстоит именно так, — ответил дю Бюиссон. — В колониях нельзя напечатать ничего — ни рекламный листок, ни газету, ни юридический документ, ни игральную карту, если для этого не используется бумага с официальной печатью. Стоит ли удивляться, что они ни за что не хотят допустить ввоз бумаги в эту страну?

— Кажется, жители Бостона так же относились к чаю, — сухо заметила вторая молодая особа. — Но ведь нельзя же все швырять за борт только потому, что это облагается налогом! Почему американцы должны стать исключением?

Мэтьюз воскликнул:

— Браво! Вы попали в самую точку. Дело в том, что они не хотят платить казне, ибо у них нет желания рассчитываться за американские расходы американскими деньгами.

— Что это за расходы? — тут же заинтересовался шевалье.

— За войну в Канаде и индейские войны. Тогда они звали британцев на помощь, и при этом им хватает наглости возражать против присутствия гарнизонов, которые расположены там ради их же собственной безопасности.

Вивиан с вызовом улыбнулась Мэтьюзу:

— То были войны, которые англичанам не терпелось выиграть, — они велись против французов. А теперь вам не кажется, что американцы предпочитают нас англичанам? И ради чего использовались эти гарнизоны в красных мундирах в Бостоне, Лексингтоне и Конкорде? Чтобы укреплять таможни и стрелять в граждан. Чтобы навязать право оружия народу, который им было положено защищать.

— Это не имеет никакого отношения к «народу», мадемуазель, хотя, уверен, он был бы потрясен, видя, как сверкают ваши глаза, когда вы говорите о нем. Америка управляется доморощенными торговцами, которые страшно разбогатели и хотят стать еще богаче, изменив торговый баланс с Англией целиком в свою пользу.

Вивиан покачала головой:

— Как можно говорить о «балансе», если в настоящее время Штаты обязаны вести торговлю только с Англией? Им запрещено ввозить товары из какой бы то ни было другой страны — из Голландии, Франции, Африки. На все фактически наложено эмбарго.

— Дела у них могли бы идти очень хорошо, если бы они не проявили эту высокомерную неблагодарность к своей родной стране.

— Да неужели? Мистер Мэтьюз, вам понравилось бы, если бы наш король Людовик запретил вам покупать кружева в Испании или тюки хлопчатобумажной ткани в Индии? Ваша жена показывала мне на прошлой неделе этот замечательный миланский шелк. Вы не стали бы громко возражать, если бы наш король приказал платить за него в два раза больше за право ввоза в Париж?

— Мадемуазель, вы преувеличиваете.

— Если речь идет о шелке, я никогда не преувеличиваю. Для меня это серьезная тема. Я могу заверить присутствующих, что никогда не видела более чудесного шелка. Меня просто повергло бы в отчаяние, если бы вы разорились только потому, что королю понадобились деньги и он вдруг по своей собственной воле объявил бы о введении таможенного сбора, чтобы собрать их.

— Вот видите, мистер Мэтьюз, — смеясь, сказала одна из юных особ, — если я верно понимаю, вы вынуждены прислушаться к нашей подруге, если только не хотите, чтобы вас объявили банкротом!

Все рассмеялись, и Мэтьюз одарил Вивиан насмешливой улыбкой:

— Если возникнет подобная угроза, я приглашу мадемуазель де Шерси в качестве своего адвоката. Не сомневаюсь, она сможет отвадить моих кредиторов одним красноречием. Что же касается того, чтобы скрестить шпаги со своим монархом, пусть она сама решит, насколько разумно идти на подобный шаг.

Остальные рассмеялись и снова принялись за игру, но Вивиан, взглянув на Мэтьюза, поняла, что его последние слова надо воспринимать почти серьезно. Улыбнувшись, она отвернулась от него и принялась раздавать карты.

Жюль быстро устроился в Париже. Осмотрев особняк на Рю Ришелье, он остался доволен, тут же уплатил задаток и договорился об аренде, чтобы можно было въехать в этот дом, пока шла продажа старого особняка Шерси. Он пробыл на Рю Жакоб ровно столько, чтобы возобновить хорошие отношения с Онориной, встретиться с кругом ее друзей и убедиться, что, хотя его юная подопечная все еще всей душой недолюбливала его, она была слишком исполнена достоинства, чтобы спорить с ним в присутствии гостей.

В Париже у него было много дел, но, набравшись сил в Мирандоле, Жюль энергично принялся за них. Он проводил много времени вместе с Сайласом Дином и узнал, чего тому удалось добиться, а чего нет. Серьезно беспокоила его подготовка и качество рекрутов, которых Дин считал возможным отправить в Соединенные Штаты. Из того, что о них говорили некоторые «специалисты», совсем недавно прикомандированные к Вашингтону, Жюль заподозрил, что они обладают даже более скудными знаниями военного дела, чем такие страстные молодые люди, как Луни и Куаньи, толпившиеся вокруг Лафайета. Он продолжал переписываться с маркизом, который уехал в Мец, и посетил кабаре «Лесная шпага», где заговорщики любили обсуждать свои планы. Здесь он встретился с бароном де Калбом, который как зрелый «американец» завидовал, что остальные с уважением слушают рассказы Жюля о войне. Хорошо подумав, он решил, что будет разумнее дать возможность Калбу побряцать оружием. Жюль предпочитал иметь дело с парижанами, которые лучше знали, что в самом деле происходит с французскими и испанскими секретными фондами и на задворках версальской дипломатии. После того, что удалось выяснить, ему еще больше не терпелось увидеть Бенджамина Франклина, приезд которого ожидался накануне Рождества.

Он часто посещал политический и интеллектуальный салон маркизы дю Дефан и обнаружил, что его приглашают во все дома, которые ему хотелось бы посетить. Он сопровождал Онорину де Шерси на французские оперы в Пале-Рояль, но не смог уговорить ее отправиться с ним в Итальянский театр. Однажды вечером он пошел туда один и поймал себя на мысли о том, не лучше ли было подольше посидеть в Мирандоле.

Это случилось после самого очаровательного спектакля, на каком ему доводилось бывать. Таланты итальянской дивы Джины Фарруччи широко рекламировались до ее приезда в Париж, и она как раз начала впечатляющий сезон в роли Армиды. Жюль пришел слушать ее, настроенный весьма скептично, но ушел после спектакля очарованный. Зрители любили ее, и после спектакля никто не торопился покинуть фойе театра, которое было заполнено людьми, покупавшими лотерейные билеты.

Жюль оказался по соседству с группой людей, среди которых оказались Иниго Мэтьюз, юный виконт де Куаньи и несколько других, кого он едва знал, включая барона де Ронсея.

Зачинщиком разговора был Мэтьюз.

— Граф, каково ваше мнение о Фарруччи?

— У нее великолепный голос.

— Мы попадаем в царство восторга, когда военные впадают в лирику.

Почувствовав издевку в его голосе, Жюль ответил:

— Вы полагаете, что грубый солдат не способен преклоняться перед совершенством? — Вспышка враждебности заставила его добавить: — Собственно, преклонение перед совершенством может дать ему оружие для подкрепления своего суждения.

Ронсей сказал с ледяной холодностью:

— Прежде чем слушать чье-либо суждение, мы обязаны спросить себя — кто судья? Если некто считает себя поклонником, то поступит благоразумно, задав вопрос: кто опередил его?

— Кто опередил кого? — переспросил Жюль.

— Неужели это не понятно? Кто раньше завоевал ее благосклонность.

Жюль догадался, что Ронсей, скорее всего, уже пытался заигрывать с дивой, иначе не стал бы придавать разговору такой поворот. Внимательно посмотрев в глаза барону, граф де Мирандола получил ответ: тот до сих пор не добился благосклонности итальянской певицы.

— Я хвалю лишь голос. Сама дива, по моему мнению, выше всяких похвал. — Жюль не отвел взгляда, пока барон холодно смотрел на него.

Остальные почувствовали неловкость, но Ронсей неверно истолковал слова Жюля, считая, что одержал верх. Он, вскинув голову, высокомерно заявил:

— Да, находясь среди знатоков, вы поступили бы верно, если бы оставили свое мнение о Фарруччи при себе.

— Вы не согласны с ним? — тихо спросил Жюль и, не сдержавшись, добавил громче: — Не думаю, чтобы эта дама стала бы выслушивать ваше мнение.

— Правда? Тогда интересно, почему она подарила мне вот это?

Широким жестом Ронсей достал из нагрудного кармана роскошный платок, прошитый серебристыми нитками, смял его в руке и поднес к своему лицу, будто наслаждаясь его ароматом.

Мэтьюз, нашедший этот жест вульгарным, вступил в разговор:

— Пожалуй, это зашло слишком далеко.

Виконт де Куаньи, еще более встревоженный, чем Мэтьюз, обратился к Жюлю:

— Граф, если вы уезжаете, подвезите меня в своем экипаже, — похоже, нам по пути.

Между тем Жюль сказал Ронсею:

— Вы могли стащить этот платок где угодно. Так издеваться над ее репутацией…

— Репутацией? У Фарруччи есть репутация? — Барон расхохотался. — По этой части она в защите не нуждается. Она будет чертовски рада, если заслужит мое внимание.

— Ваше внимание — оскорбление для любой женщины.

Эти слова сорвались с уст Жюля, прежде чем он успел подумать. Их породила нахлынувшая на него волна гнева.

Ронсей вздрогнул, затем выражение ненависти исказило красивые черты его лица, и он поднес платок к самым глазам Жюля, чуть не касаясь их, и сказал тихо, но так, что его слова слышали стоявшие рядом:

— Я требую удовлетворения за это.

Куаньи затаил дыхание, Мэтьюз взял Жюля за руку, но тот стряхнул ее и ответил:

— Вы его обязательно получите. И немедленно.

Мэтьюз отошел в сторону и быстро оглядел фойе:

— Я советую забыть обо всем и разойтись. Еще немного, и вам обоим угрожает арест.

Ронсей побледнел больше прежнего и коснулся руки своего приятеля:

— Безер, вы будете моим секундантом. Месье, назовите своего секунданта.

Жюля все еще обуревал гнев, но, оглядев стоявших рядом людей, он почувствовал, что остался в одиночестве. Его взгляд встретился со взглядом Куаньи, и молодой человек шагнул к нему, глядя на Жюля с бравадой и ужасом, что в любое другое время могло бы лишь позабавить. Куаньи пробормотал:

— Месье, для меня было бы честью…

Жюль долю секунды стоял в нерешительности, затем сказал, глядя мимо Ронсея:

— Моим секундантом будет месье де Куаньи. Через час он нанесет визит месье де Безеру. Поскольку вы вызвали меня, за мной остается право выбора оружия. Мне говорили, что вы никогда не держали в руках шпагу, поэтому я выбираю пистолеты.

Сказав это, он взял Куаньи за руку и вывел юного виконта из театра. Оба отправились в кофейню, где Жюль молча уселся за столик. Наконец он взглянул на полное тревоги лицо Куаньи и печально улыбнулся:

— Извините меня за ужасный пример, который я подал вам сегодня. Безо всякой веской причины я только что согласился драться с презренным человеком ради женщины, с которой никогда не встречался.

— Если вы хотите помириться, месье, в разговоре с Безером я…

— Черт возьми, если я говорю, что стану драться, так оно и будет. Просто жаль, что мне выпал недостойный противник.

У Куаньи был вид человека, которого терзают отчаянные муки.

— Должен сказать вам, что Ронсей — гнусный трус. Наверно, он лишился рассудка: раньше он так никому не бросал вызов. Но он опасный человек, и у него опасные друзья.

Жюль задумался над этим, потом его лицо озарилось такой улыбкой, от которой Куаньи стало холодно, и сказал:

— От ожидания разум этого прекрасного джентльмена может помутиться еще больше, чем от самой дуэли. Если сможете, договоритесь с Безером, чтобы она состоялась на рассвете. Тогда посмотрим, как он будет выглядеть утром.

Жюль встал, молодой человек тоже поднялся с места:

— Граф, где я могу вас найти?

— В моем доме на Рю Ришелье. Я отправляюсь туда прямо сейчас. — Он протянул руку. — Куаньи, благодарю вас. Мне следовало бы стыдиться, что я пригласил столь молодого человека себе в секунданты, но мне понятна ваша храбрость, и я знаю, что могу на вас положиться. — Когда Куаньи покраснел от удовольствия, он добавил: — Вы не должны тревожиться о том, чем закончится дуэль. Никто из обоих дуэлянтов не станет большой потерей для человечества. — Куаньи тут же хотел возразить, но Жюль холодно остановил его: — Никто из нас. Будьте добры запомнить это, если вам угодно.

Наутро в девять часов, пока граф де Мирандола сидел за столом и завершал плотный завтрак, он получил письмо, написанное на одном листочке светло-голубой бумаги, сложенное и запечатанное, но без знаков отличия. Он открыл его и прочитал:

«Месье,

мне стало известно, что в Вашем распоряжении находится принадлежащий мне предмет, который Вы не имели права ни приобретать, ни хранить у себя. Я не желаю переписываться с Вами, я также не обращаю внимания на слухи и мелкие претензии, которые иные господа высказывают в отношении меня. Я презираю и их, равно как и Вас. Я также прошу, чтобы Вы молчали и вернули то, что принадлежит мне. Если у Вас есть хоть малейшее понятие о чести, Вы немедленно выполните мою просьбу. Вас не допустят в мои апартаменты, но мои слуги заберут то, что Вы пришлете.

С почтением жду Вашего ответа.

Синьорина Дж. Фарруччи

из Итальянского театра».

С подобием улыбки на лице граф тут же попросил дать ему перо, чернила и бумагу. Он немедленно пересел за другую сторону стола и начал писать ответ. Его перо бойко скользило по бумаге, пока слуги убирали оставшуюся еду.

«Синьорина,

мне ведомо, о чем идет речь в Вашем письме, но я не имею никакого отношения к тому, чтобы упоминать Ваше имя всуе. Вы презираете сплетни: у Вас хватит терпения выслушать правду? Уверяю, ничто, о чем я пишу, не оскорбит Вашей утонченности или чести; совсем наоборот, это, возможно, придется по вкусу Вашему чувству юмора. Позвольте мне сразу отметить, что все глупости, упомянутые здесь, были совершены господином или господами, которые лишь сами считают себя таковыми.

Вчера вечером я имел огромное удовольствие слышать Ваше пение в театре. Под первым впечатлением Вашего великолепного голоса я с восторгом произнес Ваше имя в обществе друзей, которые находились в вестибюле. Одного мужчину, стоявшего рядом со мной, тут же оскорбил комплимент, который я высказал Вам, и, похоже, ему не терпелось устроить сцену. Этот человек, имя которого недостойно Вашего внимания, утверждал, что первым выразил Вам свое восхищение.

О дальнейшем я сожалею лишь по единственной причине — мне стыдно за то, что я позволил спровоцировать себя столь недостойному оппоненту. Я двадцать лет служил солдатом, и мне знакома столь внезапная реакция, но она неуместна в Париже, да к тому же в присутствии публики. Если бы жизнь причинила мне меньше боли и страданий, я вполне мог бы оказаться более терпим к наглости; но какое я имею право оправдывать то, что потерял обладание над собой? Если Вы считаете, что этим я оскорбил Вас, то от всего сердца прошу прощения. Вызов был брошен и принят без лишнего шума, и секунданты согласились, что мы встретимся этим утром на рассвете в лесу за городом. Тем временем я узнал, что человек, бросивший мне вызов, за свою жизнь почти не держал оружия в руках. Из того, что произошло вчера, я понял, что обо мне он думал то же самое.

По пути домой мой экипаж остановили негодяи и напали на моего кучера. Они задумали вытащить меня из экипажа и напасть на меня тоже, но я действовал быстро, и эти разбойники скрылись. У моего кучера пострадала голова, так что мы поменялись местами, и я отвез его домой. Логика подсказывает, что это была попытка помешать мне явиться на дуэль, тогда мой соперник мог бы похвастать, что я оказался слишком слаб для такого шага.

С одной стороны, после этого мне еще больше хотелось встретиться с ним; с другой — меня уже стали мучить угрызения совести, что придется стрелять в человека, у которого столь мало опыта, но столь велико желание сохранить свою жизнь. Короче говоря, я решил стрелять в воздух, когда дадут сигнал. Я укрепился в этом решении после осознания того факта, что моя жажда уцелеть не идет ни в какое сравнение с подобным желанием моего противника.

Именно в этот момент мы приступаем к смешной части этого повествования, и если мне позволено загладить вину за любые причиненные Вам неудобства, синьорина, надеюсь, мне удастся немного развеселить Вас.

Когда я сегодня утром прибыл на место дуэли, мой соперник выказывал признаки огорчения и тревоги, к которым я проявил безразличие. Мы прошлись по опушке, обернулись, и прозвучал сигнал открывать огонь. Мой соперник выстрелил первым и столь удачно промахнулся, что я не услышал и не почувствовал, как пролетела пуля. Чтобы облегчить его страдания, я выстрелил поверх его головы. Синьорина, прошу Вас вообразить нечто такое, чему я сам вряд ли мог бы поверить: в это самое мгновение над опушкой вспорхнула стая диких голубей, моя пуля угодила в одного из них, и он камнем устремился вниз. Он упал на плечо моего противника, отскочил от него и оказался на земле. Недоуменно глядя на меня, соперник не заметил птицу, но почувствовал удар, увидел, что его рубашка забрызгана кровью, и потерял сознание.

Все бросились к нему, не лучше, чем мы с ним, догадываясь о том, что произошло. Я подошел, чтобы осмотреть его, и заметил, что он имел дерзость носить в нагрудном кармане шейный платок женщины, и забрал его. Я отправился прямиком домой и за завтраком узнал, что его, громко причитавшего, отвезли домой и тут же распустили слух, будто он серьезно ранен на дуэли. Как и Вы, я презираю слухи и то, как другие толкуют их. Я не решусь оспаривать этот слух. Только один человек имеет право знать правду: это Вы, синьорина.

Прежде чем вернуть платок, примите мои заверения в том, что он не испачкан кровью голубя. Я привезу его сам — сегодня днем. Если я в этом письме сообщил нечто такое, что могло бы ранить Ваши чувства, а к такому результату, по Вашему мнению, уже привели мои действия, тогда мне придется с сожалением смириться с тем, что меня прогонят с порога Вашего дома. Надеюсь, я сказал достаточно, чтобы убедить Вас, что ни в коем случае не собираюсь стать причиной скандала. Я охотно выстрелил поверх головы своего противника, ибо увидел совсем другую цель.

С глубочайшим уважением остаюсь Вашим покорным слугой,

Жюль де Шерси де Мирандола».

Случилось так, что в тот день Жюль не поехал к синьорине Фарруччи. Вместо этого он после вечернего представления направился к служебному входу в театр с ее ответом в кармане. Она писала, что если он хочет приобрести парижские манеры, то может попытаться сделать это в тот же вечер на ужине, который устраивается после спектакля. О месте ужина ему сообщат за кулисами в театре. Одно предложение из ее ответа, которое доставило ему особое удовольствие, гласило: «Будьте осмотрительны, когда будете фехтовать со мной; Ваше письмо весьма занимательно, однако в последней строчке Вы притупили рапиру».

Он отправился в театр с совершенно иными ожиданиями, нежели те, которые пробудили его в то утро. Было пикантно сознавать, что певица будет недовольна, если он явится как победитель, осматривающий трофеи, но она также будет в равной мере недовольна, если он не придет, раз она того требовала.

Когда его пропустили в переполненную гостями гардеробную, Жюль постарался поздороваться с Джиной подобающим образом, но забыл обо всем, когда их руки встретились и оба очутились лицом к лицу. Она была гораздо ниже его, но взирала на него снизу вверх с вызывающим блеском в темно-карих глазах. У нее были черные волосы, собранные в блестящий пучок, причем локоны ниспадали на высокие скулы. Она была в ярко-красном платье, на бархатной ленте вокруг шеи сверкали рубины. Эта лента легко покачивалась, когда Джина приветствовала его, говоря слова, которых он потом не мог вспомнить. Затем она уделила внимание другим гостям.

Спустя несколько минут они снова встретились в толпе, и Жюль сделал ей комплимент по поводу вчерашнего спектакля. Испытывая его, она ответила на итальянском, и он заговорил на том же языке. Заметив ее удивление, он объяснил:

— Когда я служил в польской кавалерии, то взял под свое покровительство молодого офицера из Италии. В благодарность за это он обучил меня своему языку.

— Видно, он нашел способного ученика. А как сложились дела у него?

— Он погиб в бою.

Джина нашла этот ответ беспечным и сказала:

— Тогда он научил вас большему, чем вы его!

— Можно сказать и так. Это один из немногих случаев, когда жизнь дала мне больше, чем я того заслуживаю. — В ответ на это она натянуто рассмеялась, но Жюль продолжил: — Конечно, я дорожу такими мгновениями, поскольку они случаются столь редко.

Она опустила глаза и заметила, что во время разговора ее пальцы невольно оказались в его руке. Она развела его пальцы и стала разглядывать их. Отпустив его руку, заметила:

— Необычная для солдата рука: можно подумать, что она принадлежит музыканту.

— Однако я не играю.

— Тогда вы обязательно должны петь, — сказала Джина подчеркнуто уверенным голосом.

— Пел когда-то. Наедине с собой.

Она кивнула с довольным видом:

— Когда после ужина отвезете меня домой, обязательно мне споете.

Он едва сообразил, о чем идет речь, как разговор принял общий характер и настала пора садиться за ужин, который давали в Мааре. Джина как-то ухитрилась уехать в экипаже вместе с тремя дамами, а Жюль предложил отвезти туда некоторых господ. Никто, кроме него, не знал, что хозяин дома, Пьер Карон де Бомарше, является секретным агентом французских и испанских корон, получившим задание тайком закупить оружие и военное снаряжение и надежно отправить все это в Соединенные Штаты Америки. Несколько месяцев Бомарше был связующим звеном между Шарлем Гравье де Верженом, министром иностранных дел Франции, и американским заказчиком в Париже. Бомарше превратил прежнее голландское посольство на Рю Вьей-де-Тампль в штаб-квартиру фиктивной торговой компании под названием «Родерик Орталес». Здесь он занимал с десяток клерков своими отчетами и торговыми планами, а сам жил на верхнем этаже со своей любовницей Мари-Терезой де Виллер-Мовлас, которая исполняла обязанности хозяйки дома.

Стоило только Жюлю познакомиться с Бомарше, как он понял, что тот увлекается жизнью, наполненной драматическими событиями и низкопробной комедией, поэтому ценил его больше как автора, нежели конспиратора. До приезда Бенджамина Франклина в Париж граф, однако, решил не распространяться о недостатках Бомарше, и оба находились в сердечных отношениях друг с другом.

Встреченный очаровательной Виллер-Мовлас, Жюль ограничился тем, что дружески улыбнулся Бомарше и прошел в главную гостиную. У них обоих сегодня не было ни малейшего желания обсуждать дела Соединенных Штатов, даже если для этого можно было бы найти безопасное место.

Во время ужина Джина Фарруччи не общалась с Жюлем, а старалась внести оживление в вечеринку. Она дважды спела под собственным умелым сопровождением на фортепиано, а в перерывах курсировала по гостиной, поднимая всем настроение своими остроумными репликами. Жюль понимал, что его испытывают, и был вежлив со всеми. Его забавляли полные любопытства взгляды гостей, пытавшихся определить его отношение к поведению Фарруччи. Ни от кого не ускользнуло то обстоятельство, что в театре она открыто пригласила его, а теперь проявляла к нему очевидное безразличие. Время от времени оба оказывались рядом, и тогда она отпускала короткие насмешливые комментарии на итальянском, на что он учтиво отвечал с интонациями в голосе, которые были понятны только ей.

В этот момент кто-то, уловивший достаточно много из их разговора, спросил Жюля:

— Полагаю, среди ваших талантов числится также пение?

— Я пою, но только не перед публикой.

Последовал взрыв хохота, причем громче всех смеялась Джина Фарруччи.

Наконец она решила, что пора уезжать, попросила принести ей шаль и меха и, попрощавшись с хозяином и хозяйкой дома, встала у двери и спокойно взглянула на Жюля. Тот подошел к ней и тоже попрощался со всеми. Она вышла, опираясь на его руку, и оба спустились к его экипажу. Жюль помог сесть, передав кучеру ее указания, куда ехать. Во время поездки она остроумно развлекала его размышлениями о вечере, а он старался не уступать ей и не раз заставил ее смеяться.

Однако Жюль сам не знал, что говорит; у него кружилась голова, чего не бывало уже много лет. Прежде чем они доехали до ее дома, он сказал:

— Синьорина, сегодня вечером я впервые счастлив, что вернулся во Францию.

Она лишь очаровательно улыбнулась, но на сей раз без всякого притворства.

Когда оба поднялись наверх, Джина перекинула шаль и меха через спинку кресла и помогла служанке зажечь все свечи в салоне, оставив Жюля стоять посреди комнаты. Затем она отпустила служанку и повернулась к нему, немного потягиваясь, будто впервые за весь вечер расслабилась.

— А теперь, месье, пора послушать, как вы поете.

Как и ожидалось, он тут же оказался в ее объятиях и страстно поцеловал ее. Руки певицы обхватили его шею, она прижалась к нему с такой силой, которая всколыхнула все его чувства. Он чуть отстранил голову и заглянул в ее темные глаза:

— Джина!

Она вызывающе посмотрела на него:

— Что дает вам право так называть меня?

— Вот это.

Его уста снова прильнули к ее губам, но очень легко, почти нежно. Пока его руки мягко блуждали по ее шее, плечам и устремились к талии, он ощутил, как ее гибкое тело становится податливым и отвечает на его ласки. Когда ни он, ни она больше не могли сопротивляться нахлынувшему чувству, он поднял ее и унес в темную спальню.

Бенджамин Франклин

Следующая встреча Вивиан с Виктором состоялась тайно, в старом каретном сарае. Он прибыл вовремя, она впустила его через дверь и, еще не успев запереть ее за ним на засов, сказала:

— Ну как, нашел человека, который мне поможет?

В полумраке старого строения было трудно разглядеть выражение лица Виктора, но голос определенно говорил, что он разочарован.

— Извини, я разговаривал с нотариусом, и тебе никак не удастся помешать дяде продать эту собственность.

— Но есть старинный закон, запрещающий это, — если аристократ желает продать часть наследственного имущества, то его следует предложить членам семьи и продать за ту цену, какая покупателю по карману. Это означает, что все имущество Шерси должно остаться во владении нашего семейства.

Виктор серьезно посмотрел на нее:

— Нотариус развеял мои иллюзии на сей счет. Во-первых, по его мнению, городской особняк вряд ли подпадает под наследство предков — твой дядя говорил, что он был куплен только в 1750 году. Во-вторых, — он выдержал краткую паузу, — тебе это придется не по вкусу, но этот закон распространяется лишь на мужчин семейства Шерси. Если бы ты захотела купить этот городской особняк, закон не признал бы за тобой преимущественное право купли. Так как в семействе нет других мужчин, кроме твоего дяди, нет даже далеких кузенов, никто не сможет помешать ему поступить с имуществом так, как он посчитает нужным.

Вивиан отвернулась, чтобы скрыть от него свою досаду, и стала расхаживать по пыльному полу.

— Ты не спросил его, возможно ли оспорить само завещание?

— Конечно, спросил. Я изложил все подробности. Я рассказал ему, что твоего дядю усыновили. Адвокат очень заинтересовался этим и заметил, что можно навести справки о его прошлом. Если можно было бы доказать, что у него сомнительное происхождение и он вынудил твоего отца завещать ему имущество, тогда у тебя были бы основания возбудить дело. Правда, нотариус сказал еще кое о чем, что мне не понравилось.

— Рассказывай. Хуже, чем сейчас, мне не станет.

— Видишь ли, в ходе разбирательства может обнаружиться больше, чем тебе захочется знать. О том, что касается твоей семьи. Возникла бы в высшей степени неловкая ситуация, если бы выяснилось, например, что твой дядя — незаконный сын твоего дедушки и, следовательно, принадлежит к роду Шерси. — Вивиан смотрела на него, от негодования раскрыв рот. Он тут же добавил: — В этом месте я вспылил и просил нотариуса держать подобные домыслы при себе. Он резко ответил мне, и я ушел. — Вивиан молчала, и он продолжил: — Я знаю, подобная мысль глупа, ибо давным-давно твой дедушка рассказал мне весьма трогательно о том дне, когда нашел Жюля, который был бездомным сиротой. Никогда более не встречал я такого джентльмена, как твой дедушка, и поручился бы своей жизнью, что каждое его слово — правда. Только представь, что стали бы говорить люди о Шерси, если бы ты начала копаться в прошлом, чтобы навредить своему дяде.

— О боже, Виктор, куда бы я ни повернула, оказывается, что закон на его стороне. У меня нет надежды выведать его прошлое, тем более прямо спросить об этом его самого. Я могу себе вообразить, что после этого начнется! Тетя Онорина не может сказать мне ничего полезного, а в Мирандоле я просмотрела все бумаги и ничего не обнаружила.

Виктор стоял рядом, наклонив голову.

— Вивиан, мне хочется, чтобы ты освободилась от опекуна, и сделаю ради тебя все, что в моих силах. Я всегда поддержу тебя. Я сам найму тебе адвоката, если посчитаю, что это может привести к чему-либо. Однако нотариус, у которого я консультировался, очень умный человек, и он ничего не смог посоветовать тебе.

Девушка коснулась его руки и пожала ее.

— Сколько я должна тебе в качестве его гонорара?

— Нисколько, забудь об этом.

Она хотела возразить, затем с сожалением воскликнула:

— О боже, нам пора расстаться! Меня ждут у Биянкуров. Луизе плохо, и она просила поухаживать за ней.

— Правда? Надеюсь, ничего серьезного?

— Не знаю, она прислала мне весьма странную записку…

Не переставая говорить, Вивиан отодвинула засов, и Виктор вышел на улицу.

— Пожалуйста, передай ей мой привет и пожелание как можно быстрее выздороветь. Я завтра увижу тебя у Дина?

— Да, увидишь. Спасибо тебе. Что бы я стала делать без тебя?

Мари-Клер де Биянкур, кругленькая, седовласая, общительная женщина, в свое время была очень хорошенькой. Одной из ее привычек в более зрелые годы было представлять себя инвалидом, и в этом отношении она являла разительный контраст своей дочери, которая редко позволяла, чтобы недомогание мешало ей развлекаться.

Мадам де Биянкур встретила гостей с тревогой на лице, которая на сей раз никак не была связана с ее собственным здоровьем.

— Мой дорогой друг, — жалобно говорила она Онорине, — Луиза слегла вчера и с тех пор не вставала. И она отказывается сказать мне, что ее беспокоит. Я подумала, что ее немного лихорадит, но сегодня, когда мой муж настоял, чтобы вызвать врача, тот не нашел никаких симптомов. Может, нам пригласить вашего месье Реми? Хотя я так доверяю нашему врачу…

Когда мадам де Биянкур говорила таким жалобным тоном, Вивиан невольно удивлялась, как ее тетя при всем своем здравом уме может терпеть подобное поведение своей ближайшей подруги. Она сказала:

— Луиза пригласила меня, поэтому наедине, возможно, скажет мне, в чем дело. Можно мне пойти к ней?

— Спасибо, моя дорогая, именно этого мы как раз и хотим. Беренис проводит вас наверх.

Луиза лежала в постели в чепчике и халате и казалась больной, но, как только Беренис затворила за собой дверь, девушка села и протянула к Вивиан руки:

— Обними меня. Мне необходимо твое утешение, я так несчастна. — И она расплакалась.

Вивиан села на край постели, обняла Луизу и пыталась успокоить ее. Затем она расправила подушки и уложила подругу на них. Пока Луиза прижимала носовой платок к лицу, Вивиан спросила:

— Что же тебя расстроило? У тебя что-то болит?

Луиза покачала головой и все никак не могла заговорить.

— Слава богу. Твоя мать так обеспокоена, она совсем напугала нас.

— О! Я не смогу сказать этого маме!

Вивиан устроилась удобнее на кровати и тихо попросила:

— Тогда скажи мне. И посмотрим, что можно сделать.

Луиза сняла чепчик и начала вертеть его в руках.

— Думаю, ты, наверно, почти догадываешься, что я, несмотря на твой добрый совет… не могла выбросить из головы барона де Ронсея. Я пыталась отвлечься, но у меня ничего не получилось. И чем больше он устраивал так, чтобы я осталась с ним наедине, тем больше запутывалась. — Она печально взглянула на Вивиан: — Не волнуйся — моя добродетель не пострадала, но моя жизнь лежит в развалинах. Два дня назад в одном доме я разговаривала с людьми, которые тебе не понравились бы, — я отправилась туда лишь в надежде увидеться с ним. Это были так называемые его друзья, а одна из дам, злобное существо, шепнула мне, что барон дрался на дуэли в то утро из-за одной женщины, что он ранен и скоро умрет.

Вивиан вздрогнула, а Луиза продолжила:

— Я чуть не упала в обморок. Дама заметила это и рассмеялась, но больше не стала ничего рассказывать. Я ушла, стараясь сохранить спокойствие, но когда мы вместе с мамой сели в экипаж, со мной случился приступ — я задыхалась и плакала. Мама не понимала, что происходит. Когда мы вернулись домой, мне удалось сделать вид, будто я пришла в себя, ибо могла думать лишь о том, что мне надо обязательно увидеть его.

— Ты хочешь сказать, что дуэль состоялась из-за тебя?

— Да нет же. Эта женщина дала мне ясно понять, что он спутался с какой-то певицей из Итальянской оперы, а другой джентльмен из-за нее вызвал его на дуэль. А мне все равно так хочется увидеть его! Мне невыносимо думать, что он лежит беспомощный и в нем угасает жизнь. Поэтому я придумала план. Я умолила маму вывезти меня подышать свежим воздухом. Когда мы пересекли реку, я сказала, что хочу посетить большой перчаточный магазин. Ты знаешь, он находится как раз напротив его дома. Мама отвлеклась на что-то, а я сказала, что загляну в соседний магазин и возьму с собой Беренис. Мама не возражала. На улице я велела Беренис подождать меня, сказав, что загляну к бедной подруге, общения с которой мама не одобряет, и отнесу ей немного денег. Беренис не должна ни словом обмолвиться об этом, а я долго не задержусь. Беренис хорошо поняла меня и пришла в восторг от моей благотворительности. — У нее задрожали губы. — Как легко обмануть некоторых людей!

— И никто не видел, как ты вошла в дом?

— Нет, я надела вуаль, которую хранила в кармане, и накинула на голову капюшон. Я вошла через кухню и серебром заплатила за то, чтобы меня провели к барону. Слуги так охотно выполнили мою просьбу, будто они все проделывают это не в первый раз. Даже моя элегантная одежда, видно, не удивила их и не помешала бросать на меня бесстыдные взгляды, однако деньги они взяли.

Она умолкла, но, видя озабоченное лицо Вивиан, продолжила:

— Представить трудно, как я могла быть столь нахальной. Когда лакей открыл дверь, я чуть не умерла от страха. Из меня никогда не получится настоящая интриганка — я сумела лишь вымолвить: «Месье де Ронсей», и он холодно взглянул на меня, приглашая войти. Стоило мне только переступить порог, как я услышала мужские голоса и пьяный смех. Я не могла понять, как можно вести себя так, когда дома лежит раненый барон. Лакей нахмурился, провел меня в небольшую гостевую и просил подождать. Он даже не спросил моего имени.

— Что говорит о том, в какого рода доме он работает, — сухо заметила Вивиан.

— Лакей вошел в большую комнату, и за той дверью снова раздался хохот. Я в испуге подумала, что мужчины сейчас ринутся ко мне, и укрылась в соседней комнате. И тут я услышала голос барона — он смеялся! В панели была щель, я заглянула в нее и увидела его — он растянулся на шезлонге с бокалом в руке. Его волосы были распущены, но, если не считать этого, он был прекрасно одет, казался свежим и полным здоровья. Барон велел остальным успокоиться, и лакей сообщил, что прибыла какая-то женщина и ждет его. Один из мужчин сказал: «Все же ты своего добился — спорю, это та самая итальянская дива». Все громко заговорили, но барон вскочил и велел им замолчать. Он мгновение стоял, не зная, что делать, затем сорвал с себя фрак и бросил его на пол, расстегнул кружева на шее и сбросил ботинки. Облокотившись на плечо лакея, он сказал остальным: «Ни звука до второго пришествия. Молчать, пока я не позволю вам говорить».

— Значит, он распустил слух об этой дуэли! И собирался встретить тебя вот так, считая, что ты…

— Да, — с горечью откликнулась Луиза, — считая, что я и есть потерявшая голову девка из оперы.

— Почему ты не ушла сразу?

— Я была вне себя от гнева. Никогда в своей жизни я так не злилась. Мне нужно было встретиться с ним, поэтому я быстро вернулась в гостевую. Я стояла в дальнем конце, когда барон вошел, всем телом опираясь на слугу и еле передвигая ноги. Он ухватился обеими руками за спинку кресла, отпустил слугу и притворно слабым голосом сказал: «Мадемуазель, я не могу принять вас должным образом. Друзья говорят, что я поправлюсь, но у меня совсем нет сил».

— Луиза, как это отвратительно! Ты уже дважды оказывалась в его власти. Разве ты этого не понимаешь?

— Барон внимательно глядел на меня, но я надеялась, что в вуали он меня не узнает. Он сказал: «Я подумал, что самой большой честью для меня будет либо убить, либо умереть за вас. Я даже не надеялся, что ангел, вдохновивший меня, так близко подойдет ко мне» — и протянул ко мне руку. Но он и меня называл «ангелом»! Это было уже слишком: я собралась покинуть комнату.

— Наконец-то!

— Однако барон преградил мне дорогу, обнял меня за талию и стянул капюшон с моего лица. Его ждало такое потрясение, что он выругался: «Черт подери — это вы!» Я пыталась изо всех сил вырваться, но он еще крепче прижал меня к себе и рукой крепко зажал мне рот. Он спросил, знает ли еще кто-нибудь, что я здесь, и я отрицательно покачала головой. «Маленькая идиотка, хочешь, чтобы меня и в самом деле убили?»

— Ты напугала его. Отлично!

— Он шипел на меня, выясняя, узнал ли меня кто-нибудь, когда я поднималась по лестнице. Затем велел немедленно уходить и умолял никому ничего не говорить и дать самому решить, где и когда мы будем встречаться.

— Боже милостивый, даже после того, как он обманул и оскорбил тебя, обошелся с тобой хуже, чем с уличной девкой, он смеет говорить о новых встречах!

— Я ответила, что с этого мгновения забуду о том, что он существует на белом свете. Ему было наплевать на мои чувства — ему не терпелось побыстрее выпроводить меня. Когда я снова скрыла лицо вуалью и надела капюшон, он, провожая меня к лестнице, пригрозил: «Скажете хоть одно слово обо мне — и все узнают о том, как вы вели себя сегодня».

— И ты невредимой покинула этот дом и вернулась к матери?

— Да. С тех пор я не могу прийти в себя. Мне становится дурно всякий раз, когда я думаю о происшедшем.

— Странно, но я ничего не слышала об этой дуэли, — удивилась Вивиан.

— Видишь, мы с тобой все узнаем последними, поэтому в тот же вечер я решила выйти из дома, хотя чувствовала себя скорее мертвой, чем живой, и узнать, о чем говорят люди. Кто-то действительно сказал, что барон де Ронсей поправляется и уже устраивает в своей спальне вечеринки для близких друзей. — Она состроила отчаянную гримасу и бросила свой чепчик на край стеганого покрывала. — Может быть, девицу из оперы уже пригласили, и она удостоилась более теплой встречи, чем я? Клянусь, я больше никуда не хочу идти и не желаю ни с кем встречаться. За исключением тебя. Ты единственный человек на этой земле, кто понимает меня.

— Луиза, ты не должна вот так прятаться от всех, — сказала Вивиан. — Он не посмеет распускать слухи.

— Ты права. Он слишком боится мужчин нашего семейства, чтобы сказать кому-то о том, как я скомпрометировала себя. Но если бы он сбил меня с ног, когда я его увидела, и то мне было бы не столь больно.

— Моя дорогая подруга, ты легко отделалась. Теперь ты знаешь, что он полное ничтожество. Ты не можешь винить себя в том, что случилось, ибо имела дело с дьяволом, который гораздо коварнее, чем ты или я.

Вивиан расстроилась, видя свою подругу такой подавленной, ведь обычно она бывала такой живой и игривой. В обществе Луизы первые дни ее одинокого раскаяния в монастырской школе превратились в новую веселую жизнь. Позднее, когда обе появились среди парижского общества, Луиза продолжала влиять на нее столь же благотворно. Благодаря Луизе Вивиан сумела преодолеть свою провинциальную робость и легко вступала в любой оживленный разговор. Она также обрела союзницу, которая никогда не испытывала неловкости и не порицала ее, если их мнения порою расходились. Луиза просто смеялась, когда спор становился горячим, и тут же приходила подруге на помощь, если девушки пытались подавить высокий полет радостного настроения.

Вивиан попыталась сказать властным тоном:

— Давай не будем больше о нем говорить, он мне противен. Почему бы тебе не нарядиться и не поехать со мной к Эно? На прошлой неделе я встретила их дочерей, с ними очень весело, у них такие разнообразные интересы. Они любят играть в карты и охотно делают крупные ставки, так что если у нас есть желание пойти на небольшой риск, то мы успеем к ним на кадриль.

Луиза наклонила голову, серьезно глядя на Вивиан:

— А что я скажу маме?

— Что ты просто переутомилась, а теперь вполне отдохнула.

— А что я скажу сама себе? Я так несчастна! Ничто не может унять эту боль.

Вивиан вздохнула и решительно произнесла:

— Ни один мужчина не имеет права делать тебя несчастной! Лучше помоги мне вынести тиранию моего дяди, и ты скоро поверишь мне, что такого человека, как барон, на свете никогда не было.

Девятого декабря Бенджамин Франклин прибыл в Киберон, что в Бретани, вместе с Уильямом Темплем, своим внуком. В Америке ему пришлось оставить сына, который сидел в тюрьме за проанглийские настроения. Тем временем генерал Хоу взял Манхэттен. Повстанцы потеряли пять тысяч человек. Томас Пейн, англичанин, бывший на стороне американцев, писал: «В такое время подвергаются испытанию человеческие души. Искатели теплых мест и ура-патриоты в трудные моменты не станут служить этой стране, но те, кто служат ей сейчас, вызывают любовь и благодарность как мужчин, так и женщин».

Пока Франклин не спеша приближался к Парижу, Бомарше под именем месье Дюрана на почтовой карете ехал в противоположном направлении, к Гавру. Он сам взял на себя обязанность руководить отправкой в Америку через Санто-Доминго четырех кораблей, которым предстояло доставить шестьдесят три пушки, двадцать тысяч сто шестьдесят пушечных ядер, девять тысяч незаряженных гранат, десять тонн боеприпасов, шесть тысяч сто тридцать два мушкета и сорок девять добровольцев, включая двенадцать «специалистов», квалификация которых уже вызвала сомнения у графа де Мирандолы.

Предупрежденный своими шпионами о том, что готовится отправка незаконного груза, лорд Стормонт, посол Англии, выразил решительный протест Парижу и Версалю по поводу этого. Торговцы Гавра, возмущенные портовыми чиновниками за то, что те разрешили погрузку кораблей, и напуганные тем, что английский военно-морской флот может предпринять меры возмездия против их вышедших в море кораблей, присоединились к этому протесту. «Ромен», «Андромеда», «Аноним» и «Амфитрит» подняли якоря, но ненадолго. Шестнадцатого декабря эти корабли были отозваны королевским указом, и три из них подчинились ему. Только «Амфитрит» продолжал свое рискованное плавание.

К тому времени, когда Франклин накануне Рождества появился в Париже, столица полнилась слухами об американских заговорах. Вивиан разделяла желание многих встретить Франклина, но не надеялась скоро увидеть его. Он остановился в Пасси у Сены, еще не бывал в обществе и явно был занят тем, что вел тайные переговоры, а скандал с мятежными кораблями сотрясал Версаль.

Вивиан так не терпелось узнать хоть что-нибудь о Франклине, что она даже неосторожно завела разговор с дядей, первый с тех пор, как Жюль приехал в Париж. Это случилось после обеда в четверг на Рю Жакоб, как раз перед тем как он собирался отправиться с визитом к маркизе дю Дефан, которая каждую неделю принимала гостей в своем знаменитом салоне. Они расположились в гостиной, и случилось так, что Онорина де Шерси спросила, ожидается ли появление у маркизы интересного гостя.

— Конечно. Там будет доктор Бенджамин Франклин. Я провезу его туда.

— Месье, вы знакомы с ним? — воскликнула Вивиан.

— Да.

— В самом деле, племянник, ты мог бы сказать нам об этом, — вмешалась Онорина. — Получается как в тот раз, когда я познакомилась с маркизом де Лафайетом и узнала, что он уже давно переписывается с тобой. Из-за своего незнания я оказалась в совершенно глупом положении.

— Что ж, на сей раз ты хорошо осведомлена.

— Твоя племянница осведомлена даже лучше меня, — раздраженно сказала Онорина, — поскольку специально изучает английский язык.

— Правда? — Он посмотрел на Вивиан. — Однако вам должно быть известно, что Франклин владеет хорошим французским.

Заметив, как от удивления вздрогнула тетя, Вивиан сказала:

— Нет, я этого не знала. Но я не жалею о своих уроках — они помогают мне понять то, что пишут американцы. Сейчас я читаю Томаса Пейна.

— Лучшего выбора я и не мог бы рекомендовать вам, хотя он и англичанин. — Жюль достал часы и взглянул на них, затем посмотрел на Онорину де Шерси и сказал своей подопечной: — Если вам угодно сопровождать меня, почему бы вам не встретиться с доктором Франклином и не провести часок-другой с нами у маркизы дю Дефан? Не сомневаюсь, она будет рада принять вас. Я поеду за нашим гостем к Сайласу Дину. Вас это устроит?

Вивиан воскликнула:

— Устроит? Да это станет самым волнующим событием в моей жизни! — Чтобы не допустить никаких возражений тети, она буквально выбежала из комнаты, быстро сказав дяде: — Я мигом соберусь, если вы будете любезны подождать.

Онорина продолжила разговор, попросив его побольше рассказать о Франклине. Наконец она с сомнением произнесла:

— Я считаю, что интерес Вивиан к этому человеку и ко всему, что с ним связано, — пустая трата времени.

— Ты хочешь, чтобы она увлекалась другими делами? Но она ведь занимается музыкой, например.

— Ты сам не поощряешь ее занятия музыкой, однако рад везти ее на встречу с этим… этим…

— Мудрым старым государственным деятелем, — досказал Жюль за нее. — Причин для беспокойства нет. Стоит только встретиться с Франклином, как попадаешь под чары его манер и ума, разумности, которая является еще более редким качеством, чем первые два. Его не отнесешь к тем, кто играет на страстях толпы. Говоря о своей стране, он вчера сказал мне: «Непорочному государству следует беречь свою непорочность и не пресмыкаться, ища союзников, а ждать с подобающим достоинством, когда они придут сами».

— Все это очень хорошо, но тем не менее он приехал сюда за помощью. И мне не нравится то, какое впечатление производят эти разговоры на Вивиан. Она почти пугает всех своей горячей заинтересованностью тем, что связано с Америкой. Я не хочу, чтобы ты поддерживал ее в этом.

— Что же я, по-твоему, должен делать? Отказаться от приглашения? — Он прекрасно знал, что тетя такого от него не потребует, и раздраженная Онорина молчала, пока он не удивил ее, сказав: — Признаюсь, я благодарен, что случайно нашел хоть что-то, в чем мы с племянницей придерживаемся единого мнения. Если ты на сегодня забудешь о своих возражениях, я останусь благодарным тебе.

Когда Вивиан вошла в комнату, тетя еще раздумывала над этим, но кивнула и смирилась с неизбежным.

Бенджамин Франклин оказался маленьким сутулым человеком с приятным лицом, большим ртом и тонкими губами, он часто улыбался и выглядел моложе своих семидесяти лет. У него были седые волосы, которые он и не пытался скрыть под париком. Чтобы развлечь Вивиан, пока они были у Сайласа Дина, он пошутил, что по пути во Францию выбросил свой парик за борт прямо против атлантического ветра. Какова бы ни была истина, лишившись парика, он защищался от холода большой меховой шапкой, как и господа из России, и надел ее, когда они втроем сели в экипаж и отправились к маркизе дю Дефан.

Франклин говорил не по-английски и не об Америке, а все время на французском задавал вопросы о Париже и поразил Вивиан глубиной своих познаний и желанием многое увидеть. Он спросил ее о школе для глухих, самой первой в мире, которой управлял один аббат, и ей стало стыдно, поскольку она даже не знала, что та находится рядом, в самом центре Парижа.

Жюль внимательно слушал разговор и почти не вступал в него. Один раз он обратился к Франклину на английском:

— Вы очень обяжете мою племянницу, если немного поговорите с ней на своем родном языке. Она берет уроки английского и уже прочитала множество американских книг.

Франклин посмотрел на Вивиан, приподняв брови. Молча проклиная своего опекуна, она рискнула произнести по-английски:

— Я прочитала некоторые ваши работы, вы пишете изящно, но у меня небольшой словарный запас, поэтому возникают значительные трудности при чтении.

Франклин рассмеялся:

— Мне следует стремиться к простоте языка, но нет ничего труднее. Однако вы делаете большие успехи, и у вас лондонский акцент! У кого вы учились?

— У одной англичанки. Ее зовут миссис Мэтьюз. — Она посмотрела на дядю: — Похоже, вы знакомы с ее мужем.

Граф переглянулся с Франклином и, снова перейдя на французский, спросил:

— Интересно, какую игру он затевает, разрешая своей жене давать вам уроки?

— Разрешает своей жене? — повторила она. — Миссис Мэтьюз сама так решила. Она прежде работала гувернанткой, но нисколько не стыдится этого. И я думаю, что мистер Мэтьюз этого тоже не стыдится.

— Значит, вы платите за эти уроки?

— Да нет же, она и слышать не хочет об оплате. Она страстная наездница, и иногда я катаюсь вместе с ней в Булонском лесу. До тех пор пока она довольна такими выездами на природу и беседой со мной, я считаю, что частично рассчитываюсь с ней за обучение.

— Довольна беседой, — задумчиво повторил Франклин и бросил взгляд на графа: — Что вы думаете об этом Мэтьюзе?

Граф пожал плечами:

— Он умен, настроен профранцузски. Наверно, он делает это слишком горячо, чтобы можно было ему поверить, но трудно что-либо определенно сказать: он гораздо хитрее Стормонта. — И осторожно спросил Вивиан: — Его жена часто говорит с вами об Америке? Может быть, о Лафайете?

Понимая, к чему они с Франклином клонят, Вивиан опустилась на мягкие подушки экипажа и искренне улыбнулась им:

— О да, часто. Она с удовольствием слушает, когда я рассказываю о своих встречах с мистером Дином.

На этот раз мужчины, избегая смотреть друг другу в глаза, уставились на нее. Ей было интересно, кто из них первым выскажет свою тревогу, затем решила, что Франклин предоставит эту возможность дяде, а тот, несмотря на свою безжалостность, не посмеет допрашивать ее при Франклине.

— Да, мне нравится без умолку болтать с миссис Мэтьюз. Я всегда бываю весьма откровенной. — Она снова улыбнулась и избавила их от дальнейших страданий. — Однако удивительно, как трудно соблюсти точность в каждой мелочи. Боюсь, что если она передаст эту информацию другим, то они окажутся во власти весьма сильных заблуждений.

Оба джентльмена были так удивлены, что некоторое время молчали, затем рассмеялись. Франклин посмотрел на нее, и в его глазах заискрилось одобрение, затем сказал графу:

— У меня начинает складываться мнение, что все необходимые сейчас уроки мне может преподать семейство Шерси. Других преподавателей я искать не собираюсь!

Мадам дю Дефан хорошо приняла Вивиан, после чего тут же сосредоточила всю свою энергию на Франклине и познакомила его со всеми остальными гостями. У девушки было достаточно времени, чтобы привыкнуть к слепоте маркизы и грозной манере вести разговор, причем от нее самой не требовалось активного участия в нем. Возможность обсудить дела в Америке с Франклином или еще кем-нибудь так и не подвернулась; разговор касался многих тем, но вращался вокруг Франции и французов. Все говорили о том, как они рады, что Тюрго сняли с поста министра финансов, а маркиза, всей душой ненавидевшая его, заявила, что только его увольнение и назначение Некера и Таборо спасли страну от катастрофы. Ко всем этим разговорам о дворе и манере короля Людовика XVI принимать решения Франклин внимательно прислушивался и вставлял тонкие, но необидные комментарии. Вивиан решила, что из него вышел бы идеальный придворный.

Тут другой гость, в равной мере пораженный его пониманием версальской политики, сказал:

— Когда мы обсуждаем наши проблемы, месье Франклин наверняка вспоминает слова Тома Пейна: «В свободных странах закон — это король; в другом монархе нет никакой потребности».

Франклин улыбнулся:

— Свободную страну сначала надо создать, а пока мы еще не довели это дело до конца.

Одна дама, уделявшая большое внимание графу де Мирандола, сказала, видимо желая угодить ему:

— Доктор Франклин, надеюсь, вы помните, что не было недостатка во французах, которые встали на сторону дела, за которое сражаются ваши храбрые патриоты.

Франклин поклонился и пробормотал что-то, но тут маркиза резко заметила:

— Им лучше бороться с деспотизмом у себя дома. — Она повернулась к Франклину: — Доктор, я не против, если на вашей службе окажется пара профессиональных солдат и несколько наемников из наших рядов. Люди, которых учили убивать, больше ни на что не пригодны. Но мы обязаны возражать, когда наших юных аристократов набирают для новой войны. Слишком часто я видела, как наше правительство пасует перед лицом внутренних трудностей и вместо этого стремится к завоеваниям вне страны. Всегда легче разрушать, нежели строить, уничтожать противника, нежели способствовать благу собственного народа.

Дама, находившаяся рядом с Жюлем, переглянулась с ним, когда маркиза говорила о людях, которые ни на что не пригодны, кроме как убивать, но он лишь насмешливо приподнял одну бровь. В конце своей речи маркиза, однако, сказала:

— Что касается меня, я не могу не восхищаться молодыми людьми, которые готовы отказаться от удобств и безмятежного существования и отправиться на войну ради справедливого дела. Взять на свои плечи такую ответственность — дело не из легких. Я лишь хочу добавить, — продолжила маркиза, посылая Франклину ироничную улыбку, — что любой рьяный идеалист, пробивающий себе дорогу к вам, первым делом должен спросить себя, от чего он убегает.

Вивиан очень высоко ценила Виктора и Лафайета, и ей не терпелось сказать что-нибудь в их оправдание, но она почувствовала на себе взгляд опекуна и решила еще раз доказать, что способна вести себя осмотрительно. Затем разговор перешел на другие темы, и она обрадовалась тому, что сдержалась.

Позднее в экипаже дядя похвалил ее за сдержанность, но больше ничего не добавил на сей предмет. Он начал разговаривать с Франклином по-английски, а Вивиан смотрела на улицы, погружавшиеся в сумерки, и раздумывала над высказываниями маркизы дю Дефан о французских военных. Она никогда раньше не представляла своего опекуна в таком свете — подготовленный убийца, но как еще можно было его назвать? В молодости он оставил дом и семью и выбрал войну в качестве своей профессии, так что его самый большой талант заключался в том, чтобы лишать жизни других людей. Раз человек поступает так, размышляла она, он точно должен быть лишен всяких нежных чувств или же подавить их в самом начале. Именно эта тяжелая ноша, сковывающая его, возможно, не позволяет им ладить.

Вивиан порадовалась тому, сколь не похож на дядю Виктор. Она не сомневалась в его привязанности, благородстве и любви к Франции. Таким же был и Лафайет. Она считала, что порыв, который побуждал таких людей, как он, добровольцами отправляться в Америку, снова вернет их домой. Их поступки пойдут не в ущерб соотечественникам, а на благо, особенно тем, кто им особенно дорог. В этом смысле маркиза была права — если человек не способен служить тем, кого он любит, то он не служит никому.

Когда экипаж свернул на Рю Жакоб, чтобы высадить Вивиан, Бенджамин Франклин одарил ее милой улыбкой:

— Этот визит погрузил вас в задумчивость, мадемуазель де Шерси. Уверен, что весьма скоро вы поделитесь со мной этими серьезными размышлениями.

Она смутилась тем, что большую часть поездки не обращала внимания на самый выдающийся ум в Европе, и боялась, что оскорбила гостя своего опекуна и вдобавок еще не угодила дяде. Она уже хотела ответить, но экипаж остановился, подножка опустилась, и она так и не высказала свои неуклюжие извинения. Однако мужчины, похоже, не были недовольны ее поведением. Оба любезно попрощались с ней и поехали дальше, в Пасси.

Опасные связи

Холодным днем в конце января Жюль обсуждал дипломатическую ситуацию с Бенджамином Франклином у него дома в Пасси. Более влиятельные, чем он, люди так и не смогли добиться для Франклина аудиенции в Версале. Согласие было получено лишь на секретные встречи в Париже.

Старик, пытаясь развеять мрачное настроение графа, весело сказал:

— Вержен проводит довольно энергичную линию: если Англия потеряет свои колонии — тринадцать штатов и Сахарные острова в Карибском море, — борьба ее ослабит, а торговля пойдет на убыль. Это будет способствовать возвышению Франции.

— Однако я не вижу никаких признаков того, что ему удалось увлечь двор своими планами. Успехи армии патриотов и благосклонность его величества слишком ненадежны. К тому же я каждую минуту жду, что Бомарше сделает нечто такое, что дискредитирует все дело.

Франклин провел рукой по своим седым волосам и поморщился.

— Думаю, вам пора высказаться по поводу ваших опасений насчет Бомарше. Он не покладая рук трудится на нас с сентября 1775 года и, похоже, делает все с большой охотой. Что именно вызывает ваши опасения?

— Бомарше в тот год был в Лондоне, ибо фактически находился в изгнании. Разве вы не знали об этом? Он подкупил мирового судью, когда в Париже рассматривался гражданский иск, затем предал гласности свои преступные действия, вымогая компенсацию, после того как судебное дело обернулось против него! Этот человек является образцом бестактности. Из Лондона он направился в Вену, где спровоцировал скандал, связанный с нашей королевой. У ее матери, императрицы Марии-Терезии Австрийской, не осталось иного выбора, как тут же заточить его в тюрьму.

— Боже мой, теперь я понимаю, почему вам кажется, что его кандидатура может стать неприемлемой для Версаля! Как же он выпутался из всего этого?

— Подробности, к счастью, окутаны тайной. Как бы то ни было, он вернулся во Францию и все еще был в немилости, когда начал переговоры с вашими агентами. В сентябре прошлого года все обвинения против Бомарше были сняты, а его гражданский статус и судебные обязанности восстановлены.

— Вот как? Значит, его респектабельность, по крайней мере сейчас, не находится под вопросом. — Жюль промолчал, и Франклин спросил: — Хорошо, в чем вы его подозреваете? Он злоупотребляет деньгами?

Жюль мрачно улыбнулся:

— В этом конфузе целиком винить Бомарше нельзя, ибо нет вопроса, который можно обсудить честно. Вы помните, как высказывалась идея, что деньги, которые Франция отправляет Конгрессу, следует считать займом, подлежащим возврату с процентами или товарами вместо процентов? Пока на сей счет не достигнуто твердого решения.

Он вздохнул и тщательно обдумал последующие слова, ибо понимал, что все, сказанное им о Бомарше, можно будет использовать во вред Дину:

— Разница между помощью оружием и коммерческим предприятием с целью извлечения прибыли в последнее время оказалась немного размытой, и наше министерство ничего не предприняло, чтобы внести в это ясность. Однако речь идет о крупных суммах: помощь короны вкупе со взносом Испании сейчас достигает более двух миллионов ливров. Сэр, Бомарше — тот человек, который назначен иметь дело с вами, и здесь у вас выбора почти нет. Но вам следует взвесить два обстоятельства. Первое — способность отбирать и поставлять то, в чем больше всего нуждается Конгресс. Второе — умение делать различие между фондами, предоставляемыми одним государством другому, и деньгами, предназначенными для извлечения личной выгоды. — Он поднял голову и встретил взгляд Франклина. — Должен сказать вам, что крупные парижские банкиры возражали, когда им пришлось иметь с Бомарше дело по части секретных фондов: они не были уверены, что он разбирается в финансовых вопросах.

Франклин ответил с некоторым раздражением:

— Вы предлагаете мне попросить, чтобы вместо него нашли другого человека? Правда, имеется ряд кандидатов. Граф де Броли уже представился Дину как верный поборник дела повстанцев во Франции. К тому же я каждый день жду, когда меня пригласят к вашему юному другу, грозному маркизу де Лафайету.

— Сэр, я бы возразил против этой кандидатуры.

— Почему? Дин встречался с ним в декабре, и, насколько мне известно, вы сами часто видите его.

— Лично мне он нравится, но его симпатии к Америке встречают в обществе с неодобрением, а сам он пользуется не очень большим влиянием. И я тоже. Вот почему я не могу служить вам так, как это делает Бомарше. — Он вздохнул. — Не поймите меня неправильно: то, что я знаю о Бомарше, настораживает меня, но я говорю вам это лишь потому, что вы спрашиваете. Я оказываю ему всяческую поддержку: помог оценить качество его закупок, вывел его на источники снабжения и давал советы по поводу рекрутов. Мне нравится его общество: его беседы не менее остроумны, чем его пьесы.

— А это многое значит. Вы также без колебаний представили его своей семье — кажется, вы собираетесь пригласить его на ужин в обществе своей тети и племянницы?

— Да. Моя тетя — большая поклонница его произведений, а моя племянница, должен с удовлетворением признать, так разговорилась, что самостоятельно может вести с ним беседу на большинство тем.

— В этом я не сомневаюсь. Мадемуазель де Шерси проявляет чудеса красноречия.

Пока граф де Мирандола совещался с Бенджамином Франклином, два гостя уединились с маркизом де Лафайетом на Рю дю Фобур Сент-Оноре. Маркиз познакомил их со своей последней идеей, призванной отвлечь внимание от его деятельности.

— Я собираюсь уединиться, пока не улягутся страсти. Мне хочется, чтобы шпионы Стормонта подумали, что моя голова занята и другими делами, помимо Америки. Итак, провожу новый эксперимент, чтобы найти средство от оспы.

Вивиан воскликнула:

— Это невероятно! Не хотите же вы сказать, что вам придется подвергнуть себя инфекции?

— Я сделаю то, что называется «вакцинацией», — инъекцию коровьей оспы.

— Разве эта разновидность оспы не столь же опасна? — спросил Виктор.

— Вряд ли. Мне придется ждать полтора месяца, пока не пройдут симптомы болезни. За это время меня нельзя будет посещать, единственными компаньонами будут моя жена и один слуга. — Он улыбнулся, и в его глазах появился блеск. — Но мои планы тем не менее будут осуществляться.

— Понимаю, — сказал Виктор и повернулся к Вивиан: — Наш друг не может зафрахтовать судно, чтобы отплыть в Америку, — последние события показывают, сколь тщательно ведется наблюдение за портами, — поэтому он просто купил одно судно, которое отчалит с законным грузом на борту. Оно куплено от имени Мотье, и барон де Калб готовит его к отплытию.

— Судно подготовят, пока вы затаитесь? — спросила Вивиан маркиза.

— Да. Вы все здорово мне поможете, если будете создавать впечатление, что я разочарован в Соединенных Штатах.

— Это будет нетрудно, — вздохнула Вивиан. — В Лондоне считают, что с Вашингтоном покончено. Только подумайте: Нью-Йорк пал, британский военно-морской флот осуществляет блокаду всего побережья, на севере силы патриотов обращены в бегство.

Маркиз прервал ее:

— Однако я нисколько не сомневаюсь в том, что Континентальная армия все еще сохраняет боеспособность. Она не расформирована, и цель остается прежней: она время от времени распадается, затем снова собирается воедино. Патриоты никогда так просто не исчезнут, если только англичане не выловят их до последнего солдата. А Вашингтон ведет зимнюю кампанию. Еще рано говорить, удалось ли ему удержать Филадельфию, но последние известия укрепляют мою веру в него. Как же мне не сделать всего возможного, чтобы быть рядом с таким командиром?

— Вы странный больной, месье маркиз, — беззлобно подтрунивала Вивиан. — У вас столько положительных симптомов: отличное здоровье — если не считать эту болезнь по собственному желанию! Значительное богатство, многообещающая военная карьера и счастливая семейная жизнь. Однако всему этому вы предпочитаете борьбу за идеалы. Я вынуждена признать, что вы, наверно, обладаете умом и духом, которые позволят вам устоять перед любой опасностью.

Виктор сказал:

— Какие странные времена, если мужчина, рвущийся в бой, предпочитает заразиться болезнью, которой болеют лишь доярки! В дальнейшем нам придется общаться, обмениваясь записками. Не стесняйтесь обращаться к нам, и мы сделаем все, что вы хотите, пока вас будут выхаживать.

Маркиз взял обоих за руки, и его глаза заблестели.

— Я так и сделаю.

Мадам де Шерси подъехала за Вивиан к дому маркиза и, когда та села в карету, обратилась к ней с просьбой:

— Моя дорогая, мне бы хотелось, чтобы это был последний визит, который ты наносишь маркизу.

Вивиан улыбнулась про себя, ведь тетя удачно выбрала время, но готовилась постоять за себя с выдержкой, которая помогала укротить всех, кроме ее опекуна.

— Мадам, каковы причины такой просьбы?

— За ними далеко ходить не надо. Я только что узнала, что само упоминание о Войне за независимость тринадцати колоний в Америке считается отныне преступлением, равнозначным измене. Нигде не следует говорить об этом — ни на улицах, ни в тавернах, ни в кофейнях, ни тем более в особняках Парижа.

— Но свобода слова в салонах ведь не отменена. Включая и ваш собственный.

— Моя дорогая, в качестве гостьи под моей крышей ты говоришь по собственному усмотрению. И я никогда не слышала, чтобы дома ты говорила о подозрительных вещах. Но беседы, ведущиеся в других домах, особенно среди молодых людей, серьезно тревожат меня. Сейчас Париж охватила настоящая мания вступать в ряды добровольцев; по меньшей мере это легкомысленно, а в худшем случае это крайне опасно. — По лицу Вивиан было видно, что эти слова не убедили ее, и Онорина терпеливо продолжила: — Моя дорогая, тебе известно, что ожидает тех, кто неосторожно будет распространяться на эту тему?

— Мадам, надеюсь, вы не обвиняете меня в неосторожной болтовне?

— Нет, но мне иногда кажется, что Луиза де Биянкур подходит к этому более разумно, чем ты. Я ведь нечасто делаю такие выводы. Но она совсем не интересуется американской войной, и мы с ее матерью очень рады этому. — Она помолчала и более серьезным тоном добавила: — Прошу тебя подумать о том, какое влияние ты на нее оказываешь. Как женщина — умная, красивая и умеющая убеждать женщина — ты придаешь своим словам больше силы, чем тебе кажется. Речь идет об отвратительном конфликте, который только что начал разгораться, — речь идет о жизни людей. Только подумай на мгновение, как бы ты почувствовала себя, если бы Виктор де Луни стал добровольцем и…

— Виктор! — воскликнула Вивиан, не веря своим ушам, и тут же осеклась.

Мадам де Шерси продолжила:

— Мои замечания не из тех, какие может сделать твой опекун, так что я посчитала, что ты должна услышать их от меня, прежде чем он сегодня поговорит с тобой.

Вивиан сказала с едва заметной иронией:

— Я не знала, что его ждут в гости. Он прочтет мне наставление?

— Конечно, нет. Продажа особняка Шерси наконец совершилась, и он придет ко мне за советом, как обставить собственный дом. Но будь готова к тому, что он поднимет вопрос о Соединенных Штатах.

Граф уже ждал их, когда они вернулись в дом на Рю Жакоб. Когда обе поздоровались с ним, мадам де Шерси тут же осыпала его вопросами о предполагаемых обновлениях на Рю Ришелье, и Вивиан могла в свое удовольствие наблюдать за ними. Ее беспокоила мысль о том, что еще один поток наличных потечет к нему от собственности Шерси, но в то же время она почувствовала, что каким-то непонятным образом он вселяет в нее страх. Как это ни странно, ее подавляла его красивая внешность. В Париже она стала видеть его в другом свете. Строгое совершенство его черт, стройная фигура выделяли его мужскую красоту среди других парижан. И это действовало еще сильнее, поскольку он, видно, совершенно не обращал внимания на свои достоинства. Красивые мужчины вроде барона де Ронсея не оказывали такого влияния на Вивиан, ибо она безошибочно видела их тщеславие. Но ее опекун тщеславием не страдал; создавалось впечатление, будто он за всю жизнь как следует даже не взглянул на себя в зеркало. Для Вивиан эта неосознанная красота подчеркивала его силу и его отстраненность. Она никогда не могла бы повлиять на него так, как на других мужчин. И была обречена на страдания тем обстоятельством, что во главе ее семейства стоял самый неприступный в столице мужчина.

Как только мадам де Шерси вышла, Жюль начал беседу с Вивиан о том, чего она и опасалась. Он смотрел отчужденно, и ей не пришло в голову, что ему, возможно, так же не хочется поднимать эту тему, как и ей. Но он говорил с ней удивительно деликатно.

— По всему городу ходят всякие разговоры об американской войне. Полагаю, вы в них не участвуете?

— Нет, месье.

— Я так и думал. Но мадам де Шерси просила меня поговорить с вами, и мне хотелось бы заверить ее, что вы в этом вопросе следуете здравому смыслу. Кстати, я согласен с ней в том, что следует сократить визиты к Лафайету по причинам, которые вам известны, а ей нет.

Вивиан стало легче на душе при мысли, что хотя бы в этом они понимают друг друга.

— Домашние обстоятельства не позволят мне навещать мадам де Лафайет по меньшей мере несколько недель.

Он не отреагировал на ее едва заметную улыбку и сменил тему:

— Сегодня я узнал от доктора Франклина одну вещь, которая явилась для меня неожиданностью. О ваших услугах, оказанных Сайласу Дину, о встречах и беседах в каретном сарае.

Вивиан вздрогнула и, чувствуя, что он собирается сказать нечто нелюбезное, немного отодвинулась от него.

Он продолжил:

— Я восхищен вашей изобретательностью. Однако мне кажется, что вы недостаточно взвесили кое-что. — Он умолк, пытаясь поймать ее взгляд, но это ему не удалось. — Это дом вашей тети, а вы здесь ее гостья. Как это вяжется с вашим чувством приличия — устраивать подобные визиты без ее ведома?

Вивиан раздражало то обстоятельство, что в этом вопросе он взывал к ее совести, ибо сама она не пришла еще к определенному мнению. Но она научилась не выказывать своих эмоций в подобных стычках и повернулась к дяде, снова чуть улыбаясь.

— Месье, поскольку на публике мне надо следить за своими высказываниями, я рада чувствовать себя свободно в приватной беседе. Или вы хотите, чтобы я и от этого отказалась? Мне следует ограничиться игрой на фортепиано и вышиванием ширм?

— Мадемуазель, я вам этого не советовал. Вам самой решать, что делать. Об этом я не стану говорить с мадам де Шерси.

Огромная уступка! Он отлично знал, что, если бы Вивиан рассказала об этих встречах, ее тетя в нынешнем настроении пришла бы в ужас. А если бы не рассказала, он отныне имел бы право считать ее обманщицей, а также «хитрой» и «изобретательной». Он загнал ее в угол. Уже который раз.

Она видела, что он намерен продолжить разговор, но поставила точку, тихо сказав:

— Спасибо.

Когда тетя вернулась, она ошибочно приняла молчание обоих за согласие, и они повели разговор о предстоящих визитах. Граф подтвердил, что скоро представит им Бомарше, затем обратился к Вивиан:

— У герцогини де Бриссак завтра музыкальная вечеринка, которая обещает стать интересной: она всегда отлично выбирает исполнителей. Не хотите пойти?

— И вы там будете?

— Да.

— Боюсь, я не смогу. А теперь, мадам, месье, с вашего позволения я поднимусь к себе, чтобы подготовиться к сегодняшнему вечеру.

Когда она ушла, Онорина с отчаянием посмотрела на Жюля, а тот состроил гримасу:

— Мне надоели наши споры. Пожалуйста, не проси меня снова говорить с ней, если только не возникнет серьезный вопрос. Все это толкает ее к мелочности, что не свойственно ее натуре.

— Да, мне жаль, что так вышло.

— Жаль, что я не могу избежать роскоши общения с ней, но я должен давать ей советы, как бы твердо она ни выступала против этого.

— Она выслушала тебя, когда ты говорил, что ей лучше не общаться с Лафайетами?

— Да. Но ты же видишь, как я не подхожу для роли опекуна. Мое влияние может оказаться даже пагубным. Такого рода враждебность является единственным недостатком ее незрелости, ибо во всем остальном — в культуре, проницательности, благожелательном отношении к другим — она настоящая женщина. Возможно, если бы наша первая встреча состоялась не в Мирандоле, а в Париже…

— Племянник, она уважает тебя. Однажды ты сказал мне, что больше тебе ничего не надо.

Он встал:

— Верно. Я могу положиться на тебя, ведь ты меня всегда поправишь.

Случилось так, что, отказавшись поехать к герцогине де Бриссак, Вивиан пропустила скандал, которому суждено было затмить американский вопрос. Его свидетельницей стала Луиза де Биянкур, и интуиция подсказала ей, что должно произойти, стоило ей только войти в хорошо обставленную музыкальную комнату герцогини. Хозяйка обычно держала имя исполнителя в тайне, пока не соберутся все гости, но Луиза расслышала имя, которое вполголоса упомянули две дамы, и тут же решила устроиться в первом ряду вместе со всеми глухими престарелыми гостьями, ибо этот сюрприз обещал нечто большее, чем только музыку.

Пронесся взволнованный шепот, что исполнительницей будет знаменитая Джина Фарруччи из Итальянского театра. Она редко когда соглашалась давать частные концерты, и покровительнице пришлось проявить большую щепетильность, чтобы не ранить гордость певицы, открыто нанимая ее. Вместо этого ее пригласили в качестве гостьи, с тем чтобы она осталась на ужин. Она сама не обсуждала свой гонорар или место концерта — все это делалось через импресарио, — и, когда прибыла, с ней обращались точно так же, как с остальными гостями.

Луиза стала бы зевать, слушая все эти подробности, если бы до того среди доверительных разговоров не всплыло имя графа де Мирандола. К своему изумлению, она узнала, что он является последним любовником Фарруччи. А герцогиня, следуя духу самого непристойного озорства, позаботилась о том, чтобы он был гостем на этом вечере, и намеревалась посадить его за ужином напротив певицы. Луиза поежилась при мысли, что вся компания будет пристально разглядывать обоих и забавляться. Гостям страшно захочется посмотреть на их лица, когда оба поймут, какую ловушку устроила им хозяйка салона. Она вообразила, как величаво появляется Фарруччи и оказывается лицом к лицу со своей нынешней пассией, а все взгляды прикованы к ним. Затем ей придется выступать в его присутствии, пока он будет ходить вокруг, как гость, причем оба не смогут демонстрировать свою близость или делать вид, что она не просто исполнительница на сцене, а он — уважаемый член парижского высшего света.

Никогда еще с таким нетерпением Луиза не ждала этого концерта. Она заняла себе место в первом ряду, лишив его одной старой дамы, которая выглядела так, будто ее оставили вне игры. Вскоре она заметила графа, который вошел сюда из ломберной комнаты и стоял в глубине музыкальной комнаты, разговаривая с группой гостей.

Затем прибыла Фарруччи. Луизе пришлось вытягивать шею, чтобы видеть обоих, ей не хотелось пропустить ни малейшей подробности в поведении любовников. Остальным — тоже.

Джина смотрелась великолепно: смуглая, гибкая, но грациозная и с осанкой, при которой ее небольшой рост и хрупкое телосложение не бросались в глаза. У нее были поразительные глаза — темно-карие, проницательные. Луиза наблюдала за ней с такого близкого расстояния, что видела каждый нюанс выражения ее лица. Она вошла, обратила на себя необычно пристальное внимание всех, молниеносным взором окинула всю комнату; на долю секунды ее глаза застыли на графе и сузились от гнева. Наступила едва уловимая пауза, затем Джина двинулась к помосту. Она высоко держала голову, словно императрица, и таковой казалась, ибо ее черные волосы были перевиты жемчужной нитью, а ее красивое платье темно-красного бархата украшено драгоценными камнями. На смуглой шее рубиновый кулон вспыхивал, как кровь, когда ее грудь вздымалась и опускалась.

Луизе показалось, что в глазах графа она заметила такой же гнев. Он не терял времени: когда певица пересекла комнату, он покинул группу гостей и направился к фортепиано. Он успел к нему первым и безо всякого смущения поклонился, затем подал ей руку и помог взойти на помост. Все ожидали, что он постарается исчезнуть, а она найдет повод для того, чтобы не петь, но было ясно, что никто из них и не собирался отступать.

В движениях обоих чувствовалась такая слаженность, что их глаза даже не встретились, когда он вежливо предложил ей руку. Но они заговорили, и только Луизе, сидевшей ближе всех к помосту, едва удалось расслышать, что они сказали друг другу. Впервые в жизни она ощутила благодарность за уроки итальянского — если бы не они, то она смогла бы рассказать Вивиан о скандале не больше, чем остальные. А так она сумела передать подруге их разговор в собственном переводе с итальянского.

Он. Я понятия не имел, клянусь.

Она. Что нам обоим предстоит развлекать публику? Никогда не забуду эту дьявольскую герцогиню.

Он. Не сердись. Теперь мы должны дать им больше, чем они ожидают.

Она. Я не хочу, чтобы ко мне относились покровительственно!

Он. Мы споем им…

Тут он назвал произведение, которого Луиза не знала. Но глаза певицы тут же засверкали, она натянуто улыбнулась и выпрямила спину, затем полным страсти голосом пробормотала: «Я обожаю тебя!» Гости тем временем перешептывались, но умолкли, стоило только певице повернуться и высокомерно обратиться к ним:

— Когда наша хозяйка попросила меня петь сегодня вечером, я не ожидала, что меня ждет дополнительное удовольствие: месье граф де Мирандола согласился петь вступительную часть вместе со мной. Мы приветствуем вас на этом концерте итальянским дуэтом, сочиненным в прошлом веке.

Она начала играть, прежде чем кто-либо успел оправиться от шока. Луизе эта мелодия была незнакома, но она достаточно хорошо понимала слова. Большинство присутствующих, включая хозяйку, тоже поняли смысл.

Тема заключала в себе тонкое оскорбление всех присутствующих. Двое влюбленных, о которых пелось в дуэте, были гостями при развращенном дворе одного итальянского города, которым правили Медичи. На следующий день Луиза так описывала это Вивиан:

— Только они оба были верны, непорочны и стойки, а все остальные — ты ведь понимаешь, как это бывает. Оба жили среди низменных и порочных людей, в дуэте много говорилось об обмане, лицемерии и банальности, которая окружала их. Это была резкая обличительная песня, и она давала такое замечательное представление о чувствах влюбленных и отвратительное представление о мире, в котором они оба страдали!

Вивиан слушала и не верила своим ушам. Ее дядя пел дуэтом с итальянской певицей?

— Ты не слышала, как поет твой опекун? — спросила Луиза. — Я не знаток, но не представляю, чтобы его можно было слушать без волнения. Думаю, у него, скорее всего, баритон — это мрачный голос, но в нем чувствуется теплота, и он прекрасно оттенял сопрано Фарруччи, которой приходилось сдерживать себя в помещении, иначе потолок бы не выдержал. Она пела так прекрасно, ее голос напоминал весну, которая наступает безо всяких усилий. Правда, я не могу описать то впечатление, которое оба произвели, но все были просто потрясены, казалось, что все затаили дыхание. Мы пришли в такое восхищение, что, когда дуэт закончился, никто не шевельнулся и не заговорил. Твой опекун воспользовался тишиной, низко склонился к руке Фарруччи, а потом заговорил так, чтобы все слышали. Он сказал, что не ожидал, когда прибыл сюда, что удостоится чести петь вместе с нею. Его время почти истекло, и его присутствие требуется в другом месте. Ему очень жаль, но он должен попрощаться. Она грациозно наклонила голову и не сказала ни слова, затем я увидела, как оба обменялись молниеносным взглядом, в котором светились победа и радость. Он встал и покинул комнату, едва кивнув хозяйке. Он не выразил ей никаких сожалений и исчез!

Так что герцогиня получила сполна, а Фарруччи великолепно выступала весь оставшийся вечер. Все говорили, что ее голос еще никогда не звучал так прекрасно. Я заметила, что не одна из дам призадумалась, а позднее, когда мы сели за стол, еще больше женских голов было занято мыслями о твоем опекуне. Этого не произошло бы, если бы он остался и вежливо играл роль джентльмена.

Ты не жалеешь о том, что не пришла и не увидела, какой твой дядя «закоренелый злодей»? Внешне он был очень спокоен, моя дорогая Вивиан. Правда, его рука дрожала, когда он стал играть на фортепиано. Думаю, он едва сдерживал гнев, ибо я заметила злой блеск в его глазах. Он кажется мне опасным человеком.

— Меня не волнует, что он за человек, — пожала плечами Вивиан, — но мне хотелось бы, чтобы как джентльмен он больше заботился о достоинстве своей фамилии.

На лице Луизы появилось удивление.

— О, не сомневаюсь, граф никогда не позволит, чтобы хоть тень этого события легла на тебя или твою тетю. Моя дорогая, ты не должна обижаться на то, что он ищет иного женского общества, помимо своей племянницы и старой дамы! С тем условием, что он отныне будет вести себя осторожно.

Вивиан пыталась скрыть свои чувства от Луизы, но этот случай еще больше отдалил ее от опекуна. Ей было стыдно за него, она почему-то считала, что его связь с певицей принизила ее, хотя ей было бы трудно объяснить причину этого Луизе или даже себе.

Жюль в конце концов пришел вместе с Бомарше на обещанный ужин. Правда, он был несколько рассеян, так как получил записку от маркиза де Лафайета, который, даже будучи больным, придумал новую затею, как сбить англичан со следа: в марте он собирался посетить Лондон. Повод оказался правдоподобным, поскольку его дядя был представителем Франции при дворе Георга III. Ему не запретят высадиться на английский берег: Лондон оказался в слишком щекотливой дипломатической ситуации, чтобы поставить на место одно из самых могущественных семейств Франции. Жюль одобрил этот план, ему было интересно, как далеко Лафайет предпочтет углубиться на территорию вражеской страны. Если он согласится, например, осмотреть военно-морской флот в Гринвиче, тогда его неизбежно заклеймят как шпиона. Жюль не знал, станет ли маркиз таким образом подвергать риску свою честь.

Ужин удался, ибо его подопечная вела себя прекрасно, а Бомарше явно забавлял ее. Онорина де Шерси также, видно, была рада, что за ее столом сидит великий драматург. Однако вскоре она почувствовала недомогание и объявила, что уходит, предоставив графу вместе с мадемуазель де Шерси право ухаживать за гостем.

Бомарше сказал, что наслышан об игре Вивиан, и попросил ее исполнить что-нибудь. Жюль тут же заметил, как она с сомнением посмотрела на него. Чтобы избежать неловкой ситуации, он сказал:

— Мадемуазель, вы нас премного обяжете, если согласитесь сыграть.

Скрывая удивление, она первой вошла в музыкальную комнату, где граф открыл для нее фортепиано и сел у камина напротив Бомарше. Он видел свою подопечную в профиль, когда та застыла, склонив голову и держа пальцы на клавишах.

Первые аккорды пронзили его трогательной нежностью, он отвернулся и стал смотреть на камин. Она выбрала произведение, которого Жюль раньше никогда не слышал, но композитора узнал сразу — это был Моцарт. Звуки сонаты проникали в него, будто он был сосудом, который капля за каплей наполнялся зельем, парализовавшим и опьянявшим его.

Он взглянул на Вивиан. Девушка полностью растворилась в музыке, ее бледные руки грациозно двигались, а пальцы скользили по клавишам. Сейчас между ними не существовало преград, ни одна из ее обид или сопротивление не омрачали пространство, отделявшее его от нее. Он будто видел девушку в первый раз. Корона темных локонов, одна завитушка упала на ухо, сквозь нее было видно, что бриллиант сверкает, будто крохотный огонек. Обнаженные плечи, гладкие и без украшений, обрамлены такими же бледными кружевами, как ее кожа. Тонкая талия скрывалась в шелковых юбках платья, которое вздымалось вокруг нее, пока она играла.

Жюль смотрел на нее, обезоруженный, будто ее нежные, тонкие пальцы касались не клавиш из слоновой кости, а его приоткрытых губ. Казалось невозможным, чтобы ни она, ни Бомарше не почувствовали, что происходит с ним. Но они ничего не заметили. Она продолжала играть, Бомарше, откинувшись в кресле, улыбался от удовольствия и потягивал коньяк. Жюль прикрыл лицо рукой, будто защищаясь от огня. Научившись скрывать свои чувства, он и сейчас должен был это делать. А это означало, что ему придется спрятать свой секрет в потайных уголках сердца. Это была самая замечательная, но и самая ужасная тайна.

Он не пошевелился, пока Вивиан не перестала играть. Когда мужчины стали аплодировать ей, она даже не взглянула на них, а лишь рассеянно улыбнулась и стала искать ноты другого произведения. Она выбрала что-то подходящее случаю, когда можно играть, пока оба джентльмена разговаривают. Бомарше, хорошо поняв намек, заговорил, а Жюлю хотелось задушить его или встать и отправиться домой. Поскольку и то и другое исключалось, ему пришлось вести беседу.

Но он все время ощущал присутствие Вивиан — видел краем глаза ее грациозные движения, ее волнение. Может, она обиделась на то, что он не обращает на нее внимания, или же полностью забыла о нем? Бомарше тем временем ушел от тем, которые затрагивались за ужином, и начал говорить об Америке и о Войне за независимость. Вынужденный хотя бы внешне проявлять интерес к тому, что говорит гость, Жюль вставлял кое-какие реплики, а затем вспомнил о документе, который принес в этот вечер специально для того, чтобы передать ему.

Когда зазвучал более громкий пассаж, Жюль достал из кармана бумагу и передал Бомарше, сделав знак сразу же убрать ее. Но тот развернул документ, прочитал его и именно в тот момент, когда музыка стала тише, воскликнул:

— Пять тысяч! Это царская щедрость: в два раза больше суммы, которую вы обещали мне.

Жюль слишком поздно взглянул на Вивиан и снова дал знак Бомарше спрятать бумагу. В это мгновение ее пальцы застыли на клавишах. Она повернулась, встала и подошла к камину. Жюль поднял голову, когда она остановилась перед ними. Его лицо дрогнуло, будто жар от горевших поленьев коснулся его. Тут она спокойно, но твердо произнесла:

— Господа, мне хотелось бы знать, для чего предназначены эти деньги.

Бомарше несколько растерялся, но ответил:

— Мадемуазель, при всем моем уважении, это касается только нас.

Жюль встал.

— Боюсь, моя племянница так не считает.

Он подошел к двери, закрыл ее, вернулся и остановился у кресла Бомарше, коснувшись его плеча:

— Я не против того, Вивиан, чтобы вы узнали, на что пойдут эти деньги, при условии, если вы поклянетесь, что правда останется в стенах этой комнаты.

Бомарше удивленно поднял голову.

— Она сдержит свое слово, я ручаюсь за это.

Бомарше был явно встревожен, а тем временем Жюль наблюдал, как в глазах Вивиан отражаются ее мысли. Он знал, почему она молчит: ей не хотелось связывать себя обязательствами ради информации, которую он собирался сообщить ей, ибо та однажды могла быть использована ей во вред. Она была слишком благородна, чтобы дать слово, а потом нарушить его. А что, если ей захочется обсудить то, что он сообщит, с кем-нибудь, например с Луни?

Наконец девушка сказала:

— Даю слово. При условии, что я вольна упомянуть об этом еще одному человеку — месье де Луни.

Жюль поморщился, но тут же обратился к Бомарше:

— Вы знаете его. И мы не сомневаемся в его преданности.

Бомарше секунду колебался, затем согласно кивнул. Наступила пауза, и, поняв, что объясняться придется ему, он сказал:

— Мадемуазель, эти средства пойдут на закупку оружия для Войны за независимость тринадцати английских колоний в Америке.

Увидев ее удивление, Жюль сказал:

— Месье де Бомарше отвечает за закупку оружия и его отправку в Соединенные Штаты.

Ему не было необходимости говорить, перед кем Бомарше несет ответственность, — Вивиан знала, что это может быть лишь министерство. Она только что бросила вызов агенту правительства его величества, который находится на дипломатической службе.

Между тем Бомарше, который за один вечер вкусил достаточно наслаждений, поднялся, собираясь уходить. Он не потребовал никаких гарантий, что мадемуазель де Шерси будет молчать, за что та была ему благодарна не меньше Жюля.

Пока Жюль провожал гостя, Вивиан опустилась в кресло, понимая, что натворила. Она влезла в частную сделку и даже не извинилась, не сочтя нужным проявить хоть каплю уважения к ее участникам. Только что дядя отдал пять тысяч ливров не в оплату карточных долгов или для удовлетворения дорогого каприза. Эта сумма пойдет на поддержку дела, в которое они оба верили.

Когда Жюль, вернувшись в комнату, поймал ее взгляд, то не без стыда понял, что она ждет его гневного осуждения. Он подошел к камину, и Вивиан встала:

— Дядя, я приношу свои извинения.

— Для месье Бомарше эти извинения немного запоздали. Он был в полном замешательстве. По тому, как он прижал эту бумагу к груди, думаю, он ждал, что вы вырвете ее из рук. Возникла по-настоящему комичная сцена. — Не дождавшись ответа на свои слова, он продолжил: — У вас привычка в присутствии других подвергать сомнению то, как я веду семейные дела. Я буду признателен, если эта выходка станет последней. И запомните: капитал Мирандолы не тратился и не будет тратиться, пока я управляю этим имением.

Она кивнула, но опять не удержалась:

— Продажа городского особняка, должно быть, принесла значительную сумму.

— Часть которой пойдет на восстановление восточного крыла шато. Этим надо было давно заняться, вы это хорошо знаете.

— Тем не менее вы сегодня отдали пять тысяч ливров.

Невольно его голос стал более резким:

— Мадемуазель, вам не приходило в голову, что за восемнадцать лет службы в армии я мог накопить собственное состояние? Без всякой необходимости запускать свои нечистые руки в семейную казну?

Вивиан молча стояла у камина, и Жюль понял, что ей страшно хочется, чтобы он ушел. Он не смог этого сделать, не предприняв еще одной попытки достучаться до нее.

— Поскольку я все время был солдатом, то плохо гожусь для чего-либо еще. Долг перед семьей держит меня во Франции, а свою поддержку друзьям я могу оказать лишь тем, что покупаю необходимое для Конгресса. Честно говоря, мне бы хотелось сделать больше. — Он внимательно смотрел на нее. — Уверен, вы думаете точно так же.

Тихим голосом она произнесла:

— Дядя, я сожалею о том, что случилось.

Он вздохнул и вышел в коридор, где лакей помог ему надеть плащ.

— Что-что, но сегодня мне не хотелось вас злить, — сказала она, провожая его.

Жюль надевал перчатки.

— Сегодня вечером, — спокойно ответил он, — вы говорили в соответствии с чувством своей правоты. За это я вас уважаю.

Вивиан была так удивлена, что не смогла ничего ответить. Не сказав больше ни слова, он взял шляпу, склонился над ее рукой и ушел.

Заговор с Лафайетом

Онорина де Шерси гостила у Мари-Клер де Биянкур в Сен-Жермене. Обе дамы расположились в салоне, пока в музыкальной комнате на первом этаже Луиза развлекала Вивиан и Виктора де Луни. Онорина провела приятный день, однако сейчас ей хотелось поднять вопрос, который мог огорчить ее подругу.

— Я хочу поговорить с тобой о Луизе. Ты знаешь, что я люблю ее так же, как Вивиан, так что ты сразу поймешь: я не собираюсь никого критиковать. — Не дождавшись ответа на такое вступление, Онорина продолжила: — Помнишь, как раз когда я вернулась в Париж, барон де Ронсей избрал Луизу объектом своих ухаживаний?

— Ну конечно! Ты еще тогда обратила на это мое внимание, и мы приняли это к сведению.

— Должна сказать, что с тех пор меня не покидает другое предчувствие. Ты самая заботливая мать, и можно было бы не опасаться за твою дочь. Месяц или два я не слышала, чтобы Луиза обмолвилась о нем хоть словом, но недавно на балу произошел случай, заставивший меня удивиться. Мы с тобой придерживаемся одинакового мнения о бароне, так что я должна рассказать тебе о том, что услышала.

В тот вечер я с раздражением заметила, что кто-то из гостей открыл дверь на балкон — весьма неразумный поступок в самом разгаре зимы. Слуги поблизости не оказалось, и я собралась сама закрыть эту дверь, но на балконе стояли два человека — Луиза и барон де Ронсей. Они меня не видели и говорили достаточно громко. Я не стала прятаться и подслушивать — мне противно такое поведение, — а просто вышла на балкон и предложила им вернуться в салон. Оба кивнули мне в знак приветствия: он с обычным самонадеянным выражением лица, а Луиза немного нервничала, бедняжка. Я не шпионила за ней, но слышала, о чем они говорили.

Мари-Клер заерзала на стуле и улыбнулась:

— Надеюсь, ничего важного?

Не смутившись, Онорина продолжила:

— Твоя дочь говорила: «С какой стати? Вы не очень обрадовались, увидев меня на Рю дю Фобур Сент-Оноре». Он ответил: «Кто-то из нас должен был проявить осторожность. Вам следует благодарить меня». Луиза сказала нечто в том смысле, что ее обманули, и я отчетливо услышала его ответ: «Как мог я позволить женщине, которую боготворю?..» Мари-Клер, мое появление помешало ему сказать, что он не позволил, но мы обе знаем, что месье де Ронсей делает лишь то, что доставляет ему удовольствие. Он живет на Рю дю Фобур Сент-Оноре. Разумеется, я ни на мгновение не допускаю, что она встречалась с ним в его апартаментах, но на той улице множество магазинов, где молодую женщину может подкараулить такой человек, как Ронсей, наловчившийся ставить подобные ловушки. Ты когда-либо позволяла Луизе ходить по магазинам только в сопровождении служанки?

— Нет, она всегда была вместе с Вивиан. Какой бессмысленный разговор ты мне передала!

— Но их голоса говорили гораздо о большей близости, какую мы с тобой вряд ли бы допустили между зрелым мужчиной и юной девушкой, даже если бы оба были помолвлены. — Мари-Клер взглянула на нее с прежней безмятежностью, но Онорина настаивала на своем: — Твой муж мог бы сделать вежливый намек Ронсею, ибо тот всегда идет на попятный, когда глава семейства проявляет характер.

Наконец Мари-Клер не выдержала и рассмеялась:

— Как схожи наши с тобой мысли! Когда Луиза сказала мне, что барон преследует ее, я предложила, чтобы отец сказал свое слово, но она возразила, что дела не столь серьезны и она сама справится с неловким ухажером. Я дала ей несколько советов, как отвадить его, за которые она меня поблагодарила. Не беспокойся, вспомни: он говорил с ней лишь об уважении, чести и обожании, хотя последнее, разумеется, сказано смело и я этого не одобряю. Поэтому я спокойна: он знает, что фамильярность между ним и моей дочерью исключена.

Но Онорину это не убедило, и Мари-Клер уже тише сказала:

— Мой дорогой друг, дело в том, что Луизу барон де Ронсей совсем не интересует! У нее возникла привязанность к другому человеку — в этом она призналась мне после того бала. Она умоляла меня никому не говорить об этом, но после твоих откровенных и добрых слов я чувствую, что хотя бы так смогу тебя отблагодарить. Она благоволит к Виктору де Луни.

Онорина оцепенела и без сил откинулась на спинку кресла.

— Думаю, что это тебя не расстроит, ведь граф все еще не дал согласия на его брак с Вивиан?

Онорина кивнула, уже жалея о том, что вообще затеяла этот сложный разговор. А ее подруга продолжала:

— К тому же я не убеждена, что сейчас можно говорить о большой разнице между бароном де Ронсеем и твоим племянником. Если бы он оказался опекуном Луизы, вряд ли я бы проявила такую терпимость, как ты, к его связям. Когда граф приехал в Париж, я считала его в высшей мере подходящей партией — у него отличная карьера, хорошее имя, состояние, к тому же он один из самых привлекательных мужчин в городе. Но пока его часто видят в обществе Джины Фарруччи, ни одна женщина благородного происхождения не станет знакомить его со своей дочерью. Ты говоришь мне, что он и не думает о браке. Я бы сказала — тем лучше!

Онорина побледнела перед таким натиском, затем оправилась и сказала:

— Надеюсь, эту связь вы с Луизой не обсуждали? Заверяю тебя, я оберегаю Вивиан, чтобы до нее даже шепот об этом не долетел.

— Нет. Разумеется, нет. К тому же Луиза сказала бы мне, если бы что-либо услышала об этом. Я с удовлетворением могу сказать, что как мать и дочь мы живем в полном согласии. Она рассказывает мне обо всем.

Луиза играла на арфе. В ожидании сегодняшнего визита она хорошо потренировалась на этом инструменте. Однако была явно задета, обнаружив, что почти в то же мгновение, когда она начала играть, Вивиан увела Виктора в противоположный конец музыкальной комнаты и вполголоса завела разговор, который с каждой минутой становился явно оживленнее. Луиза не могла ничего расслышать, но спустя время заподозрила, что они ссорятся, и, вздохнув с облегчением, полностью отдалась музыке.

— Виктор, почему ты мне ничего не сказал о Бомарше? Я никогда не оказывалась в столь глупом положении, это было просто ужасно!

— Для тебя было лучше ничего не знать об этих поставках.

— Ты хочешь сказать, что я не умею хранить секреты?

— Нет. Конечно, нет. Просто необходима строгая конспирация.

Она набросилась на него:

— Раз ты об этом знал, я делаю вывод, что ты связан с этими поставками. Каким образом?

— Я… доставил записку от Лафайета Калбу, когда тот находился на борту одного из кораблей Бомарше в Гавре. Ты не представляешь, как много денег из своего состояния маркиз тратит на это предприятие.

— Да, я начинаю думать, что ни о чем ничего не знаю. К тому же мне пришлось отказаться от возможности быть полезной мистеру Дину.

— Он говорил мне, что ты посоветовала ему больше не проводить встреч в каретном сарае. Почему?

Вивиан пожала плечами:

— Я чувствую, что поступаю неправильно, скрывая их от тети, поэтому и попросила его больше не приходить. — Она вздохнула. — Я решила: мне надо внести настоящий, весомый вклад в наше дело. Я продам часть своих драгоценностей, чтобы раздобыть деньги.

Виктор быстро пожал ее руку:

— Это слишком щедро. Стоит ли отказывать себе в средствах в нынешнем положении?

— Тебе хорошо говорить о моем положении. Жаль, что я не мужчина и не могу свободно решить, как строить свою жизнь. Я завидую волонтерам. Сколько их сейчас?

— Нас более десяти.

— Нас? — с трудом выдавила из себя Вивиан и с ужасом уставилась на него.

Он поторопился сказать:

— Да, я еду в Америку. Ты узнала об этом самой первой, поскольку я еще не сказал Лафайету, что принял его предложение. Ему придется ссудить деньги на наше путешествие — большинство из нас отправляются туда, не сказав своим семьям ни слова и не получив на то согласия. Конечно, потом я верну ему деньги с процентами.

— О боже, почему же я об этом не знала?

— Вивиан, я не сомневался, что ты поймешь, — в отличие от других женщин, ты вкладываешь в столь великие дела все свое сердце и ум. — Избегая ее горестного взгляда, он уныло продолжил: — И думать не хочется, что почувствует мама, когда получит мое прощальное письмо, но нельзя допустить, чтобы подобные соображения удерживали меня. Она согласилась с отцом, когда тот вместо того чтобы поступить в военное училище пытался уговорить меня изучать право. Оба расстроились, когда я отказался, но ты ведь знаешь меня — какой из меня студент? Так что родители вместе сделали все возможное, чтобы подготовить меня к праздной и бессмысленной жизни, а я этого терпеть не могу. По правде говоря, я отравляюсь в Америку, наверное, не столько ради славы, сколько ради того, чтобы заняться нужным делом. Я так и скажу им. Надеюсь, ты-то хотя бы понимаешь меня?

Девушка еле сдерживала дрожь.

— Не могу поверить этому! И ты вот просто так говоришь мне, что уезжаешь? Будто я приду в восторг, узнав, что, возможно, ты никогда не вернешься!

— Мы столько месяцев говорили об этом, строили планы, делились своими мечтами — я думал, что ты обрадуешься.

— Обрадуюсь! Чему мне радоваться? Доведенная до нищеты, лишенная собственного дома и подчиненная мужчине, которого всего лишь несколько месяцев назад я совершенно не знала! Когда ты уедешь, ручаюсь, мое положение изменится к худшему, ибо тогда я уже не смогу обратиться к тебе за помощью. Однажды ты обещал спасти меня. Теперь ты хочешь спасти континенталов. Они разбиты и живут лагерями в дикой местности и после поражения не могут подняться на ноги. Их вот-вот совсем раздавят. Думаешь, Лафайет со своей кучкой волонтеров сможет спасти их?

— Странно слышать от тебя такие слова! Они воюют за свободу. Я думал, ты знаешь, почему я больше всего хочу сражаться рядом с ними. Почему ты сердишься?

— Я просто подавлена и обижена. Меня не утешают разговоры о том, что я не такая, как другие женщины. Могу сказать тебе, что я ничем не отличаюсь от них. Может, твои чувства ко мне изменились и ты делаешь вид, будто и я к тебе равнодушна?

— Боже, и это все? — Виктор снова взял ее руку. — Конечно, мне будет не хватать тебя. Больно даже представить это, тем более если ты считаешь, будто я тебя бросаю. Конечно, я хочу, чтобы мы были вместе. О, если бы ты тоже могла поехать в Америку! Вивиан, я еду один, но это означает, что нас с тобой разделит лишь расстояние; во всем остальном мы останемся прежними. Ты самое близкое мне существо в мире, какие бы преграды временно ни возникли между нами.

Девушка убрала свою руку и на мгновение задумалась, затем сдержанно сказала:

— В своих мечтах о свободе мы были столь похожи, что я по ошибке приняла тебя за своего партнера, за вторую половину души, которая сражалась за правое дело и пыталась возвыситься над мелочами нашей жизни. Но все это время ты думал обо мне гораздо меньше, чем я о тебе, ибо огорошил меня этой новостью, хорошо все подготовив и ничего не сказав мне до сегодняшнего дня. И ты смотришь на нашу разлуку без малейшего сожаления! — Она взглянула ему прямо в глаза. — Не стану упрекать тебя за то, что ты отправляешься в Америку, поскольку понимаю твое стремление и разделяю его.

Виктор прижал пальцы к вискам.

— Не говори со мной так, ты меня с ума сведешь. Как я могу причинять тебе боль? — Затем дрожащими губами добавил: — Я не поеду, если это сделает тебя несчастной. Участие в войне станет для меня адом, если я ради этого пожертвую твоим счастьем. Я не могу обойтись без поддержки той, кто для меня в этом мире значит больше всего.

Глаза Вивиан наполнились слезами.

— Я веду себя неблагородно, но я этого не хотела. Мне просто очень будет не хватать тебя!

— А мне — тебя. Я буду тосковать по нашим беседам, во время которых мы всегда были откровенны друг с другом. Я не смогу ни к кому испытывать таких чувств, как к тебе.

В изнеможении девушка опустилась на диван, и он сел рядом с ней. Оба знали, что критический момент прошел — она разрешила ему уехать. Он не мог измерить глубину своей радости и страха, предвкушая грядущие приключения, а она не представляла всю меру ожидавшего ее горя.

Виктор нежно сказал:

— Я и не представлял, как сильно ты ненавидишь графа. Думал, ты разглядела его положительные качества. Они не бросаются в глаза, но они у него есть. Он ведь только просил нас подождать. Разве ты не можешь согласиться с этим и дать мне время на то, что я обязательно должен сделать? — Охваченный неожиданным приливом чувств, он порывисто шепнул: — Пожалуйста, скажи, что ты все еще принадлежишь мне!

Вивиан прошептала в ответ:

— Да, Виктор, я принадлежу тебе.

В конце марта маркиз де Лафайет прибыл в Лондон. В его планы входило оставаться в английской столице до того, как от барона де Калба придет сообщение, что судно готово и можно отправляться в путь. Тогда он скажет, что его на короткое время отзывают домой по семейным обстоятельствам. Он вернется во Францию и тут же поднимется на борт корабля. В Париже никто не станет искать его, а в Лондоне со дня на день будут ждать его возвращения, не догадываясь, что он скоро возьмет на себя обязательство, которое навсегда лишит маркиза Мари-Жозефа Лафайета возможности ступить на английскую землю.

Из Лондона через надежного курьера он отправлял письма графу де Мирандола. В одном из них говорилось:

«Вы любезно спрашиваете, можно ли мне чем-нибудь помочь. Если Вы распространите достоверные слухи о моих шагах, это окажет мне большую услугу, ибо в Париже и других местах исчезнут подозрения. Ваш послужной список и связи с Америкой таковы, что все сказанное Вами на сей счет воспринимается серьезно. Если Вы намекнете, что меня отговорили от опрометчивых планов, Вам поверят, а мне станет легче дышать.

Больше я Вас ни о чем не прошу, зная, как щедро Вы уже поддержали наше дело. Мне в голову часто приходит мысль, как здорово было бы, если бы Вы отправились вместе с бароном де Калбом и другими храбрыми ребятами, которые примут участие в нашем предприятии. Нет никого, чьему опыту я доверяю так, как Вашему».

В это время Вивиан решила, что может оказаться полезной мадам де Лафайет, которая не поехала вместе с мужем в Лондон. Теперь, когда разные слухи о его проамериканской деятельности немного поутихли, Онорина де Шерси согласилась с племянницей, что вряд ли разгорится скандал, если та снова начнет бывать в доме д’Айенов.

Днем Вивиан часто составляла компанию маркизе и играла с маленькой Генриеттой, в которой мать души не чаяла. Однако Вивиан становилось неловко, когда Адриенна де Лафайет говорила о своем муже, ведь ей ничего не сказали о его последних планах. Маркиза была обеспокоена визитом мужа в Лондон, но как могла скрывала свои страхи. Вивиан не знала, действительно ли тот еще в Англии. Грузовые корабли с оружием регулярно отплывали из Голландии в Северную Америку, и ей пришло в голову, что маркизу легче подняться на борт корабля в Голландии, нежели во Франции. Она очень хотела, чтобы он уже находился в открытом море, ведь в таком случае Виктор не сможет сам отправиться в Америку.

Однако вскоре за ужином они перекинулись несколькими словами, и Виктор сообщил ей, что отплытие из Бордо не отменено.

Она вздохнула:

— Что ж, по крайней мере, это означает, что я смогу передать маркизу деньги. Когда я вчера разговаривала с мадам де Лафайет, мне стало больно от негодования и жалости к ее судьбе и к судьбе большинства женщин. Она может лишь ждать и надеяться. Виктор, но я должна действовать!

— Ты чудо! Уверен, в Париже не найти женщины, равной тебе по силе духа. Мне жаль, что мы скоро должны расстаться. Я получил известие от Лафайета из Лондона. Он посещает шикарные вечеринки и еще более шикарные балы, и усыпленные англичане думают, что его волнуют лишь прелестные ножки. Когда маркиз вернется во Францию, я смогу присоединиться к нему. — Виктор с тревогой посмотрел на Вивиан. — Если ты так хочешь расстаться со своими деньгами, я, наверно, сам смогу передать их Лафайету. Но ты должна подумать о своем благополучии. Без денег твое положение под властью опекуна станет еще тяжелее. Больше, чем деньги, Америке сейчас нужны верные солдаты — если бы я так не считал, то не рвался бы туда. Будь ты мужчиной, то могла бы попрощаться с Парижем и встать рядом со мной! Но гораздо важнее, что ты будешь вселять храбрость в таких мужчин, как я. Ты уже многое сделала для нас!

Но Вивиан не утешили эти слова.

Мысли Бенджамина Франклина тоже были заняты маркизом де Лафайетом. Однажды он сказал Жюлю:

— Как и вы, я считаю, что ваш юный друг поступит неосторожно, если встретится со мной до отъезда в Америку, к тому же я не уверен, что он принесет там пользу. Я стараюсь приблизить тот день, когда Франция и Соединенные Штаты станут союзниками, а для этого надо сделать так, чтобы при дворе на нас смотрели более благосклонно.

Жюль согласно кивнул:

— По крайней мере, новости из Штатов обнадеживают. Успехи у Трентона и Принстона и великий переход Вашингтона через Делавэр, чтобы защитить Филадельфию, склонили международное общественное мнение в пользу армии патриотов.

— Поэтому мне бы не хотелось вызвать недовольство у его величества Георга III какой-нибудь оплошностью. Трудно предсказать, как он отреагирует на отъезд маркиза. Помните, какова была реакция, когда его шурин и молодой Сегюр открыто обратились к правительству за разрешением отплыть в Америку?

— Канцлер Морена ответил отказом — он был обязан так поступить.

— Мы писали маркизу, дабы отговорить его от такого рода поступков, но он не послушался и убедил Сайласа Дина в том, что обязан привести свой план в действие.

— Вы с тех пор переписываетесь с ним?

— Только косвенно через нашего секретаря мистера Кармайкла. Каждый день меня так и подмывает отправить ему решительный совет остаться дома. — Франклин подался вперед и посмотрел на Жюля поверх очков: — Вы лучше, чем я, знаете, как поведет себя ваш король, когда узнает, что отпрыск столь знаменитой семьи позволил себе пренебречь его запретом выступить на нашей стороне. И вы можете себе представить, сколько гнева выльется на нас за то, что из французского аристократа мы сделали запятнанного кровью бунтаря! Что вы думаете об этом?

Жюль, помедлив, ответил:

— Извините меня, Бен, но я не могу обсуждать Лафайета. Я введу вас в заблуждение, если рискну предсказать реакцию двора. Я поступлю несправедливо, если стану чинить препятствия маркизу. Когда-то нам обоим было по девятнадцать лет, и мы любили свободу. Тогда у нас было одно преимущество — свобода ошибаться, и, Бог свидетель, я этим воспользовался! Какими бы ни оказались последствия, пусть этот парень сам несет за них ответственность.

Помолчав, Франклин деликатно перешел к другой теме:

— Как поживает ваша восхитительная племянница? В последнее время я редко вижу ее.

— Думаю, дела у нее идут хорошо.

— Я всегда буду благодарен ей за помощь, которую она оказала Дину. Поскольку ваша племянница «всего лишь женщина», она не вызывает никаких подозрений у англичан. Откуда шпионам знать, как умело способны действовать женщины. Она идеальный курьер, и я доверяю ей в той же мере, что и вы. И, конечно, мне приятно бывать в ее очаровательном обществе.

Жюль улыбнулся и сам тоже ловко сменил тему.

Это произошло в апреле. Все началось посреди ночи, когда Вивиан вернулась с ужина у Вовентенов. Она отпустила служанку и сидела в кровати с книгой в руках, когда задребезжали стекла в окне. Было похоже на то, что это стучал град, но ведь по пути домой она не заметила на освещенном луной небе никаких туч, предвещавших дурную погоду. Но вот стекла вновь снова задребезжали, и она догадалась: кто-то бросал гравием в ее окно. На мгновение глупый испуг приковал ее к постели, но потом она отбросила одеяло, подошла к окну и отодвинула штору.

Окно ее спальни выходило на каретный двор. Внизу виднелся силуэт молодого человека. Она открыла створку и громким шепотом спросила:

— Виктор! Что стряслось?

— Спустись вниз. Пожалуйста, быстрее, у меня нет времени.

Вивиан задержалась лишь для того, чтобы набросить на себя халат; затем, босая, со свечой в руке, осторожно спустилась по лестнице, скользнула по задним коридорам к кухне и через боковую дверь вышла в каретный двор. Она никогда не видела Виктора таким расстроенным: между бровями пролегла глубокая морщина, а лицо казалось застывшим, будто ему было трудно сдерживать свои чувства. Она коснулась его руки:

— Быстро в сарай, пока нас никто не видит.

Оставив ворота открытыми, чтобы через них проникал лунный свет, Вивиан поставила свечу на полку.

— Что случилось? — повторила она свой вопрос.

— Лафайет вернулся. Он в Шайо и уезжает утром в Бордо, чтобы сесть на корабль вместе с Калбом и другими. Их успех всецело зависит от секретности и скорости, он даже с женой не попрощался. Но я должен был повидаться с тобой.

Она прижалась к его груди.

— Теперь, когда все началось, я не могу поверить в это. — От неожиданности у нее голова пошла кругом. — Жаль, что у меня при себе нет денег, я могла бы передать их тебе.

Виктор покачал головой:

— Ах, Вивиан, я не еду в Бордо. Я только что получил известие от отца: серьезно заболела мама. На прошлой неделе она простудилась, и болезнь задела легкие. Я так боюсь за нее, что не способен думать ни о чем другом. Конечно же, я еду в Луни.

— Виктор, любимый, как это ужасно!

— Я так часто воображал, что перед отплытием приду сюда взглянуть на твое милое лицо и попросить твоего благословения! А у меня сердце разрывается от неизвестности. Это самый плохой день в моей жизни.

Она крепко обняла юношу за плечи.

— Ты должен ехать к ней поскорее. Жизнь — странная вещь: мы готовы проявить храбрость, но когда в ней возникает потребность, нам мешают неожиданные обстоятельства. Я буду думать о тебе. Все время.

Она улыбнулась, а он хрипло сказал:

— Я поклялся себе, что получу от тебя еще один поцелуй в тот день, когда буду уезжать.

Вивиан, приоткрыв рот, не стала возражать. Виктор тут же поцеловал ее, и на его глаза навернулись слезы.

— Через боковые ворота — так безопаснее!

Луна на миг осветила их: оба стояли с бледными лицами, глядя друг на друга. Вскоре он бегом свернул за угол, где на Рю Жакоб его ждал экипаж.

Следующие дни стали кошмаром. Большую часть времени Вивиан проводила с мадам де Лафайет. После долгой и тщательной подготовки всего мероприятия маркиз с поразительным отсутствием здравого смысла смазал последнюю часть. Он посчитал, что опасно и неуместно прощаться со своей женой, но очень постарался подробно изложить свои планы в письме зятю. Его послание оказалось в руках герцога де Ноай д’Айена еще до того, как маркиз успел покинуть страну.

Вивиан поразилась, как ее друг мог столь опрометчиво оставить подобное прощальное письмо. Если, конечно, он успеет без остановок на почтовом дилижансе добраться до Бордо за три дня, что нереально. Она не могла понять, почему Лафайет не дождался того момента, как взойдет на корабль, прежде чем отправить это письмо. Случилось так, что он приехал в Бордо, когда еще не были оформлены все необходимые корабельные документы.

Тем временем дом на Рю дю Фобур Сент-Оноре напоминал здание, оказавшееся в осадном положении. Причем каждую минуту о маркизе поступали новые сообщения. Вивиан, наблюдая за тем, как Адриенна, страдая, старается сохранять достоинство, с чувством говорила Луизе: «Все знают гораздо больше, чем ей сообщается!»

Скандал в Париже и Версале в конце концов достиг такого накала, что юные заговорщики, которые еще оставались в столице, возложили на виконта де Куаньи обязанность связаться с их другом. Куаньи помчался в Бордо предупредить Лафайета и посоветовал ему отплыть до того, как король приведет в действие тайный указ. Корабль «Виктуар» наконец-то поднял паруса.

Однажды днем Луиза пришла к Вивиан в гости, и той удалось отвести душу, поскольку Лафайет стал в Париже единственным предметом разговора.

— Нам точно известно, что «Виктуар» отчалил, но, боюсь, этим все не закончится, — сказала Вивиан. — Доверенные люди короля отправились на юг, чтобы задержать корабль, как только тот войдет в какой-нибудь испанский порт.

— Захватывающее событие! — воскликнула Луиза. — Никто сегодня не знает, поддерживать или проклинать американскую войну. Мне она никогда по-настоящему не нравилась — уж слишком эта война непредсказуема. Однако на днях мадемуазель де Жисор нарядилась по последней моде, и когда я спросила ее, не слишком ли это смело, она ответила, что вся суть заключается в «независимости»! — Она пристально взглянула на Вивиан. — В салонах то и дело звучат имена тех, кто уехал добровольцами: Валфорт, Файоль, дю Бюиссон, ла Коломб… и десятки других. Успокой же меня: В. де Л. действительно находится в кругу своей семьи? И как дела у его матери?

Вивиан улыбнулась:

— Он будет тронут твоим вниманием. Тетя получила известие, что здоровью мадам де Луни ничто не угрожает.

— Слава богу! У меня появилась мысль: можно мне в следующий раз навестить мадам де Лафайет вместе с тобой? Я ее так люблю и не сомневаюсь, что ей нужна поддержка.

— Разумеется, — вздохнула Вивиан. — Она действительно вызывает у меня сочувствие и восхищение. Она ведь ждет второго ребенка. Я бы так не смогла. Когда я выйду замуж, то обязательно буду жить рядом с мужем, где бы мы ни были и какая бы опасность нам ни грозила. На других условиях я не стану выходить замуж.

Скандал вокруг Лафайета привел Онорину де Шерси в смятение. Ей снова хотелось запретить Вивиан посещать маркизу, но она боялась нарваться на неприятный разговор. Она не стала искать помощи у графа де Мирандолы, который почти два месяца не появлялся у нее и явно стоял твердо на стороне волонтеров, отправившихся в Америку воевать за независимость английских колоний.

Онорина занималась делами, как будто ничего не происходит, и пыталась устроить так, чтобы Вивиан представили ко двору. Однако, к ее изумлению, племянница не имела никакого желания появляться в Версале.

— Я не могу в это поверить после всех трудов, каких мне это стоило! Герцогиня де Бриссак будет смертельно оскорблена: она лично хотела пригласить тебя. Это неслыханное дело.

— Мадам, вы знаете, я не собираюсь делать реверансы, чтобы пробраться при дворе, особенно в такое время.

— Это смешно. Многие влиятельные люди, кого ты знаешь, часто бывают в Версале. Твой ненадежный друг, маркиз де Лафайет, проводил там половину своего времени, когда был в Париже, как и его друзья. Мне жаль, но я нахожу твое поведение нелепым.

Вивиан покачала головой:

— Они молодые аристократы. От них ожидают, чтобы они проявляли интерес к делам Франции, высказывали свои мысли в резиденции монарха, ибо однажды будут управлять страной. Несмотря на молодость, они все же способны оказывать влияние при дворе. Но ни одна женщина, включая королеву, не имеет там права голоса. Самое большое, на что мы можем надеяться, — служить украшением, поэтому мне нечего там делать.

Этот разговор происходил в будуаре Вивиан, пока она собиралась к мадам де Лафайет. Онорина расстроилась и, чтобы снять раздражение, начала переставлять безделушки на высоком комоде у окна. Взяв в руки шкатулку с драгоценностями, она взглянула на золотую цепочку, которую служанка застегивала на шее Вивиан, и сказала:

— Эта цепочка слишком тонка. Может, надеть итальянскую? — Она открыла шкатулку и ахнула, увидев, что та наполовину пуста.

Вивиан быстро повернулась к тете:

— Мадам…

Но не успела договорить. Онорина уже открыла вторую шкатулку, в которой не оказалось ничего, кроме серебряной цепочки и янтарного креста, и резко спросила:

— Где драгоценности?

Вивиан смутилась, и служанка, тут же отошедшая от туалетного столика, тоже почувствовала себя неловко.

— Матильда, можешь идти. Не волнуйся, — тихо сказала Вивиан.

Онорина не стала терять времени, когда осталась наедине с племянницей:

— Она, видно, знает, что эти вещи пропали. Мне что, позвать слуг?

— Не надо, мадам, умоляю вас. Ничего не украдено. Матильда смутилась лишь потому, что не одобряет того, как я распорядилась украшениями.

Онорина села.

— Ты одолжила их кому-то? Только не говори мне…

— Я их продала.

— Можно узнать, по какой причине? У тебя какие-то проблемы? Если так, думаю, ты могла бы посоветоваться со мной, прежде чем прибегать к столь крайним мерам.

Вивиан вспылила:

— Боже милостивый, тетя, вы самая щедрая хозяйка в мире! Пожалуйста, только не подумайте…

— Тогда что могло побудить тебя выбросить вот таким образом часть своего наследства? Ты ведь получаешь карманные деньги, если их не хватает, можешь попросить у своего опекуна.

Вивиан зло рассмеялась:

— Неужели вы думаете, что я стану унижаться, чтобы вымолить у него хоть одно су? Прошу вас, не вмешивайте его в это.

— Не думаю, что мне это удастся. — Онорина покачала головой. — Некоторые из этих драгоценностей составляли часть наследства Шерси. — Она встала. — Можно спросить, почему все-таки ты их продала?

Девушка села лицом к зеркалу и ответила:

— Чтобы обеспечить себя небольшим капиталом.

— Для чего?

Вивиан побледнела, но промолчала.

Чтобы сдержаться от новой бесполезной вспышки гнева, Онорина направилась в библиотеку — написать записку графу де Мирандола.

Вскоре Матильда вернулась, чтобы помочь Вивиан одеться. В руке она держала конверт, который ей передал конюх Эдуард, выступавший в роли посредника между влюбленными. Вивиан сломала сургучную печать и вскрыла конверт:

«Дорогая Вивиан,

сегодня я покидаю Луни вместе со слугой, который передаст для тебя это письмо. Слава богу, кризис миновал, и мама поправляется. Родители уверены, что я еду в Париж, но я все-таки направляюсь в Бордо.

Лафайет там. Несколько дней назад его корабль зашел в испанский порт Лос-Пасахес, где его ждал шквал негодующих писем от членов семьи и королевский запрет появляться в Марселе. В нем предписывается, чтобы маркиз присоединился к тестю и графине Тесе и отправился в Италию. Похоже, король недостаточно зол, чтобы строго наказывать маркиза, однако не желает видеть его в Париже. Как бы то ни было, мой друг вернулся в Бордо, где остановился у месье де Фюмеля, военного командира. Остальные добровольцы ждут в Лос-Пасахесе вместе с Калбом.

Я еду к Лафайету и уговорю его не обращать внимания на королевский запрет. Половина Версаля уже тайно восхищается им, а остальные забудут об этом предприятии к тому времени, когда он достигнет Филадельфии. Мне легче удастся связаться с ним, не настораживая власти, ибо он живет на широкую ногу в гостином дворе «Красная Шапочка». Из уважения к своим родителям я не стану путешествовать или поступать на военную службу под своим именем. Я буду Виктором Жакобом, чтобы каждый раз, слыша это имя, вспоминать улицу, где осталось мое сердце. Мы должны отправиться в путь до того, как король прикажет арестовать Лафайета. Мы не имеем права сдаваться.

Жаль, что я не могу обнять тебя еще раз!

Твой навеки. Виктор».

Когда в то утро прибыл ее опекун, Вивиан мысленно приготовилась к встрече с ним. Но едва Жюль вошел в комнату, все тщательно продуманные аргументы вылетели из головы, ибо он был холоден и весьма сдержан.

После вежливых приветственных слов он обратился к Онорине:

— Пожалуйста, оставь нас на несколько минут наедине с мадемуазель де Шерси.

Спустя мгновение они остались одни.

— Ваша тетя с обычным для нее тактом пригласила меня на ужин, но поскольку целью этого приглашения является предоставить нам возможность поговорить, сделаем это сейчас. Не хотите присесть?

— Нет, месье.

— Тогда перейдем к делу. Вы продали некоторые драгоценности, чтобы получить деньги. Как ваш опекун я обязан спросить, нужно ли вам больше денег на мелкие расходы? Второй вопрос — какие драгоценности вы продали?

Его голос звучал спокойно и беспристрастно, и ей удалось ответить так же:

— Ответ на первый вопрос — нет, спасибо. Что же касается второго, раз тетя рассказала вам все, вы, конечно же, знаете, какие драгоценности я продала.

— Вы полагаете, она рылась в ваших вещах, чтобы выяснить, чего нет? Она дала мне список того, что ей удалось запомнить…

— Список?

— В нем значилось несколько предметов, относящихся к наследству Шерси. К счастью, это не очень крупные вещи: две пары гранатовых серег, золотые браслеты, довольно некрасивое ожерелье, которое я видел на вашей бабушке всего один раз, — я даже не помню, какие в нем были камни.

— Сардоникс. — У нее появилось дурное предчувствие. — Почти все драгоценности, кроме тех, которые я купила сама, были завещаны мне матерью.

Жюль прошелся по комнате до камина и обратно, глядя в пол.

— Вы любите говорить о фамильной собственности — жаль, что у вас не совсем четкое представление о ней. Некоторые драгоценности были вам завещаны, но остальные достались вам потому, что вы член семейства Шерси и имеете право носить их. Но только до тех пор, пока вы или другой наследник холосты: после вступления в брак любого из них эти вещи возвращаются на место — их будет носить хозяйка Мирандолы.

— Мне никто не говорил этого. Теперь понятно: у меня ничего нет, ибо по-настоящему не принадлежит мне. В любой момент все ловко становится вашим. Удивляюсь, как это вы не попросили меня предъявить все мое имущество до того, как я уехала из Мирандолы, чтобы вы могли аккуратно наклеить этикетку на каждый предмет, — дерзко ответила Вивиан.

Жюль нахмурился:

— Никто не давал вам права так говорить. Я лишь терпеливо объясняю вам, что вы владели некоторыми предметами по доверенности. Боюсь, что вы злоупотребили этим доверием. Неумышленно, разумеется. Будьте любезны сказать мне: какие украшения были проданы?

Он говорил с терпением и снисхождением, но именно это вывело Вивиан из себя.

— Вы понимаете наше фамильное наследство так, что женщины не имеют к нему почти никакого отношения, верно? И что я не должна рассматривать драгоценности матери как подарок. Значит, у меня нет никаких прав на то, что она желала передать мне, и я не могу ни оставить это себе, ни продать по собственному выбору. Согласно такому определению я становлюсь всего лишь пешкой в мужской игре.

Она пыталась овладеть своим голосом, но он все равно предательски дрожал.

Жюль резко возразил:

— Это полная чепуха. Суть дела — вы можете в любое время ознакомиться с документами и убедиться в этом — заключается в том, что вы продали несколько украшений, являющихся собственностью Мирандолы. Будьте добры назвать мне эти предметы, пока еще не поздно вернуть их.

— Они принадлежали моей матери. Если бы она была здесь, вы тоже пытались бы отнять их у нее?

Он отступил на шаг:

— Как вы смеете? Это, в конце концов, невыносимо!

Вивиан чувствовала себя так, будто переступила некую грань, но злость обуревала ее.

— Понятия не имею, сколько моей личной собственности вы считаете своей! Я скажу вам, что продала, затем, если пожелаете, сможете предъявлять претензии. Помимо тех предметов, которые вы назвали, проданы два бриллиантовых браслета, золотое ожерелье с изумрудами, серьги и несколько колец.

Он смотрел в камин, но при этих словах поднял голову. Его лицо побледнело, а глаза горели так, что ей стало не по себе.

— Опишите кольца.

— Топаз, изумруд. Самое большое — сапфир.

— И вы способны вот так стоять и говорить мне, что продали их! И я должен поверить, будто вы не понимали, что делаете?

— Месье, я прекрасно понимаю, что делаю: у меня своя жизнь, и я вправе распоряжаться ею, не советуясь с вами. И вынуждена просить вас, чтобы вы в это не вмешивались.

— Я стану вмешиваться всякий раз, когда того потребует мой долг. И меня не собьют с толку ваши смехотворные попытки изобразить из себя мученицу. — Жюль посмотрел на нее так, будто только что узнал горькую правду. — Теперь я понимаю: даже мои самые безобидные замечания за прошедшие несколько месяцев вы искажали, с тем чтобы они могли вписаться в вашу личную драму. Вы убеждены, что стали жертвой преследования. Мадемуазель, думайте что угодно, впредь я не хочу иметь с вами никаких отношений. — Он приблизился к племяннице, и она невольно съежилась под его взглядом, но он лишь тихо спросил: — Назовите имя ювелира, если вам угодно.

Отчаянно желая избавиться от него, она тут же ответила:

— Я продала их Лефевру на Пляс де Виктория.

Он поклонился и, остановившись у двери, сказал:

— Я появлюсь лишь тогда, когда того будет требовать мой долг. В других случаях во всех своих делах не забывайте советоваться иногда с мадам де Шерси…

Вивиан побежала наверх, будто сам демон гнался за ней, бросилась в свою комнату и захлопнула дверь. Мгновение она стояла, прижавшись к ней спиной и закрыв глаза, затем подошла к большому зеркалу, стоявшему у постели. На нее смотрела молодая женщина с безумными глазами, в которых блестели злые слезы. Она смахнула их и сказала зеркалу:

— Он невыносим. Я больше не могу терпеть эту тиранию!

Сжав губы и сложив руки на груди, Вивиан думала, что предпринять; и наконец воскликнула:

— Виктор, я решилась! Мы поженимся в Бордо — и вместе уедем в Америку.

Побег

Вечером следующего дня Онорина де Шерси отправилась к своему племяннику на Рю Ришелье и, когда ей сообщили, что он дома, попросила доложить о себе. Удивленный этим визитом, Жюль быстро вошел в гостиную и тут же поздоровался с ней. Не дав ему заговорить, она сообщила печальную новость:

— Твоя племянница исчезла.

— Что ты имеешь в виду?

— Сегодня утром Вивиан вместе со служанкой уехала в экипаже еще до того, как я встала. Когда я узнала об этом, то подумала, что она из вредности захотела без моего разрешения отправиться к маркизе де Лафайет. Я и представить себе не могла… Однако она не вернулась к ужину, и я начала беспокоиться. Я навела справки, но так и не узнала, что она сегодня к кому-то ездила в гости.

Жюль нетерпеливо пожал плечами:

— Продолжай. Где ты нашла ее? Что она сделала, переехала к Биянкурам?

— О боже, она сбежала!

Он побелел.

— Луни! Я убью этого маленького…

— Погоди, послушай. Я только что была у Биянкуров. Мы начали строить самые мрачные предположения, и тут Луиза вдруг уронила на пол какое-то письмо. Что-то заставило меня заинтересоваться им. Она отказалась отвечать, затем расплакалась и сказала, что скорее умрет, нежели нарушит слово, данное подруге. Я быстро справилась с положением, и вот это письмо. В нем о нас обоих сказано много нелестных слов.

Жюль взял конверт. Вот что писала Вивиан подруге:

«Луиза,

не проявляй эмоций, читая это письмо, если кто-то окажется поблизости, а прочитав, уничтожь его. Через три дня можешь передать моей тете его содержание, ибо к тому времени я вместе с мужем уже отплыву в Америку.

Я ни дня больше не могу терпеть тиранию своего опекуна. Вчера он обвинил меня в «преступлении» — я ограбила имение Шерси уже тем, что продала несколько драгоценностей, принадлежавших моей матери! Если бы я в ответ тоже стала кричать на него, то содрогаюсь при мысли, до чего он мог бы дойти, но я сохранила достоинство, выказывая свою ненависть ко всем его поступкам.

Я не говорила тебе, что продолжала переписываться с Виктором, после того как ты не стала передавать наши письма. Мы очень близки друг другу. Мы не могли допустить, чтобы нас разлучило это путешествие в Америку (да, он отплывает туда под именем месье Жакоба, и даже мой дядя, даже Франклин этого не знают). Я присоединюсь к нему и разделю его судьбу — мы поженимся в Бордо, отправимся в Испанию и взойдем на борт корабля Лафайета как муж и жена.

Я, как и Лафайет, отправлюсь на юг почтовым дилижансом, не останавливаясь ни днем, ни ночью. Эта часть моего путешествия требует больших расходов, но у меня достаточно денег. Я уговорила Матильду поехать со мной, хотя она испытывает ужас и ее никак нельзя заставить отплыть в Америку. Когда она вернется в Париж, скажи моей тете, что во всем виновата я, а не Матильда.

Я не оставила письмо тете и забрала свои письма с собой. Я не столь безрассудна, как маркиз! Нет сомнений, что они вместе с дядей спросят у тебя, куда я могла уехать. Храни мое письмо в секрете по меньшей мере три дня. Затем можешь сказать им, что я вышла замуж. Что касается тети, то я уже испытываю угрызения совести, но у меня нет иного выбора.

Помимо нее, я сожалею только об одном человеке, оставшемся в Париже, — это ты, моя самая дорогая подруга! Желаю тебе всех радостей и приключений, которые ждут меня. Жаль, что я не могу удержать слез. Я почти не вижу бумаги.

Прощай!

Вивиан».

Он быстро прочитал письмо, но остался спокоен. Онорина заметила:

— Подозреваю, что мадемуазель де Биянкур умышленно выронила его — она сама была бы не прочь привязать к себе месье де Луни.

— Я даже не предложил тебе сесть. Пожалуйста, устраивайся поудобнее, — сказал Жюль и позвал слугу, чтобы тот принес что-нибудь перекусить. Он никогда не пользовался звонком: весь мужской штат его слуг по-военному держался на расстоянии слышимости и с готовностью тут же выполнял поручения хозяина.

— Племянник, я пришла к тебе не в гости. Мы должны действовать — и немедленно!

Он сел напротив.

— Сначала — самое главное. Поскольку служанка тоже сбежала, твои слуги уж точно знают, что случилось. Можно надеяться, что они не станут болтать?

— Конечно! Я буду говорить всем знакомым, что Вивиан уехала к друзьям в провинцию.

— Мадам де Биянкур и эта кокетка, ее дочь, будут говорить то же самое?

— Безусловно!

— Слава богу, тогда репутация Вивиан не пострадает при условии, что о ее побеге не знают друзья Луни.

— Тут я ничего не могу сказать. Если они все задумали вместе, то почему не едут вместе? Я зла на мадемуазель де Биянкур. Я так и сказала ей: передавать их письма столь бесстыдным образом еще с сентября прошлого года! — Сложив ладони, Онорина начала легко постукивать себя по коленям. — Что за легкомыслие — девушке тайком бежать в Америку! Скандал, связанный с Лафайетом, не идет ни в какое сравнение с этим.

— Успокойся, она далеко не уедет.

— Но она ведь опередила нас на целый день!

— Тайный брак устроить не так-то просто. Даже если предположить, что жених не против, а одному Богу известно, согласен Луни или нет. Еще есть время, чтобы помешать этому. Мне придется найти ее, прежде чем она еще больше скомпрометирует себя. Остается только надеяться, что она сбежала скорее из ненависти ко мне, чем из любви к нему. Если дело обстоит иначе, имею ли я право вмешиваться? — задумчиво произнес Жюль.

— Боже милостивый, племянник, ты ведь не собираешься занудствовать в такой момент?

Когда граф поднял голову, его глаза были холодны, однако негодование Онорины заставило его действовать. Он подошел к столу, быстро начеркал и записку и поручил слуге отнести ее своему банкиру. Другому своему слуге велел подняться наверх и собрать вещи.

Сделав эти распоряжения, Жюль сказал:

— Только представить, что она едет одна без всякой защиты! Она надеется застать его в Бордо. А что, если он не знает, что она едет следом за ним, и направится дальше — в Лос-Пасахес?

— Где это?

— Это порт в Испании, там стоит корабль Лафайета. Почему она так поступает? Если бы я только знал ответ на этот вопрос!

Онорину на этот счет не мучили сомнения — она была уверена, что ее племянницей, как обычно, движут бунтарские страсти. Она не осознавала, насколько Вивиан противны ее нынешнее положение и ее опекун. Хотя, прочитав это откровенное и обидное письмо, поняла, что побег с любимым кажется девушке лучшим избавлением от всех невзгод.

Она вздохнула:

— Если бы это был брак по любви! Но между ними я не заметила ничего, кроме дружбы. Трудно поверить, что такое может случиться. Вивиан сошла с ума, если ведет себя так. Не расстраивайся, дорогой, она этого не заслуживает. Если бы она была сейчас здесь, то увидела бы озабоченность, какую способен проявить лишь родной отец.

— Роберт? Боже! — Жюль резко встал и начал расхаживать по комнате. — Я поеду на почтовом дилижансе, не останавливаясь в пути, — только так удастся настичь ее. Может, она столкнется с проблемами, и это задержит ее. Боже, — сказал он, стукнув кулаком по ладони, — как я могу желать ей такого? Нет, где бы она ни вышла в Бордо, я найду ее. Бог даст, я приеду раньше, чем она успеет встретиться с ним.

— Как по-твоему, мне тоже следует поехать?

— Глупости! Ты не выдержишь такого путешествия. — И он с отчаянием посмотрел на Онорину: — Но как мне уговорить ее вернуться? Она меня не послушается, а я ни за что не стану прибегать к силе.

— Я все-таки намерена последовать за тобой, но буду ехать медленнее, а ты будешь оставлять для меня сообщения в постоялых дворах. Когда ты найдешь Вивиан, попроси ее дождаться моего приезда, и я отвезу ее домой.

— А что, если мне придется гнаться за ней до самой Испании?

— Тогда пусть так и будет. Если понадобится, я поеду до Лос-Пасахеса. Там мы с ней разумно все обсудим и навсегда покончим с этим делом. — Онорина поднялась и впервые за вечер улыбнулась: — Я знала, что смогу положиться на тебя. Ты восстановил мое доверие — мы ее все равно найдем. — Жюль молча склонился над ее рукой, а когда снова выпрямился, она посмотрела ему в глаза и твердо сказала: — Пока ты будешь в пути, обещай мне не мучить себя. Твоей вины в этом нет.

— Извини, но я не согласен: если бы я с самого начала обращался с ней лучше, этого бы не произошло.

На пути в Бордо Вивиан поддерживала мысль лишь о том, что в его конце она найдет Виктора. Когда она увидит, что он стоит перед ней, держа ее руку в своей, то она сделает самый важный шаг в жизни — выйдет за него замуж и покинет Францию. Ее решение горело в глубине ее сознания, как неугасающий огонь: Тирания осталась позади, а впереди ждет Свобода.

Путешествие оказалось скучным и утомительным. Молодая женщина, путешествующая с одной служанкой, вызывала подозрения, ее обслуживали кое-как, а иногда слуги в постоялых дворах откровенно дерзили ей.

Некоторые из попутчиков, казалось, были готовы на разговор и сочувствие, но девушка не решилась заводить с ними беседу. В одном из постоялых дворов в Пуату, где, как ей говорили, можно будет остановиться, отдохнуть и перекусить, с ней случилось непредвиденное — почтовый дилижанс уехал без предупреждения, пока она находилась в комнате, и ей с Матильдой пришлось ждать несколько полных тревоги часов, пока удалось получить место в другом экипаже.

Снова оказавшись в пути, она вела себя подобно королеве. Так всегда поступала ее тетя, величаво входя в постоялый двор. Оставшаяся часть путешествия была более терпима, но Вивиан смертельно устала. Когда в Бордо ее отвезли в «Красную Шапочку», она едва держалась на ногах. Если бы хозяин постоялого двора не смог сразу дать ей комнату, она легла бы на грязную солому во дворе и отказалась бы сдвинуться с места.

Комната была сравнительно неплохо обставлена, выходила во двор, рядом с ней находилась крохотная столовая. Правда, здесь было холодно, несмотря на то что на улице светило яркое весеннее солнце, и Вивиан попросила растопить камин. Пока Матильда разбирала чемоданы, она заказала официанту обед и сразу задала главный для нее вопрос:

— Вы не скажете, маркиз де Лафайет все еще в городе?

Официант, маленький человек со слипшимися сальными локонами на голове, сверкнув круглыми, похожими на черную смородину глазами, ответил:

— Мадемуазель, насколько я слышал, он уехал вчера.

Сердце у нее упало.

— Мне говорили, что он здесь принимал своих друзей. Кто-нибудь из них остался?

— Нет, мадемуазель. Все они недавно покинули этот город. Последним уехал месье де Моруа, очень приятный и щедрый юный аристократ.

— А имя… Жакоб вам что-нибудь говорит?

— Разумеется — он уехал за день до месье де Моруа. Он остановился напротив, в «Золотом кресте», но большую часть времени провел здесь. Что же касается нашей кухни, мадемуазель, то вы найдете ее самой превосходной в Бордо. Извините меня, но я должен заняться вашим заказом.

Итак, она приехала слишком поздно! И не к кому обратиться, не с кем посоветоваться! Ей хотелось заплакать, но даже слезы требовали усилий. Попросив Матильду прекратить разбирать вещи, отменить обед и отправиться к себе, Вивиан бросилась на постель и усилием воли заставила себя забыться тревожным сном.

Однако на следующий день утраченные надежды чудесным образом воскресли. Когда бледные лучи утреннего солнца проникли через открытое окно, Вивиан уже успела пересчитать свои деньги, убедилась, что Матильда отдала вещи в стирку, и отправила ее поговорить со слугами постоялого двора, не знают ли те еще что-нибудь о Викторе. Она слишком хорошо знала своих родственников: стоит им только догадаться, что она сбежала, как они тут же отправятся следом за ней в Бордо. Она путешествовала под вымышленным именем, однако ни это обстоятельство, ни любая другая маскировка не собьют ее опекуна со следа.

Расспросы Матильды не оказались бесполезными. Она нашла горничную, которая еще больше, чем официант, была уверена в щедрости месье де Моруа и, видно, по более интимной причине. Эта самоуверенная девушка с удовольствием взяла у Вивиан монетку и охотно ответила на ее вопросы.

Гости Лафайета составляли прекрасную группу веселых молодых людей, которые обычно собирались в главной комнате на первом этаже, а затем обедали в отдельном помещении. Но тут из Парижа примчался месье де Моруа и сказал, что маркиз должен срочно уехать. Они совещались в комнате, прилегающей к коридору. Маркиз решил покинуть город в экипаже вместе с месье де Моруа и, отъехав на несколько лье, поменяться местами: месье де Моруа останется в экипаже под видом бывалого моряка, а маркиз переоденется и поедет под видом форейтора.

— Вот как! Они поехали на юг?

— Верно, мадемуазель.

— С ними был еще кто-нибудь?

— Нет, только они вдвоем. Остальные уехали по большой дороге. Думаю, вы знаете, куда они направились?

— Спасибо, у меня больше нет вопросов.

Вивиан узнала то, что хотела, — и настала пора действовать. Она проделала лишь полпути к своей цели, но доберется до нее еще быстрее, если будет думать, что опекун уже едет по ее следу.

В испанском порту Лос-Пасахес был полдень. Пронзительный ветер с Атлантического океана со свистом гулял по прилегавшим к воде улицам, сворачивал за угол, неся с собой запах смолы из доков и голоса грузчиков, выгружавших партию вина, прибывшего из Гаронны. В глубине города улицы были узкими, и звуки из дверей и створчатых окон выплывали на булыжные мостовые — слуги трещали, редкий голос затягивал песню. Вокруг колодцев на небольших площадях стояли группы людей, томные горожане разгуливали вдоль выставленных перед магазинами столиков; торговцы свежей рыбой наперебой предлагали свой товар. Солнце уже жарило вовсю. Приближалось время подумать о том, как скрыться внутри, отведать миску супа из мидий — фирменное блюдо в Лос-Пасахесе — и посплетничать, чтобы скоротать наступавший полдень.

Одной из самых привлекательных тем в последнее время стал корабль «Виктуар», ибо горожане знали, куда он направляется и с какой целью. Когда этот корабль прибыл, за него заплатили приличный фрахт, и, вопреки недовольству Франции, местные власти не стали ни задерживать его, ни чинить препятствий для капитана и его владельцев. Когда Лафайета отозвали во Францию, прибывшие вместе с ним люди сначала проживали в постоялых дворах рядом с доками, но вскоре представились как члены самых известных семейств. То обстоятельство, что они жили не под настоящими именами, а придумали себе новые, привлекало к ним еще больше внимания. Недовольные гримасы французского короля, находившегося далеко отсюда, не смогли нарушить спокойствия жителей Лос-Пасахеса — они приветствовали бесстрашных французов и восхищались их знатным, хотя и открыто не признаваемым происхождением и славной миссией. Ходили слухи, что маркиз не вернулся и капитан «Виктуара» пребывает в угрюмой нерешительности относительно того, можно ли отчаливать без него. Однако, судя по другим слухам, слуга одного из постоялых дворов наткнулся на рыжего форейтора, растянувшегося на соломе в конюшне, и тут же узнал его. Также поговаривали, что корабль отплывает на рассвете следующего дня, а сегодня под покровом ночи его трюмы пополнят запасами.

Днем молодая аристократка со служанкой вышли из почтовой кареты и заказали комнату в постоялом дворе. Карета задержалась в пути, и все пассажиры страшно устали, однако, к удивлению хозяина постоялого двора, девушка отдыхать не собиралась. Узнав о местопребывании некоего месье Жакоба, она тут же отправилась туда пешком вместе со служанкой в сопровождении конюха. В таверне «Галисия» она позвала хозяина и была готова к любому вопросу, кроме того, который услышала. Тот невольно воскликнул:

— Вы его жена?

— Нет, я его мать, — отрезала она. — Мне что, придется здесь ждать весь день?

Смутившись, хозяин сам провел девушку наверх и, едва осмелившись заглянуть в комнату, объявил о ее приходе. Он с почтительной расторопностью затворил дверь и поэтому не заметил выражение лица месье Жакоба, когда тот встал со стула у окна, повернулся и увидел, кто пришел. Молодой человек застыл на месте и не смог вымолвить ни слова, он был скован ужасом, который не смягчили никакие проявления нежности.

Не прошло и часа, как на постоялый двор явился другой гость — высокий темноволосый мужчина с таким выражением лица, будто он собирался кого-то убить. Он без остановок преодолел заключительный отрезок пути, видно, желая кого-то догнать, ибо очень быстро навел справки о пассажирах женского пола, явившихся сюда в почтовой карете. Волосы у него растрепались, одежда была покрыта грязью после езды по мокрой дороге. От усталости он охрип и даже не потрудился перекусить. Он отдал резкие распоряжения проследить за прибытием его багажа, затем отправился в «Галисию».

Хозяин этого популярного постоялого двора удивился, когда его снова спросили о месье Жакобе. Он ответил, что молодой человек проживает наверху со своей очаровательной женой, и прибывший гость от облегчения закрыл глаза, но когда снова открыл их, чтобы спросить, где находится эта комната, выражение его лица было совсем другим. В гневе он взбежал вверх по лестнице.

Когда Жюль распахнул дверь, Виктор стоял у камина, а его подопечная сидела в кресле. Луни казался разгневанным, а Вивиан была в слезах, но, увидев графа, оба побледнели. Она хотела сказать что-то, однако опекун велел ей выйти в соседнюю комнату. Она вздрогнула, но подчинилась. За дверью он увидел ее служанку, чуть ли не парализованную от страха.

Он повернулся к Виктору и резко спросил, женаты ли они. Виктор отрицательно покачал головой. Еще грубее Жюль потребовал ответить, стала ли она его любовницей, на что молодой человек сказал:

— Месье, за кого вы меня принимаете?

— Я принимаю вас за идиота, если вы считаете, что можете мне врать!

— Мне это очень обидно! Я всегда поступаю честно.

Это было уже слишком! Жюль спросил, что честного в тайной переписке Виктора с мадемуазель де Шерси и какими принципами он руководствовался, если тайком увел молодую женщину против воли семьи, к тому же подвергая риску ее жизнь. Он не только совершил вместе с ней тайный побег, но тащит ее через океан прямо на войну!

При этих словах хрупкое достоинство Виктора окончательно рухнуло.

— Месье, я вас понимаю. — Он вздохнул. — Мне больно говорить это, но я не знал, что мадемуазель де Шерси последует за мной. Клянусь, я сам в полном недоумении.

Жюль на мгновение задумался и спросил:

— Значит, ни один из ваших знакомых не знал, что она покинула Париж?

Виктор отрицательно покачал головой. Жюль решил не упоминать имени мадемуазель де Биянкур.

— А не могло случиться так, что она сама кому-то рассказала об этом?

— Нет, — с чувством ответил Виктор. — Мадемуазель де Шерси очень осторожная девушка.

— Значит, остается надежда, что вы не скомпрометировали ее в глазах общества.

Виктор был возмущен, но сумел взять себя в руки, пока Жюль продолжал:

— Как вы думаете, могла бы она заставить себя безрассудно броситься за вами вдогонку, если бы вы месяцами не вынашивали романтический заговор? Если бы вы в самом деле любили ее, мой юный друг, вы бы так и сказали ей и ее семье и взяли бы на себя обязательство подождать и в должное время получить от нее ответ. Но нет, ваши чувства не определились, и, вместо того чтобы честно признаться ей в этом, вы позволили своим замыслам вползти в болото, где вы оба и оказались.

Виктору не оставалось иного выбора, как принести графу свои извинения, что он и сделал честно и с достоинством. Гнев Жюля еще не улегся, но он понимал, что должен воспользоваться этим настроением юноши, и спокойно спросил:

— Вы любите ее? — После ужасного момента напряженного ожидания, пока Виктор хранил молчание, он сказал: — Говорите же, вы стоите не перед ней, а передо мной. Речь не идет об обидах, а о том, чтобы сказать правду. Испытываете ли вы страстные чувства к ней? Или нет?

Виктор отрицательно покачал головой. Граф вздохнул и встал. Лицо юноши выражало тревогу, но Жюль сказал ему, что удовлетворен, что разговор окончен и об этом не следует никому говорить ни слова. Мадемуазель проводят обратно в Париж, ее отсутствие объяснят тем, будто она навещала друзей в Мирандоле. Всякая переписка между ними должна быть прекращена.

Виктор нахмурился и решительно сказал:

— Месье, если вы собираетесь из-за меня наказать мадемуазель де Шерси, я считаю своим долгом остаться во Франции и быть рядом с ней на тот случай, если она решит обратиться ко мне за помощью.

Жюлю удалось скрыть гнев, который вызвали эти слова, чтобы ответить:

— Перестаньте! Я не тиран, каким ей хотелось бы изобразить меня. Я не стану упрекать ее, и она останется на попечении мадам де Шерси. Если вы напишете, когда будете за океаном, мадам де Шерси ответит вам. Вам также будет позволено наводить справки о делах моей племянницы. В ответ мы передадим вам ее послания.

Виктору явно не терпелось завершить этот разговор. Граф попросил его на час покинуть постоялый двор, чтобы можно было поговорить с мадемуазель де Шерси и решить, где она остановится до того времени, пока за ней не приедет тетя. Виктор хотел попрощаться с девушкой, но ее опекун отклонил эту просьбу. Они пожали друг другу руки, и Виктор удалился.

Настал самый трудный момент. Жюль подошел к двери комнаты. За ней царила тишина. Ему пришло в голову, что Вивиан, возможно, стоит, прижавшись ухом к двери. Но когда он постучал, ее шаги раздались из глубины комнаты — она была слишком горда, чтобы подслушивать.

С обычной строгостью указав племяннице на кресло, Жюль волновался из-за того, что ему предстояло сказать ей. Поведение Вивиан ставило его в неловкое положение и смущало. Она так упорствовала во всем, что даже не задумывалась о последствиях своих самых поразительных поступков. Даже в этой двусмысленной ситуации она не осознавала, как сильно навредила своей репутации. Он мог бы говорить без всякой жалости и представить ей всю тяжесть ее проступка. Он мог бы сделать ее объектом насмешек и позора в ее собственных глазах, но у него не хватало на это смелости.

Жюль заявил, что ее брак с Виктором невозможен и ей надлежит вернуться в Париж сразу же после того, как за ней приедет тетя. Вивиан тут же резко спросила, почему он решил разбить ее жизнь. Он не мог ранить ее и сказать, как неприятно был удивлен Виктор, когда девушка неожиданно явилась к нему. Вместо этого он заговорил о том, что произойдет, если им разрешат пожениться и уехать в Америку. Жизнь там полна опасностей, и в ней нет места героизму. Она ответила, что ей не страшны никакие страдания ради такого благородного дела.

Что ж, продолжал Жюль, она станет женой солдата, сражающегося в плохо обеспеченной армии, которая преследуется и находится в постоянном походе. Жить придется однообразно, без всяких удобств, и ей вряд ли удастся видеться с мужем. Для него она станет обузой и предметом тревог. Она будет еще одной иностранкой, лишним ртом, который надо кормить. Если она предпочтет остаться в каком-нибудь городке и ждать там до конца войны, то постоянно будет находиться в страхе за его жизнь, окруженная чужими людьми. Если ее так заботит благородное дело, то в Париже она может принести этому гораздо больше пользы, используя свое красноречие и энергию, чтобы привлечь к нему новых сторонников, помогая Дину набирать новых солдат, собирая средства. В этих делах она уже проявила свой талант, и это может принести пользу.

Вивиан спокойно слушала опекуна, но он не был уверен, что убедил ее. В конце он сказал:

— Перед вами стоит более трудный выбор, чем перед Лафайетом, Луни и другими молодыми людьми: когда они хотят сражаться, им остается лишь взять в руки меч. Возможно, вы не меньше их страстно желаете уехать в Америку, и я верю, что вы не менее храбры. Но вы женщина и не можете сражаться так, как они. Мадемуазель, вы должны сражаться по-своему. Просто следовать за ними бессмысленно. Вы меня понимаете?

Она задумалась на мгновение, затем нехотя кивнула в знак согласия. Жюль видел разочарование в ее глазах и удивился, почему она не плачет, поняв, что ее мечты рухнули.

Наконец Вивиан спросила:

— Как вы узнали, что я здесь?

Он рассказал, как Онорина заполучила ее письмо у Луизы де Биянкур, но умолчал о подозрениях относительно этой юной особы. В прежние дни племянница очень бы обеспокоилась подобным вмешательством в ее дела, однако теперь ее охватило чувство стыда, ибо при упоминании этого письма по щекам разлился румянец, и она молчала, опустив глаза. Он жалел и хотел утешить ее.

Вдруг она воскликнула:

— Я не могу позволить, чтобы вы плохо думали о Викторе! Я хотела, чтобы мы поженились и отправились в Америку, но когда я увидела его и он стал со мной так разговаривать… — Она умолкла, невольно застонала и добавила тихо: — Я вела себя очень глупо. Получается, он в последних письмах, радуясь, что уезжает, сказал гораздо больше, чем чувствовал. Я нравлюсь Виктору, но он не любит меня. Вы не должны думать, будто он пытался соблазнить меня. Эта ужасная ошибка произошла не по его вине.

— Вивиан, вопреки тому, что вы думаете обо мне, я хорошо узнал вас. Вами движут сильные чувства, и вы не можете скрывать их. Ваше отношение ко мне, например, столь прозрачно, что даже по тому, как вы покидаете комнату, я могу определить степень вашей враждебности ко мне в конкретный момент. — Она выглядела столь смущенной, что Жюль поспешил договорить: — Точно так же вы относитесь к другим. Извините, если ошибаюсь, но я до сих пор не заметил ни одного признака, который убедил бы меня в том, что вы влюблены в Виктора де Луни.

Дрожащим голосом она спросила:

— Почему вы мне это говорите?

— Вы обвинили меня в том, что я гублю вашу жизнь. Я пытаюсь доказать, что не отниму у вас ни грана счастья, запрещая вам отплыть в Америку. Но вы были бы правы, обидевшись на меня, если бы я встал на пути истинной страсти.

Девушка еще больше покраснела.

— Вы смеетесь надо мной, — прошептала она.

— Отнюдь нет! — Жюль опустил голову и, тщательно подбирая слова, попросил: — Скажите, что вы любите Виктора де Луни, и я сделаю все, чтобы загладить свою вину. А если не любите, мы тотчас же прекратим разговор на эту тему.

Она заставила его подождать некоторое время, затем ответила:

— Хорошо, я не люблю его. Но какое это имеет для вас значение?

— Я не допустил бы, чтобы вы вышли за человека, которого не любите.

Вивиан не верила своим ушам.

— Мало кто разделяет такую точку зрения. А как же браки по расчету, которые совершаются чуть ли не каждый день?

— Я принципиально против них.

Она все еще не могла поверить ему.

— Почему?

Жюлю хотелось встать и уйти, избавив племянницу от еще одного нравоучения, но на карту было поставлено ее будущее и счастье. Глядя поверх ее головы, он спокойно заговорил:

— Мадемуазель, до сих пор вы еще не познали, что такое любовь. Не мое дело объяснять вам, что значит любить, но в мою обязанность входит изложить свои взгляды. — Совершенно озадаченная, Вивиан опустилась в кресло, и он продолжил: — Пока любовь не войдет в вашу жизнь, вы не можете судить о ее силе или о том, насколько она затмевает все другие чувства и заботы. — Он вздрогнул, увидев ее полные испуга глаза. — Если бы вы были пустой барышней, этот разговор меж нами не состоялся бы, но вы за последнее время доказали силу воли и своих желаний. Для молодой женщины вашего темперамента вступить в брак без любви, а затем слишком поздно встретить ее стало бы настоящей пыткой. И эта пытка возросла бы десятикратно, если бы муж любил вас и был достоин вашего уважения — я ведь знаю, что у вас есть принципы и сильный характер, чтобы не изменять им.

Девушка ничего не сказала, только сидела с приоткрытым ртом — чувство страха сменилось удивлением.

Между тем Жюль продолжал, решив убедить ее:

— Мадемуазель, представьте, что однажды вам повстречается мужчина, которого вы могли бы полюбить всем сердцем. Представьте, что вы вот-вот готовы открыть свое сердце другому, испытать величайшее счастье, какое нам известно, и вдруг поймете, что вы преградили путь к нему своим легкомыслием и спешкой. Поверьте мне, тогда вы будете гораздо более несчастны, чем можете себе представить.

Для Вивиан это стало откровением. Она была потрясена. Никогда она не слушала своего опекуна с таким вниманием. А он торопился убедить ее в правоте своих слов:

— Я не могу допустить, чтобы с вами случилось такое несчастье. Вы должны ждать, наблюдать и понимать, что вас влечет к другим, а когда настоящая любовь постучится в ваше сердце, вы будете готовы к ней и выберете для себя самого лучшего партнера. Как вы можете смотреть на союз Жозефа и Адриенны де Лафайет и не замечать, что они являются идеальной парой? Как вы можете при всех своих стремлениях, всех ваших… качествах… отказать себе в возможности достичь такого же идеала?

На мгновение показалось, что их не разъединяют никакие преграды, а он почувствовал прилив восхищения ею. Вот она и подошла к концу мучительного путешествия, выбившись из сил: сначала ее отругал Луни, затем ее опекун, — она была обескуражена и обижена, но как же горели ее глаза! Она не выглядела такой трогательной с того дня, когда он впервые встретил ее в конюшне Мирандолы. Всем сердцем он жалел, что не может вернуться к тому мгновению и начать все сначала.

Когда Вивиан посмотрела на своего опекуна, в ее глазах светилась нежность.

— Я об этом никогда не задумывалась. Откуда я могла это знать?

— Поэтому я с самого начала был против вашего брака с Виктором де Луни.

— Я не знала, что имею для вас какое-то значение.

Еще мгновение — и Жюль сказал бы ей то, на что не имел права. Он встал и отошел к окну. Внизу послышались голоса — во дворе разговаривали несколько человек. Среди них был рыжеволосый, одетый проще, чем обычно, но тем не менее его легко можно было узнать.

Он повернулся и заметил, что Вивиан стоит рядом. Она коснулась его крепкой руки:

— Я обидела вас.

— Нет, моя дорогая.

— Но до сих пор я не хотела понимать вас.

Переправа

Было темно. Жюль все еще находился в «Галисии», где снял комнату, выходившую в тот же коридор, что и комната Виктора де Луни. Он отвел свою подопечную обратно на постоялый двор, сделал все возможное, чтобы ей было там уютно, и посоветовал не выходить до прибытия Онорины, которая позаботится о ней. Вивиан молча со всем согласилась, была смущена и хотела поскорее остаться одна. После совещания с Калбом и Лафайетом о предстоящем отплытии на следующий день он долго сидел, глядя на погружавшийся в сумерки двор, затем нехотя взял перо и начал писать письма. Своему мажордому и агенту в Париже, управляющему Мирандолой, Онорине.

В письме к тете Жюль кратко и ясно описал встречу с Вивиан, по возможности опуская ненужные подробности. Заключительные абзацы заняли больше времени.

«Так что с этим покончено, слава богу. Она может возвращаться в Париж и жить с тобой, как и прежде. Я очень признателен за твою доброту, и мои средства на содержание племянницы для тебя так же доступны, как и всегда. Я посылаю указания своему агенту, обращайся к нему за всем, что тебе потребуется.

Завтра я отплываю в Америку вместе с новобранцами и вернусь через несколько месяцев. Они слишком зелены и плохо подготовлены к такой экспедиции, хотя я никогда не скажу этого Лафайету, ибо он отличный парень и заслуживает того, чтобы руководить остальными. Во время плавания я не буду скупиться на советы в меру своих знаний и надеюсь помочь им, когда они обратятся к Конгрессу, ибо им понадобится не только идеализм, чтобы занять собственное место в великой борьбе.

Другая причина — Виктор де Луни. Лишь дружба с Лафайетом могла побудить его к этому необдуманному поступку, и я невольно вспоминаю наш разговор в Мирандоле, когда он впервые спросил меня об Америке и я не стал разочаровывать его. Он единственный сын, очень любим родителями, но обладает характером, который не годится для этой гнусной войны. Надеюсь, мне удастся взять его с собой, когда я буду возвращаться домой. Полагаю, Лафайет будет за то, чтобы стоять до конца.

Итак, мне удалось отговорить Вивиан от поездки в Америку, зато я отправляюсь туда сам. Если раньше она меня ненавидела, то теперь будет испытывать отвращение. Похоже, такова моя судьба — поступать правильно и заслуживать за это презрение. Но я убежден, что поступил справедливо по отношению к этим молодым людям. Она относилась к этому парню с нежностью сестры. Его ответные чувства достойны ее, и, как тебе хорошо известно, я по опыту знаю, какие порывы молодого человека можно считать братскими, а какие нет.

Может, племяннице захочется поговорить обо мне с тобой, пока меня не будет. Рассказывай то, что считаешь уместным, но, ради всего святого, умоляю тебя — не вспоминай о том далеком Рождестве, которое я провел дома, перед тем как отправиться за границу.

Меня мучает огромное чувство вины и угрызения совести, когда я оглядываюсь назад, однако за последние несколько месяцев я как-то научился вспоминать это без той сильной боли, которая не давала мне покоя многие годы.

Скажи Вивиан, что я буду ей писать, но она не обязана отвечать (для тебя я прилагаю два адреса — в Честере и Филадельфии). Я понимаю, что был суров и холоден с Вивиан с самого начала, хотя и думал, что защищаю ее, но теперь уже слишком поздно что-либо менять. Оставляю ее под твоей опекой, которая всегда оказывалась нежнее моей. Попрощайся с ней за меня и до нашей встречи прими благодарность своего любящего племянника.

Жюль де Шерси».

Он всю ночь пролежал с открытыми глазами, жалея, что не может найти нужных слов, чтобы написать Вивиан. Но, встав утром, взял ручку и написал нечто другое. Затем, доверив всю свою почту хозяину и велев отнести письмо для Онорины на постоялый двор, где жила его подопечная, он отправился к докам.

Его последнее письмо имело парижский адрес.

«Моя дорогая Джина,

пока я пишу эти строки, меня беспокоит мысль, что ты больше никогда не позволишь обращаться к тебе столь сердечно. Помните, я однажды говорил, что твоим единственным соперником в моих привязанностях является Америка, и ты мудро предупредила меня искать любовь ближе к дому. Будь что будет, но я боюсь, что Америка одержала верх — не могу сказать, надолго ли. Я хотел найти время, чтобы обсудить это с тобой, но мне пришлось срочно уехать из Парижа по семейному делу, и теперь я нахожусь в Испании с некоторыми преданными людьми, которые отправляются в Соединенные Штаты. Я решил поехать с ними.

Вряд ли я там задержусь, но знаю — мое отсутствие тебе не понравится, поэтому бесполезно приносить любые извинения. Тем не менее я их приношу, ибо мне жаль прежде всего самого себя: теперь мне будет не хватать твоего очаровательного общества, а рядом вряд ли найдется душа, достойная того, чтобы слушать ее так, как я всегда слушал тебя.

Я вижу, как ты пожимаешь плечами, улыбаясь в своей неподражаемой манере, и собираешься разорвать это письмо. Прочти его, прежде чем так поступишь, ибо я собираюсь кое в чем признаться. Я был мертв, когда встретил тебя, и пребывал в таком состоянии уже много лет. Если я теперь испытываю хоть малейшее человеческое тепло, то оно возникло благодаря тебе. Наша связь была исключительно неравной: все выгоды достались мне, в любой стычке побеждала ты, а я проигрывал. Я покидаю Францию, чтобы снова взяться за оружие, но я никогда не встречу более изощренного противника, чем ты. Если ты напишешь по прилагаемому адресу и только ради того, чтобы упрекнуть меня, я с удовольствием приму твои колкости. Все, что идет от тебя, доставляет мне истинное удовольствие.

Но я готов к тому, что ты не будешь писать. Жаль, что я не смогу привыкнуть к пустоте, которая возникнет из-за твоего молчания.

Прощай, моя сирена,

Жюль».

Нижний трюм трехмачтового корабля, отчалившего от берега, оказался самым зловонным, душным и наименее пригодным местом для обитания. Пропитанная затхлостью древесина, грязная вода, в которой плавали гниющие остатки груза и утонувшие крысы, бесформенный багаж, завернутый в промокшую ткань и прогнившую кожу, — бежать от этого зловония можно было только в бушевавшее наверху море.

Отправляясь в свое первое плавание, Вивиан так и не поняла, страдает она от морской болезни или нет — постоянное ощущение тошноты вполне могла вызвать окружающая обстановка. Один грузчик с доков в Лос-Пасахесе за щедрую взятку согласился отнести на борт «Виктуара» два брезентовых мешка и спрятать их в нижнем трюме позади груза. В одном мешке находились все вещи, которые ей удалось прихватить из Парижа. В другом она устроилась сама, напялив на себя несколько одежд, шубку и плащ, чтобы обезопасить себя от ушибов во время спуска в трюм.

Выбравшись из мешка, Вивиан обнаружила, что зажата между огромным тюком хлопка и несколькими высокими деревянными ящиками. Она сделала себе платформу, положив несколько досок на две стоячие бочки с вином и накрыв их своей меховой шубкой и плащом. Если бы не это, она оказалась бы прямо в грязной жиже, которая колыхалась на дне трюма. В полдень это ужасное болото из всякой всячины медленно испарялось, окутывая все тошнотворными миазмами. Казалось, ими пропитывается все: сушеные фрукты и орехи, вода в большой кожаной бутылке, которую она взяла с собой.

Вивиан собиралась провести в этом удушливом аду дня три, пока корабль не войдет в южные пассаты, которые перенесут его через Атлантический океан. Она знала непоколебимый характер Лафайета и верила, что только катастрофа заставит его повернуть назад. Вряд ли он отдаст такой приказ только из-за того, что на борту оказалось на одного волонтера больше, даже если этот волонтер — женщина. Вивиан станет умолять его как друга и главу этого предприятия разрешить ей плыть вместе с ними, и он внемлет ее просьбам. Она знала почти всех добровольцев и не сомневалась, что завоюет их уважение. С ними был солидный женатый человек, который мог предложить ей совет и защиту, — барон Калб.

Все эти соображения укрепили решимость девушки, пока она одна оставалась на постоялом дворе. Она оставила записку тете Онорине, с которой так плохо обошлась, где извинилась за причиненные ей волнения. Вивиан хотела написать своему опекуну, но когда взялась за ручку, изобретательность покинула ее. У нее не хватило сил просить прощения за новую выходку, по сравнению с которой тайное бегство из Парижа выглядело бледно. Она не могла рассчитывать на его понимание — он ведь не был молодой женщиной, сталкивавшейся с неодобрением общества, обманутой судьбой и лишенной всякой возможности действовать самостоятельно, пока ее жизнью распоряжаются другие. Она обдумала возражения дяди против ее брака и отъезда с Виктором и оценила их по достоинству, но в конце концов не ему руководить ее судьбой. Если она совершает ошибку, отправляясь в Америку, пусть будет так — она и сама понесет ответственность за последствия.

Однако два дня, проведенные в вонючем трюме «Виктуара», полностью лишили Вивиан сил. Немытая, неухоженная и павшая духом, она являла собой полную противоположность той молодой аристократке, которая хитростью пробралась на борт на рассвете предыдущего дня. Именно эти обстоятельства побудили ее подняться на борт: не столько уверенность в правильности своего шага, сколько ощущение, что надо действовать решительно, пока еще есть силы, после перенесенных треволнений.

Солнце, опустившееся над горизонтом, ослепило девушку, когда она еле поднялась по трапу и посмотрела вокруг. На мачтах трепетали паруса, наполненные щедрым бризом, который с тихим шепотом гулял по такелажу. В этот час заката на борту стояла такая тишина, что казалось, будто «Виктуаром» управляют призраки. В поле зрения не оказалось никого, кроме долговязого мужчины, полулежавшего на свернутом брезенте. Он скрестил ноги на смотанном канате, откинул голову назад и прикрыл лицо книгой, оберегая глаза от света.

Когда Вивиан наконец приблизилась к нему, он убрал книгу, сел, бросил на нее взгляд — и застыл от неожиданности.

Это был ее опекун!

Сердце у нее остановилось, в ушах зазвенело. Девушка отступила в сторону, ухватилась за веревку, но та провисла под тяжестью ее тела.

Жюль вскочил и подхватил ее за руки.

— Садитесь, а то упадете. Вот сюда. Боже, глазам своим не верю!

— Что вы здесь делаете? — тихо спросила она.

— И это спрашиваете вы? Безумие! Где вы прятались?

— В трюме… Я взошла на борт, когда стемнело… вчера утром. Боже, неужели это было лишь вчера?

— Вы сидели в той мерзкой дыре без еды и питья?

— Нет, я кое-что взяла с собой. Но я совсем не спала. Никогда не думала, что там так плохо.

— Но я ведь предупреждал вас!

— Однако вы сами плывете на этом корабле, причем не сказали ничего ни мне, ни мадам де Шерси.

— Я принял это решение в последний час.

— Я тоже.

Между тем команда, оповещенная рулевым, направилась к корме поглазеть на нежданную гостью. Несколько офицеров спустились со шканцев, а кто-то отправился вниз позвать остальных. Вивиан тихо обратилась к опекуну:

— Помогите мне, если можете.

Он издал звук, который можно было принять за ругательство, и повернулся к собравшимся. Она старалась выглядеть достойно в столь неприятном положении. Хорошо, что еще не появились ни Виктор, ни маркиз де Лафайет.

— Мадемуазель де Шерси неожиданно присоединилась к нам. Она займет мою каюту, а я переселюсь в каюту месье де Калба. Завтра мы соберемся и выслушаем ее мнение о том, как поступить дальше. А пока, мадемуазель, разрешите мне проводить вас вниз. — И Жюль решительно протянул ей руку.

Она с большим удовольствием растянулась бы на палубе и пришла в себя, дыша свежим воздухом. Было страшно подумать, что придется спускаться в тесную, темную каюту, словно пленнице!

Опекун помог Вивиан встать, но она почувствовала такую слабость, что он склонился над ней и тихо спросил:

— Вы сможете идти? Или мне…

— Спасибо… позвольте мне опереться на вас.

Он повел ее к главному трапу, расположенному за рубкой рулевого, и все лица слились перед ее глазами. Она преодолела крутой спуск, и вскоре они оказались в каюте графа, которая была вполне удобна для жилья. Это было узкое помещение с высокими окнами, начинавшимися почти у самого пола, одной койкой, столом и двумя стульями. По углам стояли сундуки.

Вивиан опустилась на стул, между тем как Жюль позвал стюарда. Тот снял постель с койки и пошел за чистыми одеялами. Другого человека послали в трюм принести ее багаж, а затем отнести сундук графа в каюту месье де Калба.

Когда все было сделано, граф сказал:

— Сначала вам нужно немного поспать, а потом проконсультироваться с врачом.

— После отдыха я снова буду чувствовать себя хорошо. Нет надобности…

— Мадемуазель, никто не ожидал, что на борту появится женщина. Придется преодолеть некоторые трудности, но, думаю, даже на время недолгого возвращения назад вам захочется свести их к минимуму. Нельзя допустить, чтобы вы заболели.

— Но вы же не повернете назад! Я требую свидания с месье де Лафайетом. Поверить не могу, чтобы он принял такое решение! — возмущенно воскликнула Вивиан.

— Напротив, я не вижу иного выхода.

Она хотела встать, но не смогла.

— Где он?

— Вы не в том состоянии, чтобы с кем-то спорить. Койка застелена, прошу вас, отдохните, — примирительно произнес Жюль.

Девушка не спускала с него глаз.

— Только в том случае, если вы пообещаете, что корабль не изменит курс, пока я сплю.

Он вздохнул:

— Хорошо.

Казалось, опекун хотел задать еще один вопрос, но никак не мог решиться на это. Уже с затуманенным сознанием, не глядя на него, она сказала:

— Я отправилась в это плавание по личным соображениям. Они никак не связаны с месье де Луни или другим мужчиной. Пожалуйста, скажите об этом всем.

Он поклонился и вышел.

Утром все собрались на совещание в каюте капитана. За столом сидели маркиз де Лафайет, граф де Мирандола, барон де Калб и другие добровольцы, включая Виктора. В конце стола разместилась Вивиан, красиво одетая и причесанная. Она скрывала свое волнение под маской светского спокойствия.

Молодые люди с удовольствием поглядывали на девушку. Однако, кроме капитана ле Бурсье, испытывавшего серьезные опасения из-за сложившейся ситуации, в стане ее врагов оказался барон де Калб, который ревностно поддерживал любой план Лафайета и теперь негодовал из-за такого поворота событий.

Третьим человеком, который не хотел, чтобы состоялось ее плавание в Америку, был ее дядя. Однако, войдя, он лишь вежливо поклонился и выбрал место во главе стола, рядом с Виктором. Видно, у него не было желания, по крайней мере пока, спорить с ней при всех. Что же касается Виктора, то он, приветствуя Вивиан, обменялся с ней веселым, полным удивления и дружеского восхищения взглядом, но тоже не пытался вступить с ней в разговор.

Быстро оглядев сидевших за столом и поймав взгляды друзей, Вивиан посмотрела на Лафайета. Вот человек, от которого зависело все: он владел и кораблем, и грузом, возглавлял добровольцев и оплачивал проезд большинства своих попутчиков. Маркиз улыбнулся, и ей стало легче на душе, однако открыть совещание он позволил капитану ле Бурсье.

— Мадемуазель, господа! Маркиз де Лафайет собрал нас здесь, чтобы обсудить присутствие на борту мадемуазель де Шерси. Два дня назад она тайком проникла на корабль…

— Но я оплачу свой проезд. Правда, я уже сказала об этом маркизу де Лафайету.

— Тайком проникла на корабль, чтобы отплыть в Америку, — жестко повторил капитан. — Вопрос заключается в том, следует ли нам поскорее высадить ее на берег?

— Где? — возмущенно спросил один из молодых людей. — На Канарских островах? Если мадемуазель де Шерси и следует отправить куда-либо, то, разумеется, к тому месту, где она села на корабль.

— Эту проблему, — сказал раздраженно капитан, — молодая женщина создала сама. Вы же понимаете, что на борту корабля нет условий для дамы.

— Я не прошу одолжений, месье капитан. Я буду есть то же самое, что и вы, выполнять те же обязанности, что и остальные пассажиры, и сама следить за своими вещами, — примиряюще произнесла Вивиан.

— Вы сели на корабль без служанки и сопровождения, — возразил капитан.

— Я найму слуг сразу после прибытия в Америку.

Она уже хотела сказать ему, что на корабле найдется с полдесятка молодых людей, которые с радостью возьмутся сопровождать ее, но вовремя сдержалась. Такое заявление прозвучало бы неуместно, тем более если они слышали о ее неудачном бегстве из Парижа. Она почувствовала, что у нее горят щеки, но не опустила глаз, а упорно смотрела на верхнюю пуговицу выцветшего от соли мундира капитана.

К ее изумлению, именно низкий голос опекуна нарушил неловкое молчание:

— Мадемуазель де Шерси — моя подопечная. Куда бы она ни направлялась, она находится под моей защитой. Так что у нее есть и средства, и сопровождение. Вопрос заключается в том, разрешить ли ей проезд на этом корабле.

Барон де Калб наклонился вперед и серьезно посмотрел на графа с другой стороны стола:

— Разве вы сами не можете решить этот вопрос?

— Нет, только все присутствующие могут это сделать.

Прежде чем маркиз де Лафайет заговорил, он улыбнулся всем присутствующим:

— Верно! Месье граф, вы решили учить нас демократии еще до того, как мы отряхнули пыль Европы со своих сапог! Собравшиеся за этим столом должны решить, поедет ли мой друг, мадемуазель де Шерси, с нами или нет. Мы прибегнем к голосованию.

Вивиан была благодарна ему за слово «друг», но, произнося его, он не посмотрел в ее сторону.

Ла Коломб наклонился вперед и спросил:

— При всем нашем уважении, можно ли узнать причины, по которым мадемуазель де Шерси едет в Америку?

— Можно, — откликнулась Вивиан. — Думаю, они не отличаются от ваших. Меня волнует то, что происходит в Соединенных Штатах. Мне бы хотелось внести вклад в борьбу американцев за независимость, но если я не смогу это сделать, то останусь заинтересованным наблюдателем.

— О каком именно вкладе вы говорите, мадемуазель? — насмешливо прервал ее де Калб.

— Вы хотите узнать, еду ли я туда с оружием или состоянием? Нет. Мои средства, скорее всего, не превышают ваши, месье де Калб.

Она ждала, пока эта колкость дойдет до его сознания, но тут слово взял Виктор. Его тоже раздосадовал вопрос де Калба, ибо он решительно сказал:

— В Париже мадемуазель де Шерси оказала огромную помощь Сайласу Дину и доктору Франклину. Она уже внесла свой вклад, и я восхищаюсь ею.

— Правильно! — воскликнул Файоль.

Следующим заговорил шевалье де Бюиссон. Этот красивый молодой человек в Париже не раз бывал партнером Вивиан за ломберным столиком, и она считала его своим другом. Он всегда был откровенен и весел, готов подтрунивать над собой, однако здесь вел себя совсем иначе и недовольно взглянул на нее.

— Мы должны быть практичными. В этой экспедиции нет места для женщины. Извините меня, — он чуть поклонился Вивиан, но его глаза не выражали ни намека на извинение, — но ваша цель вовсе не та, что наша. У нас и так будет предостаточно трудностей, когда мы высадимся в Америке, где уж нам заботиться о вашем благополучии!

Не ожидая такого от человека, которого считала своим союзником, Вивиан на сей раз не нашлась что ответить. Лафайет прервал молчание упреком:

— Шевалье, думаю, мадемуазель де Шерси вправе ожидать большего уважения.

Он хотел продолжить, но Вивиан наконец-то обрела голос:

— Я не намерена ни для кого стать обузой. Я оплачу все расходы, связанные с плаванием, и сама позабочусь о себе на борту корабля. Когда мы доберемся до Америки, я в целях безопасности по пути в Филадельфию найму слуг. — Жюль резко поднял голову. Она посмотрела на него в надежде, что он повременит со своими возражениями до того момента, когда они смогут спокойно все обсудить. Раньше она была вполне готова спорить с ним в присутствии других, но сейчас чувствовала, что это было бы недостойно. К счастью, опекун и не собирался прерывать ее, и она закончила: — Господа, я буду разочарована, если вы откажетесь от моего общества по той причине, что я женщина. У меня те же надежды и идеалы, что и у вас.

Наступила тишина, и девушка обвела взглядом присутствующих. Де Бюиссон уставился в угол каюты с видом превосходства, говорившим о том, что он считает этот разговор ниже своего достоинства. Виктор не смотрел ей в глаза, но она заранее знала его мнение, и было приятно видеть, что выражение его лица столь же великодушно, как и у десятка других добровольцев.

— Если кто-то желает еще что-то сказать, пожалуйста, — произнес Лафайет.

Вивиан заметила, что барон де Калб настроен продолжить спор, и двое из присутствовавших тут же повернулись к нему, когда он подался вперед. Однако он просто пробормотал что-то и уставился на стол. Вивиан не знала, чей взгляд отбил у барона охоту говорить: ее дяди или Лафайета.

После этого все проголосовали, и мадемуазель де Шерси получила право плыть через океан. Маркиз сказал, что отныне она является их гостем, — девушка улыбнулась и поблагодарила всех.

Позже, гуляя по палубе с Виктором и ла Коломбом, Вивиан заметила:

— Нам еще предстоит увидеть, как месье маркиз справится с ролью командира, но у меня складывается мнение, что у него есть задатки дипломата. Он открыл мне путь в ваше общество, но не требовал от вас ничего, кроме как оказать мне гостеприимство.

— Что мы и делаем с величайшим удовольствием, — тут же отозвался ла Коломб.

— Ты хочешь большего? — спросил Виктор.

— Нет! Но мне кажется, что в Новом Свете, куда мы отправляемся, будет сказано нечто большее. Знаете, американская риторика довольно романтична. Даму с такой миссией, как моя, вполне можно было бы назвать, например, «сестрой по оружию». Слава богу, мы, французы, в известной степени прагматичны.

Виктор удивился:

— Ты представляешь себя именно в такой роли?

— Нет, в отличие от вас, я не собираюсь воевать. Я хочу увидеть то, что доктор Франклин называет непорочным государством. Я еду посмотреть, как рождается демократия.

По сравнению с заточением в трюме жизнь на верхней части корабля была настоящим удовольствием. Осмотрев Вивиан, врач заявил, что у нее отличное здоровье, к тому же ее не беспокоила морская болезнь, уже сразившая нескольких волонтеров. Стоило только попросить, как ей доставляли горячую воду, чтобы она могла постирать и помыться. Она развешивала свои вещи в каюте и довольно улыбалась — это казалось практической подготовкой к американскому приключению, и она по-детски гордилась собой, когда впервые в своей жизни справилась со стиркой. Однако она запирала дверь каюты, чтобы никто из мужчин и мельком не заглянул к ней в это время.

Жизнь на корабле вошла в обычную колею, и Вивиан нашла для себя другие занятия, когда новизна роли собственной служанки стала сглаживаться. Вскоре она обнаружила, что из всех лишь маркиз де Лафайет серьезно изучает английский. Они вдвоем взяли за правило обязательно утром и днем читать определенное количество страниц друг другу вслух. Один из добровольцев — Эдмунд Брайс — оказался американцем и иногда заглядывал к ним, чтобы помочь.

Когда Вивиан гуляла по палубе, она не испытывала недостатка в обществе. Сначала она ощущала себя непрошеной гостьей, ибо молодые люди рядом с ней были чересчур вежливы. Затем некоторые попытались произвести на нее впечатление и стали хвастаться тем, как будут воевать в Америке, или делали вид, что превосходно разбираются в море и кораблях. Де Вриньи, мастер верховой езды, решил продемонстрировать свою ловкость на корабле, забравшись на вершину главной мачты, когда моряки получили приказ убрать топсель. Однако, спускаясь вниз, он обнаружил, что мадемуазель де Шерси уже играет в карты с четырьмя офицерами в кают-компании.

До Канарских островов погода была благоприятной, затем их настиг первый шторм, но до него случилось волнение иного рода. Только сейчас Лафайет осознал, как далеки его планы от планов капитана. Маркиз был уверен, что корабль направится прямо к побережью южных штатов и прорвется через английскую блокаду, так что всем удастся выйти на берег поближе к пункту назначения — Филадельфии. Ле Бурсье, однако, не на шутку опасался английского флота и считал, что на берег следует сойти в Вест-Индии, где можно прояснить ситуацию и решить, как действовать дальше. Подвергшись нападению, судно окажется недостаточно маневренным и вооруженным, чтобы противостоять даже самому слабому английскому кораблю. Если судно обыщут, то быстро найдут оружие в трюме, а также выяснят намерения группы французов. Вместе с ними плыл голландец Бедо, который не сомневался, что стоит им только попасть в руки англичан, как его тут же вздернут на нок-рее, а остальных отправят в тюрьму Галифакса, базы английского флота в Северной Америке.

Седые волосы ле Бурсье стояли дыбом, когда он углубился в спор с Лафайетом, но маркиз стоял на своем. Ему была противна осторожность капитана, и он решил уломать того. Во время спора он вынудил капитана сделать неприятное признание: в Лос-Пасахесе ле Бурсье прихватил с собой тайный груз — разные товары, которые он спрятал среди партии оружия маркиза и рассчитывал не без выгоды продать в Вест-Индии.

Виктор, находившийся в каюте, когда начался спор, позднее рассказал Вивиан по секрету:

— Я уже боялся, как бы наш друг не заковал капитана в кандалы и не взял командование кораблем на себя. Тогда у нас наступили бы веселые времена.

Она воскликнула:

— Как ле Бурсье смел обвинять меня в том, что я тайком пробралась на корабль, когда он сам спрятал на нем такой груз? Но удастся ли заставить его плыть сразу в Америку?

Виктор улыбнулся:

— Когда страсти поулеглись, Лафайет предложил компромисс: он купил этот груз под долговую расписку. И поскольку судно теперь полностью принадлежит ему, капитан обязан причалить там, где он прикажет. А это, несмотря ни на что, будут Багамские острова.

Настоящий шторм подкрался к сумеркам, после ясного дня, в течение которого большинство пассажиров провели много часов на борту, наслаждаясь легким ветерком и спокойным плаванием под лазурным небом. Ветер дул так ровно, что матросы подняли лиселя, и «Виктуар», словно обретя лебединые крылья, понесся вперед, скользя по волнам.

Вивиан спустилась вниз вместе с некоторыми добровольцами, чтобы отужинать вместе с капитаном в его каюте, и не успел ужин закончиться, как явился офицер, попросивший капитана подняться на палубу. Сквозь потемневшие иллюминаторы на корме девушка увидела то же самое безоблачное небо, те же самые ритмично вздымавшиеся волны.

Однако спустя полчаса, когда Вивиан уже вернулась в свою каюту и пыталась читать при свете качавшегося фонаря, она почувствовала, что корпус судна дрожит, а само судно плывет быстрее. В узком пространстве ее вдруг охватило тревожное ощущение, будто она устремилась в неведомые глубины, ибо «Виктуар» больше не скользил по волнам, а врезался в них, кренясь и вздрагивая. Серые бурлящие волны грозили поглотить окна каюты. Накинув на плечи тонкую шерстяную шаль, она вышла на палубу.

Небо, сохранявшее и в полночь свою синеву, отличалось поразительной ясностью, а ветер не изменил попутного направления. Однако он значительно усилился, а полные паруса, натянутые и неподвижные, словно кожа барабана, со страшной силой бросали «Виктуар» на волны. Их нужно было убрать как можно быстрее, но на борту судна не хватало матросов, и это оказалось непростым делом.

Моряки, находившиеся на бушприте, никак не могли справиться с кливером и оказывались по шею в воде всякий раз, когда нос судна нырял вниз. Вода бушевала и кипела прямо над полубаком, стекая по сторонам, когда судно снова поднималось, обнажая бледные промокшие силуэты матросов, цеплявшихся за шест. Наконец кливер сложили, закрепили, и помощник капитана, боясь потерять матросов, приказал им скрыться внутри, когда ветер с воем бросил «Виктуар» вперед с еще большей силой. Корабль летел вверх, чтобы преодолеть следующую волну, и Вивиан показалось, будто этот ветер, пытавшийся сорвать с нее шаль и гулявший по такелажу, отпустил на волю какой-то демон, громко требовавший, чтобы над бездонными водами состоялось жертвоприношение.

Вся команда отчаянно трудилась; даже кока, плотника и стюарда, так называемых «бездельников», заставили помогать сворачивать колыхавшийся брезент, иначе его просто сорвало бы. Топсели убрали и прикрепили к реям, другие занимались более низкими и крупными парусами. Грот держался, но было уже слишком поздно спасать фок, который в мгновение ока разорвался сверху донизу, издав звук, будто ударила молния. Он стал распадаться со страшной скоростью: в натянутом брезенте появлялись дыры, затем он рвался, и ветер уносил оторванные полосы.

Помощника капитана, командовавшего матросами на палубе, охватила такая тревога, что он с радостью принял в свои ряды троих самых крепких добровольцев и разрешил им подняться наверх с левого борта, чтобы убрать фок. Остальные французы помогали капитану, однако Калба, Лафайета и Жюля на палубе не было, ибо они держали военный совет в каюте маркиза и до сих пор не заметили, что курс судна изменился.

Разорванный брезент развевался на ветру. Вдоль фок-реи, бледневшей на фоне ночного неба, Вивиан видела крохотные силуэты троих мужчин, которым следовало поторопиться. Виктор, Вриньи и Бедо оказались в центре рей, а это было самое надежное место для работы, если в таких условиях вообще можно было говорить о надежности. Самые опытные моряки подобрались к нок-реям, где повисли над бездонными водами, стоя на тонких веревках, пока «Виктуар» качался и нырял во встречные волны.

Вивиан вцепилась в поручни шканцев, забыв о ветре, и старалась не выпускать из поля зрения три силуэта, стоявшие высоко над ней. Вдруг рядом с ней появился Жюль.

— Ради бога, — крикнул он, преодолевая шум ветра, — что происходит?

— Они должны укоротить паруса. Виктор вместе с Вриньи и Бедо помогают команде.

— Черта с два!

Он быстро посмотрел наверх, снова повернулся к ней и схватил ее за руку:

— Вам следует…

И тут произошло неожиданное. Рулевой канат лопнул, пролетел над палубой позади них и, словно удар грома, обрушился на фальшборт. Судно тут же оказалось без управления и страшно накренилось. Рулевой канат представлял собой тяжелый витой шнур толщиной с руку, но он разошелся, словно хлопчатобумажная ткань, пытаясь удержать руль под гигантским напором воды. Судно, слишком отяжелевшее от брезента, могло в любой момент развернуться бортом к ветру и опрокинуться.

Граф, полностью осознавая грозившую опасность, бросился на помощь морякам спустя мгновение после того, как шальной канат пролетел над палубой. Вивиан оказалась между тем, что творилось позади нее, и ужасной сценой наверху, где висевшие над бушующим морем волонтеры пытались удержаться среди хаоса бившихся друг о друга брезентовых полотен. «Виктуар» беспомощно качался, фут за футом уходя в сторону от курса, и дико кренился. Ветер продолжал завывать, вырываясь из мрачной тьмы неба, ровного, словно черный атлас, который был вышит миллионами холодных звезд.

Вивиан оторвала взгляд от силуэтов на фок-рее и увидела, что моряки и ее опекун, налегая телами, стараются вернуть руль в прежнее положение. В последнюю секунду казалось, будто они снова овладели румпелем, но им опять помешал ветер. Она еще раз подняла голову и, к своему облегчению, заметила, что большая часть изорванного фока собрана и прикреплена к рее, а три добровольца спускаются вниз. Невольно она пошла им навстречу. Несмотря на суматоху, такелаж, пушки и другие снасти держались крепко на своих местах, и по палубе уже не летали предметы, которые могли бы причинить увечье. Ле Бурсье следил за тем, чтобы на судне всегда был порядок, и пока его единственная ошибка заключалась в том, что он позволил ветру застигнуть себя врасплох.

Однако «Виктуар» все еще нырял, словно обезумевшее существо, и Вивиан удавалось передвигаться по палубе, лишь когда та поднималась под ее ногами — тогда она бросалась от одной опоры к другой. Волосы хлестали ее по лицу, шаль развевалась на ветру. Спустя мгновение ее насквозь промочила водяная пыль. Ловя ртом воздух, она с трудом держалась прямо. Виктор с ужасом посмотрел на нее, когда спрыгнул на палубу и заметил ее в темноте. Он сказал что-то, но ветер унес его слова. Бедо и Вриньи присоединились к ним, и она жестом приглашала их следовать за ней к трапу и спуститься вниз. Ей было не по себе, что они продолжают подвергаться опасности теперь, когда «Виктуар» уже почти подчинился воле матросов.

Она с Виктором направилась к корме, а остальные шли следом, как вдруг корма судна неожиданно устремилась вверх, а нос нырнул глубже прежнего. Огромная волна пронеслась по носовой части судна, омывая палубы, и сбила Бедо и Вриньи с ног. Услышав крики позади себя, Вивиан и Виктор обернулись как раз в то мгновение, когда Бедо летел через палубу к правому борту. За ним летел Вриньи, частично с помощью волны, частично по инерции, когда бросился спасать Бедо. Слишком поздно: голландца смыло! Вриньи зацепился за фальшборт, нижнюю часть его тела водой прижало к лафету пушки, а верхняя часть не была видна, пока Вивиан брела к нему по колено в воде. Виктор потерял опору на скользкой палубе, и его унесло к корме, но он удержался и снова пошел за ней.

На лафете стояла пушка, которую по приказу Лафайета установили еще до того, как «Виктуар» отплыл из Франции. Бедо пролетел через широкое отверстие, которое сделали в фальшборте для пушки. Когда Вивиан достигла этого места, она вскрикнула, но ее никто не услышал. Бедо и в самом деле смыло за борт, но он болтался, уцепившись за шпигаты, а Вриньи ухватил его за руку, но, прижатый к лафету пушки, не мог ни сдвинуться с места, ни подхватить свой тяжелый груз другой рукой.

Вивиан уже чувствовала, что «Виктуар» устремился вниз, готовясь нырнуть в очередной раз, и тогда оба молодых человека точно исчезнут в пучине. Не без труда она стащила с плеч мокрую шаль, крепко привязала один ее конец к руке Бедо прямо под рукой Вриньи, на которой уже побелели костяшки пальцев, затем обмотала другой конец вокруг болта на лафете.

Она хотела дать Вриньи понять, что он может освободить руку Бедо, нагнуться и крепче ухватить того. Но он потерял столько сил, что казалось, будто уже ничего не понимает. Вдруг рядом с ней возникли два человека, и, всплакнув от радости, она уступила им место, а те сразу нырнули в открывшееся пространство и схватили Бедо за воротник куртки. И как раз вовремя, ибо «Виктуар» снова нырнул, хотя и не так круто, как прежде. Группку людей скрыла поднявшаяся волна, холодная и безжалостная, но когда она исчезла, Бедо лежал на палубе и ловил ртом воздух, а Жюль с Виктором помогали Вриньи встать на ноги. Все с трудом спустились вниз. Оказавшись в безопасном месте, молодые люди заговорили в один голос, за исключением Бедо. Тот молча поднес руку Вивиан к губам, при этом его колотила крупная дрожь.

— Вриньи, вы ударились, когда падали. Переломов нет? — спросил граф.

— Похоже, что нет.

— Тем не менее лучше сходите вместе с Бедо в лазарет. Пусть врач осмотрит вас. А в следующий раз, когда вам вздумается… — Тут он не без усилия, которое Вивиан отчетливо заметила, заставил себя умолкнуть.

Она с интересом разглядывала своего опекуна. Если бы она не оказалась рядом, дело приняло бы гораздо худший оборот, — и Жюль мог бы отчитать их за то, что взбирались наверх, разыгрывая героев в ситуации, в которой ничего не понимают, за то, что они действовали необдуманно, вместо того чтобы сохранить трезвые головы, за то, что подвергли опасности не только свои, но и другие жизни. Прежние споры с ним позволили ей понять в этот момент ход его мыслей, о чем не догадывались молодые люди. Но она также лучше их поняла сдержанность и чувство справедливости: Вриньи спас жизнь Бедо в самый разгар шторма, а такого урока за один вечер было вполне достаточно. Все трое, поняв, о чем он все же умолчал, не теряя времени, пожелали всем доброй ночи и исчезли. Даже Виктор, которому хотелось что-то сказать по данному случаю, решил, что сегодня лучше промолчать.

Они стояли рядом с ее каютой. Жюль смотрел на девушку при слабом, мигающем свете фонаря.

— Боже, как я мог позволить вам пойти на такое?

— Месье, я цела. В каюте у меня есть сухая одежда, а больше мне ничего не надо.

— Позволить вам плыть с этой толпой чокнутых… Знаете, кого вы только что спасли? Вы знаете, что Бедо и Лафайет заключили дурацкий договор на тот случай, если на борт судна взойдут англичане? Если им придет в голову арестовать нас, Бедо поклялся взорвать судно. — Он заметил, что Вивиан вздрогнула, и безжалостно продолжил: — И вот вы оказались в самом центре этого кошмара. К тому же бежать теперь некуда, кроме как в Америку.

Она покачала головой и обняла себя за плечи, не сводя с него взгляда. По ее телу разлилось ощущение приятного возбуждения, несмотря на холод, усталость и… или, может быть, из-за его взгляда, полного отчаяния. Страшная опасность миновала, а впереди ее ждало великое путешествие.

— Месье, я склонна надеяться, что отныне серьезную угрозу представляет лишь чрезмерный энтузиазм нашего друга Бедо. И я уверена, что с этой опасностью вы легко справитесь.

— Справлюсь, — последовал мрачный ответ.

— Тогда я сегодня буду спать безмятежно.

Вивиан опустила руку на задвижку двери и улыбнулась Жюлю. Он тихо промолвил:

— Простите меня. Мне не следовало допускать, чтобы вы оказались здесь.

— Не забывайте — я не оставила вам выбора. Так что прощать нечего. Спокойной ночи, месье.

Она вошла в каюту и закрыла дверь.

Жюль тренировался в стрельбе из винтовки, которую купил в Сан-Себастьяне. На веревке за бортом висел кусок дерева, а квадратный кусочек жести, вертикально прибитый гвоздем, заманчиво поблескивал в ярких солнечных лучах. Когда выстрел попадал в цель, довольно четко слышался удар.

Перемирие с подопечной, скорее всего, нарушится сразу, как только они окажутся в Америке. Однако после пережитого шторма недалеко от Канарских островов Вивиан разговаривала с ним без намека на враждебность. Он решит все проблемы, когда они высадятся на побережье, а пока надо радоваться тому, что ему сопутствует незаслуженное и хрупкое благословение.

Жизнь на судне вернулась в прежнее русло: Вивиан дважды в день поднималась на палубу, всякий раз почти в одно и то же время, и к ней подходили молодые люди, чтобы побеседовать, погулять, насладиться ее присутствием. Не отказывал себе в этом и ее опекун. Сегодня днем она удивила его, придя рано. В это время она обычно читала с Лафайетом в его каюте.

— У вас с маркизом закончились книги?

— Отнюдь нет, нам хватило бы их на целое кругосветное путешествие. Маркиз пишет подробное письмо жене, которое желает непременно закончить.

Жюль, убедившись, что винтовка не заряжена, поставил ее у своих ног.

— О чем же он может писать? О ветре и волнах? Мы оказались в окружении отчаянных любителей писать… сегодня я застал Калба, и представьте себе: тоже за письмом жене.

— Месье де Лафайет очень скучает по жене и дочке, маленькой Генриетте. Думаю, писать — все равно что разговаривать с ними. Должна признаться, в письмах мне есть о чем рассказать тете и мадемуазель де Биянкур. Конечно, придется ждать неизвестно сколько времени, прежде чем удастся отправить эти письма. Но только подумайте, как бы мне пришлось корить себя, если бы нам вдруг встретился французский корабль и я не смогла бы передать с ним никакой почты! — Немного помолчав, Вивиан спросила: — Вы написали письмо моей тете?

— Да.

Жюль стал подтаскивать мишень к борту.

— Пожалуйста, продолжайте! Я не хотела прерывать ваше занятие. Или мое присутствие мешает вам поразить цель?

Он рассмеялся:

— Нет! Я был бы плохим стрелком, если бы дело обстояло так. Тогда виргинские стрелки ни за что не возьмут меня в свои ряды.

Девушка серьезно посмотрела на него, рукой убирая с глаз непослушные локоны, которыми играл ветер.

— Вы собираетесь вступить в ряды виргинцев? Командовать солдатами, с которыми раньше воевали?

Граф отрицательно покачал головой:

— На сей раз я не собираюсь командовать. Хватит посылать людей в бой и наблюдать, как они… — Он стал сворачивать влажную веревку. — Скажем так — я лучше буду отвечать только за себя.

Она наклонилась и взяла винтовку, провела пальцами по замысловатой гравировке на стволе, затем по полированному прикладу.

— Какая замечательная работа! Однако не следует восхищаться этой вещью, если подумать, для чего она предназначена.

— Судят не по красоте, а по делам: из трех моих винтовок это единственная с браком. Я попрошу полкового оружейного мастера посмотреть ее, когда доберусь до места. Нужно отрегулировать прицел.

Жюль не мог равнодушно смотреть, что Вивиан держит в руках оружие, и протянул руку, чтобы забрать винтовку. Немного поколебавшись, она отдала ее.

— У вас их целых три? Они из корабельного арсенала или из того оружия, что хранится в трюме?

— Ни то, ни другое. Я купил их в Испании. В трюме у нас лежат лишь шарльвильские мушкеты, излишки французской армии. Там их более чем достаточно, и нет сомнений, что их примут с благодарностью, ибо они лучше английских кремневых ружей. Но они уступают тем, которые делают сами американцы. Пенсильванцы изготавливают превосходные винтовки.

Она оперлась о поручень рядом с ним и смотрела, как из-под руля кружится попутная струя. Он перетянул через борт пропитанную водой мишень.

— Что вы думаете о месье де Калбе? — вдруг спросила Вивиан.

Жюль засунул кусок дерева и моток веревки под лафет правого борта, где обычно хранил эти вещи.

— Он делает, что может.

Она улыбнулась:

— Столь высокую похвалу я как раз и боялась услышать. Подозреваю, что вы придерживаетесь того же мнения, что и я. Так что я должна принести извинения за то, что заставила вас разделить с ним одну каюту. Неудивительно, что вы проводите так много времени на палубе.

— Не думайте об этом. Мне нравится быть на открытом воздухе. И не забывайте, что мне редко удавалось выбирать себе партнера по жилью.

Она посмотрела на него, и в ее янтарных глазах загорелся новый огонек.

— Как вы, будучи долгое время солдатом, могли выносить такое? Никогда не зная, куда вы направляетесь или что вам прикажут делать, вам приходилось день за днем жить с людьми, которых, возможно, было нелегко вынести.

Он пожал плечами:

— У меня был выбор.

— Какой? — Она чуть нахмурилась.

Жюль тоже оперся о поручень, глядя на переднюю палубу и высокий бушприт, который грациозно качался между двумя голубыми пространствами — морем и небом.

— Вернуться во Францию и занять скромное положение сельского жителя. Я видел эту цель достаточно ясно, но не мог представить, что выберу ее. — Тут он повернул голову и поймал ее взгляд, не сомневаясь в том, что не выдал никаких тайн. — В жизни человеку все время приходится выбирать. Большинство людей по разным причинам даже не подозревают об этом. Вы сделали решающий выбор в Лос-Пасахесе: в пользу Америки.

— А вашей альтернативой тогда стала сельская провинция? Почему ею не мог быть Париж?

— Городская жизнь праздна, если только человек не склонен оказывать влияние на ход событий. У меня вряд ли обнаружатся способности к управлению, так что бесполезно околачиваться близ власть имущих. — Он улыбнулся. — А вы? Вы в детстве когда-нибудь мечтали о том, чтобы спасти весь мир?

Вивиан посмотрела на своего опекуна удивленным и недоверчивым взглядом, но убедилась, что он не смеется над ней. Солнце светило ей в глаза и выхватывало золотистые пятнышки вокруг зрачков.

— Да, но с тех пор я стала мыслить практичнее. Я не еду в Америку с великими амбициями. В отличие от вас я не представляю себя в роли народного вождя.

Он расхохотался.

Прошло уже шесть недель с тех пор, как судно покинуло Испанию, и за это время накопилась приличная почта, ибо молодые люди, больше всего страдавшие от морской болезни, выздоровели и горели желанием подробно описать свои приключения друзьям, оставшимся на родине. Однако до сих пор поблизости не проходили другие корабли, с которыми можно было бы передать почту во Францию.

Однажды Вивиан стояла на палубе, наблюдая, как вдали, за горизонтом, скрываются паруса какого-то корабля, и вместе с Виктором строила предположения, что это мог быть французский корабль, который, скорее всего, направлялся к островам Карибского моря.

— Я уже начинаю верить, что мы действительно доберемся до Америки, — сказала она. — До сих пор это казалось мне скорее мечтой.

Виктор широко улыбнулся:

— А я нисколько не сомневаюсь в этом. Но я понимаю, что ты имеешь в виду: нас подстерегают опасности, и будем молить Бога, чтобы следующим встречным кораблем не оказался английский.

— Вряд ли они ведут патрулирование так далеко к югу. Капитан следует курсу, избранному Лафайетом?

— Да, через две недели он надеется высадить нас на Каролинских островах. Что ты будешь делать, когда мы окажемся на суше? Отправишься вместе с нами в Филадельфию?

Вивиан состроила гримасу:

— Не уверена. Думаю, американские понятия о пристойности не очень отличаются от наших. Разумеется, согласно пуританской традиции, я уже считаюсь ходячим или, по меньшей мере, плавающим скандалом. Могу представить себе лицо тети Онорины, если написать ей, что я въехала в Филадельфию во главе армии французов! Нет, мне придется путешествовать иначе. Я должна найти женщину постарше, замужнюю, в качестве компаньонки…

— Граф предложил сопровождать тебя — ты откажешь ему?

— Он поступил так, чтобы поддержать меня, когда решилась моя судьба, и я благодарна ему за это. Но он едет в Америку, преследуя собственные цели, и я поступлю несправедливо, если стану мешать ему.

— А я думал, он пойдет с нами!

— Нет, у меня такое ощущение, что дядя в одиночку отправится на север. Сейчас наши отношения стали лучше, но он не очень откровенен, и мне все еще трудно понять, каковы его намерения. Он ведь совсем не такой, каким я его воображала вначале. Помнишь, как я ненавидела его за то, что он, словно хищник, нагрянул на Мирандолу? Из того, что он совсем недавно сказал мне, я поняла, что у него в самом деле не было никакого желания возвращаться во Францию. Никогда.

— Так вот почему он сейчас возвращается в Америку?

— Может быть. Чтобы убежать. От досады — и от меня.

— Представляю, что он пережил, когда обнаружилось, что ты на борту судна! — весело сказал Виктор, но увидел ее недовольное лицо. — Ты ведь не собираешься упрекать себя за это? Он сильный человек. Вряд ли стоит думать, что он покинул Францию лишь потому, что вы не поладили.

Шерил Сойер — современная австралийская писательница, лауреат престижных литературных премий. Ее любовно-исторические романы покорили миллионы читателей во всем мире. Хитроумные интриги и опасные приключения, яростные погони и жестокие схватки, безумная страсть и настоящая любовь… Вместе с отважными героинями романов Шерил Сойер вы побываете на плантациях Мартиники, на королевских балах в Версале, на палубе корсарского брига, в старинных замках Англии… У вас уже были «Анжелика», «Марианна», «Унесенные ветром»?.. Теперь есть книги ШЕРИЛ СОЙЕР!

ВПЕРВЫЕ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ!

Смелая и непокорная Вивиан тяготится спокойной жизнью в поместье. С возвращением опекуна, графа де Мирандола, желание посвятить свою жизнь борьбе за свободу и равенство вспыхивает в ней с новой силой. Невероятное стремление к независимости заставляет юную красавицу присоединиться к группе французских аристократов и принять участие в войне, которая идет в далекой Пенсильвании. Что ждет прекрасную бунтарку в опасном путешествии, если уже в самом начале пути кто-то пытается остановить ее?..

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Шерил Сойер
Бунтарка. Берег страсти

Поклонник

Шерси из Мирандолы

Жениха отправляют подальше от дома

Секреты

Париж

Дуэлянты

Бенджамин Франклин

Опасные связи

Заговор с Лафайетом

Побег

Переправа