Крис Пэйли

Не бери в голову. 100 фактов о том, как подсознание влияет на наши решения

CHRIS PALEY

UNTHINK

Научный редактор Анна Логвинская

Издано с разрешения Hodder & Stoughton Limited

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Вегас-Лекс».

© Chris Paley, 2014

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2015

* * *

Эту книгу хорошо дополняют:

Ловушки мышления

Чип Хиз, Дэн Хиз

Почему мы ошибаемся

Джозеф Халлинан

Территория заблуждений

Рольф Добелли

Моим учителям и всем, у кого я учился

Введение

Разуму неведомы замыслы мозга

Вашу жизнь контролирует бессознательный разум: с помощью мыслей, которые вы не осознаёте, движений, о которых не задумываетесь, поступков, в причинах которых заблуждаетесь. Слова, цвета, манеры и другие подсказки, которые вы не замечаете и даже не осознаёте их влияния, меняют образ вашего мышления. Ваша уверенность в своей способности рассуждать и делать осознанный выбор – это иллюзия, которую обнаружили современные ученые. И это открытие изменит наше представление о себе больше, чем открытия Дарвина или Коперника.

Мне хотелось обрушить эти факты вам на голову. Это не странные причудливые явления, которые можно наблюдать только в лаборатории или в редких обстоятельствах. Во всех важных ситуациях, в которые вы попадаете и о которых вы размышляете – будь то свидание, нравственный выбор, выбор симпатии или политика, – вы в прямом смысле не знаете, что делаете.

Это вовсе не значит, что наше сознание бесполезно. Я хочу объяснить, почему у нас есть сознание и что это значит: как оно формируется и как его использовать лучше всего. В этой книге мы исследуем социальную теорию сознания, которая даст объяснение тому, почему мы обманываемся, думая, что наши действия сознательны. Мы узнаем, что наш сознательный разум – это величайшее качество человечества. В его основе лежит модель нашего представления о себе, которая исходит из того, как другие люди нас моделируют. Мы обладаем сознанием не для понимания самих себя или своего поведения, а для понимания других людей и прогнозирования их поведения. Наш сознательный разум позволяет нам жить более сложной социальной жизнью, чем другим существам. И это возможная причина того, что человечество правит миром. Теория объясняет, почему наш мозг эволюционировал в сторону процессов, которые мы переживаем. Но прежде чем мы подойдем к этому, я должен уверить вас, что сознание делает не то, что вам кажется.

Все великие достижения науки связаны с открытиями, которые доказывали, что мир устроен не так, как мы чувствовали, и не так, как мы себе представляли. Но научные исследования, описанные в этой книге, сотворили нечто еще большее. Наука говорит нам: неверно все наше восприятие нашего восприятия.

В первой части книги мы узнаем, что совершаем поступки не по тем причинам, которые предполагаем. Мораль нерациональна, воспоминания ложны, а мы сами не такие независимые, как думаем.

Мы ошибаемся относительно причин, по которым делаем то, что делаем. И вторая часть книги объясняет почему. Практически все, что, как нам кажется, мы совершаем сознательно, на самом деле совершается нами бессознательно. Мы не можем сознательно поднять палец, не говоря уже о выборе партнера или принятии решения.

Однако если все самое важное делается бессознательно, как мы до сих пор не заметили этого? Почему нам кажется, что мы постоянно принимаем осознанные решения? Третья часть книги показывает, как формируется сознание: извне вовнутрь. Нам кажется, что мы знаем, почему совершаем действия, даже когда на самом деле не знаем. Мы придумываем благовидные причины, почему мы делаем то, что делаем, и верим в первичность этих причин. Мы формируем наш сознательный опыт того, почему мы так поступаем, что мы делаем, как мы ощущаем это и как мы должны обосновывать свои действия, свое выражение лица и свою речь. Сознание исходит не изнутри – оно исходит снаружи.

Четвертая часть книги объясняет, почему у нас именно такое сознание, и к этой части сходятся все нити. Мы формируем сознание извне, потому что это то, что приходится делать другим людям, когда они хотят нас понять. Наш успех в жизни зависит от предвидения того, что будут делать другие люди. Но наши предсказания распространяются только на то, как другие будут предсказывать наши поступки. Нам необходимо уметь видеть себя не такими, какие мы есть в действительности, а такими, какими нас воспринимают другие люди.

Вот что дает нам сознание. И мы лучше любых других животных научились предсказывать, что будут делать остальные представители нашего вида. Мы моделируем других людей как носителей разума, и по выражению их лица, по их словам и поступкам, а еще по тому, что нам известно о том, что они видели и слышали, мы предугадываем, что они сделают дальше и как они будут реагировать на то, что сделаем мы. А они делают то же самое по отношению к нам. Иными словами, чтобы окончательно заполнить пробелы в нашем понимании того, что у них на уме, нам нужно иметь собственную модель, которая будет примерно такой же, как их модель нашего сознания. Люди, обладающие данной моделью, оказываются лучшими в прогнозировании и манипуляциях, а следовательно, более успешными в социальных достижениях, чем те, у кого ее нет. Тем не менее, чтобы быть по-настоящему эффективной, такая модель нас самих должна слегка отличаться от модели других людей. Например, нам нужно предвидеть, что будут думать о нас другие люди, прежде чем у них появится шанс сделать свои выводы, если мы действительно хотим иметь возможность изменить свое поведение на основании этого. Мы должны знать, как они нас видят, даже если не можем все время видеть свое лицо или смотреть на свое тело. Мы должны осознавать то, чего они не знают, но могут понять по нашим действиям. Но главным образом наша модель самих себя должна представлять наши мысли таким же образом, как другие люди представляют себе то, что мы думаем.

Сознание предназначено для того, чтобы понимать других людей. А самое существенное отличие человека от других живых существ состоит в сложности наших социальных взаимоотношений. Наши взаимодействия друг с другом значительно изощреннее, чем у любых животных. Мы можем менять мышление и поведение других. Людям, чьи поступки мы пытаемся изменить, необходимо понимать, почему мы говорим и делаем то, что мы говорим и делаем, и какого эффекта мы ожидаем. А мы, в свою очередь, должны предвидеть выводы, которые они сделают. Чтобы получить работу или приглашение на свидание, нам необходимо уметь хорошо играть в эту игру. И я уверен, что именно для этого мы приобрели модель собственного сознания.

Финальная часть книги рассматривает одно из последствий существования модели собственного сознания. Она исследует конфликт между тем, что мы хотим делать сознательно и что велят нам делать ранее сформировавшиеся лучше развитые части мозга. Эта часть книги рассказывает, почему нам так трудно проявлять силу воли, и описывает, что мы знаем о перевесе баланса в сторону сознательного мышления.

Мы счастливые обладатели лучшего проводника по нашему мышлению – наших мыслей. И кажется, чтобы узнать себя получше, нам нужны только уединение и искренние раздумья. Однако сбивающие с толку результаты научных экспериментов приводят нас к совершенно иным выводам, чем те, что мы строим, сидя у камина, погруженные в самоанализ. Выясняется, что наши мысли оказываются очень плохим проводником к мышлению.

Возможно, когда вы дочитаете книгу до конца, ваши взгляды на самих себя останутся неизменными. Вы по-прежнему будете считать, что ваш разум глубже, а ваш сознательный опыт действительно сообщает вам, почему вы поступаете так, а не иначе. Но я надеюсь, что большинство читателей присоединятся ко мне, объединившись во вторую группу. Неохотно и с ощущением большого дискомфорта я признал, что мой разум обманывает меня. Я не тот человек, каким представлял себя, и я не совершаю поступки по тем причинам, о которых думал, когда делал это.

Часть первая

Мысль сама по себе не расскажет, о чем она

Самих себя мы можем понять, только ставя эксперименты на других людях

Эксперимент остается единственным из всех возможных методов, успешно объясняющих мир вокруг нас. Ученые бросают предметы, пропускают через них электрический ток, нагревают их, намагничивают и атакуют их элементарными частицами. Они совершают эти действия снова и снова, повторяя свои опыты с разных отправных точек, при разной температуре и в разное время суток.

Человек представляется более замысловатым объектом для изучения, но мы также можем познать его через эксперимент. Чтобы понять, что такое сердце, нужно его препарировать. Чтобы определить наши клетки, нужно их окрасить, поместить под микроскоп и ввести в них другие вещества.

Наши умственные способности – не исключение из правил. Самонаблюдения недостаточно: ведь мы не можем сказать, почему и что мы делаем, размышляя над собственными мыслями. Мы даже не можем выяснить, почему мы думаем, что мы думаем, размышляя над собственными мыслями.

И только эксперимент способен рассказать, почему мы такие, какие есть, почему мы думаем то, что думаем, и делаем то, что делаем. Нам нужны ученые, которые побуждают людей, посылают им сигналы на подсознательном уровне, дурачат их, пугают и заставляют влюбляться. Причем разных людей – живущих на разных континентах, говорящих на разных языках, одетых в непохожие одежды. И если они не смогут – мы никогда не поймем себя[1].

Если кто-то вам подражает, значит, он обладает природной эмпатией, вы ему очень нравитесь или он читал эту книгу

Мы все инстинктивно подражаем другим – подхватываем выражения у друзей и копируем позы своих собеседников – и делаем это неумышленно. Когда я поступил в университет, то даже не представлял, что у меня появился новый акцент, пока на каникулах не поехал навестить родителей. Они стали подшучивать надо мной – дескать, я решил стать аристократом. К концу каникул ко мне снова вернулась северная манера речи, но к следующим каникулам я опять говорил с изысканным акцентом. На моей первой работе я часто замечал, как на собрании все, включая и меня, складывают руки, или откидываются на стульях, или одновременно подаются вперед. Может быть, если бы я поработал в том месте еще и продвинулся по службе, то научился бы понимать тайные сигналы, по которым все сотрудники принимали те или иные позы. Но, скорее всего, мы все копируем движения друг друга, не осознавая, что делаем это.

Даже при том, что наше подражательство носит непреднамеренный характер, оно все равно социально значимо. Джон Барг{1} и Таня Чартранд{2} (в Нью-Йоркском университете) исследовали причины нашего непреднамеренного подражания друг другу[2]. Они пригласили добровольцев обсудить фотографию с теми, кого те считали такими же добровольцами, хотя на самом деле это были экспериментаторы. В процессе дискуссии экспериментаторы либо постоянно потирали лицо, либо трясли ногой. Просматривая видеозапись, исследователи обнаружили, что испытуемые, которые были в паре с собеседниками, трясущими ногой, часто трясли ногой, а те, кто общался с экспериментаторами, потиравшими лицо, чаще терли лицо. Однако когда волонтеры проходили интервью в конце эксперимента, ни один из них не заметил выраженных особенностей манеры поведения собеседника. Они определенно не подражали экспериментатору нарочно.

Люди, обладающие естественной эмпатией (или хотя бы те, чьи ответы в опросниках убеждают психологов в их естественной эмпатии), непроизвольно подражают другим. А когда мы хотим поладить с человеком, то копируем его, даже не осознавая, что делаем это. На бессознательном уровне это вполне естественный способ говорить друг с другом напрямую. А поскольку мы не знаем о своем подражании, наш непроизвольный разум искренне сообщает о наших намерениях. Если бы мы всегда знали, какие сигналы подаем, то могли бы подделывать их, как это делают продавцы с крепкой хваткой и дежурной улыбкой.

Играя в детскую игру «Саймон говорит»{3}, можно научиться флиртовать по-взрослому

Когда экспериментаторы слегка подражают добровольцам (настолько тонко, что те не осознают, что им подражают), те сообщают, что их общение с экспериментатором прошло гладко и что тот им понравился. Добровольцы, которых не копировали, реже бывают довольны общением.

Французский исследователь поинтересовался, может ли подобный метод помочь в романтических отношениях[3]. Перед началом экспресс-свиданий он проводил тренинг для некоторых женщин-участниц: предлагал им ненавязчиво подражать речи и телодвижениям потенциального партнера. Например, если мужчина спрашивает: «Вы действительно так делаете?», она должна ответить: «Да, я действительно так делаю», а не просто «да». Если он почешет ухо, то нужно почесать свое спустя несколько секунд.

К концу экспресс-свидания исследователи выдали всем участникам анкеты с вопросами о том, что они думают о людях, с которыми встречались, и хотели бы они встретиться с кем-нибудь из них снова. Профессор Геген обнаружил, что, когда женщины подражали мужчинам, их оценивали как более сексуальных и мужчины чаще хотели встретиться с ними во второй раз.

Когда вы идете на свидание, вы обдумываете выбор правильного ресторана, правильных слов и одежды, которая вас украшает. Но, возможно, есть что-то, что вы совершаете неосознанно, и вся хорошая организация свидания останется незамеченной.

Имитация – искренняя форма лести, а для официантки – самый быстрый способ получить чаевые

Вам кажется, что вы знаете, почему даете официантке такие большие чаевые – может быть, тут дело в хорошем обслуживании, вкусной еде или в ее улыбке. Но в одном голландском эксперименте[4] официантки, которые согласились повторять заказ за клиентом (произнося слова «гамбургер» и «жаркое» вместо простых «да» или «я поняла»), получали чаевые в три раза чаще, чем обычно. Более того, в среднем размер их чаевых был на 70 % больше. Интересно, что большинство официанток этого не знали, и, когда их просили не подражать, они работали весь вечер, получая крохи по сравнению с тем, что могли бы получать.

Если вас недостаточно заинтриговало то, что официанток можно научить «залезать» в ваш бумажник даже без вашего ведома, вот еще один опыт психологов, который показал, что подражание может улучшить наши отношения с компьютером[5]. В этом эксперименте студентам давали прослушать сообщение, которое читал аватар: в целях повышения безопасности в кампусе все должны носить удостоверение личности. Когда аватар запрограммировали таким образом, чтобы он поворачивал голову в ту же сторону, что и слушатель, но с отставанием в четыре секунды (ровно столько, чтобы подражание не было замеченным), студенты стали относиться к нему лучше, воспринимали его более реальным и пришли к выводу, что его аргументы достаточно убедительны.

Имитация – это часто используемый социальный «смазочный материал», и вам нужно быть бдительными – на свиданиях, с официантками и даже с компьютером, – когда вас имитируют, чтобы заставить делать что-то иначе.

Мы живем среди метафор, а метафоры живут среди нас: теплый день согревает людей

Некоторые метафоры бывают удивительно стойкими и часто ассоциируются с пищей[6]. Возможно, вы читаете эту книгу, потому что испытываете жажду знаний или ненасытный аппетит нового мышления. Вы надеетесь грызть гранит науки, а я не буду снабжать вас сырыми теориями, которые вы не сможете проглотить.

Если идеи содержат достаточно пищи, то люди, образно говоря, обладают температурой. Кто-то сможет согреться душой рядом с нами, но затем прохладный прием может оставить нас холодными. Остужающее равнодушие, ледяной взгляд или застывшая улыбка – все это выявляет далеко не солнечное расположение. А когда тяжелые отношения улучшаются, намечается оттепель. Эта метафора представляется не просто забавной словесной причудой – эксперименты показывают, что она выходит за рамки слов и влияет на наше восприятие мира.

В одном исследовании[7] студенты-первокурсники вспоминали ситуации, когда их допускали или не допускали до занятий. Затем экспериментаторы сообщали студентам, что технический персонал лаборатории хочет знать, какая была при этом температура в помещении, по их мнению. Студенты, которые вспоминали моменты, когда им оказывали холодный прием, оценивали температуру приблизительно на три градуса ниже той, что была в действительности. Те же исследователи обнаружили, что люди, которых не допускали к групповым занятиям, чаще предпочитали теплую пищу – например, горячий кофе или суп, – чем остальные.

А бывает ли иначе? Бываем ли мы приветливее друг с другом в солнечные дни? Возможно. В другом эксперименте[8] исследователь предлагал участникам подержать чашку горячего кофе или кофе со льдом, пока тот записывал их имена и контактную информацию. Вскоре после этого участникам сообщали некоторую информацию о воображаемом человеке и просили оценить его личность. Те, кто получал горячий кофе, описывали человека как более дружелюбного, чем те, кому давали чашку кофе со льдом. Люди, которые держали что-то теплое, гораздо охотнее выбирали подарок для друга, чем для самих себя: то есть они не только оценивали других как теплых людей, но и сами становились «теплее».

У мягкого продавца путь к вашему бумажнику короче

Теплый или холодный – это не единственные метафоры, которые влияют на наши действия. Иногда взаимоотношения складываются гладко, но иногда могут быть шероховатыми с более колючим, жестким партнером. Люди, собиравшие пазлы, сделанные из наждачной бумаги, оценивали сцены, описывающие социальные отношения, как менее согласованные, в отличие от тех, кто собирал пазлы из мягкой бумаги[9]. Последние также лучше общались друг с другом и справедливее распределяли между собой выигрышные билеты.

Существует стереотипный образ продавца с гладко зачесанными назад волосами, в яркой одежде и с ослепительно-белыми зубами. Эти черты могут помочь ему в работе, мягко продвигая вам то, что он продает. Но при всем этом станет ли стереотипный продавец делиться с вами своим выигрышем в лотерею?

Забудьте о прихотях моды – красный цвет любого делает сексуальнее

Мы пропускаем идеи через словесные метафоры, а некоторые виды деятельности связываем со зрительными символами. Например, романтические отношения четко ассоциируются с красным цветом. Роберт Бёрнс писал, что его любовь как роза красная, а в День святого Валентина вы вряд ли найдете в продаже голубые или зеленые открытки. Если бы Крис де Бург{4} пел о леди в черном, мы бы думали, что это песня о смерти, а не о любви. Респектабельные дамы, когда хотят соблазнить своих мужей, красят губы красной помадой, подобно женщинам из квартала красных фонарей.

Эта красно-романтическая ассоциация так же эффективно изменяет наше отношение, как словесные метафоры. В одном эксперименте[10] женщины рассматривали фотографии мужчин в разноцветной одежде, помещенные в рамки разных цветов. По девятибалльной шкале привлекательности мужчины в красных рубашках или на изображениях в красных рамках получили высшие баллы.

Если вы думаете, что навсегда остались в одиночестве, вполне вероятно, так и будет

Одиночество никого не радует, более того, оно оказывает негативное влияние на ваше здоровье. Социальная изоляция повышает уровень смертности от рака и сердечно-сосудистых заболеваний, возможно, потому, что одинокие люди хуже справляются со стрессами[11]. Болезненные переживания обособленности также повышают и риск суицида.

По этой логике можно было бы ожидать, что одиночки должны быть приветливыми, стремясь завоевать друзей, что они будут работать волонтерами в благотворительных организациях, чтобы общаться с людьми. Однако в реальности все с точностью до наоборот. Как раз именно семейные люди с большей готовностью становятся добровольцами и усерднее выполняют эту миссию. Такая корреляция может быть вызвана множеством факторов. Например, забота с большей вероятностью вызывает любовь и обусловливает удачные отношения. Существует и такой аспект, как религия, которая побуждает людей не только заводить семьи, но и помогать людям.

В попытках выяснить, каким образом перспектива одиночества влияет на желание людей помогать другим, ученые провели серию экспериментов[12]. Они сообщили студентам, что создали тест, способный точно предсказать вероятность человека остаться в одиночестве. Студенты выполнили тест и получили обратную связь. В действительности, исходя из полученных данных, психологи не могли сделать никаких выводов о том, насколько испытуемые будут счастливы в личной жизни. Тем не менее при составлении вопросов были затронуты, как и в любых подобных тестах, темы общительности, настроения, дружелюбия, лидерства или покорности.

Невзирая на все это, ученые сообщили случайной выборке студентов, что их ответы показали перспективу создания долгого стабильного семейного союза и высокую вероятность, что они, скорее всего, всегда будут окружены заботой близких людей. Остальным сказали, что они представляют тип людей, которые останутся в одиночестве, и, хотя, возможно, у них в данный момент есть друзья, они могут жениться или выйти замуж, и даже не один раз, но эти отношения будут кратковременными, а с возрастом появится одиночество.

После этого теста психологи предложили студентам позаботиться о людях. В ходе одного эксперимента они сообщили, что собирают пожертвования на благотворительность, и оставили тестируемых наедине с ящиком для сбора средств. Те участники, которым пророчили любовь в будущем, дали почти в четыре раза больше денег. В другом эксперименте студенты думали, что проходят следующий тест вроде бы на творческие способности, но когда экспериментатор отправился собирать результаты, то опрокинул на пол стаканчик с карандашами. Две трети тех, кто рассчитывал на близкие отношения в будущем, помогли ему собрать карандаши, а среди тех, кому пророчили одиночество, – только один из шести[13].

Избегайте страстных свиданий с психологом

Ученые – самые неподходящие люди для страстных свиданий. Крайне мало фильмов повествуют о том, как очкастый ботаник в белом халате завоевывает сердце девушки. Однако мы знаем, что теперь ученые трудятся над повышением своих шансов.

Если вы идете на свидание с прилежным психологом, есть большая вероятность, что он будет в красном. Он вас пригласит в ресторан, где отопление включено на полную мощность, и не станет садиться близко к двери и сквозняку. У столовых приборов будут гладкие ручки. Когда вы коснетесь уха, ваш собеседник коснется своего и станет повторять за вами фразы через несколько секунд после того, как вы их произнесете. И наконец, можете не сомневаться, что ваш будущий партнер тщательно подготовился к свиданию, когда он предложит вам остаться на чашечку кофе, но порекомендует отказаться от мороженого. В конце концов, он же хочет горячего свидания.

Ни одно из этих обстоятельств нельзя считать противопоказанием к свиданию с психологом. Проблема в том, что психологи не могут думать о романе так же, как другие люди. Они не способны воспринимать любовь как тайну и с искренностью в голосе говорить о судьбе или мечтать о стрелах Купидона. Посмотрите на свои книжные полки или свою музыкальную коллекцию – чаще всего писатели и музыканты пытались описать, что происходит, когда юноша встречает девушку. Ученых тоже интригует эта загадка, но им, в отличие от творцов, нужны ответы, и они знают, как их получить.

Нам известно, что красный цвет делает людей привлекательными не потому, что кто-то об этом спел, а потому, что кто-то провел тесты на эту тему. Мы знаем, что подражание помогает быть сексуальнее, потому что кто-то прошел через серию экспресс-свиданий. Единственный способ выяснить, что происходит, когда юноша встречает девушку, – представить их друг другу, манипулировать ими и наблюдать за происходящим. Итак, если у вас свидание с психологом, вы никогда до конца не поймете, влюблен он в вас или просто проводит эксперимент.

Химические процессы в мозге определяют степень вашей доверчивости, однако покупка химических препаратов показывает, насколько вы легковерны

Исследователи разработали игру в инвестиции, которая позволяет оценить вашу доверчивость. В этой игре участникам вручается некая сумма. Они могут взять наличные и уйти домой или отдать сколько-то другому участнику, который играет роль доверенного лица. В руках этого попечителя деньги всегда утраиваются. Тем не менее он решает, отдавать ли какие-либо деньги (включая первичную сумму) инвестору или все оставить себе. Решение отдавать деньги основывается на доверии к своему попечителю.

В одной из версий этой игры доверенное лицо анонимное. Участники не знают, кому они отдают свои деньги, а доверенное лицо не знает, от кого получает эти деньги. Участники играют только один раз с любым партнером. Если игроки отнесутся к игре благоразумно, то, скорее всего, не будут отдавать никаких денег доверенному лицу. У того нет причин не оставить их все себе: он не собирается снова встречаться с человеком, отдавшим ему деньги, да тот и не знает, кому их отдал. Инвесторы могут рассуждать аналогично: ничего не мешает им удрать с этой суммой, они вполне могут оставить стартовые деньги себе.

Но, к счастью, реальные люди рассуждают иначе. В одном эксперименте с 29 участниками ни один из них не забрал себе все деньги доверенного лица. Пятая часть участников вложила все свои деньги. Оказалось, что риск был оправдан: в среднем им вернули больше денег, чем они отдали, и обе стороны оказались в выигрыше.

Доверие – одно из загадочных, иррациональных качеств, которые позволяют людям общаться. Вы тоже можете попробовать. Окситоцин{5}, который усиливает лактацию и стимулирует роды, также регулирует поведение матери. При оргазме он выделяется в организме у женщин и мужчин. Когда волонтеры получают дозу окситоцина до игры в инвестиции, то отдают существенно большие суммы своим доверенным лицам и более чем в два раза чаще доверяют им все свои деньги, чем те, кто получает плацебо[14].

Теперь уже никого не удивит, что окситоцин можно купить в онлайн-магазине. Изготовители этого продукта советуют предпринимателям распылять его вокруг своего рабочего стола и в конференц-зале, чтобы добиться «мгновенного конкурентного преимущества», а если вы одинокий мужчина, то препарат поможет вам добиться благосклонности женщины даже не из «вашей лиги». А чтобы потенциальные подружки или партнеры по бизнесу полностью доверились вам, изготовители гормона производят его как спрей с одеколоном, чтобы распрыскивать на одежду. Идея состоит в том, что гормон остается неопознанным для окружающих людей.

Но прежде чем довериться этой продукции, полезно помнить, что любой, кто распыляет окситоцин на свои рубашки несколько раз в день, получает гораздо большую порцию препарата, чем все вокруг. И если вы встретите чрезвычайно легковерного человека, существует шанс, что на него тоже распылили окситоцин.

Если вы хотите преуспеть в политике, вам так же важно проводить время в тренажерном зале и посещать пластических хирургов, как писать воззвания и заниматься агитацией избирателей

Со времен ранних демократий существовала вероятность, что избиратели недостаточно хорошо понимают свой выбор, когда отправляют бюллетень в урну. В «Республике» Платон утверждал, что самых подходящих для политики людей (очевидно, философов) избирают крайне редко. Он сравнивал лидеров с моряками, которые ничего не понимают в морском деле, считают, что этому нельзя научиться, и управляют кораблем способами, не имеющими ничего общего со знанием навигации или мореплавания.

Эти рассуждения Платона вдохновили ученых провести исследование, чтобы выяснить, могут ли дети быть такими же успешными или неуспешными в выборе лидера, как взрослые. Ученые попросили 600 швейцарских детей в возрасте от пяти до тринадцати лет представить себе, что они отправляются в путешествие и должны выбрать капитана для своего судна[15]. Предложенные кандидатуры были реальными противниками на выборах во французский парламент. Капитаны, которых выбрали дети, выиграли выборы в семи из десяти раз.

Возможно, это исследование показывает, что наше политическое сознание развивается рано и нужно снизить возрастной ценз избирательного права. Так что же узнали исследователи о политических предпочтениях детей? Думали ли дети, что кандидат, который снижает налоги, станет лучшим капитаном, потому что тогда родители будут давать им больше денег на карманные расходы? Или юные избиратели хотели бы увеличения или уменьшения бюджета на образование?

На самом деле, исходя из полученных данных, ученые не смогли ответить ни на один из этих вопросов. Они не говорили детям о политических или навигационных навыках капитанов. Фотографии возможных кандидатов – вот все, что дети получили в помощь при принятии решения и что точно предопределило их выбор.

Если вы помните о чем-то, это не значит, что это происходило на самом деле

Мы приходим к правде разными путями: читаем книги, думаем, слушаем других людей и сами воспринимаем мир. Иногда люди лгут. Они упускают важные детали. Иногда наши мысли искажаются. Наиболее убедительным способом познания вещей оказывается собственный опыт. Наша память представляется непосредственным хранилищем правды – того, что, как мы знаем, наверняка происходило. Однако другие люди могут поделиться с нами воспоминаниями о том, чего мы никогда не испытывали сами.

Элизабет Лофтус{6} и ее коллеги одними из первых провели эксперимент, продемонстрировавший, как опасно порой полагаться на свою память[16]. Исследователи показали добровольцам ролик с дорожной аварией, после чего спросили одних участников: «Как быстро двигались автомобили, когда разбились вдребезги друг о друга?» Других они спросили о скорости, когда автомобили «врезались», «стукнулись», «соприкоснулись» или «ударились». Участники, которые слышали вопрос с глаголом «разбились», отметили более высокую скорость{7}.

Неделей позже экспериментаторы снова встретились с волонтерами и задали им новые вопросы о том, что они помнят об аварии. В частности, были ли там разбитые стекла? Волонтеры, у которых ранее спрашивали о скорости движения автомобилей, когда те «разбились» друг о друга, ошибочно вспоминали о разбитых стеклах после аварии в два раза чаще. Единственное вполне безобидное слово изменило воспоминания людей, а затем их память смонтировала остальные детали аварии, чтобы восстановить последовательность.

После этого эксперимента были другие, ученые стали смелее и лучше манипулировать человеческой памятью. Они заставили участников вспомнить, что грабители несли отвертку, которой не существовало[17]. В довольно спорных экспериментах они внедряли детские воспоминания, которых никогда не было у испытуемых, включая потерю родителей в супермаркете, полет на воздушном шаре и даже встречу с кроликом Багсом Банни (персонажем студии Warner Brothers) в Диснейленде[18].

На пике популярности сериала «Секретные материалы»{8} количество людей, сообщавших, что их похитили инопланетяне, существенно возросло. Некоторые из них проходили психотерапевтическое лечение или гипнотерапию. Это казалось фантазией, но, рассказывая о своих злоключениях, несчастные «похищенные» были подавлены так же, как люди, которые вспоминают подлинные травматические переживания[19]. Память – странная штука, она такая же ненадежная, как и размытые фотографии НЛО. Правда может быть где-то рядом, но не рассчитывайте найти ее в своей голове.

Чем больше мы смотрим на вещи, тем больше они нам нравятся

Большинству из нас удается окружать себя вещами, которые нам нравятся. Если в доме женщины висят картины, которые ей неприятны, если она живет с партнером, которого терпеть не может, ест пищу, которую не любит, и слушает музыку, которая ее раздражает, – с ней явно что-то не так. Мы окружаем себя вещами, которые любим, или начинаем любить вещи, которые нас окружают? Патриоту посчастливилось жить в стране, которую он любит, или он любит эту страну, потому что живет в ней?

У детей практически нет выбора – что любить, но большинство из них кажутся вполне счастливыми. Я, безусловно, предпочитал еду, которую готовила моя мама (если не считать пророщенной фасоли в картофельном пюре). До сих пор помню неловкость, которая случилась со мной за обедом в доме у моего итальянского друга. Его мать сама приготовила пасту, и мне казалось, что я поступаю очень мило, сообщив ей, как это вкусно: «Почти так же вкусно, как паста, которую я ел дома».

Однако выяснилось, что пристрастие большинства из нас к еде, приготовленной матерью, – это не везение и не странное проявление генетики. Постоянное употребление чего-либо заставляет нас любить это все больше и больше. В одном из первых экспериментов, которые продемонстрировали это явление, Роберт Зайонц{9} просил людей читать вслух список бессмысленных слов (например, «иктитаф», «диликли» и «чивадра»), сообщив им, что это турецкие прилагательные[20]. После этого он спрашивал участников, какое, по их мнению, слово означает по-турецки что-то хорошее, а какое – что-то плохое. Некоторые из этих слов в списке встречались чаще, и чем чаще они встречались, тем чаще испытуемые считали, что эти слова означают что-то хорошее.

Эффект, при котором повторное предъявление определенного стимула может усилить наше приятие этого стимула, был обнаружен в сотнях экспериментов[21]. Наш вкус к музыке и изобразительному искусству совершенствуется, если мы чаще слышим музыку и смотрим на картины (хотя чрезмерное предъявление может вызвать обратный эффект). Множественное повторение доказательства повышает шансы нашего признания этого доказательства. Мы даже можем полюбить людей еще больше, если постоянно будем видеть их изображение (многие диктаторы хорошо понимали этот феномен).

Мы делаем то, что, как нам кажется, делают другие

Мы можем предвидеть действия других людей, только если представляем себе правила, которые управляют их поведением. Но те же правила, которые управляют поведением других людей, влияют и на наши поступки. Если мы знаем правила, которые влияют на наше поведение, мы также должны знать, что движет другими людьми. Однако, несмотря на это, правила, которыми мы пользуемся для своих прогнозов и с помощью которых пытаемся изменять поведение других людей, часто бывают ошибочными: иногда настолько, что приводят к результатам, прямо противоположным нашим исходным намерениям.

В Аризоне есть замечательный национальный парк – знаменитый «Окаменелый лес». Многие годы минералы откладывали органические материалы в древесине, и лес буквально превратился в камень. Он выглядит настолько странно, что посетители забирают сувениры себе на память. Администрация парка, раздраженная тем, что туристы уносят до 14 тонн кусков ископаемого леса в год, поставили знаки, пытаясь остановить вандалов. Однако исследователи предположили, что эти знаки, сообщающие туристам о том, какое огромное количество камней было украдено, «даже по маленькому камешку», оказались совершенно бесполезными.

У них была теория: аналогично тому, как мы непроизвольно подражаем другим, в серьезных вопросах мы также находимся под влиянием собственных представлений о поведении людей. По этой теории знаки, сообщающие туристам, что другие посетители парка воруют камни, только увеличивают количество воришек. Кампании по предотвращению самоубийств, программы для лечения пищевых расстройств, образовательные кампании по профилактике алкоголизма сообщают целевой аудитории о большом количестве суицидов, анорексии и пьянстве среди подростков. И такие кампании производят совсем не тот эффект, которого добивались их создатели, а эта теория может объяснить почему.

Итак, чтобы проверить свою теорию, исследователи положили куски окаменелой древесины на самые ходовые тропки в парке и поместили там различные указатели[22]. Один из этих указателей гласил: «Пожалуйста, не выносите окаменелую древесину из парка». На другом было написано: «Многие посетители унесли куски окаменелой древесины из парка, изменив естественную природу “Окаменелого леса”», плакат дополнялся фотографиями трех туристов, собирающих сувениры.

На тропах без указателей было украдено 3 % камней. Когда посетителей просили не брать древесину без упоминания того, что это делают другие, воровство было минимальным, ниже 2 %. Но когда знаки сообщали туристам о том, какой ущерб был нанесен другими (как это было на прежних плакатах в парке), уровень воровства существенно поднимался – до 8 %.

Судьба одного человека волнует нас больше, чем судьба сотни людей

Отдавая деньги на благотворительность, мы испытываем удовлетворение[23]. Когда мы решаем дать деньги, центры вознаграждения в нашем мозге активизируют ту же реакцию, что и при получении денег или пищи или наказании мошенников. Люди, у которых мозг особенно активен в этих областях, отдают больше, чем те, чьи центры вознаграждения менее возбуждены.

Израильские ученые рассказывали студентам-первокурсникам об одном больном ребенке или восьми больных детях[24]. Студентам сообщали, что необходимые для лечения лекарства дороги и дети могут умереть, пока не будет собрана сумма в 300 тысяч долларов, а лекарства быстро дорожают (в одном случае 300 тысяч долларов должны были спасти одного ребенка, в другом – восемь детей). Некоторым студентам сообщили имена, возраст и дали фотографии детей, а другим – нет. Исследователи обнаружили два интересных эффекта. Когда студентам давали имена и фотографии, они с большей готовностью хотели вносить деньги. Однако оказалось, что сочувствовать группе детей гораздо труднее, чем одному ребенку. Студенты, которым сообщили об одном конкретном ребенке, в два раза чаще были готовы вносить свой вклад, чем те, кто получил информацию о том, что их взносы пойдут группе из восьми детей, даже несмотря на то, что их помощь принесет более ощутимую пользу.

Но если люди готовы отдавать больше на менее важные цели в силу своей эмоциональной заинтересованности, может ли эффективная благотворительная деятельность научить их более разумному подходу к пожертвованиям? Группа американских исследователей сделала такую попытку, предложив участникам совершить пожертвование для одной голодающей девочки (волонтеры видели фотографию ребенка по имени Рокия) или на общие нужды с подробной информацией о засухе в Африке и описанием миллионов, нуждающихся в помощи[25]. Участники пожертвовали Рокии в два раза больше денег, чем на общую проблему. Затем исследователи повторили эксперимент, но, прежде чем просить волонтеров пожертвовать деньги, им сообщили, что исследование показывает: люди сильнее реагируют на конкретных жертв, чем на статистику. К сожалению, волонтеры не стали жертвовать миллионам голодающих африканцев в два раза больше. Они отдали вполовину больше для Рокии[26].

Мужчины рассудительны, а женщины сердобольны

В 2008 году рухнула финансовая система, и, похоже, практически каждый хотел бы линчевать банкира. На демонстрациях карикатурные фигуры отвратительных мужчин в костюмах были прокляты, сожжены и развешены на фонарных столбах. Банки рекомендовали своим сотрудникам оставаться дома или одеваться по-домашнему, когда протестующие проходят около их жилищ, чтобы не стать жертвами толпы. Такое взвинченное поведение не помогало вернуть людям деньги, но большинству это доставляло огромное удовольствие. Почему?

Группа ученых из Лондонского университета измерила активность мозга у волонтеров в момент, когда те играли в серию игр[27]. Не ведая того, участники эксперимента играли с «подсадными утками», которым было велено либо играть честно, либо мошенничать. Правила игры состояли в следующем: если ваш противник играет честно, то у обоих игроков появляется возможность выиграть деньги, но если он мошенничает, то выигрывает за ваш счет. В процессе игры ученые подавали слабый, но болезненный электрический разряд на руки участникам. Когда игрок видел, как честный противник получает разряд, у него активировалась та же часть мозга, что и при непосредственном получении разряда. Но когда разряд получал «шулер», такой эффект сочувствия полностью отсутствовал.

Более того, есть такая область в мозге – прилежащее ядро{10}, которое обычно активизируется, когда с человеком происходит что-то приятное, например он узнаёт, что выиграл какую-то сумму денег. Выяснилось, что оно также «загорается», когда человек видит, как мошенник получает разряд.

Однако в результатах эксперимента есть некое отклонение. Среди многочисленных критических замечаний по поводу банковской системы были реплики о том, что банки не нанимают на работу женщин. Я не уверен, что представители противоположного пола горят лучше или хуже мужчин или их легче растерзать на части или повесить. Тем не менее исследователи из Лондонского университета обнаружили различия в мужской и женской реакции на электрический разряд, который получает игрок, сидящий напротив. Результаты, о которых я говорил раньше, касались только мужчин. А вот женщины в эксперименте испытывали сострадание даже к мошенникам (хотя и меньшее, чем к честным игрокам). Кроме того, зрелище наказанного мошенника вызывало такой же эффект, как получение денег, только у мужской части волонтеров.

Так что же все это значит для тех ненавистных банкиров? После банковского кризиса они должны были понять, что следовало бы позаботиться о трудоустройстве женщин в надежде на то, что женщины, получившие работу, будут решать, как стоит поступить с этими банкирами.

Моральному выбору нелегко найти разумное оправдание

У философов нет своих лабораторий, поэтому они проводят эксперименты мысленно – на званом обеде в Афинах или с трубкой и бокалом портвейна в Кембридже они представляют себе сценарий и решают, что может произойти. Затем они придумывают какие-то правила, объясняющие их ответы на серии подобных «экспериментов», прежде чем состряпать еще больше ситуаций, которые станут проблемными для их системы правил. Самые знаменитые задачки, которые они решают, – про железную дорогу и пешеходный мост. Представьте себе, что вы полицейский в Чикаго 1920-х годов. Вам намекнули, что гангстер Джимми «Философ» Рикка в отместку за облаву на его бордель привязал шестерых мужчин к железнодорожным рельсам. Вы мчитесь к месту происшествия и находите пять тел, связанных в ряд. Вы слышите звуки приближающегося поезда, рельсы вибрируют под вашими ногами. Вы стремглав направляетесь к кричащим людям, видите железнодорожную стрелку и понимаете, что можете предотвратить трагедию, отклонив движение поезда в сторону. Но, рванувшись к рычагу, замечаете шестого человека с кляпом во рту, привязанного к рельсам боковой ветки. К этому моменту поезд с грохотом показывается из-за поворота, и если вы ничего не сделаете, то на кладбище в Роуз Хилл прибавится пять могил. Вы повернете рычаг?

Большинство людей скажут, что вы должны это сделать не задумываясь. Эту задачу можно рассматривать как пример «моральной математики»: жизни пяти человек ценнее, чем жизнь одного. Однако тот же сценарий предполагает, что наши рассуждения не так примитивны. А теперь представьте себе, что вы подъехали к мосту, с которого видно железнодорожное полотно. Пять мужчин привязаны к рельсам, как в прежнем сценарии, и поезд несется на них. Рядом с вами стоит и смотрит вниз на назревающую трагедию очень толстый мужчина. Когда раздается гудок поезда, он вытирает пот со лба. Вы меряете его взглядом: он действительно крупный парень. Если вы сбросите его с моста на рельсы, он, безусловно, погибнет, но остальные пятеро будут спасены. В этом случае должны ли вы пожертвовать одним человеком ради спасения пятерых?

И тут большинство скажет «нет». Возможно, потому что во втором примере вы используете другого человека как средство, тогда как в первом сценарии несчастный погибнет просто по невезению, оказавшись в этом положении. Но чтобы понять, какой именно довод стоит за этим решением, нам нужно придумать третий вариант. Теперь поезд едет по круговой дороге. К полотну привязаны шесть мужчин – пять худых и один толстый, в конце ряда. По условию задачи поезд движется по часовой стрелке. Он переедет пятерых и убьет их всех, но совокупный эффект от пяти тел сможет задеть колеса и остановить поезд. Тогда толстяк выживет. Тем не менее у вас есть шанс переключить движение поезда, чтобы он начал двигаться против часовой стрелки. Толстяк окажется первым и будет убит, но остальные пятеро останутся в живых. Переключение рычага в третьем примере представляется другим случаем, когда одним жертвуют во спасение пятерых, но теперь большинство людей считают, что это лучший выход из положения[28].

Такие воображаемые игры и вопросы о том, как бы вы поступили, показывают, что большинство из нас делает моральный выбор, который невозможно объяснить никаким основным сводом правил или принципов, которые изобрели философы. Если у нас есть разумные правила для принятия моральных решений, то мы попросту не знаем, какие они. А это значит, что их нельзя считать разумными.

Наш моральный выбор – это преимущественно эмоциональное решение

Группа исследователей из Принстона под руководством Джошуа Грина{11} провела похожие эксперименты, связанные с моральной дилеммой[29]. Но вместо того чтобы создавать своды византийских правил, которые могут описывать наши доводы, они сканировали мозг добровольцев в процессе их ответов. Они полагали, что сбрасывание толстяка перед поездом могло быть эмоционально труднее, чем переключение рычага, который пошлет поезд на него.

Неудивительно, что области мозга, которые обычно связывают с эмоциями, были активнее, когда люди задумывались об эмоциональных затруднениях. Тем не менее исследователи рассматривали также и те области мозга, которые, как правило, активируются при принятии таких простых (ни эмоциональных, ни моральных) решений, как, например, выбор скидки в магазине или определенного маршрута. Эти области обычно задействованы при принятии нравственных решений, меньше связанных с эмоциями (например, создание программы вакцинации, когда прививка защищает от смертельного заболевания, но иногда может иметь побочный эффект с летальным исходом). Однако они значительно менее активны при принятии эмоциональных нравственных решений (например, убить одного заложника, чтобы спасти себя и других).

Когда проблема сформулирована таким образом, что между нами и самой дилеммой возникает дистанция, мы готовы согласиться с доминантой большего добра. Но когда мы должны представить себе, как толкаем толстяка на смерть, душим ребенка или отрубаем человеку голову, тут мы отвечаем по-другому. Похоже, что моральные нормы у нас есть, но ориентируемся мы на них только тогда, когда не задеты наши чувства. И действительно, пациенты с повреждением мозга и патологическими эмоциональными реакциями чаще следуют моральной математике, делая выбор в пользу спасения большего количества людей, даже если вынуждены пойти на очень неприятные действия, как, например, смерть ребенка[30]. И все-таки моральный выбор эмоционален, и когда здоровые люди его совершают, то не принимают во внимание правила.

А что же философы делают со своими еще более сложными системами правил? Они отделяют холодный расчет от выбора, в который вовлечен не только разум, но и сердце. Затем они пытаются сформулировать, как наши чувства влияют на наши решения, разрабатывая теорию эмоций. Однако у людей разные эмоциональные реакции. Вы не найдете двух философов с одинаковыми эмоциональными реакциями, и поэтому они спорят вот уже тысячу лет, не приходя к единому решению.

Моральные суждения помогают защитить наш выбор, а не сделать его

Одной из крупнейших в США дискуссий на тему морали стало обсуждение допустимости смертной казни. Обе стороны придерживались твердых взглядов. Для некоторых смертная казнь – основа справедливого общества, тогда как для других – признак жестокости и варварства. Эта дискуссия дала психологам интересный материал о мотивации в действии.

Для этого ученые из Стэнфордского университета познакомили поборников и противников смертной казни с данными о сериях исследований, проведенных с целью узнать, можно ли считать смертную казнь средством устрашения[31]. Исследования были вымышленными, но выглядели вполне правдоподобно. Некоторые данные наглядно демонстрировали, что смертная казнь отпугивает потенциальных убийц: по этим данным после возвращения электрического стула в некоторых штатах количество убийств стало меньше. Другие исследования показывали, что смертная казнь оказалась неэффективной: инъекция, электрический стул или расстрел осужденных преступников только увеличили количество убийств.

Поборники смертной казни сочли неубедительными исследования, которые отрицали эффект устрашения. Однако они не считали, что их отношение вызвано заранее готовым убеждением в неправильном ответе (что могло быть вполне рациональной защитой: вероятно, они уже получили такое количество информации на эту тему, что еще одно исследование не смогло перевесить их аргументацию). Они просто решили, что исследования были плохо организованы. Они даже могли точно указать изъяны в исследованиях, отмечая, что данные охватывают недостаточно длительный период или приводят цифры уровня преступности вне контекста. Те же поборники смертной казни обнаружили, что исследования, показывающие наличие эффекта устрашения, объясняют, как хорошо они были организованы. При этом противники смертной казни пришли к противоположным выводам. Они нашли недочеты в методах исследований, которые демонстрировали устрашающий эффект, и пришли к утверждению, что опросы, поддерживающие их исходную позицию, были проведены лучше и выглядели гораздо убедительнее. Ранее мы видели, что люди склонны сначала выбрать политика, а затем искать аргументы в защиту его убеждений, а не наоборот – сначала убеждения, а потом политик. С нашей нравственной позицией все происходит так же.

Получив два вида противоположной информации, обе стороны обнаружили, что в целом данные поддерживают их исходное мнение. Их рассуждения не были направлены на решение о правомерности смертной казни – они лишь объясняли, как приведенные данные подтверждают их убеждения.

Мы скорее адвокаты, чем судьи

Психологи часто сравнивают два типа рассуждений: с одной стороны, с позиции судьи, а с другой – адвоката. В теории судья и присяжные, прежде чем взвесить все «за» и «против» и решить, виновен ли обвиняемый, должны беспристрастно выслушать показания. (Тем не менее, поскольку судья и присяжные тоже люди, нет уверенности, что все происходит именно так, поэтому адвокаты советуют своим клиентам приходить в суд в элегантной одежде, с чисто вымытыми волосами и прикрытыми татуировками. Адвокаты хорошо понимают, что приговор зависит от произведенного впечатления.)

Роль адвоката в суде совсем другая. Если принять за отправную точку невиновность его клиента, то работа адвоката состоит в том, чтобы подтвердить это при помощи фактов. Он будет утверждать, будто под некоторые законы данное дело подпадает, а под другие – нет. Он по-разному станет оценивать важность свидетельских показаний. Например, может предположить, что свидетеля подводит память. А если ничего не действует, адвокат может заявить, что его клиент не имел намерения совершить то, что совершил. И наконец, он может утверждать, что эмоции затуманили разум подсудимого и его спровоцировали, а потому он не отвечает за свои действия.

Так вот, наши моральные доводы больше похожи на рассуждения адвоката, нежели судьи. Наши эмоции – это клиент, а разум использует все сомнительные уловки адвоката, чтобы защитить свои решения и замаскировать признаки эмоциональной вовлеченности.

Чем больше ущерб, тем легче мы находим виновного

Когда мы кого-то судим, нам недостаточно знать, что этот человек нанес вред. Мы считаем, что важнее понимать, сделал ли он это намеренно. Представим, что мать оставляет рисующего красками ребенка, а возвратившись, обнаруживает, что краска размазана по полу. Ей недостаточно увидеть, что натворил ее сын, чтобы решить, заслуживает ли он нагоняй, – необходимо знать, разлил он краску нарочно или случайно, когда окунал в нее кисточку.

Если мать сочтет, что ее дорогой сыночек нарочно перевернул краски на пол, то не должно иметь значения, на кухне случилось это или на новом ковре в гостиной. Размер ущерба не имеет отношения к факту преднамеренности поступка. Тем не менее по собственному детскому опыту я знаю, что оправдание типа «Мамочка, я не нарочно!» охотно принималось, когда ущерб был минимальным.

Не только моей матери свойственно сначала оценить последствия, а потом решить, насколько виноват злоумышленник. Мы все так делаем.

Рассмотрим следующий сценарий[32]. Босс компании взвешивает все «за» и «против» старта новой программы. Его советники говорят, что этот проект увеличит прибыль, но при этом может ухудшить экологическую ситуацию. Босс размышляет над этим, попыхивая своей сигарой, а затем произносит: «Мне до лампочки, что будет с экологией. Все, чего я хочу, – делать как можно больше денег. Начинайте проект». Его подчиненные удаляются, исполняют его решение, приносят прибыль компании и наносят вред экологии. Вопрос не в том, был ли проект допустимым, а в том, умышленно ли босс навредил экологии. Выслушав похожую историю, подавляющее большинство людей ответили на этот вопрос положительно.

Теперь рассмотрим немного другой сценарий. Тот же босс рассматривает другую схему. Ему сообщают, что проект принесет деньги, но также поможет экологии. Он заявляет то же, что и в первом случае: «Мне до лампочки, что будет с экологией. Все, чего я хочу, – делать как можно больше денег. Начинайте проект». Программа вводится в действие, приносит прибыль и улучшает экологическую ситуацию. Принес ли босс пользу экологии сознательно? Большинство людей дадут отрицательный ответ на этот вопрос.

Когда кто-то виноват, мы склонны преувеличивать масштаб преступления

Чем губительнее нам представляется содеянное, тем больше мы склонны винить того, кто это совершил. А может ли это работать в обратном направлении? Если нам точно известно, что кто-то совершил проступок сознательно, станем ли мы оценивать нанесенный им ущерб иначе, чем в случае непреднамеренного инцидента? Если бы мамаша увидела, как ее маленькое золотце нарочно пачкает пол краской, показалось бы ей, что пятна отчищать будет труднее, чем в случае, если бы золотце смогло доказать свою невиновность? Исследователи почти с уверенностью могут сказать, что да – показалось бы.

В ходе одного эксперимента[33] добровольцы читали короткий рассказ о человеке по имени Фрэнк, который, пообедав в приятном ресторане, ушел не заплатив. Некоторые из участников прочли о том, что Фрэнк удрал со всех ног и что он частенько не платил по счетам, когда мог этого избежать. Другие же прочитали о том, что Фрэнку позвонили по телефону и сообщили, что его дочь попала в аварию и тяжело пострадала. В состоянии шока Фрэнк немедленно покинул ресторан, совершенно забыв заплатить по счету.

Неделей позже добровольцев спросили об этой истории. Неудивительно, что те, кто читал, как Фрэнк с удовольствием уклонялся от уплаты по счету, полагали, что он заслуживает серьезного порицания. Но они также запамятовали размер счета, увеличив его на 10 %. Похоже, что адвокатский мозг не только использует сомнительные доводы, чтобы выиграть дело. Он также водит дружбу с полицейским, который подделывает улики.

Когда случается настоящая беда, нам нужно найти виноватого, даже если им будет сама жертва

В мае 2010 года иранский аятолла{12} Казем Седики стал знаменитым на весь мир, заявив, что распутство женщин порождает землетрясения. Чуть раньше в том же году известный американский телепроповедник Пэт Робертсон заявил, что страшное землетрясение на Гаити стало наказанием этой стране за «сделку с дьяволом». Такие заявления представляют собой крайнее проявление эффекта[34], характерного для всех нас[35].

Мир несправедлив, и жить в нем трудно. С ранних лет нас учат, что любые действия имеют последствия. Если мы будем усердно работать и поступать хорошо, то жизнь нас наградит, а если не будем, тогда и награды не будет. А если все зависит от случайности и все происходящее оказывается для нас лотереей? Тогда не лучше бы нам оставаться в кровати на весь день?

Но если мир справедлив, как нам объяснить все ужасные вещи, которые происходят в жизни, что бы это ни было – автомобильная авария, потеря работы или грабеж? А как быть с болезнью? Большинство людей говорят, что болезнь – это несчастье; они испытывают сострадание к тем, кому выпадает такая доля, и чем больше страданий, тем сильнее мы переживаем за жертву. Однако если бы мир был справедлив, то самые отвратительные болезни должны были бы поражать самых неприятных людей. Если в нас живет инстинктивная вера в справедливый мир, тогда мы должны были бы сомневаться в достоинствах людей с самыми тяжелыми болезнями, подобно Седики и Робертсону, которые обвинили жертв землетрясения.

Ученые провели эксперимент, который продемонстрировал именно этот феномен[36]. Они сообщили студентам разные факты о выдуманной болезни, которую называли болезнью Холтмара. При этом некоторым из них сказали, что врачи не могут остановить распространение болезни, тогда как другим сообщили, что болезнь излечима. Затем им задали вопросы об этой болезни, а также о воображаемом человеке, страдающем этим недугом. Вместо сочувствия студенты проявляли такое сильное стремление видеть мир справедливым, что меньше думали о пациенте (например, оценивая его как немужественного, недоброго, психически нездорового), когда полагали, что его болезнь неизлечима. Другие исследователи обнаружили похожие проявления в нашем отношении к людям со СПИДом, малоимущим и жертвам насилия. Не у всех из нас хватает отваги искать причину стихийных бедствий в порочности бедных жертв. Но этот темный инстинкт сидит во всех нас.

Религия и наука сходятся в одном: если вам по-настоящему плохо из-за совершенного проступка, нужно принять душ

Очищение от скверны – краеугольный камень большинства религий. Христиане смывают грехи при крещении. У сикхов тоже есть очищение, которое они повторяют, раскаиваясь после совершения очередного проступка. Мусульмане моются, прежде чем произносить слова молитвы. Иудеи не пускают немытых во внутренний двор храма, а у индуистов омовение всего тела в водах рек, например Ганга, – центральная часть веры.

Литература тоже видела в этом связь. В одной из самых знаменитых сцен в «Макбете» леди Макбет отчаянно пытается вымыть руки после убийства Дункана. А что насчет современных, нерелигиозных людей XXI века? Они-то наверняка не связывают умывание со смыванием грехов?

В ходе эксперимента, на который ученых вдохновила шекспировская пьеса «Макбет», участников просили подумать об их поступке в прошлом[37]. Некоторым предлагали вспомнить о действиях, которые они считают аморальными, а других – о нравственных поступках. Затем участники описывали испытанные переживания и эмоции. По окончании теста волонтеры получали маленький подарок в знак благодарности за участие в эксперименте. Они могли выбрать либо карандаш, либо очищающую салфетку.

Интересно, что две трети участников, рассказывавших о своем аморальном проступке, выбрали салфетки, в то время как лишь одна треть участников с историей о нравственном поступке сделала тот же выбор. Ни один из участников не догадывался, что подарок был частью эксперимента и что выбор они сделали под влиянием воспоминаний.

Мы не изобретаем ничего нового, а используем одни и те же инструменты, которыми располагает наш мозг

Низость и безнравственность глубоко проникли в наш язык. Я поискал в интернете статьи об особенно отталкивающих крайне правых политиках. Помимо прочих определений журналисты и ведущие политические деятели наделяют их такими эпитетами, как «отталкивающие», «омерзительные», «тошнотворные», «отвратительные», «нечистые», «скверные» и «грязные». Все эти определения имеют общие черты: мы используем их, описывая пищу, которую не любим, или, например, паразитов, или фекалии.

Используя одни и те же слова для определения различных видов отвращения, мы делаем одинаковое выражение лица[38]. Ученые изучили движения лицевых мышц, когда мы морщимся, пробуя что-то недоброкачественное, и обнаружили, что те же мышцы работают, когда мы смотрим фотографии экскрементов или когда нас обманывают в процессе игры. Чем неприятнее напиток, чем отвратительнее изображение и оскорбительнее обман, тем активнее мышцы.

Отвращение может помочь нам избежать отравления некачественной пищей, но те же механизмы действуют и в области морали. Отвращение позволяет нам от чего-либо отказываться, но при этом оно может быть гибким. Например, сыры с сильным запахом бывают неприятными при первом знакомстве, но это отвращение можно преодолеть.

Именно такое восприятие необходимо нам и в области морали. Нам нужно вырабатывать сильное отвращение к безнравственным поступкам. Но мораль, подобно нашим привычкам питания, имеет культурный компонент. Поэтому нам необходимо учиться изменять то, что мы считаем морально отвратительным.

Вместо того чтобы изобретать новые инструменты, применимые к морали, мозг повторно использует уже существующие средства для избегания плохой пищи и опасных примесей, например продуктов гниения[39]. Но при этом многие индивидуальные реакции отвращения, начиная от выражения лица или вербальных эпитетов, которые предполагают желание помыться после столкновения с грязью, мы переносим в другую сферу, где они кажутся менее уместными, чем на самом деле.

Религиям приходится иметь дело с глубинными психологическими истинами, иначе их бы не было

Религиозные учения, будь то христианство, ислам, индуизм или буддизм, не могут быть все абсолютно верными. Но даже ошибочные религии имеют своих приверженцев. Ради них люди меняют свою жизнь, умирают за них и тратят огромные деньги на строительство храмов для фальшивых богов, прежде чем поклоняться им.

Чтобы успешно выжить и получить возможность влиять на жизнь людей, вероучения должны использовать некоторые мощные средства. Это не значит, что у них есть откровенно циничные лидеры, которые сидят в тронном зале и листают свежие психологические журналы, прежде чем дать распоряжение своим помощникам или внести поправки в проповедь. Однако религии, у которых нет правильного набора инструментов, просто отмирают – ведь известно, сколько новых сект и культов появляется ежегодно. Таким образом, изучение сходства и различий разных религий открывает глубокие истины о нас самих, даже если их лидеры оказываются шарлатанами.

Если бы психологи обладали неограниченными ресурсами, то могли бы поставить эксперимент, основав религиозные культы в разных университетах. Они могли бы менять аспекты своих религий, включая или исключая еженедельный перечень вероисповеданий, прославляя или проклиная неверующих, настаивая на аскетизме или организовывая собрания в кампусе и так далее. Они могли бы подсчитывать количество верующих и узнавать, как далеко те могут зайти, чтобы защитить свою веру. Способны ли их последователи тратить время и деньги ради своей цели, умереть во имя нее или убить за нее? (В интересах этики исследователи могли бы снабдить своих верующих фальшивыми пулями.)

Физики получают миллиарды долларов на свои ускорители частиц, им позволяют подвергать планету риску, когда они создают искусственные черные дыры в своих аппаратах. Это кажется несправедливым. А ведь их изыскания не могут быть интереснее или важнее, чем изучение нас самих. Поэтому психологам тоже нужно получить несколько миллионов, чтобы расхрабриться и найти ответы на подлинно важные вопросы[40].

К счастью, американские евангелисты, похоже, проводят эксперимент вместо нас. Они постоянно открывают новые церкви, у некоторых из них большое количество приверженцев. Пасторы этих церквей выступают на телевидении, их миссионеры отправляются в Латинскую Америку. Не исключено, что это дело рук тайных групп предприимчивых ученых, которые распространяют идеи, чтобы следить за тем, что оказывается действенным, а что не срабатывает.

Психопаты – нравственные супергерои платона

В диалоге Платона «Тимей» рассказывается история создания нашей Вселенной, в которой отец всех богов создал божественное начало для каждого из нас. Меньшие божества завершили его замысел. Они создали наш разум и вложили в него божественные частицы. Дабы избежать осквернения божественной души, они уложили смертные части в наши тела. Гнев, смелость и честолюбие они расположили в груди, а основные потребности поместили ниже, где они могли доставить меньше беспокойства. Как утверждал самый знаменитый ученик Платона, Сократ, чтобы прожить праведную жизнь, мы должны управлять этими желаниями и чувствами, пользуясь своей божественной сущностью.

По мнению Платона, нам было бы намного проще преодолеть слабости и жить праведно, не будь у нас эмоций, желаний и аппетитов. Однако мы убедились в том, что наши эмоции участвуют в принятии решений. По-видимому, это признак нашего несовершенства, потому что рассудок становится рабом эмоций. Вместо того чтобы совершать дозволенное и владеть своими желаниями, мы становимся их объектом. Сам Платон тщательно взвешивал эту возможность. Он полагал, что у нашего разума существует сильная мотивация освободиться от опеки и восстановить свое подлинное руководство. Те божественные души, которые не справились с этой задачей в своей первой жизни, понесут страшное наказание: они родятся вновь в теле женщины (и если они разочаруют божественное начало, то в следующем рождении станут животными). Однако можно ли представить того, кто не был подвержен сложным эмоциям и смог делать нравственный выбор, исходя лишь из доводов рассудка?

Можно, поскольку такие люди существуют. Психопаты часто имеют нормальные или даже высокие показатели IQ. Они знают, что такое хорошо, а что такое плохо. Тем не менее их отличает определенный эмоциональный дефицит. В отличие от остальных, они не испытывают сострадания к другим людям. Когда психопаты смотрят на негативные изображения, например изуродованные лица на фотографиях, у них не возникает импульсивной реакции отвращения[41]. Они способны принимать решения, руководствуясь разумом, их не тревожат эмоции. Приблизительно одного из 100 американцев можно отнести к психопатам в соответствии со стандартным тестированием. При этом они представляют 15–25 % из числа заключенных и в ответе за еще большую долю самых жестоких преступлений[42]. Одним словом, возможно, Платону следовало бы быть чуть более уверенным в эмоциях и чуть менее – в своих доводах.

Люди, которые не верят в свободу воли, выбирают дурной путь

Свобода воли представляется достойной предпосылкой нравственности. Если я не контролирую свои хорошие и дурные поступки, то как же я могу отвечать за свои действия? Также кажется очевидным, что выбор, который я делаю, должен быть осознанным и обоснованным, если я должен нести ответственность за него. Бессознательные процессы в мозге управляют скоростью роста ребенка, но только недалекий отец станет упрекать своего сына в том, что тот вырастает из одежды. Когда меня обжигает медуза или кусает щенок, я не считаю их аморальными, поскольку не думаю, что они способны к рассуждениям: они поступают инстинктивно. И только наличие или отсутствие свободной воли определяет, считаем ли мы людей виновными, только вера человека в свободную волю в первую очередь определяет, будет ли он поступать плохо.

Но вера людей в свободу воли на удивление пластична. Одно лишь прочтение высказываний, предполагающих ее наличие («Чтобы избежать искушения, я должен напрячь всю волю») или отстаивающих детерминизм («В конечном счете мы являемся биологическими компьютерами, созданными эволюцией, построенными генетически и запрограммированными окружающей средой»), способно поколебать их отношение. И все-таки не вполне понятно, почему должно быть так: вероятно, люди не слишком задумываются над этим вопросом. Но если для нравственности необходима свобода воли, совершают ли аморальные поступки те люди, кто убежден в том, что у них ее нет?

Чтобы выяснить это, исследователи предъявляли добровольцам тренировочный экзаменационный тест и платили им один доллар за каждый правильный ответ[43]. Несмотря на то что тест был полностью конфиденциальным, участники сами оценивали правильность своих ответов и разрывали бланк, прежде чем взять деньги из кружки. Те добровольцы, которые ранее читали аргументы в пользу свободы воли, в среднем забирали из кружки около семи долларов. (Когда экзаменаторы оценивали тест, добровольцы обычно получали около семи правильных ответов.) Участники, которые видели высказывания, поддерживающие детерминизм, уносили приблизительно одиннадцать долларов. В других экспериментах люди, которые не особенно верили в свободу воли, были менее дружелюбными, более агрессивными и шли на обман в арифметических задачах, даже если им не платили за них. Эти результаты представляются особенно тревожными, поскольку количество людей, которые считают свою судьбу неподконтрольной, быстро растет с тех пор, как в 1960-х исследователи начали собирать данные[44]. Однако те, кто твердо верит в свободу воли, лучше учатся в школе, легче справляются со стрессом и реже страдают депрессией.

Все это само по себе создает этическую проблему. В этой книге я описываю исследования, которые могут убедить в том, что у нас нет свободы воли, по крайней мере в том виде, в каком большинство людей себе ее представляют. Поступаю ли я аморально, сообщая вам об этом? Рискую ли погубить вашу жизнь или разрушить цельность вашей личности? Нужно ли оградить школьные библиотеки от подобной литературы из опасения нанести вред нашим детям? Безусловно, есть основания для сожжения этой рукописи без публикации и из-за вреда, который может нанести читателям детерминистский взгляд на мир, и из-за ущерба, который, в свою очередь, могут принести людям те, кто прочитал ее.

Сам я, естественно, против, но не намерен делать вид, что доверяю всем доказательствам, которые могу дать вам. Определенно почти все они – продукт адвокатского мышления.

У нас есть эмоциональная привязанность к рациональной природе нашего иррационального выбора

Довольно странно ожидать, что наши эмоциональные реакции на еду или грязь позволят нам открыть тайну морали. Большинство из нас будет решительно отрицать, что этические принципы исходят из рационального мышления. Если вы проведете линию, соединяющую глубокие размышления Платона и инстинктивные предпочтения и антипатии, например, ребенка, который морщится, сидя за обеденным столом, мы будем считать, что наша мораль исходит из платоновских размышлений.

Однако философы тысячелетиями пытались выработать систему взглядов, с которой бы согласились и мы, и они, – нужно или должно управлять моралью? И они потерпели сокрушительное поражение.

Проблема философов, которые попыхивают трубкой во мраке кабинетов, состоит в том, что мораль – не исключительно теоретический предмет: она существует в реальном мире, и изучать ее должно именно там. Каждый из нас испытывал чувство вины, каждый из нас жертвовал деньги на благотворительность или уступал место беременной женщине. Философы рассуждают о том, как бы идеальный человек, по Канту{13}, если он когда-нибудь существовал, вел себя в тех или иных обстоятельствах и что бы этот превосходный прагматик делал в этих ситуациях. Но такого человека не существует, никогда не было и не будет. Подобные разговоры – салонная игра. Это все равно что спрашивать людей о лучшей тактике игры в шахматы, будь у них возможность повернуть время вспять.

Мне было бы гораздо интереснее спросить, откуда на самом деле взялись наши идеи морали. Когда мы действуем в соответствии с ними, а когда – нет. Некоторые философы сходятся во взглядах. Дэвид Юм{14} писал: «Теперь люди излечились от своего пристрастия к гипотезам и системам натурфилософии{15} и не станут прислушиваться ни к каким другим доказательствам, кроме тех, что диктует опыт. Им пора полностью посвятить себя реформированию моральных изысканий и отказаться от любой этической системы, которая не полагается на факт и наблюдение, какой бы тонкой и изысканной она ни была»[45].

По Юму, этика очевидно принадлежит ученым. Если бы к его совету прислушались, сегодня этика существовала бы в ведении научного департамента. Теперь она нуждается в философах не больше, чем в астрономах, физиках или химиках. Но, безусловно, моральная проблема заключается в том, можем ли мы выкинуть на улицы тысячи философов, которые не в состоянии позаботиться о себе, и отдать их жалованье людям, действительно делающим свою работу.

Искусство и философия говорят о вещах, которые пока еще не стали наукой

Художники Возрождения изучали физиологию и перспективу. Но как только ученые научились делать это правильно, художники пошли дальше. Когда-то они изображали несущихся галопом лошадей с расходящимися ногами. Затем фотографы показали, как это происходит на самом деле. Сегодня старые картины, на которых изображены скачки с препятствиями, кажутся нам странными.

Философы привыкли писать о природе вещей. Но когда физики расщепили атом, им пришлось находить новые темы для размышления.

В современной литературе много пишут о мотивации людей. Что сделают люди в тех или иных ситуациях? Какое поведение будет нравственным? В наше время, когда психологи начинают понимать, каким образом мы в действительности делаем моральный выбор, найдут ли писатели новые темы?

На обучение вождению автомобиля или освоение компьютерных программ люди тратят больше времени, чем на понимание работы своего разума

Их устраивает концепция работы мозга, который не мудрее ребенка: его представлений о том, как появляются подарки под рождественской елкой. Представления ребенка практически всегда оправдываются: маленькая девочка пишет письмо Санте и получает то, о чем попросила. Таким же снисходительным оказывается и наше сознание, когда у нас возникает иллюзия понимания, что и почему мы делаем большую часть времени.

Я не знаю, как сложится жизнь у маленькой девочки, когда она узнает, что рождественского дедушки не существует. Но знание того, как работает ваш разум, может помочь вам использовать его эффективнее. Мы способны учитывать расхождение между тем, как мы действуем в действительности и как представляем себе свои действия, чтобы изменить свое поведение и поведение других.

Часть вторая

Сознание считает осознанным то, что совершает бессознательно

Нам не нужно сознательно делать вещи, которые мы осознаём

Растения не имеют сознания, но продолжают подниматься к небу и рассеивать свои семена. Червяки, наверное, не осознают удовольствия от теплой грязи, но продолжают рыть в ней ходы.

А люди обладают сознанием. Мы сознательно смотрим на вещи, познаем окружающий мир, трогаем предметы, задаемся этическими вопросами, принимаем решения, думаем о ком-то и ставим перед собой цели. Однако наше сознание не нуждается во всем этом. На деле, когда мы действуем, то, как правило, делаем это бессознательно. Наш сознательный опыт существует отдельно от процессов в мозге, которые занимаются решением проблем, руководят нами, когда мы к чему-то стремимся или намечаем цели. Это объясняет, почему многие методы, к которым прибегают психологи, чтобы нами манипулировать, кажутся такими странными: если бы наше поведение определялось сознанием, то мы бы уже знали, как мы действуем. Однако этого не происходит.

Мы учились читать, не зная, чему именно учимся

Я участвовал в крупном эксперименте, в котором, если вам еще нет пятидесяти, вы тоже могли бы участвовать. Несколько лет назад английские учителя перестали преподавать грамматику. Я никогда не знал, что такое наречие или в чем состоит разница между лексическими, вспомогательными и модальными глаголами. Повелительное и сослагательное наклонения, инфинитив, причастие настоящего времени или герундий – все эти термины для меня лишены смысла.

Но удивительное дело – те, кто принял участие в этом эксперименте, способны с большим или меньшим успехом составить грамматически правильное предложение{16}. Мы замечаем, когда кто-то нарушает основные правила. Например, русский, изучающий английский язык, может сказать: «Почему нет брать перерыв сейчас?» Я понимаю, что в этом предложении что-то не так, знаю, как это исправить, но не могу объяснить, какое правило английской грамматики нарушено.

Только начав учить французский, я стал замечать пробелы в своем знании английского. Прежде чем познакомить нас со спряжением французских глаголов, преподавательница должна была назвать их по-английски, а затем объяснить. Формируя осознанное понимание другого языка, ей нужно было познакомить нас с правилами, по которым он существует, но на самом деле наш мозг воспринимает эти правила совсем по-другому.

В примечаниях в конце книги я привожу тест[46]. Выполнив его, вы обнаружите, что способны быстро освоить грамматику чужого языка, не понимая, в чем она состоит и даже что я имел в виду, приводя эту грамматику.

Вы знаете больше, чем думаете о том, что надо знать; но вы знаете меньше, чем думаете, что знаете об этом знании

Если вам приходилось работать в большой бюрократической организации, то, возможно, вы прошли курс «навыков широкого применения», где вам объясняли, как работает ваше сознание и как эту работу улучшить. Одна модель, которую вам могли представить, – это модель бессознательного применения знаний и навыков. Сначала вы еще не знаете, что не знаете чего-то (неосознанное неведение), затем узнаёте, что чего-то не знаете (осознанное неведение), далее идет процесс получения знаний (осознанное знание) и, наконец, наступает неосознанное знание (или мастерство!), когда вы можете делать что-то автоматически. Я сам был на таких курсах, и у меня до сих пор сохранились распечатки курса. Модель, о которой говорится в них, пошагово представляет процесс приобретения всех навыков. Там также буквально говорится, что мы не можем миновать ни один из этих шагов.

Однако на деле, как это обычно происходит со всем, что кажется очевидным в наших знаниях, – все неправда. Павел Левицки{17} и коллеги из Университета Талсы показали, что мы можем обойти все сознательные шаги и непосредственно проходить путь от незнания того, чему нужно учиться, к знанию, но без осознавания[47]. Обычно психологи используют наивных подопытных, которые не подозревают о хитростях эксперимента (студенты-первокурсники всегда бывают нарасхват). Но эти исследователи отобрали для эксперимента весьма искушенных испытуемых: все они были с факультета психологии.

Экспериментаторы разделили экран компьютера на четыре сектора с крестом в центре. В одной из секций появлялся символ «Х». Психологи-добровольцы должны были как можно быстрее нажать на клавишу, чтобы отметить, в каком секторе появлялся символ. Затем «Х» появлялся в другом месте экрана, и испытуемые нажимали другую клавишу. Им дали 4000 попыток, на которые потребовалось 45 минут. Последовательность появления символа на экране не была случайной. В каждой из пяти попыток две позиции генерировались произвольно, но остальные три можно было предугадать по сложной системе правил. По мере выполнения задания испытуемые стали заметно быстрее и точнее. Значило ли это, что психологи уловили закономерность?

После эксперимента участники по понятным причинам устали, но продолжили горячо интересоваться целью эксперимента. Почти половина будущих психологов, зная, что эксперимент был посвящен бессознательным процессам, подозревали, что на них каким-то образом оказывали воздействие. Ни один из них не упомянул о закономерности, поэтому экспериментаторы специально спрашивали их о последовательности возникновения символа на экране. Никто из испытуемых даже не приблизился к разгадке системы появления символа на экране.

Можно только гадать, усвоил ли мозг психологов закономерность, или время их реакции просто улучшалось с практикой. Чтобы ответить на этот вопрос, экспериментаторы переключились на другую, но похожую систему правил передвижения «Х» после почти 3500 попыток. Скорость реакции и точность испытуемых внезапно снизились. Они осознавали, что стали работать хуже, но не понимали почему и признавались, что их пальцы «вдруг потеряли ритм».

Неосознанное знание – не оксюморон{18}, а норма

В детстве мы учимся ходить. Поначалу мы бываем неуклюжими, но вскоре процесс координации наших мускулов и равновесие начинают даваться нам без усилий. Однако это не значит, что мы поняли хоть что-нибудь из того, что делали.

Возможно, у вас не получится достать до пальцев ног, но вряд ли вы при этом упадете. А теперь станьте пятками к стене и попытайтесь снова. У вас не получится это сделать. Вероятно, вы знаете почему. На уроках физики вы слышали про центр тяжести и знаете, что, наклоняясь вперед, вы отводите нижнюю часть тела назад, и центр тяжести по-прежнему остается над вашими ногами. Когда же вы становитесь у стены, то не можете этого сделать, поэтому падаете вперед.

Если у вас поблизости есть маленький ребенок, попросите его коснуться пальцев ног. Малыши обладают замечательной гибкостью и справятся с этим лучше, чем вы (или хотя бы я). Затем попросите ребенка сделать это, прислонившись ногами к стене. Все-таки дети иногда теряют равновесие. Дабы избежать стычек с разъяренными родителями, убедитесь, что рядом нет никаких столов и что вы готовы поймать ребенка.

Если бы мы учились ходить, внимательно наблюдая, как это делают другие люди, и ходьба очень медленно, с практикой, становилась бы автоматизмом, логично было бы ожидать от ребенка понимания того, что он не может этого сделать – для него это новый навык. Но ребенок несомненно (если только кто-то не поспеет к нему раньше) будет удивлен своим падением. Он и не подозревал, что отводит нижнюю часть тела назад, когда касается пальцев ног.

Мы учимся сохранять равновесие, не имея ни малейшего понятия, чему научились. Лишь много позже мы получаем осознанное физическое и анатомическое объяснение тому, как оставаться в вертикальном положении.

Лучший способ мышления – не думать

Любопытно, что мы приобретаем знания неосознанно, но при этом имеем в своем распоряжении здравый сознательный мозг. Если в нашем распоряжении есть бессознательный и сознательный разум одновременно, значит, мы можем ожидать, что будем учиться еще быстрее. Но, к сожалению, иногда разум скорее мешает, чем помогает. Исследователи из Питтсбурга предлагали студентам разгадывать загадки. Если вы любите трудные задачи и могли встречать их раньше, то лишаетесь шанса участвовать в эксперименте. Вот две из этих задач:

1. Заключенный пытался сбежать из крепости. В своей камере он нашел веревку, которая была вполовину длины, нужной, чтобы благополучно достичь земли. Он разделил веревку на две части, связал их вместе и сбежал. Как он смог это сделать?

2. Торговцу старинными монетами предложили купить красивую бронзовую монету. На одной ее стороне была изображена голова императора, а на другой отпечатана дата: 544 год до н. э. Торговец исследовал монету, но вместо того, чтобы купить ее, вызвал полицию. Почему?

Если студенты не решали задачку за две минуты, экспериментаторы просили их остановиться. Затем половина студентов записывала как можно больше деталей процесса решения загадок, которые могла вспомнить. Другая половина работала над кроссвордом, не имеющим отношения к загадкам. Через 90 секунд они возвращались к решению загадок.

Можно было бы ожидать, что студенты, которые описывали свои попытки, справились лучше – ведь у них было 90 дополнительных секунд, чтобы подумать над решением и организовать свои мысли. Однако записывание деталей мыслительного процесса только навредило им и замедлило поиск ответов. Их сознательный разум вторгся в бессознательные процессы, которые отличались более эффективной стратегией[48].

Похожая картина наблюдается и при решении обычных практических задач. В одном исследовании испытуемых просили выбрать автомобиль на основании 12 элементов информации[49]. Одна из машин была хорошей по девяти параметрам, вторая – по шести, а третья – по трем из двенадцати пунктов.

По прочтении информации половине участников позволили тщательно подумать, какую машину они бы выбрали. Другие испытуемые решали анаграмму. Те, кто решал анаграмму, явно не могли сознательно думать о качествах автомобиля. Тем не менее именно они более чем в два раза превзошли остальных в выборе лучшего автомобиля.

В школе учитель математики, которого я считал немного чокнутым, советовал мне: когда никак не можешь найти решение задачи, не нужно слишком долго с ней бороться, а лучше принять душ или подумать о чем-нибудь другом. Совет был хорошим, только слегка непрактичным в ситуации экзаменов. Если вам нужно разрешить загадку, займитесь чем-то другим, например потренируйте замах в гольфе. Иногда лучше не терзать мозг и позволить бессознательному мышлению сделать свою работу.

Наше представление об учебе зависит от того, как нас учили, а не от того, как мы учились

Легко преподавать алгебру, законы гравитации или рассказывать, сколько жен было у Генриха VIII. Школы, университеты или бизнес-тренинги естественным образом фокусируются на определенных знаниях.

Коммуникации в основе своей осознанны. Осмысление того, зачем люди говорят нам то, что говорят, и как, по их мнению, мы собираемся распорядиться этими знаниями, в большой степени определяет формирование модели нашей личности.

Часто мы приобретаем важные навыки без всяких осознанных шагов. Двигательные навыки или игра в гольф, трудные языковые навыки, например грамматика или изощренное мастерство разрешения проблем, – все это формируется бессознательно. А сознательное обдумывание может принести больше вреда, чем пользы.

Наше подсознание умеет читать

В 1950-х бизнесмен Джеймс Вайкери{19} убедил кинотеатры Нью-Йорка демонстрировать во время показа фильма кадры скрытой рекламы «Ешьте попкорн» и «Пейте Coca-Cola». Он утверждал, что после этого продажи напитка увеличились на 18 %, а попкорна – на 58 %. Вполне понятно, что люди были возмущены.

Еженедельник New Yorker писал, что сознание было «взломано и оккупировано». Другой журнал назвал это событие «самым опасным изобретением с тех времен, как мистер Гатлинг изобрел пулемет{20}». Власти запретили рекламу, работающую на подсознательном уровне. А люди продолжали говорить, что вся реклама, от сигарет до духов, содержит скрытые сообщения. Родители покончивших с собой утверждали, что их дети убили себя, прослушав сообщение, скрытое в песне рок-группы, и пытались преследовать музыкантов в судебном порядке. В 2000 году Джорджа Буша обвиняли в использовании техники выплывающего на 30-й секунде слова «крыса» поверх изображения Ала Гора{21}. Буш был вынужден заявить, что совпадение было неумышленным и он не хотел делать никакого «подсознательного внушения».

Тем не менее через несколько лет после своего эксперимента Вайкери признался, что сфабриковал результаты и что на самом деле не получил никаких подтверждений бессознательного воздействия. Психологи смогли заявить, что этот технический прием оказался мифом, а рекламщики вздохнули с облегчением. Конспирологи продолжали находить в рекламе примеры того, что они назвали «подсознательными сообщениями». Однако Вайкери помог бизнесменам и ученым дискредитировать то, что позднее станет наиболее интересной областью науки[50].

Эксперимент, проведенный в 2008 году, бесспорно, показал, что «подсознательные сообщения» действительно могут воздействовать на мотивацию людей[51]. Участники несколько секунд давили на рычаг, когда на экране появлялось слово «жми». До появления команды экран показывал серии других слов. Некоторые из них были позитивными (например, «хороший» или «приятный»), другие – нейтральными (например, «далее» или «вокруг»). Иногда для усиления позитивные слова сопровождались другими словами (например, «энергичный»). Это длилось в течение трех сотых секунды – слишком короткий период, чтобы участники могли даже осознать, что увидели новое слово. В других предъявлениях к слову добавлялись нейтральные определения, а остальные вовсе не содержали никаких «подсознательных сообщений».

Испытуемые, которым предъявляли «невидимые сообщения», быстрее выполняли команду «жми» и крепче удерживали рычаг. Они не видели слова осознанно, но их мозг получал сигнал и подготавливал тело к действию, которое должно было совершиться. И что еще поразительнее – те, кто получал «подсознательные сообщения» в сопровождении положительных слов, нажимали на рычаг сильнее более чем в два раза. Когда после опыта испытуемых спросили, какие усилия, по их мнению, они прикладывали для выполнения задания, оказалось, участники всех трех групп полагали, что старались одинаково интенсивно. Они не только не поняли, что получали скрытое послание, но даже не заметили, что их поведение изменилось.

Наше бессознательное знает цену деньгам

В других сериях попыток добровольцы сжимали рычаг при каждом появлении сигнала на экране[52]. Каждая попытка стоила пенни или фунт. Чем сильнее испытуемые сжимали рычаг, тем больше денег они накапливали.

Оптимальная стратегия для такой игры: жми сильнее, когда попытка стоит дорого, и нажимай слегка, когда цена только пенни, – и ты сохранишь силы для более дорогих попыток. Добиться этого нетрудно, и неудивительно, что испытуемые преуспели.

Однако волонтеры не знали, что можно посмотреть, сколько стоит каждая попытка. Перед каждым сигналом «жми» изображение монеты появлялось менее чем на две сотые секунды. Когда участников спрашивали, что они видели, у них просто не было возможности гадать, какую монету им показывали. Тем не менее бессознательно они способны были увидеть монету, оценить ее достоинство, выработать оптимальную стратегию и послать сигнал на сильное или слабое нажатие.

Чем больше мы смотрим на вещи, тем больше они нам нравятся, даже когда мы их не видим

Многие люди совершенно бесплатно ежедневно продвигают для нас торговые марки. Наши друзья могут носить футболки с маленьким человечком на лошади. А наши коллеги носят пакеты с сэндвичами, на которых написано M&S или Upper Crust. Их кофейные чашки отмечены брендами Starbucks или Caffé Nero. В тренажерных залах можно увидеть большую букву N с галочкой. Бренды стали настолько неотъемлемой частью нашей жизни, что мы едва замечаем их. А могут ли они влиять на нашу жизнь, когда мы их игнорируем?

Группа американских исследователей решила, что могут[53]. Они показывали серии из 12 скучных фотографий 126 студентам из Мэриленда. На каждой фотографии был изображен человек, занимающийся обыденными делами: за завтраком, во время ожидания на автобусной остановке, работающий на ноутбуке. Исследователи сообщили участникам, что после просмотра их будут спрашивать о фотографиях, и попросили фокусировать внимание на выражениях лиц изображенных людей.

На некоторых фотографиях присутствовала бутылка воды Dasani (Dasani – марка питьевой воды, популярная в США, но не среди студентов Мэриленда). На других название было заретушировано. Некоторые студенты видели бутылку на 12 фотографиях, другие – на четырех, а остальные не видели ни одной бутылки.

После просмотра фотографий в качестве награды за участие в опытах студенты выбирали бутылку воды (Aquafine, Deer Park, Poland Spring или Dasani). Они также отвечали на вопрос, заметили ли какие-либо бренды на фото, а в частности – бутылки Dasani. Большинство студентов не заметили размещенных продуктов. И только 27 % из тех, кто видел 12 фотографий с Dasani, и 12 % из тех, кто видел четыре фотографии, смогли это вспомнить.

Но даже среди студентов, которые не заметили манипуляцию, эффект выбора был ярко выраженным; 17 % студентов, которые видели последовательность фотографий без какого-либо предъявления продукта, выбрали Dasani. Однако среди тех, кто видел четыре фотографии с Dasani, но не заметил бренда, 22 % выбрали Dasani. Двенадцать незамеченных показов бренда – и 40 % участников захотели воду Dasani[54]. Самой эффективной рекламой оказывается та, которую мы не замечаем, которую носят на себе люди, даже не знающие, что рекламируют.

Неосознанные правила

В принципе, не так уж трудно показать, что некоторые вещи, которые мы делаем, – результат бессознательных процессов. Если мы каким-то образом манипулируем группой людей и их поведение меняется, мы знаем, что наши манипуляции возымели действие. Если при этом никто из них не отметил наличие манипуляции или не выявил связи между манипуляцией и поведением, мы продемонстрировали, что бессознательные процессы отреагировали на манипуляцию и изменили поведение людей.

Может показаться, что будет трудно найти нечто интересное под контролем бессознательных процессов. Все, что нас по-настоящему заботит: наши цели, убеждения, устремления, эмоции, все, что мы видим и помним, – все это, казалось бы, находится если не под контролем сознания, то по крайней мере доступно ему. Но справедливо обратное: практически все важное, связанное с поступками людей, определяется бессознательными процессами.

Бессознательные процессы определяют наш образ поведения

Прежде чем читать этот раздел, вы можете попробовать сделать упражнение, приведенное в примечаниях в конце книги[55].

То, чего мы не осознаём, оказывает воздействие на то, как мы обходимся с другими людьми. Джон Барг с коллегами предложил студентам Нью-Йоркского университета расшифровать словесный тест[56]. Студенты получили список из предложений, например «Уважайте яблоко пожалуйста правила», и должны были исключить слово, чтобы переставить остальные слова и получить предложение: «Пожалуйста, уважайте правила». Половина студентов получили список, в котором экспериментаторы вставили слова, неявно связанные с вежливостью, такие как: «уважение», «чуткость», «осмотрительность». Другим испытуемым исследователи дали тесты, содержащие слова, связанные с грубостью (например, «агрессивно», «наглый», «назойливо») или нейтральные (например, «упражнение», «посылка», «часы»). Они также обманули участников и сообщили, что они получат еще и второй тест. Когда студенты закончили первый тест и захотели приступить ко второму, экспериментатор был очень занят разговором со своим другом. Через десять минут его прервали 60 % студентов, работавших с грубыми словами, 40 % участников, которые имели дело с нейтральными словами, и 20 % из тех, кто делал тест с «вежливыми словами». Никто их студентов не увидел связи между словами теста, и никто из них не осознал, что упражнение смогло повлиять на их поведение.

Если мозг – это библиотека, то разум – ее ленивый читатель

Я посетитель библиотеки, имеющей своеобразную систему расстановки книг на полках. По давным-давно забытым причинам книги о пчелах и пчеловодстве хранятся рядом с книгами по археологии. Книги по психологии аккуратно выстроены рядом с томами о магии. А я склонен отвлекаться и, когда захаживаю в библиотеку, чтобы подобрать литературу о рекламе, частенько обнаруживаю, что погрузился в старинную книгу об алхимии, которую кто-то поставил на полку сверху. Это очень полезно для общего развития (и также вредно для моей продуктивности), но имеет непредвиденные последствия. Представьте себе, что я ищу что-нибудь о Древнем Египте, а моя жена, по неведомой мне причине, попросила меня достать ей книжку об общественных насекомых. У нее гораздо больше шансов получить книгу о пчелах, чем о муравьях, потому что книги о муравьях расположены в совершенно другом месте.

Мозг не хранит книги, зато у него в запасе ассортимент концепций, целей, чувств и поведения. Внутри нашей головы не сидит маленький человечек, снующий в поисках концепций, когда они нужны нам, а наши мысли не имеют физически сопредельного расположения в сером веществе, но некоторые вещи в нашем мозге тесно связаны друг с другом. И, выбирая одну из них, мы делаем доступнее другие. Когда я вижу змею, мне в голову приходит множество фактов, связанных со змеями: у них есть клыки и раздвоенный язык, и еще они шипят. Однако мозг также включает программу, которая заставляет меня бежать.

Можно подумать, что концепции и программы действий – совершенно разные вещи, но важно, что мозг способен найти между ними связь. Мы созданы не только для строгого мышления. Никому из нас еще не удавалось заняться сексом, найти убежище или попасть на обед, лишь подумав об этом. Мы созданы, чтобы действовать, и любая идея, которая не может быть приведена в действие, оказывается биологически нецелесообразной.

Библиотека нашего мозга имеет два уровня организации. Один – жестко смонтированный бессознательный. Когда зодчий обустраивал его, то рядом с полкой для змей он предусмотрел место для программы «будь готов бежать». Но библиотекарша действует также и по своему усмотрению. Она заметила, что когда я обращаюсь к концепции «библиотекарша», то также ищу книгу о женщинах, и поэтому она располагает их рядом, чтобы облегчить мне задачу.

К сожалению, невозможно получить план библиотеки нашего мозга. Если вы посмотрите на открытый мозг, то увидите полужидкую серую массу, которая нам ничего не проясняет. Итак, как же мы можем что-то узнать об этом?

Если вы хотите выяснить, на что похожа моя настоящая библиотека, но не можете войти внутрь, то есть выход – просто спросите меня. Однако я могу забыть что-то или слукавить. Мне может быть неловко, что книги о рекламе лежат вперемешку с книгами об алхимии, и я скажу вам, что они лежат рядом с литературой по маркетингу. Наконец, я могу не знать, куда свалены все книги. Когда я пришел за фолиантом о Древнем Египте, а потом искал книгу для своей жены, то легко нашел брошюру про пчел. Но если бы я посмотрел влево, а не вправо, то заметил бы собрание сочинений о термитах.

Вопросы о разуме – тема двух похожих проблем. Если вы спросите четырнадцатилетнего мальчика, боится ли он змей, очень вероятно, что он скажет «нет», даже если знает, что боится. Если вы спросите меня, связываю ли я библиотечное дело с женщинами, то я, наверное, отвечу «конечно, нет» и даже приведу в пример мужчин-библиотекарей, которых встречал. При этом я буду искренне уверен, что эти две идеи не связаны в моем мозге.

Другой способ узнать, что творится внутри моей библиотеки, – послать читателя за книжками об археологии, а затем отправить им СМС с просьбой найти книгу о насекомых. Потом послать другого читателя за романом и повторить просьбу о книге про насекомых. Большинство читателей, которых вы пошлете за книгами об археологии, вернутся с работами о пчелах, а те, кто ходил в отдел художественной литературы, вернутся с трактатом об уховертке. Учитывая, что они не понимали, что вы делаете, вы сможете сделать выводы о расположении книг.

Психологи используют этот метод, чтобы сначала «натаскать» людей, а затем исследовать их поведение. Зашифрованный словесный тест, о котором говорилось выше, был примером метода прайминга{22}. Сначала в голове испытуемого активизируют концепцию, не давая ему ее осознать, а затем измеряют нечто другое, что можно привязать к первичной концепции: с помощью прайминга можно успешно изменять все – взгляды, цели и поведение. Прайминг поражает по двум причинам. Во-первых, он дает нам карту связей в нашем мозге. А во-вторых – и это поражает больше всего, – он показывает, что наше поведение в основном определяется бессознательно. Мы не имеем осознанного плана расположения книг в нашей библиотеке. Мы не осознаём исходный замысел, но он продолжает менять наше поведение. Если наша готовность действовать так или иначе была сознательной, как мы думали, то было бы невозможно неосознанно изменять способ наших действий.

Чтобы следовать целям, не нужно знать, что они у вас есть

Нам кажется, что цели должны быть исключительно осознанными. Ведь если вы не знаете, чего хотите достичь, как же вы будете идти к цели? Если бы я не знал, что хочу закончить эту книгу, то, безусловно, не смог бы дописать ее до конца[57]. Но если бессознательный контроль распространяется на все, что мы делаем и о чем думаем, возможно, у нас могут быть и неосознанные цели.

Таня Чартранд и ее коллеги использовали зашифрованный словесный тест, похожий на тот, что был приведен ранее, с целью неосознанного воздействия на добровольцев[58]. Участники составляли грамматически правильные предложения, используя четыре из пяти слов, приведенных в списке. Например, из слов «хотел он тогда бережливый чего» получается предложение «Чего он хотел тогда». Некоторым добровольцам предъявлялись слова, связанные с бережливостью, другим – с престижем.

После выполнения задания участники получали на выбор: одну пару носков Tommy Hilfiger (стоимостью 6 долларов) или три пары носков Hanes (общей стоимостью 6 долларов). Только один из пяти, прошедших прайминг экономности, выбрал дорогие носки, при этом трое из пяти участников, подверженных влиянию, связанному с престижем, выбрали носки бренда Hilfiger.

Похожий эффект наблюдался и при большем выборе. Добровольцы участвовали в лотерее. Если они выигрывали, то получали приз в размере 100 долларов, но, прежде чем тащить билетик, они должны были определиться: выбрать часы Timex (ценой в 22,5 доллара) плюс 75,5 доллара наличными или часы Guess (ценой 75 долларов) плюс 25 долларов наличными. Только 22 % добровольцев, прошедших прайминг экономности, захотели дорогие часы, а из прайминга престижности 65 % участников выбрали дорогие часы и меньшую сумму денег. При этом ни один из них не осознал существования связи между словами в списке и целью исследования, не подозревая, что само задание могло повлиять на их выбор.

Большинство методов прайминга запрещены и лишены практической ценности. В реальной жизни компании не имеют возможности предъявлять нам зашифрованные тесты перед походом в магазин. Тем не менее, если ваш ребенок получит такое задание на поиск слов перед рождественскими распродажами, я боюсь за ваш кошелек.

Вы слышите глазами и видите ушами

Вроде бы мы привыкли считать, что видим глазами, слышим ушами, чувствуем вкус языком, а запах – носом. Но это не так.

В 1970-е британские ученые-когнитивисты Гарри Макгурк и Джон Макдональд наткнулись на забавный, но важный эффект{23}. Они наложили слог «ба» на видео, где девочка беззвучно произносит губами «га». Когда они просматривали видео, то отчетливо слышали слог «да». Мы все подвержены этой иллюзии[59].

В интернете можно найти видеозапись, которая воспроизводит этот эффект[60]. Когда вы закрываете глаза и слушаете, то слышите слог «ба». Когда же вы открываете глаза, то слышите одно, а видите другое, и тогда вы отчетливо слышите слог «да». Даже знание подноготной этой иллюзии не устраняет эффект. С другой стороны, информация, которая доходит до вас через слух, может менять ваше зрительное восприятие. Когда одна вспышка света сопровождается серией звуковых сигналов в быстрой последовательности, мы видим множество вспышек света[61].

У нас есть представление, что в своем сознании мы соединяем частички мира. Ошибочно полагаем, что мы видим и слышим с помощью органов чувств. Но на самом деле мы интерпретируем мир задолго до того, как осознаем его. Сознание не только не способно объединять информацию, полученную от наших ощущений, но даже не знает, какой именно орган чувств эту информацию посылает.

Ваш ручной взгляд точнее, чем взгляд мысленный

В детстве или чуть позже вы наверняка видели иллюзию Эббингауза: когда круг окружен более мелкими кругами, он кажется больше, чем когда он окружен кругами, большими по размеру.

Иллюзия Эббингауза

Такие иллюзии кажутся просто забавными, однако они представляют собой яркий пример потенциальных искажений нашего восприятия. Если мы не можем видеть вещи такими, какие они есть, то как же мы можем с ними обращаться?

Когда мы к чему-то приближаемся, то сначала протягиваем руки и расправляем пальцы в готовности схватить это. Когда мы протягиваем руку за карандашом, то расправляем пальцы не так, как когда собираемся поймать теннисный мяч или протягиваем руку к ящику письменного стола. Таким образом, если человек достает покерную фишку, окруженную мелкими кружочками, можно ожидать, что его ладонь раскроется шире, чем в случае, когда фишка окружена большими кружочками.

Но этого не происходит[62]. Зрительные иллюзии рассчитаны на сознание. Зрительная система, которая руководит нашей рукой, когда мы хотим что-то взять, устроена иначе, чем сознание, которое представляет себе совершение таких действий. Система, которая в действительности руководит действием руки, не поддается иллюзии. Она не может себе этого позволить.

Бессознательное не так уж примитивно, но и не так уж загадочно

Долгое время бессознательные процессы не интересовали серьезных ученых. Это была вотчина психотерапевтов, которые, как Фрейд, видели в нем темный угол разума с его тайнами (по большей части сексуального характера). Оно было забавной и странной побочной стороной гипноза и всплывало на поверхность с помощью таких трюков, как срытая реклама «Ешьте попкорн» Джеймса Вайкери.

А на самом деле подсознание совершает такую простую и рутинную работу, как контроль сердечного ритма. Оно берет на себя ответственность, когда вы печатаете или ведете машину, а думаете о чем-то другом.

Только интересные стороны разума были сознательными. Когда мы принимали важные решения, разговаривали с людьми или размышляли о жизни, то знали, что делаем. Однако, как мы смогли убедиться, большая часть вещей, которые кажутся нам осознанными, на самом деле происходит бессознательно. И теперь у нас возникает вопрос: как и почему сознанию удается вводить нас в заблуждение? Каким образом у нас создается осознанное представление, будто мы знаем, что и зачем делаем?

Часть третья

Ваш мозг выстраивает внутренний мир с помощью внешнего, куда бы вы ни смотрели – на себя или кого-то другого

Сознательно вы даже не сможете решить, каким пальцем пошевелить

Может возникнуть иллюзия, что нет ничего проще, чем продемонстрировать, что у вас есть осознанный контроль над собственными действиями. Сожмите кулаки, а теперь выпрямите один палец, левый или правый – по собственному выбору. Спорим, что вы не будете удивлены, узнав, какой палец это будет? Вы приняли осознанное решение выпрямить один из пальцев (или не участвовать в этом эксперименте и продолжить читать книгу), а затем выполнили действие. Сознание выступает на первый план, когда мы принимаем решения. Но, к сожалению, это не так просто: наш опыт того, что мы переживаем, не вполне подходит для руководства нашими реальными ощущениями.

Представьте себе, что я мог бы влезть в ваш мозг и получить доступ к импульсам, которые посылают сигнал к мышцам. Какой бы ни была часть мозга, сигнал должен поступить после принятия сознательного решения – если вы, конечно, принимаете решение осознанно. Теперь, если я отдал приказ элементу управления в мозге, контролирующему мышцы, вытянуть ваш палец левой руки, вы заметите это по крайней мере в половине случаев. Вы решили вытянуть палец правой руки, а вытягивается палец левой. И вы не понимаете, что происходит. Но если сознательный рассудок не принимает решения, а только констатирует факт, когда палец левой руки вытягивается, это не вызовет такого удивления. Некоторая бессознательная часть мозга приказывает пальцу левой руки двигаться, он двигается, сознательный мозг констатирует, что он должен был ему это приказать. Некоторая бессознательная часть мозга приказывает пальцу правой руки двигаться, тут вмешиваюсь я и велю двигаться пальцу левой руки, а сознание считает, что это приказало оно.

У ученых есть инструмент для прямого вмешательства в ваш мозг: транскраниальная магнитная стимуляция (ТМС), одна из самых дерзких игрушек, доступных исследователям. Этот современный прибор выглядит как бублик на палке. Ученые подвешивают его над головой добровольцев, и те получают мощные магнитные импульсы, нарушающие функционирование части мозга и эффективно создающие небольшую область повреждения в нем.

Группа ученых из Мэриленда просила участников выпрямить один из указательных пальцев, когда они слышали щелчок (это был шум, издаваемый машиной, когда она подает импульс)[63]. Участники делали это как можно быстрее и выбирали, каким пальцем двигать, только в момент сигнала. Испытуемый не мог видеть, что исследователи делают с машиной, а они иногда убирали ее от головы. В этих испытаниях добровольцы выпрямляли пальцы как левой, так и правой рук. Но иногда исследователи посылали импульс в моторную область мозга. В этих сериях реакция была гораздо быстрее, выпрямленный палец чаще всего оказывался на стороне, противоположной активированной зоне. При этом участники даже не догадывались, что «бублик» принимает решение за них. У них сохранялось ощущение, что они сознательно выбирают, какой палец выпрямить после щелчка[64].

Сознательно мы делаем вывод о решении действовать, исходя из факта нашего действия[65].

Мы делаем выводы о чувствах других людей по выражению их лиц. И делаем выводы о собственных чувствах по выражению собственного лица

Давайте вспомним, как наивный человек, примерно такой, как мы с вами, представляет себе счастье – то, что иногда делает его счастливым. Может быть, это летний день, поцелуй любимой или неожиданное повышение зарплаты. Счастье переполняет его грудь или смягчает сердце. Он ощущает себя счастливым и осознаёт это. Но если рассудок не причастен к тому, что в действительности дает импульс мозгу, как он может понять, что должен испытывать счастье?

Я знаю, что кто-то рядом счастлив, потому что он улыбается. Возможно, людям только кажется, что улыбка приходит к ним после того, как они узнают, что счастливы. На самом же деле внешнее выражение эмоций – один из способов, с помощью которых разум выясняет, как мы себя чувствуем.

В одном эксперименте, демонстрирующем это, исследователи спрашивали испытуемых, насколько, по их мнению, был смешным мультфильм. В процессе просмотра мультфильма некоторые из участников держали в зубах карандаш, не касаясь его губами. Другие – держали карандаш губами, не касаясь его зубами. Если вы попробуете сделать это перед зеркалом, то увидите, что когда вы держите карандаш губами, то выглядите будто бы нахмуренными; а когда держите карандаш зубами, оскал напоминает усмешку.

Добровольцы с карандашом в губах отмечали, что мультфильм был не настолько смешным, как это показалось тем, кто держал карандаш в руке. А тем, кто держал карандаш в зубах, мультфильм показался очень смешным. Простое сжатие одних и тех же мышц, которые работают, когда нам весело (или невесело), меняет наше восприятие вещей.

Другие исследования дали похожие результаты. В одном эксперименте[66] испытуемые качали головой, слушая сообщение (как бы проверяя пригодность наушников); другие – кивали. Испытуемые, которые кивали, заявили, что были чаще согласны с сообщением, чем те, кто должен был качать головой. В другом эксперименте испытуемые, сидевшие на стуле строго вертикально, получив результаты задания, признались, что испытали большее чувство гордости своими достижениями, чем те, кто сидел в кресле сгорбившись[67].

Мы судим о собственных чувствах так же, как о них судят другие. Это странное утверждение, но если вы улыбаетесь и киваете, читая его, значит, вы, скорее всего, с ним согласны.

Мы делаем выбор не потому, что он нам нравится, а он нравится нам, потому что мы его делаем

Наше подсознание делает выбор за нас. Но когда это происходит, мы этого не осознаём. Более того, нам неизвестно, как все это происходит, но при этом мы не остаемся с ощущением провала в памяти, задавая себе вопрос: «Почему я так сделал?»

Один причудливый способ, с помощью которого мы бессознательно делаем выбор, был случайно обнаружен психологами, которые устанавливали прилавок в магазине распродаж в субботу утром[68]. В пилотных исследованиях{24} они обнаружили, что покупатели оказывались склонны выбирать товары, расположенные справа.

Однако психологи не были заинтересованы заработать больше денег или даже узнать, что именно влияет на выбор покупателей. Они хотели выяснить, как покупатели узнают, что именно влияет на их выбор. Покупатели, которые согласились принять участие в исследовании, оценивали четыре пары чулок и выбирали ту, что была, по их мнению, лучшего качества. Никто из участников не заметил, что все чулки одинаковые. Как и в пилотном исследовании, большинство выбрали чулки, расположенные справа (12 % участников выбрали чулки с крайней левой стороны, при этом 40 % – с крайней правой).

Когда же испытуемых спросили, почему их выбор пал на определенную пару чулок, они не говорили, что склонны выбирать вещи, находящиеся по правую руку, и не утверждали, что не знают, почему так сделали. Они указывали на ткань, эластичность и так далее. Когда исследователи прямо спросили покупателей, повлияло ли расположение товара на их выбор, все не только отвергли такую вероятность, но и смотрели на интервьюера как на сумасшедшего. (За одним исключением – и это был студент-психолог.)

Наше представление о сознательном выборе, который мы делаем, не имеет такой непосредственной связи с реальным принятием решения, как мы могли бы предположить. Бессознательное использует странные методы, чтобы заставить нас сделать выбор. Роль сознания состоит в том, чтобы предложить правдоподобное объяснение тому, как мы принимаем решение. Это все равно что наш выбор объяснял бы кто-то другой (с таким же отсутствием информации о том, как мы на деле принимаем решение).

Мы изобретаем методы решения проблемы после того, как она решена

Мы можем бессознательно видеть закономерности и улавливать правила. А можем ли мы решать замысловатые проблемы, не осознавая этого? И если можем, что при этом чувствуем? Норман Майер, психолог из Мичиганского университета, провел интересный эксперимент, чтобы выяснить это[69].

В ходе его эксперимента добровольцы заходили в большую комнату, где с потолка, касаясь пола, свисали две длинные веревки. В комнате находились стойки, скобы, плоскогубцы, удлинители, столы и стулья. Экспериментатор просил испытуемых соединить веревки. Когда добровольцы брались за конец одной веревки, то быстро обнаруживали, что, продолжая держать первую, не могут достать вторую. Однако это задание можно было легко выполнить разными способами: закрепить одну веревку на стуле; переместить стул на середину комнаты и подтянуть вторую веревку; продлить веревку с помощью удлинителя; накрутить веревку на стойку. Как только испытуемые находили одно из решений, их просили попробовать другой способ.

А было еще и «трудное» решение, которое интересовало исследователей. Если прикрепить плоскогубцы к одной из веревок и раскачать ее, то можно поймать ее на середине комнаты, удерживая при этом конец другой веревки. Без посторонней помощи большинству участников это сделать не удавалось.

В конце концов исследователи давали добровольцам ключ к разгадке. Они невозмутимо подходили к окну и в этот момент задевали один из концов веревки, раскачивая ее. Это была очень полезная подсказка. С ней большинство добровольцев справлялись с заданием. В среднем после 12 минут безуспешной борьбы они буквально за 40 секунд получали нужный результат. Интересно, смогли ли добровольцы увидеть связь между тем, как экспериментатор задевал веревку, и своим решением? Едва ли. Они признавались, что идея пришла к ним сама собой, или утверждали, что им помогло знание физики. Один особенно рассудительный испытуемый рассказал, что представил себе обезьяну, раскачивающуюся на ветке, чтобы перепрыгнуть через реку.

Хотелось бы знать, действительно ли добровольцы могли заметить подсказку и осознанно использовать ее для решения задачи? Или они лгали, чтобы завоевать доверие? Однако в другом эксперименте исследователи давали испытуемым две подсказки: привязывали груз к концу веревки и закручивали ее. Эта подсказка была так себе и не предлагала решений. Позже экспериментатор задевал веревку, после чего добровольцы быстро находили ответ. Но и они не признавали, что экспериментатор помог им в решении: они полагали, что на решение их натолкнул груз, привязанный к веревке.

Стивен Кинг придумал метафору, определяющую разум писателя. Его сознание живет на верхнем этаже со всем, что он осознаёт. Но когда у писателя возникает проблема, он отправляет ее вниз, чтобы парни в подвале разобрались с ней. А когда они справляются с задачей, то посылают решение наверх. Но мы не можем рассчитывать на то, что наше бессознательное пришлет нам ответ с запиской: «Любезно предоставлено секретной службой. Вот как мы решили вашу проблему». Наше бессознательное наслаждается своим тайным статусом. Если бы мы знали, что оно делает, то это не было бы бессознательным.

Мы полагаем, что хотим делать то, что делаем, иначе как бы мы объяснили другим, почему мы делаем это

Представьте, что вы согласились принять участие в эксперименте, посвященном факторам, влияющим на выполнение задания[70]. В первые полчаса вы одной рукой складываете 12 катушек на поднос, скатываете их, а затем начинаете сначала. После этого экспериментатор дает вам доску, на которую прикреплены 48 деревянных колышков, каждый из них надо повернуть на 90 градусов по часовой стрелке. Затем вы поворачиваете каждый колышек еще на 90 градусов по часовой стрелке и так далее в течение следующего получаса. Экспериментатор сидит рядом с секундомером и делает отметки в блокноте. Вы вздыхаете, ерзаете на стуле и продолжаете поворачивать колышки.

После окончания экспериментатор производит опрос. Вы заполняете опросный лист, где вас спрашивают, насколько интересным и увлекательным было для вас это задание. Не удивительно, что большинство участников чаще всего отвечали, что задание оказалось скучным. Да и результаты были такими же скучными, как и само задание. А вот у второй партии добровольцев было немного другое впечатление.

Они выполняли такую же нудную работу, собирая катушки и поворачивая колышки, но в конце экспериментатор просил их сделать ему одолжение. Он объяснял, что смысл задания заключается в том, чтобы оценить, как ожидания людей влияют на исполнение и что до начала работы иногда участникам сообщают, что задание очень интересное. Но человек, который обычно за это отвечает, не появился. Экспериментатор выглядел смущенным: «Не возражаете сделать это? Вам заплатят доллар».

Большинство студентов соглашались выручить экспериментатора. Они сообщали девушке, которая, по их мнению, должна была выполнять задание, что задание будет очень интересным. Их благодарили и предлагали заполнить анкету с вопросом: «Насколько интересным было для вас это задание?»

Их рассудок помнил про складывание катушек и поворот колышков, но они также слышали собственные слова о том, что задание будет интересным. Сам по себе один несчастный доллар не сыграл важной роли. В среднем участники из второй группы оценивали задание как интересное на два пункта выше (по 11-балльной шкале), чем добровольцы из первой группы. Их сознание приняло собственную ложь за подлинный энтузиазм.

Деньги – самый простой способ мотивации: чем меньше вы заплатите, тем больше люди окажутся увлечены своей работой

Мы судим о собственных действиях так же, как о них судят другие. В эксперименте по поворачиванию колышков участники делали вывод о том, насколько интересным было задание, опираясь на собственные слова: когда описывали его другим как интересное. Но мы все знаем, что люди выполняют работу не только потому, что это их увлекает, но еще и потому, что им за это платят. Если мы видим звезду спорта, который рекламирует бритву, нам не приходит в голову, будто он воспылал столь большой любовью к этой бритве, что почувствовал потребность поделиться этим с другими.

Тот, кому вы платите за проведение эксперимента, может сообщить другим, что задание было интересным, ради денег, а не потому, что в это верит. И это именно то, что показал эксперимент. Когда вместо одного доллара участникам платили 20 (не такая уж маленькая сумма в 1950-х), они говорили, что эксперимент был скучным – и он на самом деле был таким[71]. И вот как люди судят: когда они слышат, что кто-то сообщает об интересном задании, и при этом узнают, что человеку платят за это 20 долларов, – они считают, что он лжет. А когда они слышат, что ему платят лишь доллар, то думают, что, возможно, он говорит правду[72].

Чем больше ты имеешь, тем меньше другим людям – или тебе самому – нужно альтернативное, нематериальное объяснение того, зачем ты выполняешь свою работу. А теперь на минуту почувствуйте сожаление по поводу высокооплачиваемого занятия. Когда кто-то сообщает вам, что работает сиделкой или издателем, вы можете решить, что человеку нравится ухаживать за другими или он любит книги. В конце месяца, при условии, что доход его невелик, он, возможно, тоже так подумает. Но о менеджере хедж-фонда или об инвестиционном банкире вы скорее подумаете, что он любит деньги больше, чем свою работу. К сожалению для финансистов, какой бы увлекательной ни была их работа (консультирование больших компаний в их важнейших решениях не может быть скучным), они будут думать так же, как и вы.

Хотите, чтобы человек вас полюбил? Полезно слегка его напугать

Как правило, мы не осознаём причины, по которым принимаем решение о выборе партнера в любовных отношениях. В один прекрасный момент мы влюбляемся, пульс учащается, эмоции нас захватывают, и мы понимаем, что покорены. Но если бьющееся сердце и вспотевшие ладони считаются явными признаками увлеченности кем-то, возможно ли, что мы можем неправильно их интерпретировать? А если наше сердце так же реагирует еще по какой-то причине? Значит ли это, что мы увлечены кем-то?

Группа канадских психологов отправилась в каньон, чтобы это выяснить[73]. Для эксперимента, в котором люди проходят по мосту, они выбрали привлекательную женщину. Первый мост находился на высоте 60 метров над стремниной. Когда путники проходили по мосту, с каждым шагом цепляясь за перила, он раскачивался, кренился и дрожал. Второй мост был шире, тверже, крепче сколочен и при этом расположен на высоте трех метров над мелководным ручьем.

Когда молодой человек без сопровождения шел по одному из мостов, прелестная девушка-экспериментатор подходила к нему с просьбой помочь ей с заданием для психологического практикума. Она сообщала, что изучает влияние живописных мест на творчество, и просила написать для нее короткий рассказ. После этого она благодарила участника, объясняла, что у нее мало времени, и предлагала подробнее описать детали эксперимента позже. Она оставляла ему свои имя и номер телефона и предлагала позвонить ей, если ему захочется поговорить.

После экспериментаторы уже в лаборатории оценивали эротическое содержание этих рассказов по пятибалльной шкале. Например, если самым эротичным в рассказе был поцелуй, он получал три балла, тогда как сексуальный контакт набирал пять баллов. Рассказы тех, кто шел по высокому расшатанному мосту, набирали в среднем на один пункт больше: эти мужчины описывали сексуальные фантазии не просто в абстрактном ключе. Менее 10 % тех, кто проходил по невысокому устойчивому мосту, звонили привлекательной девушке-экспериментатору, в то время как из тех, кто преодолел опасный мост, звонили 40 %[74].

Наш рассудок не понимает причин, по которым у нас учащается пульс или краснеют щеки, поэтому он может спутать страх с вожделением. К тому же романтические отношения считаются социальными эмоциями, и мозгу приходится полагаться на сигналы сознания, чтобы решить, как поступить. Возможно, когда подросток приглашает свою подружку посмотреть ужастик, а не умильную романтическую комедию, он не такой уж дуралей, как можно подумать.

Если вы спросите мужчину, что ему нравится в его партнерше, он затруднится с ответом. Возможно, он даже не понимает, чтО Изначально привлекло его в ней

В первой части этой книги мы могли увидеть, что в любви мы не осознаём особых причин, по которым делаем свой выбор. При этом большинство из нас не отдают себе отчета в том, что не знают причины выбора своего партнера. Тем не менее у всех есть представление об идеальном образе мужчины или женщины, и мы способны перечислить качества человека, которого любим. Такое несоответствие трудно объяснить. Быть может, мы делаем выбор бессознательно, а уже потом придумываем причины, чтобы его объяснить, и начинаем верить, что эти причины оправдывают наше первоначальное решение. Команда шведских ученых обнаружила веские свидетельства тому, что именно так и происходит[75].

Они показывали добровольцам серии парных картинок с изображением женского лица, а те быстро выбирали картинку, которая казалась им привлекательнее. Затем им давали ее и просили объяснить, почему они выбрали эту женщину. Но иногда они подменяли картинку прежде, чем отдать ее добровольцу.

Почти четыре пятых количества времени участники не замечали подмены, и это само по себе поразительно. Когда после эксперимента их спросили, обнаружили ли бы они подмену фотографий, подавляющее большинство ответили положительно. После этого эксперимента исследователи показали, что могут проделать то же самое с подменой чая и джема в эксперименте с покупателями. И большинство покупателей действительно не замечали несоответствия полученного товара выбранному первоначально, даже при различиях вкуса и запаха.

Нам же этот эксперимент позволяет непосредственно выяснить, что происходит, когда люди объясняют выбор, который они не делали сознательно. Признаются ли они в том, что не могут объяснить свой выбор? Или они нервно посмеиваются, понимая, что произошло нечто странное, хотя не понимают, что именно? На самом деле они не делают ни того ни другого, а просто отвечают с той же степенью уверенности, как те, кто получил выбранную фотографию, и с тем же количеством деталей, которые объясняют их выбор. Иногда они даже приводят аргументы, которые нельзя было считать значимыми, сообщая экспериментатору, что им нравятся сережки в ушах девушки, хотя на карточке, которую они выбрали первоначально, на девушке не было никаких сережек.

Если ученые могут морочить нам голову таким грубым способом, а мы по-прежнему думаем, что делаем выбор по причинам, которые нам известны, неудивительно, что одна часть нашего мозга может принимать решения за нас и заставляет нас думать, что мы сделали его на других основаниях. Вы можете встретить свою суженую, карабкаясь по отвесной скале, а на предмете вашей любви окажется красный свитер, но вы будете считать, что вас очаровал ее заразительный смех.

Культура становится возможной, потому что мы делаем то, что делают другие, и думаем, что хотим делать то, что делаем

Живи мы с вами в другом времени и другом месте, то думали и поступали бы совершенно иначе. Это касалось бы таких важных вещей, как вера в существование конкретного бога, требований религии, нашего отношения к рабству и сексу, а также нашего мнения о допустимости кидать женщину в погребальный костер ее мужа. Это также касается и менее значимых ценностей: музыка, которую мы слушаем в одиночестве, и картины, которые мы вешаем на стены нашего жилища, – все это продукты окружающей нас культуры. Сегодня трудно в это поверить, однако существовало целое поколение мужчин, которые были уверены в красоте пурпурных сорочек с раструбами.

Отдельные из этих культурных различий зависят от некоторых фактических представлений, которые меняют способ нашего мышления. И это не просто процесс закрепления и распространения убедительных аргументов: мы видели множество доводов, которые защищают наш выбор, но не делают его. Если бы мы вернулись на 300 лет назад, сомневаюсь, что вы могли бы написать трактат, который убедил бы людей остановить рабство или заставил бы англичан есть спагетти на обед.

Однако мы увидели эксперименты, которые показывают нам, как формируется культура. Они объясняют, почему между тем, что думают и делают люди вокруг нас, различий гораздо меньше, чем сходства, даже когда они радикально отличаются от того, что думают и делают в других обществах.

Мы делаем то, что делают другие: непроизвольно имитируем их жесты, выбираем тот же сорт питьевой воды, что и они, так же засоряем окружающую среду и повторно используем полотенце в гостинице, когда узнаём, что так поступают другие люди. Мы так поступаем непроизвольно, но со знанием дела[76]. Попробуйте-ка стоять в переполненной церкви, когда все остальные опустились на колени, или зайти в пижаме в ресторан, или поприветствовать команду противников на трибуне болельщиков… Если осмелитесь, конечно.

Мы недооцениваем влияние других людей на наше поведение и убеждены, что совершаем все поступки по собственному желанию. Улыбнувшись, выбрав бутылку воды или объявив кому-то, что скучное задание будет интересным, мы сами начинаем верить, что счастливы, что нам нравится эта вода или что задание было увлекательным.

И наконец, отношение, о котором мы делаем вывод исходя из нашего поведения, определяет наше будущее поведение. Как только мы подчиняемся таким малозначимым просьбам, как подписание петиции или ношение значка в знак поддержки, мы уже склонны соглашаться и с более серьезными вопросами[77].

Итак, мы поступаем так же, как другие, полагаем, что хотим делать то, что делаем, и наши представления о том, чего мы хотим, меняют наши поступки. Мы становимся такими же, как люди вокруг нас, и начинаем разделять их вкусы, суждения и предпочтения. Человеческая жизнь социальна, и наш мозг устроен таким образом, чтобы этому соответствовать.

Обе части мозга, как и одну, легко обмануть и заставить поверить, что они знают, что делают

Мы не ощущаем того, что наш мозг разделен на две половины. Левая часть контролирует правую руку, получает образы от правой стороны зрительного поля и конструирует предложения. А правая часть контролирует левую руку и получает образы от левой стороны зрительного поля. Две половинки мозга взаимодействуют главным образом с помощью соединяющих нервных пучков, называемых мозолистым телом (corpus callosum).

Некоторым пациентам с тяжелой формой эпилепсии, которую нельзя лечить медикаментозно, перерезают мозолистое тело, что приносит им облегчение. Эти пациенты позволяют нам получить впечатляющий взгляд на то, как наш мозг конструирует свой мир[78]. Когда пациенты просыпаются после операции, они не чувствуют, будто у них есть два независимых мозга. Их самоощущение не претерпевает фундаментальных изменений. Однако появляется возможность взаимодействия с одной частью их мозга без участия второй части.

В одном эксперименте исследователи показывали пациенту с расщепленным мозгом две картинки. В правой половине его зрительного поля (левой части мозга) он видел куриную лапку. В левой половине зрительного поля (правой части мозга) он видел заснеженный пейзаж. Исследователи просили его выбрать картинку, соответствующую тому, что он видел. Правой рукой (левой частью мозга) он выбрал курицу, а левой рукой (правой частью мозга) – лопату.

После этого ученые попросили пациента объяснить свой выбор. Вспомним, что левая часть мозга отвечает за конструкцию предложений. Итак, ему было несложно объяснить, что он выбрал курицу, поскольку она соответствовала куриной лапке.

А что касается лопаты? Левосторонняя часть мозга видела только куриную лапу. Теперь она знает, что левая рука выбрала лопату. Если разумный мозг принимает решение или имеет прямой доступ к принимающему решение, то для левого мозга это останется загадкой. Но если сознательный мозг не делает ничего подобного, а только судит об уже принятом решении, тогда будет по-другому. Ему просто нужно выяснить, в чем состоит соответствие, а затем воспринять решение как свое собственное. Пациент так ничего и не узнает, потому что чего-либо необычного не произойдет и он не ощутит, что две части его мозга расщеплены.

Пациент так ответит экспериментатору: «О, это просто. Куриная лапка идет с курицей, поэтому нужна лопата, чтобы чистить курятник». Его ответ кажется нам очень странным. Как можно не понимать, что он сам не знает, зачем выбрал лопату? Но именно так мы все и поступаем. Бессознательный мозг принимает решение. Сознательный – подтасовывает причины для этого решения. И мы никогда не замечаем, что эти причины представляют собой лишь наш вымысел, но таким образом мы сохраняем ощущение целостного «я».

Мы способны видеть, не осознавая увиденное, но объяснить увиденное мы можем только с помощью сознания

Есть одно странное состояние, известное как слепозрение{25}, которое дает нам возможность увидеть[79] то, каким было бы зрение, минуй оно сознание[80]. У людей со слепозрением повреждена часть зрительного поля мозга. В результате пациенты в основном слепы в большей части зрительного поля. Поначалу это расстройство было загадкой для ученых, но когда они изучали зрение обезьян с тем же повреждением в этой области мозга, то обнаружили, что животные не потеряли зрение. Правда, у обезьяны не получится спросить, не ослепла ли она, – вы можете только отмечать движение ее зрачков. Способна ли она фиксировать предметы? Да, способна.

После этого ученые стали исследовать людей с этим недугом так же, как оценивали обезьян. Эти пациенты не могли делать все, что делают полностью зрячие люди, и никто и не ожидал другого: их зрительная система была серьезно повреждена. Однако они могли указывать на предметы, не осознавая, что видят их, могли брать предметы, протягивая руки в нужном направлении, прежде чем взять их, даже не осознавая, где находится предмет. Они могли «угадывать», в каком направлении движется объект, и были способны отправлять предмет в отверстие в правильном направлении. Они даже могли реагировать на сигналы: ориентироваться на стрелки, которые, как им казалось, не осознавали.

Если я вижу, что вы делаете нечто подобное, то буду считать, что вы знаете, что делаете. Вы должны знать, что берете в руки предмет или указываете на него. Вы видите стрелки, воспринимаете символы и переключаете свое внимание на появление объекта.

Пациенты, о которых идет речь, были слепыми: их бессознательный мозг получал визуальную информацию, в соответствии с которой мог действовать, но сознательный мозг этой информации не получал. Люди со слепозрением не могут считать, что они умышленно указывают на объект, – они только могут думать, что угадывают его местоположение.

Это именно то, что всегда делает наш сознательный мозг: он угадывает, что думает бессознательная часть. Однако в отличие от людей со слепозрением у нас достаточно информации от наших органов чувств, и наши догадки обычно бывают верны, поэтому у нас возникает ощущение, будто мы хорошо знаем, почему делаем то, что делаем.

Мы воспринимаем собственные убеждения таким же способом, что и убеждения других людей

Описывая людей с аутизмом, профессор Кембриджского университета Барон-Коэн отмечает, что они отличаются «психической слепотой»[81]. У них есть трудности с интерпретацией человеческого поведения, с которыми большинство из нас справляются автоматически. Он показал это в эксперименте с двумя куклами, теперь ставшем классическим[82]. Одну из кукол звали Салли, а другую – Энни. У Салли есть шарик, который она кладет в корзинку. Затем она уходит из комнаты, а в ее отсутствие Энни вынимает этот шарик из корзинки и кладет в коробку. Салли возвращается. Где она будет искать свой шарик? Большинство детей старше трех-четырех лет[83] способны понять, что Салли будет искать шарик в корзинке, где оставила его. Если у вас есть возможность, проведите такой эксперимент сами. Однако намного более взрослые дети с аутизмом не проходят этот тест. Они знают, что Энни переложила шарик в коробку, и полагают, что Салли тоже должна искать его именно там. Они неспособны понять, что у Салли могла сложиться ложная уверенность (или по крайней мере могла бы, не будь она куклой) в том, что шарик в корзинке.

Важно отметить, что, «правильно» отвечая на вопрос о шарике Салли, мы исходим из того, что она ничем не отличается от нас самих. Мы предполагаем, что у нее достаточно хорошая память, чтобы помнить, куда она положила игрушку несколько минут назад. А поскольку мы видели, как Энни переложила игрушку, мы вправе предположить, что она сделала это однократно и Салли не может ожидать от нее такого подвоха. Оказывается, эти рассуждения неочевидны. Ребенком я частенько оставлял свои игрушки там, где последний раз с ними играл. Когда я хотел снова их найти, то прежде всего искал их в шкафу, даже если не видел, как моя мать прячет их там.

У детей с аутизмом иное отклонение в способности понимать других: они иногда испытывают затруднения в понимании того, что их знания могут меняться и что у них тоже бывают заблуждения. Исследователи показывали детям коробочку конфет Smarties и спрашивали, что, по их мнению, находится внутри[84]. Как и следовало ожидать (надо же надеяться!), дети говорили, что там сладости. Затем эти ученые-скряги открывали коробку и доставали оттуда пенал с карандашами.

После этого они спрашивали разочарованных детей, что может подумать другой ребенок, если увидит эту коробку в первый раз. Так же как и в эксперименте «Салли – Энни», дети с аутизмом не смогли допустить, что другой ребенок наверняка подумает о конфетах, а не о карандашах. Однако исследователи также спрашивали детей, а что они сами думали о содержимом коробки, прежде чем ее открыли. И обычные дети (старше четырех лет) вспоминали, что они предполагали увидеть конфеты, при этом большинство детей с аутизмом утверждали, что всегда знали про карандаши в коробке. Другие исследования показали: дело вовсе не в том, что аутичные дети считают, будто ложь всегда сойдет им с рук. Их понимание собственных психических состояний таково, что они не признают никакой возможности изменения своего знания.

Эти эксперименты интересны не только потому, что дополняют наши знания об аутизме, но также потому, что объясняют нам, каким образом все мы думаем. Если один и тот же изъян вызывает у нас проблему в понимании других людей и в понимании самих себя, это означает, что мы можем пользоваться теми же психическими системами, чтобы постичь как себя, так и других[85].

Нам бывает трудно сочувствовать самим себе так же, как другим людям

Я никогда не принимал героин, и мне трудно даже представить себе, как наркоманы могут жить на улице, воровать у своих близких, продавать свое тело и колоть себе наркотик, который может их убить. Но сами наркоманы недооценивают силу своей зависимости, когда начинают втягиваться.

К одному обследованию ученые привлекли наркоманов, проходящих терапию бупренорфином{26}[86]. Им давали шанс обменять дополнительную дозу препарата на деньги, предлагая сделать выбор в один день, а через пять получить либо наркотик, либо наличные. Все пациенты имели стаж приема наркотиков в среднем до 11 лет и испытали на себе не раз ломку и удовлетворение от полученной дозы. Обеспечивая плацдарм для эксперимента, за неделю до его начала исследователи поменяли дозировку, заставив участников пережить ужасные симптомы отмены и двойной дозы.

Испытывая ломку и тягу к наркотику, прямо перед приемом дозы бупренорфина пациенты требовали в среднем 60 долларов, чтобы отказаться от дополнительной дозы через пять дней. Но, делая выбор вскоре после дозы препарата, они готовы были обменять его уже на 35 долларов. Это поразительно, потому что буквально несколько минут назад испытуемые переживали непреодолимую тягу к наркотику[87].

Вот экстремальный пример, подтвержденный данными большого количества экспериментов, которые показывают нашу неспособность пожалеть самих себя в будущем или учитывать свои переживания в прошлом[88]. Голодные люди выбирают кусок пожирнее, в отличие от тех, кто только что пообедал (я стараюсь не ходить в магазин на голодный желудок). Добровольцы соглашаются выпить больше отвратительного на вкус напитка через неделю, чем могли бы выпить сейчас. Женщины могут не поддерживать обезболивание родов за месяц до них или через месяц после, но в процессе родовой деятельности они считают его необходимым (и это касается как уже имеющих детей, так и первородящих матерей).

Мы не умеем предвидеть свои действия в будущем, равно как и то, что другие будут делать прямо сейчас

Пытаясь понять себя или других, мы действуем одинаковыми методами и делаем те же ошибки. К сожалению, методы, которые мы используем, чтобы предвидеть свое будущее поведение, ошибочны. Мы считаем, что сознание – центр рационального мышления, и, возможно, так оно и есть, только мы часто недооцениваем роль эмоций в своей жизни и жизни других.

Например, представляем ли мы, на что люди в нашем окружении готовы пойти ради денег? Чтобы выяснить это, исследователи разделили аудиторию студентов на две группы[89]. Тем, кто получил зеленую форму, предложили мимически изображать перед всеми разные предметы, например баскетбольный мяч, скотч или компьютер. Студентам, которые соглашались исполнить эту роль, предлагали заплатить пять долларов. Другая половина аудитории получила белую форму. Их попросили предсказать, какая часть студентов в зеленой форме согласится исполнять свою роль.

Учитывая все написанное в этой книге (и сам подзаголовок этого раздела), вы можете предположить, что студенты в белой форме, удобно расположившиеся в аудитории, были склонны переоценивать готовность сокурсников развлекать их своей пантомимой. И окажетесь правы. Они предположили, что таких будет половина, тогда как в действительности только каждый седьмой рискнул за деньги согласиться на роль баскетбольного мяча.

Но дело не в том, что студенты были неспособны сочувствовать другим людям – они не могли сопереживать и самим себе. Также им было сложно предвидеть собственную готовность делать что-то смущающее их, например рассказывать смешную историю перед всеми студентами в большом лекционном зале. За неделю до предполагаемого выступления треть студентов согласились рассказать историю за два доллара. Но когда пришло время это осуществить, только каждый восьмой действительно оказался готов встать и рассказать анекдот. Опасение сделать что-то через неделю кажется не таким пугающим в данный момент, поэтому студенты недооценили свою тревогу, равно как их сокурсники недооценили их неуверенность.

Вы можете заметить страх на лице другого человека. Обычно, когда кому-то страшно, вам тоже становится не по себе. Экспериментаторы показывали студентам страшный клип из «Сияния»{27}, и те почувствовали настоящий страх. Их готовность согласиться на роль рассказчика анекдота через неделю значительно уменьшилась. Внезапно она стала ближе к тому уровню готовности, когда историю нужно рассказать здесь и сейчас. Мы не умеем понимать себя, заглядывая внутрь, но иногда обретаем такую способность, глядя на других людей.

Аргументы в пользу нашего выбора не определяют его

Мы не можем полностью осознавать процесс принятия решений. Зато мы владеем моделью, которая очень хорошо объясняет наш выбор и выбор других. Эксперимент, проведенный в 2002 году в Германии, как раз показывает, как далеко мы заходим, защищая свой выбор, и насколько мы убеждены во всех шагах, которые, как нам кажется, должны совершать[90].

Немецкие исследователи спрашивали добровольцев их мнения о том, должна ли Германия получить постоянное место в Совете Безопасности ООН. Перед началом они представили добровольцам некоторые относительно убедительные аргументы в защиту членства: это поможет воссоединению Германии, многие учреждения ООН находятся на территории Германии, и это будет международным признанием политического вклада страны. Половине добровольцев сообщили, что эти аргументы высказал Герхард Шрёдер, другим – что об этом говорит Эдмунд Штойбер (на тот момент два этих политика были конкурентами в борьбе за пост канцлера).

Участники, которые поддерживали Штойбера, заявляли, что его доводы сильнее, когда полагали, что их высказал именно он. Сторонники Шрёдера, напротив, считали, что его аргументы сильнее. После этого добровольцев спросили не об убедительности доводов, которые они услышали, а о том, считают ли они сами, что Германия должна получить постоянное место в Совете Безопасности ООН. Те, кто слышал аргументы от политика, которого они поддерживали, продемонстрировали большую убежденность, чем другие. Иными словами, их убедили.

Если бы мы исходили из одной только логики, нам было бы не важно, кто высказывает аргументы: они могли быть только убедительными или неубедительными. Мы должны выбирать политиков с лучшей стратегией. Вместо этого мы приспосабливаем свои предпочтения под того лидера, которого выбрали. То есть все происходит задом наперед.

Считается, что, когда политик лжет, он шевелит губами. Но как только мы выбираем политического кандидата, у нас появляется поразительная способность обманывать самих себя.

Наша неспособность представлять неосознанные цели, обдумывать неосознанные мысли или принимать неосознанные решения свидетельствует о слабости воображения, а не об ограниченности бессознательных процессов

Чего бы вам хотелось больше всего на свете? Несметных богатств? Прекрасного возлюбленного или возлюбленной? Блестящего интеллекта? А если я вам это предложу, но ценой отказа от сознательного разума, – согласитесь ли вы на такой обмен?[91]

Большинство из нас не согласится. Какой смысл иметь шикарную машину, если вы не чувствуете, как ветер играет вашими волосами, когда вы едете с возлюбленной по сельской дороге? И как получить удовольствие, если не можешь его почувствовать?

Но этот вопрос не так очевиден, а ответ не так прост: где начинается сознание? Почему мы осознаём ветер в волосах или изгибы красивой машины? И почему эволюция наградила нас этим удивительным, но необъяснимым даром?

Часть четвертая

Разума не существует, но он все еще полезен

Чтобы понять себя, нам нужно понять, как мы понимаем других людей

Теперь мы подошли к тому моменту повествования, когда усатый детектив, прохаживаясь по комнате, расскажет, кто-это-сделал, как-он-это-сделал и почему-он-это-сделал. «Почему мы разумны?» – произнесет он задумчиво, устремив проницательный взгляд на взволнованных присутствующих.

В добрых старых детективах обычно выясняется, что все очевидные подозрения оказываются только отвлекающим маневром. И в нашей истории тоже так.

Сознание – не аналитический центр мозга, где происходит обдумывание всех самых глубоких и серьезных идей. У этого подозреваемого крепкое алиби. Наши лучшие мысли часто приходят к нам без участия сознания. Нам морочили голову, внушая, будто сознание занимается нашим мышлением, поскольку знает решения и ему нужно доверять. Но собрание наработок, которым располагает наше сознание для описания того, как мы разгадываем головоломки, обманчиво.

Сознание не связывает воедино все, что совершает мозг. Оно определенно имеет доступ к некоторым областям мозга и информации, поставляемой органами чувств, однако упускает многие нормы и сведения, которыми мы пользуемся. Зрение, контролирующее наши руки, минует сознание. Сознание не замечает подражания, делающего нас всех похожими друг на друга, оно не знает, что мы выбираем товары, находящиеся справа, и даже не в курсе целей, управляющих нашим поведением.

Те элементы, которые сознание соединяет в мозге, не имеют смысла, поскольку оно делает это неподходящим образом.

Наконец, сознание вовсе не центр принятия решений в нашем мозге. Оно не определяет даже такой мелочи, каким пальцем пошевелить, что уж говорить о жизненно важном выборе, например, кого нам любить или кого толкнуть под поезд. Правда, от ложного следа, ведущего к этому подозреваемому, отказаться весьма трудно. И вот из своего угла комнаты подает голос пожилая дама: «Легко сказать, будто сознание не принимает этих решений. Нас всех обманули. Что ж, ладно. Но вы не доказали, что сознание вообще ничего не решает. Возможно, вы плохо искали».

Дама попала в хорошую компанию. Первые исследования, посвященные бессознательным процессам, вызывали у ученых реакцию отторжения и желание убедиться в том, что все важные решения принимаются разумом, а эксперименты показывают только странные единичные отклонения. Но после множества экспериментов никто так и не нашел ни одной категории решений, которые однозначно принимаются сознательно, а не бессознательно. Напротив, когда кто-либо заявлял, что именно сознание ответственно за определенный вид решений, сразу появлялся кто-то другой и доказывал, что бессознательно они принимаются ничуть не хуже.

Во всех деталях, описывающих результаты исследований, которые мы рассматривали, оказалось полно подсказок для разрешения нашей загадки.

Но это не самый обычный случай. Шерлок Холмс определенно назвал бы это проблемой на три или даже четыре трубки. Мы раскурили лишь первую трубку и теперь должны прокрутить в уме (сознательно или не очень) одно из самых запутанных дел, имеющих отношение к нашему мозгу.

Мы обнаружили, что многие вещи, которые нам кажутся сознательными, мы делаем неосознанно. Но мы также узнали, что подсознание поддерживает этот обман. То, что мы чувствуем сознательно, исходит извне: сознание, как мы выяснили, изобретает собственную роль в соответствии с тем, что, как мы полагаем, думают другие люди.

В этой части книги мы найдем улики, которые приведут нас к социальной теории сознания. Мы обнаружим: людям необходимо понимать, что о них думают окружающие, чтобы выполнять то, что они делают. И один из способов это постичь отлично соответствует нашим представлениям о сознании. Оно дано нам не для понимания самих себя, а чтобы разбираться в людях. Мы выясним, что разум помогает нам принимать решения – в противном случае он оказался бы бесполезным. Однако разум не делает это самостоятельно – он выступает в роли сомелье, который может повлиять на наш выбор вина, но не берет на себя право решать за нас.

Чтобы понимать людей, надо читать их мысли

Человек живет внутри невероятно сложной социальной системы. Если мы хотим добиться успеха, нам нужно уметь предугадывать, как поступят другие люди. Что бы вы ни делали – вели переговоры с боссом, пытались завоевать сердце любимого человека или пытались уложить спать сына, – необходимо представлять, что творится у всех этих людей в голове и как они могут реагировать на ваши поступки.

Представьте, что вы коротаете время на работе, болтая с коллегой, который, глядя через ваше плечо, вдруг замолкает и в спешке возвращается на свое место. Вы понимаете: это знак, что он увидел приближающееся начальство и опасается, как бы беседа с вами ему не навредила. По поведению коллеги вы смогли понять, о чем он думал, а ваша интерпретация помогла вам определить, как себя вести. И если коллега тревожится о вас, как о себе самом, он посмотрит на вас, чтобы удостовериться, получили ли вы его сообщение: он попытается прочитать ваши мысли, дабы убедиться, что вы прочли его.

На подобное чтение мыслей нам требуются считаные секунды, но, если мы сами не умели бы это делать, люди с такими способностями казались нам колдунами, и тогда все были бы непредсказуемы. Как мы увидим далее, главным способом предсказывать поведение людей и влиять на них оказывается умение интерпретировать их мысли. По поведению, выражению лица и высказываниям окружающих мы судим о том, что движет их поведением, а затем используем эти знания, чтобы прогнозировать их дальнейшие поступки.

При прогнозировании поведения других людей нам приходится его моделировать

Если вы возьмете эту книгу, а затем выпустите ее из рук, то, что случится после, вас не должно удивить. У вас есть модель того, что произойдет, которая позволяет вам делать прогноз еще до начала самого эксперимента.

В использовании этой модели имеются по крайней мере два аспекта.

Во-первых, вы знакомы со сводом правил, применимых к данной ситуации. Вы знаете: если предметы тяжелее воздуха, они падают на землю – некоторые прямо вниз, другие же при падении вращаются или вибрируют. Вы также знаете, что, достигая земли, предметы обычно издают шум и некоторые из них подвергаются деформации, отскакивают или откатываются.

Во-вторых, руководствуясь особыми знаниями о предметах, вы можете внести коррективы в свою модель и решить, какое именно правило применять. Насколько тяжела эта книга? Как высоко над полом и под каким углом вы ее держите? Есть ли в помещении сквозняк? Лежит ли на полу ковер?

Если мы хотим применить нашу модель и предсказать, что случится, нужно соединить правила и специальные знания. Так же и с людьми – у нас есть общие представления о том, как они ведут себя в различных обстоятельствах. Мы допускаем, как большинство людей могут видеть, желать, знать, чувствовать и действовать. Наши наблюдения мы дополняем деталями. Учитывая угол зрения другого человека, мы можем подробнее представить себе, что именно он видит. Принимая во внимание его слова, выражение лица, его поступки в прошлом, мы дополняем подробностями его наклонности, эмоции, темперамент и так далее, создавая тем самым модель его разума.

Затем мы используем модель со всеми ее параметрами, чтобы прогнозировать поведение другого человека. Например, винные бокалы не порхают при падении на пол, а разъяренные люди обычно не щекочут ребенка под подбородком.

Мы не знаем, что вызывает наши поступки или поступки других людей, – мы можем только моделировать свой разум

Все по-разному представляют себе, как работает термостат. Некоторые считают, что, если вы выставите на нем температуру 30 градусов, батареи станут горячее, чем при температуре в 20 градусов. Они уверены, что, поворачивая рычаг на тепло, вы сообщаете термостату, как вам холодно, и система принимается усердно трудиться, чтобы вас согреть.

Другие оказываются ближе к истине, считая, что термостат на 20 или 30 градусах будет одинаково горячим. Но когда температура в комнате (или, по крайней мере, в той ее части, где висит термометр) достигает желаемой, батареи отключаются. Это другая модель работы отопительной системы – она лучше, потому что позволяет точнее предугадывать то, что должно произойти.

Оба примера – упрощенные модели того, что в действительности делает отопительная система. Чтобы эту систему использовать и обогревать помещение, вам не обязательно знать, как работает электроника в термостате или каким образом бойлер согревает и подкачивает воду. С лучшей моделью человек, скорее всего, не будет мерзнуть в холодные ночи и сумеет сберечь электричество в теплую погоду. Но какую бы модель вы ни выбрали, вам все равно придется вызывать мастера, если система сломается.

Наши модели источника счастья и причин раздражения имеют схожий дефект. Они достаточно просты для использования и достаточно сложны, чтобы быть полезными. Однако это не вся правда{28}.

Чтобы приносить пользу, модели не обязательно быть правильной

Представьте себе робота, который выглядит как кирпич на колесиках. У него есть два световых сенсора: один спереди, другой сзади. Когда свет попадает на передний сенсор, мотор, прикрепленный к передним колесам, двигает его вперед. Чем больше света попадает на детектор, тем быстрее робот движется. Когда свет попадает назад, другой мотор направляет колеса назад.

Поведение такого робота легко моделировать и предсказывать. Это светочувствительный робот. Его цель – движение по направлению к освещенным местам.

Мы можем использовать все механизмы своего разума, чтобы создать в своем воображении модель этого робота и выяснить, что он будет делать.

У робота тоже могут быть ошибочные суждения: если светлый участок затеняет темная область, робот никогда не станет туда двигаться, поскольку решит, что это темное направление, и начнет движение назад. Вы можете обмануть робота, затянув его в темную яму, осветив ее фонарем, а можете помочь перейти через темную область к светлому участку. Даже не зная схемы робота, его конденсаторов, катушек сопротивления или батарей мотора, мы можем манипулировать им и предугадывать, что он будет делать.

Модель, безусловно, ошибочна. У робота нет целей и устремлений, и он не может ошибаться в своих представлениях, потому что представлений у него нет. У него нет способности принимать решения.

Суть моделей состоит в том, что они ошибочны. Физики создавали планетарную модель атомов как мелких частиц с вращающимися вокруг них электронами. В наше время у ученых есть модель лучше, и они доказали, что предыдущая была неправильной, но прежняя модель помогла ученым прогнозировать электрические процессы, теплопередачу и химическую обработку. Наше моделирование сознания других людей точно так же оказывается ложным, и не только в отдельных случаях, но и в глобальном смысле: возможно, такого сознания попросту не существует. У нас нет таких целей, устремлений или намерений, какие мы себе представляем. Тем не менее, если модели помогают нам предвидеть поведение других людей и мы способны использовать предвидение, делая свое поведение более адекватным, значит, эти модели приносят пользу.

Если ты говоришь с самим собой, ты сумасшедший. Если ты говоришь со своим компьютером, ты нормальный. Если ты говоришь со своей машиной, пора покупать новую

Воображение – наиболее эффективный способ предсказывать поведение других объектов. Мы наделяем их своими представлениями, устремлениями, знаниями и эмоциями, а затем используем модель, которую создали, чтобы предугадывать их следующие действия. Прежде всего такой прием помогает прогнозировать поведение людей, но, поскольку это один из самых сложных процессов в нашем мозге, он применим не только к людям[92].

У моей подруги была старенькая машина, которая иногда в холода стояла в гараже, и приходилось подолгу прогревать мотор, прежде чем ехать. «Ну что, твои старые косточки согрелись? – спрашивала моя подруга у машины. – Теперь мы можем ехать?» А когда она ехала по скользкой дороге, то шептала машине: «Давай, старушка, мы сделаем это. Молодец, так держать». И я чувствовал себя в некотором роде лишним.

Пока я пытался придумать, как лучше написать об этом, в углу экрана появилась иконка антивируса, сообщая мне, что он делает свою работу. Я спросил свой компьютер, почему он ведет себя как ребенок, постоянно напоминая мне о своем существовании, когда я пытаюсь сконцентрироваться на работе. Когда он зависает, я ворчу на него и требую хорошего поведения. У меня непростые отношения с компьютером – я уверен, что он специально меня достает. Ученые обнаружили: возможность контролировать объекты – один из главных прогнозирующих параметров того, наделим ли мы их разумом в своем воображении. Таким образом мы приспосабливаем свое понимание вещей, над которыми не властны: очеловечиваем их. Например, когда шарикоподшипники прыгают в магнитном поле и мы можем выключать магнит, то не персонифицируем их. Но когда экспериментаторы прячут выключатель, испытуемые начинают сообщать, что шарикоподшипники бьются, целуются или не хотят стоять спокойно, то есть наделяют их целеполаганием, а наличие цели предполагает наличие разума[93].

Нам просто нужно предугадывать поведение предметов, которые мы не контролируем, поэтому владельцы нового «порше», как правило, не разговаривают со своей машиной, и, если бы мой компьютер работал так, как мне надо, я тоже не бранился бы с ним.

Чтобы читать мысли других, нам приходится читать свои собственные так же, как другие читают наши

Предвидение поведения других людей и влияние на него требуют от нас создания модели их сознания[94]. Но для этого нам надо хорошо понимать, что другие думают о том, что творится у нас в голове.

Представьте себе, что я стою на вашей ноге. Мне следует знать, как вы будете реагировать на это и что вы об этом думаете. Но ответ отчасти будет зависеть от ваших представлений о том, что происходит в моей голове, когда я стою на вашей ноге. Если вы придете к выводу, что я делаю это умышленно, то можете толкнуть меня, и мне необходимо быть готовым к обороне. Если же вы решите, что это была простая неловкость с моей стороны, возможно, я просто отделаюсь извинениями. Иными словами, чтобы понимать ваши дальнейшие действия, а следовательно, и мои собственные, мне нужно знать, каково ваше мнение о том, что я думаю.

Создавая лучшую позитивную модель вашего сознания, я также должен сконструировать созданную вами модель своего собственного. А ваша модель моего сознания станет частью моей модели вашего сознания. Модель нашего собственного сознания в представлении других людей и есть фундаментальная основа нашего разума.

У людей есть глаза и уши, но у них нет сканеров мозга с высоким разрешением

Если я пытаюсь читать ваши мысли, мне необходимо полагаться на вещи, которые я могу видеть. Вы покраснели от гнева? Отступаете? Могу ли я, судя по вашим прежним поступкам, считать, что вы вспыльчивый человек?

Вам нужно делать то же. Как я выгляжу – виноватым или агрессивным? Вы знаете меня как неуклюжего человека? Воинственного? Посмотрел ли я на вашу ногу, прежде чем наступить на нее? Я одет элегантно или на мне байкерская бандана с «Ангелами ада»{29}? Если я хочу выяснить, что вы думаете о моих мыслях, а следовательно, что вы собираетесь сделать, мне нужно иметь модель собственного сознания, созданную по образу и подобию вашей модели моего сознания.

Важно помнить, что модель моего сознания должна содержать те же ошибки, что и ваша. На нее должна влиять моя позиция. Как люди воспринимали мое выражение лица в прошлом? Во что я одет? Важен даже цвет моего лица. У людей есть глаза и уши, но у них нет сканеров мозга с высоким разрешением. Это значит, что наша модель самих себя непременно должна быть дефектной. Иными словами, вместо того чтобы выяснять мои мысли по актуальной активности моего мозга, этой модели приходится делать выводы о моих мыслях по информации извне: по картине, которую вы тоже можете наблюдать.

Моя модель вашей модели сознания и есть самосознание

Моя модель вашей модели моего сознания должна ошибаться таким же образом, как и вы: ей следует полагаться не на мои актуальные мысли, а на мое поведение, выражение моего лица и на то, что я говорю о том, что думаю. Мы уже убедились, что у нас имеется такая модель. По сути, она формирует основу нашего сознательного опыта.

Такая модель должна судить о том, что я счастлив, по выражению моего лица и что я горд – по положению моего тела. Именно таким образом, как мы выяснили, и формируется наша осознанная позиция. В соответствии с этой моделью о моих предпочтениях будут судить по тому, что я делаю и сколько денег мне за это платят. Будут считать, что я решил пошевелить своим пальцем, потому что делаю это, и таким образом наше сознание приходит к определенным выводам. В рамках подобной модели будут судить о том, как я решил проблему, совершенно независимо от мотивов моих реальных решений. Вот что мы обнаружили в сознании.

Наш сознательный опыт существует отдельно от того, что мы в действительности решаем, что делаем, и судит о наших эмоциях, желаниях и мыслительном процессе по внешним проявлениям, поскольку нам это нужно для выстраивания модели самих себя и понимания, как другие моделируют нас.

Когда мы думаем, что беспристрастны, то бываем крайне несправедливы

Что принимается во внимание, когда решают, хорошо ли девушка учится в школе: результаты ее экзаменов или место ее проживания? Исследователи из Принстонского университета провели простой эксперимент, который дал неприятный ответ на этот вопрос[95]. Участники эксперимента просмотрели короткий видеосюжет о девочке по имени Ханна. Половина из них видели Ханну, живущую в квартале малоимущих с полуразвалившимися домами; им сообщали, что ее отец – малограмотный мясник. Другая половина участников видела благополучную Ханну, играющую в ухоженном парке, в этом сюжете она собиралась стать адвокатом, как и ее отец. Когда экспериментаторы попросили участников прогнозировать успеваемость Ханны в школе, ответы оказались неинформативными.

Но затем экспериментаторы показали еще один сюжет, чуть длиннее. В первой его части девочка также жила в богатом районе (для одних) или бедном (для других). Во второй же части, одинаковой для всех участников, появлялся экзаменатор, который задавал Ханне вопросы по математике, чтению и естествознанию. Она не отвечала однозначно блестяще или однозначно плохо. Учитывая, что первая часть видео не повлияла на ответы волонтеров из другой группы, а вторая часть была одинаковой для обеих групп, вы вправе предположить, что все, кто смотрел видео, дали похожие прогнозы оценок Ханны. И окажетесь неправы.

Просматривая длинный сюжет, те участники, которые видели Ханну в бедном квартале, полагали, что ее оценки будут хуже; те, кто полагал, что она из окружения обеспеченных людей, предсказывали лучшие результаты.

В первом эксперименте вопрос казался глупым: участники не могли знать, насколько хорошо или плохо Ханна учится. Но во втором они получили возможность увидеть ее в процессе экзамена. Они думали так: бедная Ханна окажется слабой ученицей, а богатая Ханна – сильной. Они были убеждены, что справедливо оценивают ответы Ханны на экзамене, даже не подозревая о своем предвзятом отношении.

Наша сознательная модель собственного «я» в первую очередь предназначена оценивать стороннее мнение о нас. Когда испытуемых знакомили только с социальным положением Ханны, любой наблюдатель (да и собственный разум участников, также рассчитанный на воспроизведение выводов стороннего наблюдателя) делал вывод, что вопрос о ее способностях ориентирован только на стереотипы. Но совмещение представлений о происхождении и впечатлений об экзамене позволили модели сознания участников решить, что выводы были сделаны на основании ответов Ханны.

И снова сознание не отражает подлинных мотивов, которые стоят за его предположениями, поэтому у него нет оснований подозревать влияние стереотипов или сообщать центру принятия решений в мозге о том, что ответы были неуместными. Только с помощью контролируемых экспериментов ученым удалось продемонстрировать участникам реальные причины их ответов.

Осознанная позиция может влиять на наше поведение только тогда, когда другие люди могут судить о ней по нашему поведению

Стереотипы – благодатная почва для исследования работы модели нашего сознания и ее пригодности, поскольку сознательная позиция людей и знание принятых норм не совпадают с их неосознанным использованием. Большинство людей утверждают, что не руководствуются негативными стереотипами. Тем не менее в экспериментах на быструю реакцию (когда наш медленный разум не поспевает за ускоренным темпом[96]) исследователи обнаружили, что многие в своих суждениях опираются на стереотипы, даже когда сами оказываются их жертвами[97]. Ориентация на стереотипы также проявляется в более медленных экспериментах (как, например, с видеосюжетами про Ханну), когда участники объясняли свои оценки другими причинами[98].

Сознательно мы обладаем множеством равноправных позиций, но наше непроизвольное поведение может быть далеким от принципов равенства, и мы даже не подозреваем о своей предвзятости. Следующий эксперимент явно это демонстрирует. Ульман с коллегами[99] поставил перед своими испытуемыми в США моральную дилемму, используя задачу с железной дорогой и поездом, которую мы рассматривали ранее: будут ли участники толкать толстого человека под поезд, чтобы спасти сотни жизней? С той только разницей, что одних испытуемых спрашивали, могут ли они толкнуть на рельсы человека по имени Чарльз Элсуорт Третий, чтобы спасти Гарлемский джазовый оркестр, а других – смогут ли они столкнуть человека по имени Тайрон Патон, чтобы спасти Нью-Йоркский филармонический оркестр{30}. По результатам анкетирования участников разделили на либералов и консерваторов. Все они после эксперимента сошлись во мнении, что, разрешая моральную дилемму, нельзя исходить из расы.

Если учесть имена людей, которых нужно толкнуть под поезд, и музыкантов, которых нужно спасти, становится ясно, что этот вопрос был очевидно связан с расой. Либералы в США ориентированы на помощь меньшинствам, и это повлияло на их ответы. Либералы были склонны скорее столкнуть Чарльза, нежели Тайрона (консерваторы сохраняли беспристрастность).

Затем участникам предложили альтернативный сценарий: те, кого спрашивали, смогут ли они столкнуть Чарльза, теперь решали вопрос о Тайроне, и наоборот. Поскольку добровольцы уже отвечали на вопрос о другой персоне, любое изменение в их ответе на второй вопрос демонстрировало бы наблюдателю и самим участникам, что раса повлияла на их ответы.

Итак, на второй вопрос они отвечали так же, как и на первый: одобряли гибель Чарльза, если уже были готовы сбросить Тайрона, и спихивали Тайрона, если до этого уже обрекли на гибель Чарльза. Поскольку либералы изначально были склонны сбросить Чарльза, а не Тайрона, это означает, что либералы, которых во втором случае спрашивали о Тайроне, были скорее готовы сбросить его, чем те, кого спрашивали о Чарльзе во второй раз. В итоге они дали ровно противоположные ответы на вопрос, что бы они сделали, если бы их опрашивали в обратном порядке.

Этот пример показывает, что, по всей видимости, мы способны реагировать и рассуждать в соответствии со своими осознанными и существующими ценностями. В первом случае либералы отвечали на вопросы в соответствии со своими политическими убеждениями, избегая проявления расизма. В отсутствие отправной точки они продемонстрировали осознанное отношение и были в меньшей степени готовы сбросить Тайрона, чем в другом случае. При ответе на второй вопрос у них была отправная точка, и они смогли применить свои принципы равноправия.

Без контролируемого эксперимента у наблюдателей не было способа убедиться, что участники отвечали под влиянием стереотипов. Эти эксперименты показывают, что испытуемые активно управляют тем, как их воспринимают со стороны, и действуют в соответствии с определенными убеждениями. А эти убеждения сознательно представлены таким образом, чтобы главная роль сознания заключалась в создании модели, основанной на восприятии извне, и в моделировании социальных последствий наших поступков.

Понимая причины своих поступков, мы можем сбиться с пути

Исследователи попросили студентов оценить пять постеров, а затем выбрать один и взять его домой[100]. Прежде чем предоставить испытуемым выбор, часть из них попросили написать причины, по которым им нравится или не нравится каждый из постеров.

Можно предположить, что группа, которая объяснила причины выбора, должна была быть более довольной своим решением: ведь они отнеслись к этому вдумчиво. Но, представляя осознанные причины собственного выбора, все, что они сделали на самом деле, – это выбрали постер с привлекательными аспектами, которые они могли объяснить другому. Так они могли защитить свои предпочтения, а поэтому неверно истолковывали это как собственный выбор. На момент эксперимента обе группы оценили выбранные ими постеры одинаково позитивно. Однако неделю спустя, когда экспериментаторы встретились со студентами снова, то обнаружили, что те, кто не давал объяснений привлекательности того или иного постера, были довольны своим выбором и охотнее вешали постер на стену у себя дома[101].

Спрашивать у сознания, как будут воспринимать наши поступки, – все равно что спрашивать у консультанта, будет ли прибыльным завод, когда его уже построили

Мы убедились, что судим о содержимом собственного разума так же, как и другие люди судят о наших мыслях. Но мы можем определить, что думают другие люди, исходя лишь из того, что они уже совершили. Явное различие между собственной моделью мышления и той, которую создают другие, состоит в том, что обычно мы знаем о своих намерениях прежде, чем совершаем поступок[102].

Это может показаться слабой стороной теории, которую мы сконструировали. Если другие люди могут судить о нашем решении только после того, как мы его осуществили, значит, мы так же должны судить о собственном сознании? Однако если социальная модель нашего сознания должна быть полезна, значит, такая асимметрия необходима.

Я сижу здесь, пытаясь думать и писать. Мои соседи слушают музыку, которая меня оглушает. Я решаю, что если они не прекратят свою вечеринку в течение десяти минут, то пойду к ним и попрошу вести себя тише. Но если осознанный разум судит по психическому состоянию, как я могу осознать свое решение прежде, чем постучу в их дверь? Выходит, я должен услышать, как прошу их приглушить звук, и только потом приду к выводу, что сделал это потому, что шум действовал мне на нервы. Однако если наша внутренняя модель имеет хоть какой-то смысл, осознание возможных решений необходимо до совершения действия. Мне нужно обдумать, что станут делать мои соседи, когда я обращусь к ним, – а вдруг посмеются надо мной и сделают музыку еще громче? Мне также придется учесть мнение моего шурина-хиппи, который присутствует при этой сцене. Не сочтет ли он меня ворчливым стариком? В процессе принятия решения мне следует учесть все эти обстоятельства, чтобы иметь возможность его скорректировать.

Я принимаю решение взять беруши. А теперь делаю вывод: я поступаю так, потому что, если бы пошел к соседям, моему шурину, безусловно, не понравилось бы мое поведение. Но на этом этапе я могу сильно ошибаться.

Мозг подпитывает решения моей модели, снабжает ее информацией от органов чувств, но никогда не объясняет решения. Если бы мне подсознательно внушали идею агрессии, я был бы склонен пойти и высказать свои претензии. Но я бы не знал об этом внушении. Я был бы вынужден сделать вывод, что звуки слишком громкие и с этим нужно что-то сделать.

Если бы намерения были только в моем сознании, способность вычислять возможные реакции оказалась бы ненужной. Спрашивать консультанта, что делать, когда решение уже принято, – пустая трата денег. А судить о том, что о тебе подумают после того, как ты что-то сделал, – без толку расходовать силы разума.

Наши глаза смотрят вперед, что делает затруднительной задачу обратить взгляд на себя

Есть еще одно очевидное различие между тем, как мы моделируем свое сознание, и тем, как нас моделируют другие, – оно заключается в видах информации, к которой мы обращаемся. Я могу создать модель вашего сознания, глядя на то, что вы делаете, слушая то, что вы слушаете, нюхая то, что вы нюхаете. Но я не могу попробовать на вкус то, что вы пробуете, или почувствовать то, что вы чувствуете. Создавая модель собственного сознания с помощью сигналов от своих органов чувств, вы используете то, что мне недоступно. При создании модели, отражающей представления о нас других людей, возникает неизбежная асимметрия информации – так задуманы наши органы чувств.

Зрение – наш самый важный социальный способ распознавания[103], а наши глаза созданы для того, чтобы мы смотрели на других людей (и вещи), а не на самих себя. Для постижения информации, которую получают о нас окружающие, нам приходится пользоваться другими компенсаторными чувствами.

Представьте, что мы с вами вдвоем сидим в парке. Я смотрю на вас, а вы – на меня. За нашей спиной играют дети, и один из них кидает мяч, который задевает меня по затылку и отскакивает обратно. Я вскакиваю и оборачиваюсь. Вы видели, как мяч меня ударил, и знаете, почему я сделал то, что сделал. Если модель моего сознания не получила информацию от моей нервной системы, какие выводы я смогу сделать? Возможно, извинюсь за свой внезапный порыв, объяснив его желанием размять ноги или потанцевать (полагая, что вы можете принять меня за сумасшедшего). И пока дети не принесут мне свои извинения или не убегут с мячом, у меня не будет ни малейшего представления о том, что они думают, – ведь я не могу судить о том, что они могут думать о том, что думаю я. Единственный способ реально судить о том, что другие люди думают обо мне, – получить некую информацию, которой у них нет. Если вы смотрели в сторону, когда в мою голову летел мяч, я могу помочь вам с правильным ответом, сказав «ай!», и, если я видел мяч, то могу отпустить комментарии в адрес невнимательных детей.

Итак, мы нашли другой способ, при котором инструменты распознавания собственного сознания отличаются от тех, что мы использовали, когда судили о сознании других людей. На первый взгляд эти различия противоречат нашей социальной теории сознания: если мы хотим выяснить, что другие люди думают о том, что мы думаем, мы, несомненно, должны делать это тем же способом, что и они, формулируя свои выводы. Тем не менее такая асимметрия не должна ослаблять наши позиции при выяснении, что другие люди думают о нашем мышлении. Парадоксально, но это делает нас искуснее.

Мы чувствуем собственную боль так же, как другие ее видят

Открыто переживая боль, мы получаем возможность объяснять свое поведение и, соответственно, выяснять, что о нас думают другие. Наша склонность моделировать себя для других людей настолько сильна, что мы распространяем ее на такие интимные ощущения, как боль, делая даже этот вид информации доступной другим людям, чтобы регулировать свое восприятие степени наших страданий.

Мы ориентируемся на то, что они могут видеть. Исследователи слегка травмировали руку участников, демонстрируя им видеоклип на экране, установленном таким образом, что они не могли видеть свою руку[104]. Когда испытуемые видели на экране, как рука с иглой прокалывает кожу, они заявляли, что им больнее, чем когда видео показывало руку с ватной палочкой.

Мы также пользуемся сигналами, которые другие могут применять, чтобы судить о том, насколько нам больно. Люди признаются, что лазерный импульс причиняет большую или меньшую боль, когда от них ждут, что будет более или менее больно[105]. Нам нужна информация о боли, которая не будет доступной другим людям, но наши ощущения боли регулируются тем, что, по представлению нашего разума, могут видеть другие люди.

Мы соприкасаемся глазами, а не руками

Есть и другие обстоятельства, при которых нет смысла моделировать собственное сознание так, как это делают другие люди, полагаясь лишь на доступную им информацию. Я напрасно потрачу время, наблюдая за каждым своим движением или жестом. Однако когда я проливаю воду из стакана или скрещиваю пальцы за спиной, лучше, если мое сознание будет знать об этом, прежде чем ваша реакция на то, что я делаю, сообщит мне эту информацию[106]. То есть несмотря на то, что у вас нет прямого доступа к обратной связи от движения моих мышц, эта обратная связь доступна моему сознанию: я могу сказать, когда опрокинул стакан с водой, даже не глядя вниз. Это, как и в случае с болью, помогает мне создавать свою модель и одновременно позволяет вам создавать модель того, как я получаю определенную информацию, которая вам недоступна.

Но и здесь, даже когда мы получаем двигательные сигналы и очевидно, что они полезны для воссоздания модели сознания, мы все равно дополняем их внешними наблюдениями, чтобы судить о том, что делаем.

В классических экспериментах, демонстрирующих это явление, испытуемые рисуют линии[107]. Используя зеркала или экраны, экспериментаторы меняют линию, которую испытуемые видят и рисуют. А для того чтобы рисовать строго вертикальную линию, которую они видят, участникам приходится рисовать линию, отклоняющуюся в сторону. Когда отклонение между тем, что видят участники, и тем, что они рисуют, становится очень большим (больше 40 градусов), испытуемые начинают понимать, что их линии отклоняются от изображения на экране[108]. Тем не менее при незначительных отклонениях они корректируют траекторию своих движений, чтобы воспроизводить линии с экрана, не осознавая того, что делают это. Мозг, контролирующий руку, знает, что она рисует кривую линию, и так и происходит, но эта информация не попадает в сознание. Сознание делает выводы, наблюдая, как рука двигается вертикально[109].

Мозг использует обратную двигательную и зрительную связи, чтобы скорректировать наши действия. Но пока оба вида связи не противоречат друг другу, зрительная обратная связь легче доступна внешним наблюдателям, и потому она доминирует в нашем восприятии своих действий.

Мы знаем то, чего не знают другие люди, и это помогает нам знать, что они сделают

Третье явление асимметрии нашего сознательного опыта связано с тем, как моделируют нас другие люди, – это память. Мы знаем то, чего не знают они, и нам известно, что они не знают, что именно знаем мы. Это бывает очень полезно при прогнозе – что они могут от нас ожидать.

Например, представьте себе, что я вернулся в раздевалку после плавания. Я знаю, что моя одежда находится в 87-м шкафчике. Но возле этого шкафчика стоит мужчина. Всем находящимся в комнате может показаться, что он забыл свой код, поскольку он торопливо набирает разные цифры.

Увидев мою покрасневшую физиономию, он может решить, что я взбешен или напуган. Он даже может подумать, что в этом шкафчике находятся мои вещи. Если я подойду к нему, его реакция будет зависеть от того, как он меня моделирует: насколько я сильнее него, похож ли я на драчуна, сможет ли он убедить меня, что просто забыл, где его шкафчик?

Но мое знание, что шкафчик 87 – мой, дает мне преимущество. Я смогу остановить незнакомца от принятия выводов, которые помогли бы ему понять меня, направляясь мимо шкафчика прямиком к своему другу-здоровяку. Я могу сообщить ему о том, что мне известно, и тем самым поменять содержание его мыслей, а до этого я сам должен кое-что понять: поможет ли мне друг, что он думает – почему я направляюсь к нему? Многие из этих рассуждений лучше всего прогнозировать, моделируя свое сознание тем же способом, какой будет использовать мой друг. Cтрах и гнев угадываются по выражению моего лица, движениям и интонациям. У меня слишком большой опыт «достижений», чтобы не ввязываться в подобные передряги. Мои худые руки очень хорошо видны, поскольку полотенце я повязал вокруг бедер.

Но основная информация – мои вещи находятся в шкафчике под номером 87 – принадлежит мне. Без этой информации я не мог бы принять решение пройти мимо человека, который пытается этот шкафчик открыть. Мне нечего было бы сказать другу. Эти решения основаны на моих социальных представлениях о людях (и моем понимании того, как они воспринимают меня), но, чтобы сделать такие выводы, нужно включить мою частную информацию в процесс моделирования. Моя модель нуждается в информации, которой нет у других людей, чтобы точно предвидеть их действия. Следовательно, я должен осознавать вещи, которых другие могут не знать, даже несмотря на то, что модель сознания предназначена для прогнозирования реакции на мои действия других людей[110].

Лампе не нужно знать, почему она светит, когда вы щелкаете выключателем. А нам не нужно знать, почему мы делаем то, что делаем, раз уж мы все равно это делаем

Лампу можно считать простым устройством, принимающим решение. Когда я щелкаю выключателем, ввод информации происходит из разных источников. Вставлена ли вилка в розетку? Цела ли нить накаливания? Не перегорели ли пробки? Если на все вопросы ответ «да», лампа «решает» дать свет. Ей не нужно хоть что-нибудь понимать в электричестве или фотонах, однако она светит. Тем не менее модель работы лампы интересует физиков, инженеров и писателей, у которых лампа не работает. Они хотят предвидеть поведение лампы и манипулировать ею, а потому моделируют ее теоретически. Физики могут моделировать свет как волну, и эта модель дает массу прогнозов. Они могут моделировать луч света как поток частиц, что объясняет многое другое. Инженеры могут моделировать лампу как область концентрации электричества, идущего от проводов, и использовать это для того, чтобы выяснить, насколько большим должен быть предохранитель. Моя модель проще, и она помогает мне получать свет. Но ничего из всего этого лампе для работы понимать не нужно. Области мозга, принимающие решение, также представляют собой сложные нервные выключатели, которым ничего понимать не надо: они не должны понимать информацию, им нужно просто на нее реагировать. Когда я дотрагиваюсь до горячего, важно, чтобы сигналы прошли по моему телу, спровоцировали меня отдернуть руку. Ни один из участков, посылающих сигналы, не должен понимать, что они управляют моей рукой, что руке горячо или что, если они не сработают, я могу ее повредить. Им нужно знать не больше, чем лампе: если она не будет светить, я не смогу продолжать писать. Мы создаем абстрактную модель других людей, со всеми их целями, намерениями, эмоциями и мыслями лишь потому, что хотим предвидеть их поведение и манипулировать ими.

Сознание – это модель, а не интерпретация модели

Состояния, которые мы подразумеваем в нашей собственной модели, суть и есть сознание. Мою модель спрашивают: «Что я могу видеть?», и ответом будет мой сознательный зрительный опыт. «Как я себя чувствую? Я раздражен», – это мой сознательный опыт чувства. «Почему я наступил тебе на ногу? Да потому что я раздражен и меня толкнул читатель», – это мой сознательный опыт умозаключения.

Это вид информации, который использует наша модель, и у нее нет никаких оснований участвовать в каких-либо иных процессах работы мозга. Остальная часть мозга не использует такие модели. Она работает как лампа или мой компьютер: получает сигналы и отправляет другие сигналы дальше. Больше не существует никаких моделируемых состояний, которые могут быть сознательными.

Мы даже не осознаём, как модель получает знание об этих состояниях. Как моя модель решает, что я был раздражен? Может быть, она принимает во внимание скорость моего сердцебиения? А вдруг я выглядел хмурым из-за жвачки, которую жевал в тот момент, когда спрашивали, как я себя чувствую? А уровень сахара в крови был ниже обычного, потому что после завтрака я больше ничего не ел. Это вполне вероятно. Мы убедились, что наш сознательный опыт эмоций формируется с помощью таких сигналов нашего тела. Но моя модель не говорит мне, что именно она решила. Эта информация в нашей модели превращается в состояние, и у модели нет причин удерживать информацию о том, как мы оказываемся в этом состоянии.

Я могу задать модели вопрос, а она – ответить, что я сержусь из-за ссоры с женой этим утром. Она может сказать, что я вспыльчив, потому что ничего не ел с самого завтрака. Это может иметь или не иметь отношения к тому, почему моя модель сообщает мне, что я раздражен. Но это сознательный опыт моего раздражения.

Если мы сами не контролируем свои мысли, значит, это должен делать кто-то еще?

Странно, что иногда мы наделяем разумом шарикоподшипник, автомобиль и компьютер. Но это не предел для возможностей нашего сознания. Мы также способны изобретать разум, который возражает нашему сознанию и не хочет делать то, что мы хотим.

Большинство людей полагают, что их собственный разум – это сущность, которую они всегда могут контролировать. Католики даже каждую неделю сознаются в том, что согрешили в мыслях, как и в том, что должны были сделать, но не сделали. Но людям бывает очень трудно влиять на собственные мысли. Попробуйте несколько минут не думать о машине. Если у вас, как и у меня, появились мысли о других автомобилях, то чем сильнее вы станете стараться подавлять свое воображение, тем больше будете о них думать.

Но если вы добровольно не думали обо всех этих машинах, кто же вас заставил? Вы вынуждены винить в этом себя? Или, может быть, меня – за то, что попросил вас сделать такое упражнение? А вот ученые из Гарварда предоставили добровольцам шанс обвинить в этом что-нибудь другое[111]. Их испытуемые слушали несвязные шумы, записанные в кафетерии, но им было сказано, будто бы эти шумы содержат скрытое послание. Исследователи просили часть испытуемых не думать о машинах, когда те записывали свои мысли на бумаге. Другим они, напротив, велели намеренно думать о машинах. После этого они спрашивали участников, насколько скрытые послания повлияли на их мысли. Те, кто безуспешно пытался не думать о «фордах», «тойотах» и «порше», с большим рвением утверждали, что эти мысли приходили к ним под влиянием прослушанной записи. Те, кто думал о машинах умышленно, такого рвения не проявляли.

Мы с готовностью делаем выводы о множестве вещей, которые не можем контролировать. У наших прародителей были боги ветров, времен года и морей. И когда мы не способны контролировать собственный разум, то с радостью изобретаем другой, наделяя его этим качеством.

Будь у нас такой тип сознания, который мы себе представляем, он был бы бесполезен, как и мы сами

Наш сознательный опыт оказывается продуктом глубоко дефектной модели. Если честно, это несколько смущает. Почему же у нас нет лучшей? Когда мы создаем модель других людей, у нас имеются очевидные ограничения. Но себя мы могли бы моделировать лучше. Наша собственная модель могла бы иметь доступ к самому источнику решений. Вместо того чтобы гадать, почему я наступил вам на ногу или смеюсь над карикатурой, мой мозг мог бы просто объяснить мне это напрямую. Если бы вы разрабатывали разум, возможно, с этого вы и начали бы. Но я думаю, что существует по меньшей мере две причины, почему вы отказываетесь от своей разработки и возвращаетесь к дефектной модели самих себя – той, которая у нас уже есть.

Первая причина носит практический характер. Дело в том, что у мозга, вероятно, нет единого центра принятия решений, а даже если и есть, метод его работы и информация, которой он располагает, могут быть непригодными для модели. Вспомним о нашем роботе с его световыми сенсорами впереди и сзади и с двумя независимыми моторчиками, приводящими в движение колеса. Когда мы его придумали, то у него не было центрального узла принятия решений, который мы могли наделить безупречным сознанием[112].

Есть и вторая причина, по которой вам не удается конструировать сознание.

Вас могли бы спросить: в чем был смысл вашей модели? Потому что, если бы разум вашего робота имел прямой доступ к собственному центру решений, он не смог бы помочь ему понимать мысли других роботов, поскольку у них нет доступа к его центру принятия решений. Чтобы разум мог приносить хоть какую-нибудь пользу в понимании и прогнозировании поведения других роботов, он должен быть построен в соответствии с тем, как другие существа построили свои модели разума вашего робота. То есть, если вашему творению нужно было бы жить сложной социальной жизнью, вам следовало бы отвлечься и создать что-то еще, чтобы помочь вашему роботу существовать в социальном мире.

Будь у нас совершенное сознание, мы могли бы сообщить об этом любому человеку

Сознание, которое нам доступно для изучения, нельзя считать окончательным руководящим органом принятия решений в мозге. Это не то место, где встречаются все наши мысли и чувства, и это не то место, где возникают наши всеобъемлющие цели. Однако сознание обладает большой силой, и, возможно, нечто подобное сознанию могло бы сгодиться для этих задач. Мы могли бы обладать вторым сознанием – совершенной моделью, которую нам бы хотелось иметь. Она могла бы интегрировать информацию из всех областей мозга, принимать решения и планировать будущее.

Насколько мы знаем, люди имеют только один разум. Но почему мы не могли бы иметь два: один решал бы вопросы социальной жизни, а второй пригодился бы для точных формулировок.

Представим себе, что мы действительно обладатели двух сознаний. Сейчас я пишу о моем сознательном опыте. Пишу ли я о социальной модели, или я пишу о совершенном разуме, который принимает окончательные решения и необходим для интегрирования информации?

Когда мы пишем или говорим, то совершаем нечто в своей основе социальное. Когда вы мне что-то говорите, то вкладываете идею из своей головы в мою, и это может в корне изменить мое поведение. У моего разума должно возникнуть много вопросов. Почему вы мне это говорите? Откуда вы про это узнали? И что, в свою очередь, это значит? Что я могу подумать о вас, исходя из того, что вы сказали? Как мне реагировать?

Социальная модель – тот инструмент, которым мы располагаем для ответов на эти вопросы. Иными словами, когда мы общаемся, она становится справочным центром для первого разума. Вы не рассчитываете, что эта социальная модель должна быть связана с воображаемым совершенным разумом, и по этой же причине у него нет доступа к центру принятия решений в мозге: реальная информация о причинах принятия решения может искажать выводы, которые нам нужны.

Итак, гипотетически у нас должен быть тот вид сознания, который, как нам кажется, у нас есть. Но он будет не таким, как мы думаем, когда говорим о сознании, и не таким, о котором мы говорим, не имея представления о нем.

Животные ведут социальную жизнь, ничего не зная о сознании

Когда я вижу, как собака виляет хвостом, мне кажется, будто она рада меня видеть. Я люблю собак и поэтому могу подойти к ней и погладить ее, будучи уверенным, что она меня не укусит. Но сама собака воспринимает эти сигналы, не имея своей модели собственного психического состояния или состояния других собак. Собаки просто умеют «играть по правилам».

Если одна собака встречается с другой, которая виляет хвостом, она подбегает и обнюхивает ее. Если собака больше размером и угрожающе рычит, то меньшая убегает обратно к хозяину. Собака не следует через все этапы рассуждений: он виляет хвостом, значит, рад меня видеть (психическое состояние); он рад меня видеть, значит, не укусит, если я подойду его обнюхать (вывод, сделанный на основании психического состояния). Выходит, что и без всякого понимания психических состояний можно вести себя элементарным (хотя и менее гибким) социально адаптированным образом.

Мы не осознаём свою перистальтику, потому что пищеварение – слишком скучная тема для наших друзей

Нашему телу приходится делать массу сложных вещей, но только немногие из них могут быть социально значимыми. В обычной ситуации общения ваши клетки продолжают воспроизводиться, у вас вырабатывается желудочный сок, а зрачки расширяются или сужаются, никак не влияя на тех, кто находится вокруг вас. Вы не пытаетесь предугадать расширение зрачков у других людей, поскольку, как правило, все происходящее не требует вашего вмешательства. И поскольку другие люди не строят модели таких вещей, нам тоже не нужна модель их представления о нас, чтобы понять, как они это делают. Это из области бессознательного.

Людям интересны наша речь и движения наших скелетных мышц. С их помощью мы взаимодействуем: занимаемся сексом, охотимся, добываем или отдаем пищу, защищаемся, убегаем, испражняемся или вынимаем занозу из чьей-то спины. Именно такие движения нам интересны, и намерения, которые их вызывают, мы порой осознаём[113].

Когда мы освоили навык, нам интереснее применять его, а не анализировать детали

Приобретение новых двигательных навыков влечет за собой множество неврологических изменений[114]. При совершенствовании мастерства двигательные навыки становятся автоматическими[115] – это происходит потому, что мы моделируем только социально значимое поведение. Поначалу, когда мы обучаемся двигательному навыку, технические детали наших действий социально значимы, но, как только мы этот навык освоили, наше решение применять свои способности оказывается социально значимым.

Представим себе человека, постигающего азы вождения автомобиля. Он получает поток указаний, которые дает инструктор на основании предположений о том, что знает и думает ученик: «Посмотри в зеркало, прежде чем сигналить», «Сцепление отпускай плавно», «Не нервничай, когда выезжаешь на дорогу».

Для опытного водителя социально значимое решение – намерение вывести машину из гаража. Все этапы – включение зажигания, взгляд в зеркало, поднятие ручного тормоза – представляют интерес для других людей, а водитель делает это автоматически, не обращаясь к их социальной модели. Поскольку сознание – результат социальной модели нашего сознания, мы осознаём преимущественно те действия, которые оказываются социально значимыми, и не тратим ресурсы сознания на навыки, такую значимость утратившие.

Мы осознаём конфликты, потому что они нам интересны

В обычных обстоятельствах вы не станете обращать внимание на мое дыхание – оно представляет не больше интереса, чем зрачковый рефлекс. Сам я дышу, не замечая этого. Тем не менее, если мы станем нырять за ракушками и мне нужно будет задерживать дыхание, чтобы плавать под водой, мое дыхание станет социально интересным. Смогу ли я задерживать дыхание достаточно долго, чтобы достать моллюска?

Здесь у меня возникает конфликт между желанием поднять моллюска и плаванием там, где дышать будет легче. Мои предположения о том, что вы будете думать обо мне, если я всплыву, и что вы сделаете, учитывая свои представления обо мне, повлияют на мое усердие. Если я всплыву, вы решите, что я старался как мог или что я легко сдался? Если я не смогу, нырнете ли вы, чтобы достать ракушку, и отдадите ли ее мне? И если я такой скверный охотник за жемчужинами, пойдете ли вы снова нырять со мной? Обстоятельства социальной значимости помогут принять оптимальное решение о том, какие усилия мне нужно затратить, чтобы достать раковину (но поскольку мы не можем позволить себе задохнуться, задержав дыхание, решение будет не окончательным), а потому задержка дыхания, в отличие от обычного дыхания, становится тем, что мы намеренно осознаём[116].

Мы слышим свое имя в шумной комнате, потому что собственная персона – самый интересный предмет для нас

Бывает, что на вечеринке в общем шуме мы слышим свое имя: кто-то произнес его у нас за спиной. И тут уж мы выслушиваем все сплетни, которые о нас распространяют, и краснеем от стыда.

Выясняется, что наши уши отбирают, а мозг перерабатывает множество разговоров. Однако наш сознательный разум оказывается дорогостоящим инструментом с ограниченными способностями. Поэтому наше подсознание не перегружает его всей информацией, которую оно перерабатывает. Оно посылает ту информацию, которую сознание считает наиболее существенной: а именно, социально значимую информацию. Обычно это то, что человек, с которым мы общаемся, говорит нам, а в другой ситуации бессознательный мозг знает достаточно о том, что представляет социальный интерес, чтобы привлечь наше внимание[117]. Когда кто-то произносит наше имя, мы должны просчитать последствия того, что он сообщает, и его реакцию, если вы повернетесь к нему и опровергнете все ужасные слухи, которые он распространяет. Для этого нам нужны социальные модели и сознательный разум, и поэтому мы слышим свое имя в шумной комнате.

Ваш большой мозг – оправдание моему большому мозгу

Самые сложные и важные вещи, на которые только способно человечество, – это не математика, философия, техника и естественные науки. Это общение с другими людьми. Мы сложнее, чем алгебра, глубже, чем математика, и менее предсказуемы, чем землетрясения. И все, чего мы хотим, мы получаем с помощью других людей.

Приматы, живущие в больших группах, имеют мозг большего размера[118], и тем не менее социальные отношения людей гораздо более замысловаты и переменчивы, чем у любых животных. Мы способны жить в городах, общаться с людьми, которых никогда не встречали, и собирать команды, чтобы воплощать в жизнь отвлеченные планы, которые до нас никто не осуществлял. Наша речь позволяет нам говорить о людях, которых нет здесь, описывать тонкости чувств и побуждений, обмениваться сложнейшими идеями, планировать хитроумные проекты, на исполнение которых требуются годы или поколения, и наконец, обманывать других так, как ни одно животное не умеет делать. Чтобы справляться со всем этим и понимать, чего же в действительности хотят люди, когда что-то говорят, требуются мощь разума и конкуренция.

Если вы умеете предвидеть поведение других людей и влияете на них лучше, чем я, то добьетесь высокого положения, отхватите лучшую девчонку и обойдете меня на повороте. Мне нужен большой мозг, просто чтобы понимать вас.

Понять себя трудно и не так важно, как понять других людей

Разрыв между восприятием себя и тем, как тебя воспринимают другие, – всегда прекрасный повод для шуток, мишенью для которых становились разные персонажи: Рики Джервейс из «Офиса»{31}, Ларри Дэвид из сериала «Умерь свой пыл»{32}, Чарльз Путер из «Ничьего дневника»{33} и, наконец, Боттом из «Сна в летнюю ночь» Шекспира. Однако нам нелегко видеть себя такими, как видят нас другие, даже несмотря на то, что восприятие посторонних бывает точнее.

Мы созданы, чтобы разгадывать мысли других людей, а наши предположения о том, что они думают о нас, – вторичная задача. Неудивительно, что здесь нам далеко до идеала. И, что еще хуже, мы привязаны к одному сознанию. А ведь чтобы судить о том, как сотни людей видят нас со стороны, нам приходится подгонять всю информацию под эту единственную модель. Например, жена может думать, что моя новая кожаная куртка прекрасна, потому я уверен, что смотрюсь великолепно. И как я смогу узнать мнение большинства, которое думает, что в этой куртке я выгляжу как придурок, если мне об этом никто не скажет?

Даже рассказывая другим, о чем мы думаем, мы можем не понять, что именно из этого они усвоят. Когда мы сообщаем о себе нечто неприятное, то не ждем, что они нас полюбят за это, особенно если делимся такой информацией с близкими, хорошо нас знающими. Но посторонние, с которыми мы оказались столь откровенны, могут отметить и тот факт, что мы поступили честно и открыто. И не исключено, что это перевесит содержание нашего негативного признания и нас могут полюбить еще больше за это (пока мы не признаемся в чем-то поистине ужасном). По крайней мере в одном эксперименте[119] человек, открыто признавшийся в своей слабости, понравился участникам не меньше, чем тот, что рассказал о себе нечто привлекательное.

Мы все знаем людей, неспособных видеть себя чужими глазами. Особенно страдают таким недостатком некоторые руководители – то ли потому, что их не интересует, что мы о них думаем, и они не добились бы успеха, не будь у них толстой кожи, то ли у нас самих слишком искажен взгляд на них[120]. И когда ваш босс в следующий раз начнет вещать несусветную чушь, представьте, что это прекрасная комедийная сцена. И попробуйте устоять от искушения сообщить ему, как вам нравятся люди, которые признаются в своих сомнениях.

Разум трудно изучать, потому что он скрывает процессы своей работы

Задача социального психолога состоит в том, чтобы понять, как мы устроены: что заставляет нас делать, говорить, утверждать или думать так, а не иначе. Но тысячи поколений ежедневно искали ответ на тот же вопрос, и если бы мы не могли предугадывать, как поступят другие люди, то не смогли бы прожить и дня.

Обычно на первом этапе приобретения знаний ученые создают некачественную модель. Затем они находят слабые места, где модель не работает, и изобретают новую, которая открывает неизведанные стороны знания и делает это точнее. Поэтому поначалу модель атомов представляла собой твердые невидимые шары, потом появилась модель в виде положительно заряженных шаров с отрицательными электронами, расположенными внутри. Дальше модель атомов превратилась в маленькие положительно заряженные ядра с электронами, вращающимися по орбите. Сегодня физики отказались и от нее. Каждая модель объясняла практически все, что мы знали на этом этапе, и была лучше предыдущей.

Однако, изучая поведение человека, ученые оказались в другом положении. У нас есть замечательная врожденная модель предсказания собственного поведения или поведения других людей. Она ошибочна, но очень, очень хороша. Гипотеза о том, что разум существует и определенно делает то, чего мы от него ждем, дает лучшие прогнозы, чем все, что могли бы придумать ученые.

Практически все эксперименты, описанные в этой книге, проводились много позже открытия структуры ДНК, полета человека на Луну и расщепления атома. Но поскольку наша встроенная модель так хороша, требуется гораздо больше времени, чтобы найти места, где она не работает, – тогда от нее можно будет отказаться, как от устаревших моделей атомов. Гигантская сила нашего разума состоит в том, что он скрывает процессы своей работы.

Разум трудно изучать, потому что у нас он есть

Это новое знание приводит меня в смятение. Мне трудно смириться с тем, что мой сознательный мозг делает не то, что я предполагаю, и что бессознательный разум намечает мои цели, инициирует мои действия, решает, что мне осознавать, и выбирает, что мне совершать. А что еще досаднее – мой сознательный разум оказывается результатом дефектной модели, созданной, только чтобы понимать мысли других людей.

В прошлом научные достижения изменили наши представления о мире и о себе. Квантовая механика кажется странной, поскольку представляет мир как труднообъяснимый водоворот возможностей, а это не соответствует нашему опыту. Революционные открытия Дарвина и Коперника изменили наше видение места, в котором мы живем. Но до сих пор ни одно открытие не было настолько пугающим: наш опыт переживания отличается от того, что мы себе представляли.

Разум исполняет для мозга ту же роль, что PR-агент для компании

Когда компания строит завод или покоряет новые рынки, платит налоги или уклоняется от них, ей нужно знать, что думает об этом общественность и что можно сделать, чтобы отношение общественности изменить. С целью разобраться во всем этом руководство нанимает специалиста по PR. В идеале этот человек не должен ставить свою оценку в зависимость от предпочтений компании – он должен читать прессу, говорить с людьми и руководствоваться своими знаниями человеческой натуры, чтобы понять, как общественность относится к компании.

Точно так же ему не нужно знать, насколько прибыльным может быть проект или насколько руководство им озабочено. В его обязанности входит выяснить, как воспринимает проект общественность. В свою очередь руководству, обремененному собственными заботами, не нужно знать, каким образом PR-агент вырабатывает свое мнение, какие газеты он читал или с кем разговаривал. Как только агент представляет свой отчет, руководство берет на себя ответственность, взвешивая его советы и потенциальные выгоды, а затем решает, что делать. Агент не принимает решений – он дает советы только в рамках собственной компетенции. Подобным образом нашему сознательному разуму не нужно знать все факторы, которые влияют на решение, чтобы выяснить, как другие люди будут судить о том, что привело нас к решению. Ему не нужно отчитываться, какую информацию он использовал, чтобы выяснить, что люди думают о нас. А окончательное решение – следовать ли советам сознательного разума или делать что-то другое – принадлежит бессознательному разуму.

Сознание нужно, чтобы понимать других людей, а не самих себя

В этой книге мы представили социальную теорию сознания. Сознание возникает из нашей модели того, как воспринимают нас другие люди. Так как же мы пришли к подобной теории? Что привело нас к этой теории и как она нам поможет объяснить то, чего мы не могли объяснить до сих пор?

Самые очевидные доказательства были представлены в третьей части книги. Мы судим о том, что думаем, чувствуем и хотим, почти так же, как другие люди судят о том, что происходит с нами. Мы больше полагаемся на выражение своего лица, на позы, ситуации и наблюдения за собственными действиями, нежели на получение осознанного знания непосредственно от каких-либо процессов в нашем мозге, которые определяют наши действия. Если смысл сознания состоит в том, чтобы понимать других людей, этого следовало ожидать. Но такого довода недостаточно для доказательства теории.

Если это все доказательства, которыми мы располагаем, то можно заключить, что сознание было случайным побочным продуктом некоего устройства, которым мы обладаем, чтобы судить о разуме других людей. У нас есть инструменты для моделирования других, а неконтролируемые частицы серого вещества вручают нам инструменты, тем самым давая нам сознание. Будь это правдой, сознание оказалось бы бессмысленным, совсем как соски у мужских особей.

Но сознание способно на большее. У нас есть дополнительные инструменты, чтобы формировать свою модель, и мы применяем их по-другому. Когда мы формируем суждения о людях, то пользуемся ощущениями, к которым у нас нет доступа, – это, например, боль или двигательная обратная связь. И мы часто осознаём то, что собираемся сделать, прежде, чем делаем это, даже когда никто больше не способен предугадать, что мы сделаем. У нас имеется личная информация, которой нет у других, например номер шкафчика для одежды.

Даже если сознание и возникло из-за плохой работы инструментов по пониманию других людей, с тех пор оно сильно изменилось и усложнилось. Это дает нам основание предполагать, что наше сегодняшнее сознание эволюционировало. Нетривиальный способ, с помощью которого мы делаем выводы о собственном разуме, предполагает, что сознание возникло в результате отбора, чтобы стать на ступень выше: у него был замысел. Наши предки, обладающие сознанием, более похожим на наше, больше преуспели, чем те, кто не имел такового.

Я могу предположить, в чем они превзошли других – в предвидении поведения людей и способности манипулировать ими. Они обладали лучшим даром выяснять, что другие люди думают о них, и затем меняли свое поведение таким образом, чтобы поведение окружающих было для них полезнее. Это прекрасно соотносится с другими вещами, которые мы знаем об эволюции приматов: причиной роста их мозга был социум. Это также согласуется с тем, что мы достоверно знаем о сознании – мы можем о нем говорить. Более того, это стало нашим рабочим определением сознания: если мы не можем сообщить о том, что видели вспышку, или увидеть связь между шатким мостом и нашими романтическими намерениями, значит, здесь поработало наше подсознание. Тот факт, что мы можем говорить – и говорим – о своем сознательном опыте, делает его объектом естественного отбора. Однако это социальный отбор, а потому все зависит от решения людей – полюбить нас или отказать нам в любви, если мы расскажем о чем-то неприятном, – вот что определит, сможем ли мы наделить своими генами следующее поколение.

Похоже, что социальное давление привело к асимметрии между тем, как мы судим о своем разуме, и тем, как мы судим о других. Возможно также, что эта асимметрия (использование личной информации, ощущений, например осязания, а также тот факт, что порой мы осознаём свои будущие действия до их совершения) полезна, если сознание нужно для того, чтобы понимать, как другие будут нас оценивать по нашим поступкам. Но у нас есть и прямое доказательство.

Его предоставляют эксперименты с бедной/богатой Ханной и выбором жертвы – Чарльза или Тайрона. В этих экспериментах по поведению участников внешний наблюдатель мог судить об их осознанной позиции. Если они принимали решение в обстоятельствах, когда наблюдателю было трудно понять, что привело к такому решению, в дело вступала их неосознанная позиция – их предрассудки. (А поскольку участники не могли понимать причины своего поведения, то и не осознавали, что ведут себя предвзято.) Но когда осознавали, что их решение можно классифицировать как социально неприемлемую мотивацию, то приходили к другим решениям.

Мы обнаружили и другие подтверждения постулированной социальной роли сознания. Если эта роль состоит в анализе социально значимой информации, мы могли бы ожидать, что мозг в первую очередь должен снабжать его такими сведениями, и именно это мы и обнаружили. Мы принимаем осознанное решение дышать, только когда это решение может волновать кого-то другого и когда он видит нас. Приобретенные навыки перестают быть осознанными, когда к ним теряется социальный интерес. Мы слышим чей-то голос в шумной комнате, когда он произносит наше имя. Наше подсознание должно постоянно отмечать и обрабатывать информацию, но в сознание эта информация попадает, лишь когда оказывается социально значимой.

Важное отличие социальной теории сознания, которую мы рассматриваем[121], и многих других теорий[122] состоит в роли сознания в принятии решений. До проведения экспериментов, описанных в этой книге, роль сознания казалась очевидной. Многие другие, более современные теории пытались как-то спасти обломки этой очевидной теории. У нас есть опыт принятия решений. Сознание также имеет доступ к огромному объему информации: мы испытываем ощущения пяти органов чувств и отчетливо представляем себе свои планы, мы размышляем и хорошо знаем, чего хотим. Если же сознание в самом деле не принимает решений, зачем ему все это знать? Не проще ли утверждать, что наше сознание должно сочетать множество других вещей, которые обрабатывает мозг, связывать их воедино и принимать решение с учетом всей информации и наших планов?[123]

Я утверждаю, что мы получаем всю эту информацию, поскольку она помогает нам лучше предсказывать реакции и поведение других людей. Мы увидели, что существует большой поток информации, поступающей в мозг, к которой у нас нет сознательного доступа. Такие решения не имеют социальной значимости, например: насколько широко открывать глаза, какое вещество выпустить в кровоток. Мы вполне естественно воспринимаем процесс принятия решений, поскольку это и есть главная роль сознания: выяснить, как другие люди представляют процесс принятия нами конкретных решений. Сознание вносит свой вклад в принятие решений, иначе оно было бы бесполезным.

Но наш аппетит тоже участвует в принятии решения поесть, а зрительное восприятие влияет на то, что мы делаем. У нас не имелось бы ни глаз, ни аппетита, если бы все это не участвовало в принятии решений, и не было бы никакого смысла говорить об их руководящей роли при принятии решений. В этом же ключе модель нашего сознания играет роль советчика в процессе принятия решений, но само решений не принимает. Будь сознание окончательным модулем принятия решений, было бы крайне сложно объяснить, почему мы осознаём только часть информации, влияющей на решение, и к тому же почему мы так часто заблуждаемся относительно причин принятия тех или иных решений. Почему мы думаем, что знаем, зачем выбираем товары на правом стенде? Почему мы думаем, что знаем, как влюбляемся в кого-то? В первой части книги мы видели множество примеров, когда испытуемые принимали решение по причинам, которых не осознавали, и при этом верили, что знают, почему и зачем они это делали.

Возможно, вы станете утверждать, что какие-то решения сознание все-таки принимает и конкретные формы информации интегрирует. Тогда нам нужно принять во внимание и те эксперименты, которые доказывают, что выбор любимого человека происходит неосознанно, и те, что демонстрируют, как мы двигаем пальцами без принятия сознательного решения.

Но и тут есть весомые возражения. Почему мы заблуждаемся в том, какие решения считать осознанными, и почему мы берем на себя труд собрать воедино изначально ошибочные части информации в попытке найти правдоподобное объяснение осознанного выбора поступков, который на самом деле мы совершали неосознанно? Ничего из этого не убеждает нас в том, что сознание принимает решения, но при этом требует больших затрат мозговой деятельности.

Если бы мы обнаружили тип решения, в котором сознание играло роль решающего центра, например решение повертеть пальцами ног, не проще ли было сознанию фокусироваться на пальцах, а не тратить энергию на такие очевидно невыполнимые вещи, как влюбленность или вежливость к экспериментатору? Зачем плодить все эти измышления, будто мы принимаем осознанное решение, когда это не так? Если бы сознание на самом деле принимало решение, мы по меньшей мере были бы вправе знать, чье решение главное.

И наконец, теории, которые предполагают, что для принятия определенного класса решений необходимо сознание, затрудняются объяснить феномен осознания сознания. Простейшие животные принимают решения, которые требуют оценки информации от различных органов чувств и таких сбалансированных импульсов, как, например, выбор между едой и убежищем. Нам необязательно делать вывод, что для этого им (или даже лампе) требуется сознание. Люди тоже бессознательно отбирают информацию (вспомним эффект Макгурка, где сочетаются зрение и слух). Непонятно, почему принимающий решение орган должен быть осознанным? В чем заключается особенность осознанного решения, требующего нашего восприятия? Почему какой-то зрительный образ мы осознаём, а подпороговые вспышки, которые обрабатываются мозгом и меняют наше поведение, – нет?

Социальная теория сознания дает этому объяснение. Умозрительные эмоции, влечения, поле зрения и так далее, которые, возможно, существуют только в нашей модели, переживаются естественным образом. Нет нужды предполагать наличие разрыва между пребыванием в этих состояниях и их осознанием. Это наш опыт. Почему мы только сейчас узнаём, зачем нам нужно сознание? Наша теория предлагает превосходное объяснение. Сознание предназначено для прогнозирования и объяснения нашего поведения, и оно знает в этом толк. Значит, если мы верим, что сознательно принимаем решения и осознаём их причины, этим надо воспользоваться, чтобы понять человеческое поведение, даже если мы ошибаемся.

Часть пятая

Сознание – лишь один из многих советников мозга, более или менее влиятельный

Сознанием можно пользоваться не только для моделирования себя, как ногами – для игры в футбол, пальцами – для работы на клавиатуре, а отвращением – чтобы оставаться в рамках морали

Сознание – продукт деятельности мозга, главная задача которой заключается в оценке психических состояний. Однако из этого не следует, что его роль этим исчерпывается. Когда мы говорим о трудной мыслительной работе, нам приходят в голову математика, философия и логика[124]. Но это случайная выборка. Возможно, эти темы оказываются в сфере сознания, потому что нам нужно уметь говорить о них, обсуждать наши выводы и убеждать в них других людей. А может быть, у сознания имеется и вторичная функция.

Этот мыслительный аппарат для определения психических состояний оказывается невероятно мощным. Оценивая мысли, мы должны полагаться на различные источники информации и разумно их использовать. Нам приходится иметь дело с абстрактными концепциями и делать логические выводы о других людях. Такие инструменты могут быть полезными и в других ситуациях.

В психологии есть много примеров[125], когда область мозга, предназначенная для одной цели, стала использоваться для достижения других, сохраняя прежние функции. Ранее мы видели такой пример: у мозга есть набор инструментов, который формирует омерзение к недоброкачественной пище и загрязняющим веществам, и та же самая система активизирует отвращение к аморальным поступкам. Можно предположить, что разум занимается логическими построениями, а побочным продуктом его работы оказывается осознание этого процесса. Если нас спросят, зачем человеку ноги, резонно ответить, что они нужны для передвижения. Но это определение не помешает нам бить ногой по футбольному мячу, танцевать или сохранять равновесие, пытаясь удержать книгу на ноге. То же справедливо и для основной роли модели, которая приводит нас к сознанию – социальной роли. Это не значит, что мы не можем использовать инструменты сознания, говоря о логике, философии и тому подобном.

При этом ноги – не единственная часть тела, способная к передвижению: в этом легко убедиться, если попробовать передвигаться с помощью рук. Переместиться с одного места на другое можно и без ног (хотя и намного труднее), как и взаимодействовать с другими людьми на уровне бессознательных процессов[126].

Сознание оказывается не единственным инструментом, которым мы располагаем для прогнозирования поведения других людей, и наоборот, инструменты сознания могут исполнять и другие роли. Однако все сказанное не противоречит нашему утверждению: главным предназначением сознания остается социальное моделирование, именно оно было главным импульсом его развития.

Сознание – лишь один из советников мозга, и не самый влиятельный

Исследование самоконтроля может быть одной из наиболее целесообразных отраслей деятельности психологов. Люди с хорошим самоконтролем оказываются здоровее, лучше учатся, счастливее в любви, реже совершают преступления и успешнее делают карьеру[127].

Самоконтроль – единоборство между советом, который модель собственного сознания дает мозгу, и рекомендациями, которые поступают из других источников. Эти источники в мозге влияли на наше поведение задолго до того, как мы создали свою модель.

Женщина, соблюдающая диету, может думать, что станет привлекательнее, если откажется от пирожных. Но аппетит велит ее мозгу взять еще один кусочек торта. В результате этой борьбы аппетит берет верх, и она жадно расправляется с очередным куском.

Затем модель сознания обязана объяснить ее поведение, исходя из поступков. Она уговаривает женщину: это был всего один кусочек, а завтра она начнет соблюдать диету. Как и со всеми поступками, рассуждение, стоящее за бессознательным решением, воспринимается как сознательное решение, даже несмотря на то, что модель собственного сознания советовала пирожное не брать. Это странный опыт поражения силы воли. Поскольку сознание построено на наблюдаемых ею собственных действиях, со временем дама может прийти к выводу, что она довольна своим весом, или что ей не хватает силы воли для соблюдения диеты, или что в ее жизни есть вещи и поважнее. Тогда ее модель перестанет советовать мозгу отказываться от пирожных, и на этом диета закончится.

Сила воли – это больше чем метафора. Она способна истощить нашу умственную мускулатуру

Когда вы думаете о человеке, лишенном силы воли, то описываете его как слабовольного или безвольного. Когда такие люди объясняют свои поражения, они могут говорить о борьбе, истощении и отсутствии психической выносливости. Это очень точная метафора, фактически она связывает самоконтроль с физическим усилием.

Если сила воли – ограниченный ресурс, значит, он может истощиться. Если я пойду плавать, а потом отправлюсь в тренажерный зал, то не смогу поднять свой обычный вес, потому что истощил мышцы. То же происходит и с психическими силами.

Исследовательская группа из Огайо продемонстрировала это в своем остроумном эксперименте[128]. Психологи попросили некоторых участников в течение шести минут не думать о белом медведе. На удивление, это задание оказалось трудным (попробуйте сами). Это так же непросто, как не думать о прекрасной погоде на улице, когда вы работаете в офисе: чем сильнее вы стараетесь, тем больше думаете.

После того как добровольцы переставали думать или не думать о белом медведе, который бродит по Арктике, о медвежонке Руперте{34}, который машет в окно, и об оживших белоснежных игрушках, исследователи предложили им разгадать несколько анаграмм{35}. Это было по-настоящему тяжелым испытанием: экспериментаторы намеренно предложили невыполнимое задание: выносливость людей, которые отважно пытались контролировать свои мысли, должна была ослабеть, и они должны были быстрее отказаться от невыполнимого задания с анаграммами, чем те, кому перед заданием было позволено думать о чем угодно. Именно этот эффект и обнаружили исследователи.

Интересно, что процесс выбора истощает те же ментальные мускулы, что и упражнения по самоконтролю. Добровольцам, которые выбирали марку шампуня, футболку и носки, было труднее держать руки в холодной воде длительное время[129]. Неудивительно, что в супермаркетах шоколад, вино и чипсы выкладывают около касс. Если хотите воздержаться от ненужных покупок, начинайте обходить стеллажи именно от кассы (вначале вы еще полны энергии и можете противостоять искушениям).

Если хотите сблизиться с девушкой, забудьте про цветы, угощения и комплименты: попросите ее сделать корректуру вашего сочинения

Итак, результаты опытов, когда участники сдерживали улыбку при просмотре комедии, думали о смерти, делали корректуру текста или ели редиску вместо шоколадного печенья, показали: расходование психических усилий, потраченное на одно задание, снижает способность самоконтроля ко второму раунду.

Эксперимент, который может заинтересовать читателей, испытывающих состояние влюбленности, продемонстрировал, что сексуальная сдержанность тоже вызывает истощение[130]. Пары, которые только начинали встречаться, пытались контролировать свое внимание на просмотре короткого видео, в то время как экспериментаторы пытались их отвлечь. После задания их оставляли одних. Пары, которые были истощены сильнее, нуждались в большей физической близости, чем те, кто не выполнял задание.

Упражнения так же укрепляют вашу «ментальную мускулатуру», как и настоящие мышцы

Вы тренируетесь, чтобы улучшить свою физическую форму. Если вы хотите развить мускулы, то поднимаете тяжести. Если вам нужна выносливость, вы плаваете, ездите на велосипеде или бегаете. Упражнения временно истощают наши мышцы, но в долгосрочной перспективе мышцы укрепляются. Свои умственные мускулы вы тоже можете укреплять.

Соблюдение режима физических упражнений само по себе – тренировка самоограничения. В конце концов, когда мы завершаем упражнения, то остаемся довольны собой, но перед самой тренировкой любое другое занятие представляется притягательнее: большинству из нас идея посмотреть кино или выпить с друзьями кажется милее. Преподаватель социальной психологии в Университете Гриффита Меган Отин и профессор отделения биологических наук Университета Маккуори Кен Чен решили доказать, что программа упражнений может быть полезной как для тела, так и для психики[131].

В их исследовании часть участников получили персональную программу тренировок, которая включала аэробику и тяжелую атлетику. К концу двухмесячных занятий исследователи проверяли уровень самоконтроля добровольцев, сначала изнуряя их (задавая упражнения типа «не думать о белом медведе»), а затем пытаясь их отвлечь, когда те старались отслеживать черные кубики на экране компьютера. Прошедшие программу тренировок участники справлялись с заданиями гораздо лучше. Они отличились не только в тестах по самоконтролю, но и усовершенствовали другие свои качества. При этом признали, что стали лучше учиться, меньше смотреть телевизор, научились быть экономнее и даже начали регулярно мыть посуду, не оставляя ее в раковине[132].

Сладкие напитки могут укрепить силу воли

Спортивные подвиги – хорошая метафора для самоконтроля, потому что сила воли расходует те же силы, что и бедра и мышцы. Мозг потребляет огромное количество энергии. Этот сравнительно маленький орган, вес которого составляет всего около пятнадцатой части от всего тела, но при этом он потребляет пятую часть всех калорий.

Между тем улаживание конфликтов между нашей моделью сознания и другими частями мозга – особенно энергоемкая часть его деятельности. Когда мы тренируем самоконтроль, в крови падает уровень глюкозы. При снижении энергетического запаса нам труднее контролировать себя в ходе последующих испытаний.

Ключом к победе становится выбор борьбы. Не планируйте написать трудный отчет и одновременно соблюдать диету или бросить курить{36}. Наше физиологическое понимание силы воли предполагает также и путь к ее пополнению. По примеру выносливого атлета, который поддерживает себя глотком сладкого напитка, выпивайте сладкий лимонад после умственного истощения, и вы вернете выносливость[133]. К сожалению, этот глоток не сильно вам поможет, если сила воли нужна для поддержания диеты.

Если вы верите в победу, ее вероятность повышается

Некоторые спортсмены говорят, что ключом к спортивным успехам служит скорее вера в себя, чем тренировки. «Прежде чем что-то совершить, вы должны положиться на себя», – говорит Майкл Джордан{37}, а Тайгер Вудс{38} утверждает: «Разум – мой самый ценный актив. Я рассчитываю на победу в каждом турнире, где играю». Упражняя свои душевные силы, мы должны верить в себя. Как только наше сознание настраивается на поражение, оно перестает посылать мозгу сигналы о социально предпочтительных действиях, а вместо этого использует свои ресурсы, чтобы это поражение объяснить.

Одна группа ученых исследовала восприятие добровольцев, выясняя, много ли у них энергии или они истощены[134]. На первом задании участники искали в скучном документе определенные сочетания букв. Затем ученые говорили некоторым студентам, что это изнурительное задание, а другим – что оно легкое. Экспериментаторы сообщали им о предыдущем (воображаемом) исследовании, которое показало, что цвет бумаги влияет на сложность выполнения задания.

После этого исследователи оценивали усилия, затраченные добровольцами на второе задание: составление анаграмм. У студентов, уверенных в том, что у них нет причин для утомления, открылось второе дыхание и они работали на 75 % дольше, чем те, кто думал, что первое задание вызвало у них истощение.

Уверенность в своих силах облегчает людям выполнение задачи. Но иногда такая уверенность производит обратное действие. На пачках сигарет пишут, что курение вызывает быстрое привыкание. Внушенная уверенность в том, что от курения трудно отказаться, еще больше усложняет эту задачу. Иногда люди, соблюдающие диету, встречаются с единомышленниками, чтобы поговорить о том, как им тяжело отказываться от любимой пищи. И вместо поддержки они, по существу, сводят на нет свои успехи. Если бы у Майкла Джордана была такая мантра: «Баскетбол – очень тяжелое поприще, но я намерен вложить в него все свои силы», то, возможно, он не получил бы титул Летающего Джордана{39}.

Фотография семьи на рабочем столе может заставить вас работать усерднее, но по возвращении домой вы будете испытывать раздражение

Большинство из нас познают азы самоконтроля в семье. Нас приучают есть брюссельскую капусту, рано ложиться спать и не обижать своих братьев. В зрелости семья становится мотивацией для самоконтроля. Мы тяжело работаем, меньше пьем и избегаем конфликтов с начальством, чтобы сделать семейную жизнь лучше.

Следовательно, мысли о семье заставляют мозг использовать дефицитные ресурсы, даже когда мы не осознаём, что думаем о своих близких. В одном эксперименте испытуемые сдавали на компьютере экзамен по математике, состоявший из 30 вопросов[135]. Пока они были сосредоточены на умножении чисел в уме, у части из них на мониторах появлялись имена членов их семьи. Как и в других экспериментах с неосознаваемым внушением (праймингом), вспышки были слишком короткими, чтобы участники могли их заметить осознанно, но достаточно длительными для бессознательного восприятия (около трех сотых секунды).

После математического теста экспериментаторы попросили участников составить как можно больше слов из букв «м», «л», «а» и «п». Испытуемые, которым предъявляли на мониторе имена членов семьи, усерднее выполняли задание и придумали больше слов. Нелегко заставлять себя сидеть неподвижно, уставившись на букву и выдумывая такие слова, как «лама», «липа», «лампа», «мыло», «пиво». Это триумф осознанной воли, победившей желание уйти из лаборатории и пойти выпить стаканчик пива с приятелем. Однако энергия, которую вы тратите на задание, зависит от того, что «думает» ваше подсознание.

В самом начале моей карьеры шеф дал мне несколько советов по преуспеванию в бизнесе. В частности, он посоветовал мне никогда не ставить фотографию своей семьи на рабочий стол. «О чем это говорит мне? – сказал он тогда. – О том, что этот сотрудник предпочитает сидеть дома, играя со своими детьми или обнимая жену, а не торчать здесь, чтобы делать деньги для компании. Ты можешь чувствовать что угодно, но никогда не позволяй своему боссу знать об этом». Правда, мой шеф не учитывал, что психологическое присутствие семьи может давать его подчиненному силы задерживаться на работе, пересчитывая цифры и составляя для него отчеты. Такие фотографии способны мотивировать людей прилагать массу сил, чтобы сохранить работу. Но при этом, когда они приходят домой, то оказываются полностью опустошенными. Неприязнь руководства к семейным снимкам, возможно, стоит компании денег, но при этом идет на пользу семейной жизни ее сотрудников.

Если мы будем заботиться о своем разуме, он позволит нам воплощать в жизнь больше наших помыслов

Сознание и конфликт имеют тесную связь. Мозгу приходится быстро взвешивать варианты и делать выбор из конкурирующих импульсов. Не все из этих конфликтов эволюционно новые. Большинству животных приходится выбирать между добычей корма и бегством от хищников, между сохранением энергии и охотой. Даже фруктовые мушки идут на большой риск, когда ищут себе пропитание[136]. Но мы осознаём эти конфликты в силу их социальной значимости: другие люди стремятся предугадать наши решения.

Кроме того, сознание создает совершенно новый тип конфликтов. У нас нет врожденных рефлексов пребывания в офисе, редактирования электронных таблиц или подготовки к экзаменам, написания книги или бритья. Мы делаем все это, потому что наша деятельность влияет на других людей[137]. У нас получается так: только с помощью социальных моделей, которые создает сознание, мы лучше всего поймем, как люди будут интерпретировать наши поступки. Когда, несмотря на голод и усталость, мы предпочитаем усердно трудиться на работе, то создаем конфликт между социально одобряемым поведением (как советует наш сознательный разум) и импульсом, который существовал еще до появления млекопитающих.

Эти конфликты в нашем мозге требуют больших энергетических затрат. Если нам не хватает глюкозы или мы используем ее неэффективно, то виноваты не архаичные импульсы, а советы сознания. Возможно, мозг современного человека тратит слишком много ресурсов на эти старые импульсы. Имея возможность не заботиться о пропитании, мы могли бы достичь большего в своей сложной социальной жизни, если бы больше учились, активнее трудились и уделяли больше внимания развитию взаимоотношений[138]. Управляя уровнем глюкозы, мы способны совершенствовать самоконтроль[139].

Преступность – экстремальное проявление неспособности человека совершать социально одобряемые действия. Долговременное обследование выпущенных из заключения преступников показало, что их физиологическая реакция на глюкозу с высокой вероятностью предсказывает будущее насилие[140]. Улучшение рациона в тюрьмах снижает уровень насилия у заключенных[141].

Завтрак – это один из способов повысить самоконтроль (и улучшить настроение)[142]. Уровень глюкозы в течение ночи падает и нуждается в пополнении. Когда в школах стали выдавать бесплатные завтраки, внимание учеников повысилось[143].

Кроме того, нам нужно хорошо высыпаться: после бессонной ночи добровольцы хуже справлялись с заданием по контролю внимания: их мозг хуже усваивал глюкозу[144].

Нашим сознательным советникам нужны ресурсы, чтобы выиграть битву с бессознательной частью разума. Они (а значит, и мы) будут успешнее, если вооружить их энергией, дать социальную мотивацию, то есть помощь и поддержку семьи, на которую они могут положиться, тренировать их и избегать слишком много баталий одновременно.

Великий актер не играет написанную пьесу – он играет героя, которого представляют себе его зрители

Так же ведет себя и наше сознание – ему неинтересно, кто мы на самом деле, но ему важно, как воспримут нас наши зрители. А «настоящие» мы остаемся невидимыми для посторонних глаз. Другие люди могут лишь взаимодействовать с ролями, которые мы исполняем, тон же задает та часть мозга, которая сидит за кулисами, наблюдая за нашим представлением.

Великие писатели пытаются раскрыть загадку человека, но в действительности им доступен лишь рисунок вуали, которая ее прикрывает

Писатели изучают людей и их поведение. Они стоят перед дилеммой: либо написать шпионский триллер, населенный героями оксбриджского{40} типа, где безнравственные поступки уравновешиваются благородством, либо нечто романтическое, где брак по любви противостоит общественным устоям. Они ориентированы на разум. Но писатели, так же как и актеры, связаны ограничениями: их персонажи вынуждены соответствовать тому, что нам кажется правдоподобным. Героям романов дано больше свободы, чем реальным людям. Они не подвержены влиянию бессознательных импульсов, не подражают другим и реже путают свой страх перед ветхим мостом с подлинной страстью[145].

Тем не менее приемы, которые используют писатели, рассказывая свои истории, показывают, как работает разум, даже если сами они не знают, как это получается. Разница между увлекательным чтением и скучной книгой состоит в том, что писателям удается переключить нас от процессов, происходящих в нашем мозге, на другие, вызывающие иные чувства. Это особенно справедливо для тех произведений, которые мы читаем не потому, что надеемся на их мораль или верим в то, что автор сообщит что-то потрясающее, а просто потому, что писатель задевает нас за живое.

Ни один писатель не получил Нобелевскую премию за литературные клише, но наш мозг с готовностью использует их. Так же поступают авторы, когда хотят доставлять удовольствие, а не получать премии: бурные споры случились в бурную ночь; у плохих парней уродливые и странные привычки, и тогда они соответствуют своим характерам, а леди Макбет бесконечно пытается смыть кровь со своих рук.

Наше представление о сознании соответствует принципу писателей, гласящему: «Не говори, а показывай». Писателю гораздо проще сообщить вам, что Салли любит Марка. Но наш сознательный разум должен выяснить мотивацию и сделать собственные выводы. А потому он спрашивает: зачем автор это рассказал, откуда он это знает, а вдруг он ошибается? Когда же писатель «показывает» вам, что у кровати Салли стоит портрет Марка, ваш разум занят душевным состоянием самой Салли, а не соображениями автора.

Опыт свободной воли – наше лучшее предсказание того, получим ли мы похвалу или порицание за свои поступки

В начале книги мы обсуждали последствия веры или неверия в свободу воли. Теперь мы можем рассмотреть тему свободной воли под другим углом. Я думаю, что свободной воли не существует, хотя дело не в этом. Свободная воля – это скорее нечто, что мы испытываем, а не то, что мы имеем или не имеем. И это переживание полезно. Мы можем испытывать чувства, совершая что-то намеренно или случайно, непроизвольно или подконтрольно, по собственному выбору или под принуждением. И все это говорит нам о том, как другие люди могут судить о нас. Представьте себе, что у меня есть робот, который делает работу по дому. И вот он разбивает тарелку. Меня беспокоит, не разобьет ли он остальные тарелки в будущем. Или это была случайность, вызванная тем, что он поскользнулся, попав в лужу пролитого томатного соуса? Или робот недостаточно ловок, тогда не лучше ли ему складывать мою постель? Или схема, которая велит ему помогать хозяину, имеет серьезный дефект, и тогда я должен от него избавиться?

Эти вопросы похожи на вопросы эволюции, которые должны были задавать наши предки. Кому можно доверять? Кто лучше всех? Как себя вести? И не важно, сознательными или неосознанными были их решения. Но их самое важное решение – можно ли тебе доверять – полагалось на их модели вашего сознания. А ваше лучшее предсказание их лучших предсказаний зиждется на вашем моделировании их модели вашего разума.

Итак, опыт осознанной воли и нравственность связаны между собой. Эту связь мы и называем свободной волей. И наше совершенно новое представление о сознании не отменяет вопросов, которые мы задаем. Например, станет ли этот человек снова воровать? Как мне на это реагировать? Опыт свободной воли оказывается отправной точкой для понимания того, как другие люди судят о нас.

Из плена иллюзий нелегко сбежать, даже понимая свое положение

Опыт подсказывает вам, что вы принимаете осознанные решения. Теперь вы узнали, что это не так. Лишаю ли я вас вашего сознательного разума, сообщая все это? Чувствуете ли вы себя автоматом с ненадежной схемой внутри? Конечно, нет. Зная, как возникают зрительные иллюзии, вы не перестаете обманываться. Дойдя до конца этой главы, вы закроете книгу, выключите лампу и не откажетесь от убеждения, что это был ваш осознанный выбор. Но это не значит, что новые знания оставят все без изменений.

Я верю всему, чему учили меня учителя по физике. Я до сих пор вижу, как солнце встает по утрам и садится по вечерам, будто Коперника никогда и не было. Однако Коперник изменил нас дважды. Он изменил представление о нашем месте в мире. Теперь никто не полагается на теологическое представление о том, что Земля – центр вещей, а все звезды и планеты воздают ей должное. Он также изменил наше отношение к миру. Предположим, вы захотите полететь на Луну. Что ж, вашу задачу облегчит знание того, где она будет находиться, когда вы достигнете ее. Великие ученые, которые проводили эксперименты, описанные в этой книге, так же, как и Коперник, изменили нас дважды.

Благодарности

Я хотел бы поблагодарить всех исследователей, которые задумали и провели эксперименты, описанные в книге (и других, которые не упомянуты в книге, но тоже повлияли на мои взгляды). Я считаю, что их эксперименты интересны и полезны. Мне кажется, что вместе взятые они приближают нас к разработке еще большей теории сознания. Будущие поколения социальных психологов могут оглядываться на наше время как на период, когда этот предмет стал по-настоящему интересным.

Я также говорю спасибо своей семье и друзьям Клэр Девлин и Питеру Смиту за чтение ранних вариантов моей рукописи.

Мой агент Джеймс Уиллс поддерживал меня и мою книгу, пока я переписывал ее части. Мой редактор Марк Бут внес свои изменения, существенно улучшившие книгу.

Поддержка моей жены Фионы позволила написать мне эту книгу. Еще до нашей женитьбы она знала, что я планировал уйти с работы, как только смогу накопить достаточно средств, чтобы начать работу над книгой. Она до сих пор со мной, и, хотя я часто чувствую вину за то, что уделял книге больше внимания, чем ей, я благодарен ей за то, что она вдохновила меня сделать это.

Мои коллеги в Barclays Capital{41} в свое время помогли мне пройти период адаптации на работе гораздо быстрее, чем я ожидал, и сделали мою жизнь интереснее. Если бы банковское дело оправдало мои ожидания, было бы легче покинуть эту сферу. Но оказалось, что и то и другое было не так. Адам Мозес – один из моих лучших учителей. После общения с ним я стал другим человеком.

Некоторые люди родятся под счастливой звездой: у них есть здоровье, красота или талант. Мне повезло иметь замечательных учителей и понять это. Они были еще в школе. И двух из них мне хотелось бы вспомнить особо. Советы Стюарта Кларка, данные еще десять лет назад, подтолкнули меня к написанию этой книги. Мой учитель географии, имя которого я не называю (он еще продолжает преподавать) честно сказал мне, что программа по географии – практически напрасная трата моего времени. Он посоветовал мне сосредоточиться на важных предметах, которые мне интересны, и даже рекомендовал книги, которые я должен прочитать, вместо того чтобы с неохотой делать скучные домашние задания.

Всю свою жизнь придерживаюсь этого избирательного подхода в своих занятиях. И приношу свои извинения тем учителям, которые терпеливо относились к моему отсутствию на лекциях, когда я был студентом. Время для учебы – это самое ценное, что дано нам в жизни. И мы не должны терять его зря. Обучение вещам, которые не так интересны, не так полезны, как вещи, которые нам нужны, – напрасная трата такого дара.

Доктор Блелош и доктор Криванек, возможно, даже не знают, как я благодарен им за все, что они дали мне. А доктор Тараскин и профессор Эллиотт, надеюсь, знают.

Литература

1. H. Aarts, R. Custers, H. Marien. Preparing and motivating behavior outside of awareness. Science, 319 (5870):1639–1639, 2008.

2. J. M. Ackerman, c. C. Nocera, and J. A. Bargh. Incidental haptic sensations influence social judgments and decisions. Science, 328:1712–1714, 2010.

3. S. Aglioti, J. F. X. Desouza, and M. A. Goodale. Size-contrast illusions deceive the eye but not the hand. Current Biology, 5(6):679–685, 1995.

4. M. D. Alicke. Culpable causation. Journal of Personality and Social Psychology, 63(3): 368–378, 1992.

5. A. Alsius, J. Navarra, R. Campbell, and S. Soto-faraco. Audiovisual integration of speech falters under high attention demands. Current Biology, 15(9):839–843, 2005.

6. M. L. ANDERSON. Neural reuse: A fundamental organizational principle of the brain. Behavioral and Brain Sciences, 33(4):245–313, 2010.

7. J. Antonakis and O. Dalgas. Predicting elections: Child’s play. Science, 323:1183, 2009.

8. S. E. Asch. Opinions and social pressure. Scientific American, 193(5):31–35, 1955.

9. B. J. Baars. The conscious access hypothesis: Origins and recent evidence. Trends in Cognitive Sciences, 6(1):47–52, 2002.

10. G. J. Badger, W. K. Bickel, L. A. Giordano, E. A. Jacobs, G. Loewenstein, and L. Marsch. Altered states: The impact of immediate craving on the valuation of current and future opioids. Journal of Health Economics, 26(5):865–876, 2007.

11. J. N. Bailenson and N. Yee. Digital chameleons. Psychological Science, 16:814–819, 2005.

12. J. A. Bargh, M. Chen, and L. Burrows. Automaticity of social behavior: Direct effects of trait construct and stereotype activation on action. Journal of Personality and Social Psychology, 71(2):230–244, 1996.

13. S. Baron-Cohen. Mindblindness: An essay on autism and theory of mind. MIT Press, 1997.

14. S. Baron-Cohen, A. M. Leslie, and U. Frith. Does the autistic child have a ‘theory of mind’? Cognition, 21(1):37–46, 1985.

15. J. L. Barrett and A. H. Johnson. The role of control in attributing intentional agency to inanimate objects. Journal of Cognition and Culture, 3(3):208–217, 2003.

16. R. F. Baumeister, M. Gailliot, C. N. Dewall, and M. Oaten. Self-regulation and personality: How interventions increase regulatory success, and how depletion moderates the effects of traits on behavior. Journal of Personality, 74:1773–1801, 2006.

17. R. F. Baumeister and E. J. Masicampo. Conscious thought is for facilitating social and cultural interactions: How mental simulations serve the animal-culture interface. Psychological Review, 117(3):945–971, 2010.

18. R. F. Baumeister, E. J. Masicampo, and K. D. Vohs. Do conscious thoughts cause behavior? Annual Review of Psychology, 62:331–361, 2011.

19. R. F. Baumeister, B. J. Schmeichel, C. N. Dewall, and K. D. Vohs. Is the conscious self a help, a hindrance, or an irrelevance to the creative process? Advances in Psychology Research, 53:137–152, 2006.

20. R. F. Baumeister, J. M. Twenge, and C. K. Nuss. Effects of social exclusion on cognitive processes: Anticipated aloneness reduces intelligent thought. Journal of Personality and Social Psychology, 83:817–827, 2002.

21. R. F. Baumeister, K. D. Vohs, and D. M. Tice. The strength model of self-control. Current Directions in Psychological Science, 16:351–355, 2007.

22. D. J. Bem. Self-perception: An alternative interpretation of cognitive dissonance phenomena. Psychological Review, 74(3):183–200, 1967.

23. R. J. R. Blair. Responsiveness to distress cues in the child with psychopathic tendencies. Personality and Individual Differences, 27(1):135–145, 1999.

24. R. J. R. Blair. The amygdala and ventromedial prefrontal cortex in morality and psychopathy. Trends in Cognitive Sciences, 11(9):387–392, 2007.

25. L. B. Bräcker, K. P. Siju, N. Varela, Y. Aso, M. Zhang, I. Hein, M. L. Vasconcelos, and I. C. Grunwald Kadow. Essential role of the mushroom body in context-dependent CO2 avoidance in Drosophila. Current Biology, 23(13):1228–1234, 2013.

26. J. P. Brasil-Neto, A. Pascual-Leone, J. Valls-Solé, L. G. Cohen, and M. Hallett. Focal transcranial magnetic stimulation and response bias in a forced-choice task. Journal of Neurology, Neurosurgery & Psychiatry, 55(10):964–966, 1992.

27. K. A. Braun, R. Ellis, and E. F. Loftus. Make my memory: How advertising can change our memories of the past. Psychology & Marketing, 19(1):1–23, 2002.

28. C. A. Brown, B. Seymour, Y. Boyle, W. El-Deredy, and A. K. P. Jones. Modulation of pain ratings by expectation and uncertainty: Behavioral characteristics and anticipatory neural correlates. Pain, 135(3):240–250, 2008.

29. J. M. Burger. The foot-in-the-door compliance procedure: A multiple-process analysis and review. Personality and Social Psychology Review, 3(4):303–325, 1999.

30. J. T. Cacioppo, L. C. Hawkley, and G. G. Bernston. The anatomy of loneliness. Current Directions in Psychological Science, 12:71–74, 2003.

31. P. Carruthers. How we know our own minds: The relationship between mindreading and metacognition. Behavioral and Brain Sciences, 32(2):121–182, 2009.

32. H. A. Chapman, D. A. Kim, J. M. Susskind, and A. K. Anderson. In bad taste: Evidence for the oral origins of moral disgust. Science, 323:1222–1226, 2009.

33. T. L. Chartrand and J. A. Bargh. The chameleon effect: The perception-behavior link and social interaction. Journal of Personality and Social Psychology, 76:893–910, 1999.

34. T. L. Chartrand, J. Huber, B. Shiv, and R. J. Tanner. Non-conscious goals and consumer choice. Journal of Consumer Research, 35(2):189–201, 2008.

35. T. L. Chartrand, S. Pinckert, and J. M. Burger. When manipulation backfires: The effects of time delay and requester on the foot-in-the-door technique. Journal of Applied Social Psychology, 29(1):211–221, 1999.

36. M. Chen and J. A. Bargh. Nonconscious behavioral confirmation processes: The self-fulfilling consequences of automatic stereotype activation. Journal of Experimental Social Psychology, 33(5):541–560, 1997.

37. J. J. Christensen-Szalanski. Discount functions and the measurement of patients’ values: Women’s decisions during child-birth. Medical Decision Making, 4(1):47–58, 1984.

38. R. B. Cialdini. Crafting normative messages to protect the environment. Current Directions in Psychological Science, 12(4):105–109, 2003.

39. R. B. Cialdini, L. J. Demaine, B. J. Sagarin, D. W. Barrett, K. Rhoads, and P. L. Winter. Managing social norms for persuasive impact. Social Influence, 1(1):3–15, 2006.

40. R. B. Cialdini and N. J. Goldstein. Social influence: Compliance and conformity. Annual Review of Psychology, 55:591–621, 2004.

41. S. A. Clancy, R. J. Mcnally, D. L. Schacter, M. F. Lenzenweger, and R. K. Pitman. Memory distortion in people reporting abduction by aliens. Journal of Abnormal Psychology, 111(3):455–461, 2002.

42. J. J. Clarkson, E. R. Hirt, L. Jia, and M. B. Alexander. When perception is more than reality: The effects of perceived versus actual resource depletion on self-regulatory behavior. Journal of Personality and Social Psychology, 98(1):29–46, 2010.

43. M. K. Colvin and M. S. Gazzaniga. Split-brain cases. In M. S. Velmans and S. Schneider, editors, The Blackwell Companion to Consciousness, pages 181–193. Blackwell Publishing, 2006.

44. J. Correll, B. Park, C. M. Judd, and B. Wittenbrink. The police officer’s dilemma: Using ethnicity to disambiguate potentially threatening individuals. Journal of Personality and Social Psychology, 83(6):1314, 2002.

45. R. Custers and H. Aarts. The unconscious will: How the pursuit of goals operates outside of conscious awareness. Science, 329(5987):47–50, 2010.

46. J. M. Darley and P. H. Gross. A hypothesis-confirming bias in labeling effects. Journal of Personality and Social Psychology, 44(1):20–33, 1983.

47. J. M. R. Delgado. Physical Control of the Mind: Toward a Psychocivilized Society. Harper and Row, 1969.

48. C. N. Dewall, R. F. Baumeister, and E. J. Masicampo. Evidence that logical reasoning depends on conscious processing. Consciousness and Cognition, 17(3):628–645, 2008.

49. A. Dijksterhuis. Automaticity and the unconscious. In S. T. Fiske, D. T. Gilbert, and G. Lindzey, editors, Handbook of Social Psychology, pages 228–267, 2010.

50. A. Dijksterhuis, M. W. Bos, L. F. Nordgren, and R. B. Van Baaren. On making the right choice: The deliberation-without-attention effect. Science, 311(5763):1005–1007, 2006.

51. J. Doyon and H. Benali. Reorganization and plasticity in the adult brain during learning of motor skills. Current Opinion in Neurobiology, 15(2):161–167, 2005.

52. R. I. M. Dunbar. The social brain hypothesis. Evolutionary Anthropology, 6:178–190, 1998.

53. R. I. M. Dunbar and S. Shultz. Evolution in the social brain. Science, 317(5843):1344–1347, 2007.

54. D. G. Dutton and A. P. Aron. Some evidence for heightened sexual attraction under conditions of high anxiety. Journal of Personality and Social Psychology, 30:510–517, 1974.

55. A. J. Elliot, D. Niesta Kayer, T. Greitemeyer, S. Lichtenfeld, R. H. Gramzow, M. A. Maier, and H. Liu. Red, rank, and romance in women viewing men. Journal of Experimental Psychology: General, 139:399–417, 2010.

56. A. J. Elliot and D. Niesta. Romantic red: Red enhances men’s attraction to women. Journal of Personality and Social Psychology, 95:1150–1164, 2008.

57. N. Epley, A. Waytz, and J. T. Cacioppo. On seeing human: A three-factor theory of anthropomorphism. Psychological Review, 114(4):864–886, 2007.

58. M. H. Erdelyi. A new look at the new look: Perceptual defense and vigilance. Psychological Review, 81(1):1–25, 1974.

59. X. Fang, S. Singh, and R. Ahluwalia. An examination of different explanations for the mere exposure effect. Journal of Consumer Research, 34(1):97–103, 2007.

60. R. H. Fazio, J. R. Jackson, B. C. Dunton, and C. J. Williams. Variability in automatic activation as an unobtrusive measure of racial attitudes: A bona fide pipeline? Journal of Personality and Social Psychology, 69(6):1013–1027, 1995.

61. R. Ferraro, J. R. Bettman, and T. L. Chartrand. The power of strangers: The effect of incidental consumer brand encounters on brand choice. Journal of Consumer Research, 35(5):729–741, 2009.

62. L. Festinger. A Theory of Cognitive Dissonance, 2. Stanford University Press, 1962.

63. L. Festinger and J. M. Carlsmith. Cognitive consequences of forced compliance. The Journal of Abnormal and Social Psychology, 58(2):203–210, 1959.

64. L. Festinger, H. W. Riecken, and S. Schachter. When Prophecy Fails. University of Minnesota Press, 1956.

65. A. Floyer-Lea and P. M. Matthews. Changing brain networks for visuomotor control with increased movement automaticity. Journal of Neurophysiology, 92(4):2405–2412, 2004.

66. P. Fourneret and M. Jeannerod. Limited conscious monitoring of motor performance in normal subjects. Neuropsychologia, 36(11):1133–1140, 1998.

67. J. L. Freedman and S. C. Fraser. Compliance without pressure: The foot-in-the-door technique. Journal of Personality and Social Psychology, 4(2):195, 1966.

68. U. Frith and F. Happé. Theory of mind and self-consciousness: What is it like to be autistic? Mind and Language, 14(1):82–89, 1999.

69. M. T. Gailliot and R. F. Baumeister. The physiology of willpower. Personality and Social Psychology Review, 11(4):303–327, 2007.

70. M. T. Gailliot and R. F. Baumeister. Self-regulation and sexual restraint: Dispositionally and temporarily poor self-regulatory abilities contribute to failures at restraining sexual behavior. Personality and Social Psychology Bulletin, 33(2):173–186, 2007.

71. M. T. Gailliot, R. F. Baumeister, C. N. Dewall, J. K. Maner, E. A. Plant, D. M. Tice, L. E. Brewer, and B. J. Schmeichel. Self-control relies on glucose as a limited energy source: Willpower is more than a metaphor. Journal of Personality and Social Psychology, 92:325–336, 2007.

72. M. T. Gailliot, B. M. Peruche, E. A. Plant, and R. F. Baumeister. Stereotypes and prejudice in the blood: Sucrose drinks reduce prejudice and stereotyping. Journal of Experimental Social Psychology, 45(1):288–290, 2009.

73. M. S. Gazzaniga. Cerebral specialization and interhemispheric communication: Does the corpus callosum enable the human condition? Brain, 123(7):1293–1326, 2000.

74. N. J. Goldstein, R. B. Cialdini, and V. Griskevicius. A room with a viewpoint: Using social norms to motivate environmental conservation in hotels. Journal of Consumer Research, 35(3):472–482, 2008.

75. J. D. Greene, L. E. Nystrom, A. D. Engell, J. M. Darley, and J. D. Cohen. The neural bases of cognitive conflict and control in moral judgment. Neuron, 44(2):389–400, 2004.

76. J. D. Greene, R. B. Sommerville, L. E. Nystrom, J. M. Darley, and J. D. Cohen. An fMRI investigation of emotional engagement in moral judgment. Science, 293:2105–2108, 2001.

77. A. G. Greenwald, D. E. McGhee, and J. L. K. Schwartz. Measuring individual differences in implicit cognition: The implicit association test. Journal of Personality and Social Psychology, 74(6):1464–1480, 1998.

78. D. M. Gromet and E. Pronin. What were you worried about? Actors’ concerns about revealing fears and insecurities relative to observers’ reactions. Self and Identity, 8(4):342–364, 2009.

79. N. Guéguen. Mimicry and seduction: An evaluation in a courtship context. Social Influence, 4:249–255, 2009.

80. C. L. Hafer and L. Bégue. Experimental research on just-world theory: Problems, developments, and future challenges. Psychological Bulletin, 131:128–167, 2005.

81. A. M. Haffenden, K. C. Schiff, and M. A. Goodale. The dissociation between perception and action in the Ebbinghaus illusion: Nonillusory effects of pictorial cues on grasp. Current Biology, 11(3):177–181, 2001.

82. J. Haidt and S. Kesebir. Morality. In S. T. Fiske, D. T. Gilbert, and G. Lindzey, editors, Handbook of Social Psychology, pages 797–832, 2010.

83. W. T. Harbaugh, U. Mayr, and D. R. Burghart. Neural responses to taxation and voluntary giving reveal motives for charitable donations. Science, 316:1622–1625, 2007.

84. R. D. Hare, S. D. Hart, and T. J. Harpur. Psychopathy and the DSM – IV criteria for antisocial personality disorder. Journal of Abnormal Psychology, 100(3):391–398, 1991.

85. A. A. Harrison. Mere exposure. Advances in Experimental Social Psychology, 10:39–83, 1977.

86. L. C. Hawkley and J. T. Cacioppo. Loneliness and pathways to disease. Brain, Behavior, and Immunity, 17: S98–S105, 2002.

87. M. Höfle, M. Hauck, A. K. Engel, and D. Senkowski. Viewing a needle pricking a hand that you perceive as yours enhances unpleasantness of pain. Pain, 153(5):1074–1081, 2012.

88. D. Hume. Enquiries concerning Human Understanding and concerning the Principles of Morals. Oxford University Press, 1777.

89. N. Humphrey. The Inner Eye. Faber, 1986.

90. N. Humphrey. Soul Dust. Princeton University Press, 2011.

91. M. Inzlicht and B. J. Schmeichel. What is ego depletion? Toward a mechanistic revision of the resource model of self-control. Perspectives on Psychological Science, 7(5):450–463, 2012.

92. M. Jeannerod. Consciousness of action as an embodied consciousness. In S. Pockett, W. P. Banks, and S. Gallagher, editors, Does Consciousness Cause Behavior, pages 25–38. MIT Press, 2006.

93. V. Job, C. S. Dweck, and G. M. Walton. Ego depletion – is it all in your head? Implicit theories about willpower affect self-regulation. Psychological Science, 21(11):1686–1693, 2010.

94. P. Johansson, L. Hall, S. Sikstrom, and A. Olsson. Failure to detect mismatches between intention and outcome in a simple decision task. Science, 310:116–119, 2005.

95. R. Kaufman. Inside Scientology. The Olympia Press, 1972.

96. J. Knobe. Intentional action and side effects in ordinary language. Analysis, 63(279):190–194, 2003.

97. M. Koenigs, L. Young, R. Adolphs, D. Tranel, F. Cushman, M. Hauser, and A. Damasio. Damage to the prefrontal cortex increases utilitarian moral judgements. Nature, 446(7138):908–911, 2007.

98. T. Kogut and I. Ritov. The ‘identified victim’ effect: An identified group, or just a single individual? Journal of Behavioral Decision Making, 18(3):157–167, 2005.

99. M. Kosfeld, M. Heinrichs, P. J. Zak, U. Fischbacher, and E. Fehr. Oxytocin increases trust in humans. Nature, 435(7042):673–676, 2005.

100. A. W. Kruglanski, S. Alon, and T. Lewis. Retrospective misattribution and task enjoyment. Journal of Experimental Social Psychology, 8(6):493–501, 1972.

101. W. R. Kunst-Wilson and R. B. Zajonc. Affective discrimination of stimuli that cannot be recognized. Science, 207:557–558, 1980.

102. J. L. Lakin, V. E. Jefferis, C. M. Cheng, and T. L. Chartrand. The chameleon effect as social glue: Evidence for the evolutionary significance of nonconscious mimicry. Journal of Non-Verbal Behavior, 27(3):145–162, 2003.

103. G. Lakoff and M. Johnson. Metaphors We Live By. University of Chicago Press, 1981.

104. M. J. Lerner. Observer’s evaluation of a victim: Justice, guilt, and veridical perception. Journal of Personality and Social Psychology, 20:127–135, 1971.

105. M. J. Lerner and C. H. Simmons. Observer’s reaction to the ‘innocent victim’: Compassion or rejection? Journal of Personality and Social Psychology, 4(2):203–210, 1966.

106. P. Lewicki, T. Hill, and E. Bizot. Acquisition of procedural knowledge about a pattern of stimuli that cannot be articulated. Cognitive Psychology, 20(1):24–37, 1988.

107. B. Libet. Unconscious cerebral initiative and the role of conscious will in voluntary action. 8:529–566, 1985.

108. E. F. Loftus and J. C. Palmer. Reconstruction of automobile destruction: An example of the interaction between language and memory. Journal of Verbal Learning and Verbal Behavior, 13(5):585–589, 1974.

109. E. F. Loftus and J. E. Pickrell. The formation of false memories. Psychiatric Annals, 25(12):720–725, 1995.

110. G. D. Logan and M. J. C. Crump. Cognitive illusions of authorship reveal hierarchical error detection in skilled typists. Science, 330(6004):683–686, 2010.

111. C. G. Lord, L. Ross, and M. R. Lepper. Biased assimilation and attitude polarization: The effects of prior theories on subsequently considered evidence. Journal of Personality and Social Psychology, 37:2098–2109, 1979.

112. N. R. F. Maier. Reasoning in humans. ii. The solution of a problem and its appearance in consciousness. Journal of Comparative Psychology, 12(2):181, 1931.

113. M. McCloskey and M. Zaragoza. Misleading postevent information and memory for events: Arguments and evidence against memory impairment hypotheses. Journal of Experimental Psychology: General, 114(1):1–16, 1985.

114. E. McGinnies. Emotionality and perceptual defense. Psychological Review, 56(5):244–251, 1949.

115. H. McGurk and J. MacDonald. Hearing lips and seeing voices. Nature, 1976.

116. N. L. Mead, R. F. Baumeister, F. Gino, M. E. Schweitzer, and D. Ariely. Too tired to tell the truth: Self-control resource depletion and dishonesty. Journal of Experimental Social Psychology, 45(3):594–597, 2009.

117. B. E. Meyerowitz, J. G. Williams, and J. Gessner. Perceptions of controllability and attitudes toward cancer and cancer patients. Journal of Applied Social Psychology, 17:471–492, 1987.

118. D. C. Molden, C. M. Hui, A. A. Scholer, B. P. Meier, E. E. Noreen, P. R. Dagostino, and V. Martin. Motivational versus metabolic effects of carbohydrates on self-control. Psychological Science, 23(10):1137–1144, 2012.

119. N. Moray. Attention in dichotic listening: Affective cues and the influence of instructions. Quarterly Journal of Experimental Psychology, 11(1):56–60, 1959.

120. E. Morsella. The function of phenomenal states: Supramodular interaction theory. Psychological Review, 112(4):1000–1021, 2005.

121. E. Morsella and J. A. Bargh. Unconscious action tendencies: Sources of ‘un-integrated’ action. In Decety and Cacioppo, editors, Handbook of Social Neuroscience, 2011.

122. E. Morsella, S. C. Krieger, and Jj. A. Bargh. The primary function of consciousness: Why skeletal muscles are voluntary muscles. In E. Morsella, J. A. Bargh, and P. M. Gollwitzer, editors, Oxford Handbook of Human Action, pages 625–634, 2009.

123. M. Muraven and R. F. Baumeister. Self-regulation and depletion of limited resources: Does self-control resemble a muscle? Psychological Bulletin, 126(2):247–259, 2000.

124. M. Muraven, D. M. Tice, and R. F. Baumeister. Self-control as a limited resource: Regulatory depletion patterns. Journal of Personality and Social Psychology, 74:774–789, 1998.

125. R. E. Nisbett and T. D. Wilson. Telling more than we can know: Verbal reports on mental processes. Psychological Review, 84(3):231–259, 1977.

126. B. A. Nosek, A. G. Greenwald, and M. R. Banaji. The implicit association test at age 7: A methodological and conceptual review. In J. A. Bargh, editor, Social Psychology and the Unconscious: The Automaticity of Higher Mental Processes, pages 265–292, 2007.

127. M. Oaten and K. Cheng. Longitudinal gains in self-regulation from regular physical exercise. British Journal of Health Psychology, 11(4):717–733, 2006.

128. B. K. Payne. Prejudice and perception: The role of automatic and controlled processes in misperceiving a weapon. Journal of Personality and Social Psychology, 81(2):181, 2001.

129. R. M. Perloff. The Dynamics of Persuasion. Lawrence Erlbaum Associates, 2003.

130. J. Perner, U. Frith, A. M. Leslie, and S. R. Leekam. Exploration of the autistic child’s theory of mind: Knowledge, belief, and communication. Child Development, pages 689–700, 1989.

131. M. Pessiglione, L. Schmidt, B. Draganski, R. Kalisch, H. Lau, R. J. Dolan, and C. D. Frith. How the brain translates money into force: A neuroimaging study of subliminal motivation. Science, 316(5826):904–906, 2007.

132. W. Phillips, S. Baron-Cohen, and M. Rutter. Understanding intention in normal development and in autism. British Journal of Developmental Psychology, 16(3):337–348, 1998.

133. D. A. Pizarro, C. Laney, E. K. Morris, and E. F. Loftus. Ripple effects in memory: Judgments of moral blame can distort memory for events. Memory & Cognition, 34(3):550–555, 2006.

134. A. R. Pratkanis. The Science of Social Influence. Psychology Press, 2007.

135. E. Pronin, C. Y. Olivola, and K. A. Kennedy. Doing unto future selves as you would do unto others: Psychological distance and decision making. Personality and Social Psychology Bulletin, 34(2):224–236, 2008.

136. D. Read and B. Van Leeuwen. Predicting hunger: The effects of appetite and delay on choice. Organizational Behavior and Human Decision Processes, 76(2):189–205, 1998.

137. A. S. Reber. Implicit learning of artificial grammars. Journal of Verbal Learning and Verbal Behavior, 6(6):855–863, 1967.

138. A. S. Reber. Implicit learning and tacit knowledge. Journal of Experimental Psychology: General, 118(3):219–235, 1989.

139. P. Rozin, J. Haidt, and K. Fincher. From oral to moral. Science, 323:1179–1180, 2009.

140. K. Sekiyama and Y. Tohkura. McGurk effect in non-English listeners: Few visual effects for Japanese subjects hearing Japanese syllables of high auditory intelligibility. The Journal of the Acoustical Society of America, 90:1797–1805, 1991.

141. L. Shams, Y. Kamitani, and S. Shimojo. What you see is what you hear. Nature, 408:788, 2000.

142. L. Shams, Y. Kamitani, and S. Shimojo. Visual illusion induced by sound. Cognitive Brain Research, 14(1):147–152, 2002.

143. Y. Shoda, W. Mischel, and P. K. Peake. Predicting adolescent cognitive and self-regulatory competencies from preschool delay of gratification: Identifying diagnostic conditions. Developmental Psychology, 26(6):978–986, 1990.

144. T. Singer, B. Seymour, J. P. O’doherty, K. E. Stephan, R. J. Dolan, and C. D. Frith. Empathic neural responses are modulated by the perceived fairness of others. Nature, 439:466–469, 2006.

145. A. Slachevsky, B. Pillon, P. Fourneret, P. Pradat-Diehl, M. Jeannerod, and B. Dubois. Preserved adjustment but impaired awareness in a sensory-motor conflict following pre-frontal lesions. Journal of Cognitive Neuroscience, 13(3):332–340, 2001.

146. D. A. Small, G. Loewenstein, and P. Slovic. Sympathy and callousness: The impact of deliberative thought on donations to identifiable and statistical victims. Organizational Behavior and Human Decision Processes, 102(2):143–153, 2007.

147. A. P. Smith, R. Clark, and J. Gallagher. Breakfast cereal and caffeinated coffee: Effects on working memory, attention, mood, and cardiovascular function. Physiology & Behavior, 67(1):9–17, 1999.

148. Victoria Southgate. Early manifestations of mindreading. In S. Baron-Cohen, H. Tager-Flusberg, and M. V. Lombardo, editors, Understanding Other Minds, pages 3–18. Oxford University Press, 2013.

149. S. Stepper and F. Strack. Proprioceptive determinants of emotional and nonemotional feelings. Journal of Personality and Social Psychology, 64:211–220, 1993.

150. T. F. Stillman, D. M. Tice, F. D. Fincham, and N. M. Lambert. The psychological presence of family improves self-control. Journal of Social and Clinical Psychology, 28(4):498–529, 2009.

151. J. P. Tangney, R. F. Baumeister, and A. L. Boone. High self-control predicts good adjustment, less pathology, better grades, and interpersonal success. Journal of Personality, 72(2):271–324, 2004.

152. A. Todorov, A. N. Mandisodza, A. Goren, and C. C. Hall. Inferences of competence from faces predict election out-comes. Science, 308(5728):1623–1626, 2005.

153. J. M. Twenge, R. F. Baumeister, C. Nathan Dewall, N. Ciarocco, and J. Michael Bartels. Social exclusion decreases prosocial behavior. Journal of Personality and Social Psychology, 92:56–66, 2007.

154. J. M. Twenge, R. F. Baumeister, D. M. Tice, and T. S. Stucke. If you can’t join them, beat them: Effects of social exclusion on aggressive behavior. Journal of Personality and Social Psychology, 81:1058–1069, 2001.

155. J. M. Twenge, L. Zhang, and C. Im. It’s beyond my control: A cross-temporal meta-analysis of increasing externality in locus of control, 1960–2002. Personality and Social Psychology Review, 8(3):308–319, 2004.

156. E. L. Uhlmann, D. A. Pizarro, D. Tannenbaum, and P. H. Ditto. The motivated use of moral principles. Judgment and Decision Making, 4(6):476–491, 2009.

157. R. B. Van Baaren, R. W. Holland, B. Steenaert, and A. Van Knippenberg. Mimicry for money: Behavioral consequences of imitation. Journal of Experimental Social Psychology, 39:393–398, 2003.

158. L. Van Boven, G. Loewenstein, and D. Dunning. The illusion of courage in social predictions: Underestimating the impact of fear of embarrassment on other people. Organizational Behavior and Human Decision Processes, 96(2):130–141, 2005.

159. L. Van Boven, G. Loewenstein, E. Welch, and D. Dunning. The illusion of courage in self-predictions: Mispredicting one’s own behavior in embarrassing situations. Journal of Behavioral Decision Making, 25(1):1–12, 2012.

160. M. Velmans and S. Schneider. The Blackwell Companion to Consciousness. Blackwell, 2007.

161. M. Virkunnen, J. De Jong, J. Bartko and F. K. Goodwin and M. Linnoila. Relationship of psychobiological variables to recidivism in violent offenders and impulsive fire setters: a follow-up study. Archives of General Psychiatry, 46(7):600, 1989.

162. K. D. Vohs, R. F. Baumeister, B. J. Schmeichel, J. M. Twenge, N. M. Nelson, and D. M. Tice. Making choices impairs subsequent self-control: A limited-resource account of decision-making, self-regulation, and active initiative. Journal of Personality and Social Psychology, 94(5):883–898, 2008.

163. K. D. Vohs and J. W. Schooler. The value of believing in free will: Encouraging a belief in determinism increases cheating. Psychological Science, 19(1):49–54, 2008.

164. K. A. Wade, M. Garry, J. D. Read, and D. S. Lindsay. A picture is worth a thousand lies: Using false photographs to create false childhood memories. Psychonomic Bulletin & Review, 9(3):597–603, 2002.

165. D. M. Wegner. The Illusion of Conscious Will. MIT Press, 2002.

166. L. Weiskrantz. Blindsight. Oxford University Press, 2009.

167. G. L. Wells and R. E. Petty. The effects of overhead movements on persuasion: Compatibility and incompatibility of responses. Basic and Applied Social Psychology, 1(3):219–230, 1980.

168. R. West. Glucose for smoking cessation. CNS Drugs, 15(4):261–265, 2001.

169. J. Whitham and A. Mathis. Effects of hunger and predation risk on foraging behavior of graybelly salamanders, Eurycea Multiplicata. Journal of Chemical Ecology, 26(7):1659–1665, 2000.

170. L. E. Williams and J. A. Bargh. Experiencing physical warmth promotes interpersonal warmth. Science, 322:606–607, 2008.

171. D. Williams. Theory of own mind in autism: Evidence of a specific deficit in self-awareness? Autism, 14(5):474–494, 2010.

172. T. D. Wilson, D. J. Lisle, J. W. Schooler, S. D. Hodges, K. J. Klaaren, and S. J. Lafleur. Introspecting about reasons can reduce post-choice satisfaction. Personality and Social Psychology Bulletin, 19:331–339, 1993.

173. J. C. Wu, J. C. Gillin, M. S. Buchsbaum, and T. Hershey. The effect of sleep deprivation on cerebral glucose metabolic rate in normal humans assessed with positron emission tomography. Sleep: Journal of Sleep Research & Sleep Medicine, 14(2):155–162, 1991.

174. R. B. Zajonc. Attitudinal effects of mere exposure. Journal of Personality and Social Psychology, 9(2):1–27, 1968.

175. R. Ziegler and M. Diehl. Is politician A or politician B more persuasive? European Journal of Social Psychology, 33:623–627, 2003.

176. C. Zhong and G. J. Leonardelli. Cold and lonely: Does social exclusion literally feel cold? Psychological Science, 19:838–842, 2008.

177. C. Zhong and K. Liljenquist. Washing away your sins: Threatened morality and physical cleansing. Science, 313:1451–1452, 2006.

Сноски

1

Некоторые контрольные условия могут показаться слегка надуманными. Это еще один признак того, что самонаблюдения недостаточно для того, чтобы понимать, на что влияют наши мысли и поступки. Мы видим, как чашка горячего кофе может менять восприятие людей. Язык вызывает эффект Макгурка. Люди способны влюбляться, даже проходя по страшному мосту. Если судить о собственном сознании по внешним реакциям, можно ли утверждать, что одежда способна менять нашу личность?

Прочитав эту книгу, вы больше не сможете участвовать в опытах и экспериментах: ведь теперь вы не сомневаетесь, что, если вы случайно опрокинете стаканчик с карандашами, кто-то рядом обязательно посчитает, сколько карандашей вы поднимете. Есть подозрение, что во многих экспериментах испытуемые – студенты младших курсов психологических факультетов, которых убеждают (или принуждают) становиться добровольцами в обмен на зачет по профильному предмету. Такие испытуемые разгадывают трюки, которые с ними проделывают социальные психологи. Иногда они вовсе не заинтересованы в определенной области исследования, и можно только удивляться, почему они проводят годы, участвуя в опытах.

2

[33]. См. также [102]. Здесь и далее в квадратных скобках даны ссылки на список литературы.

3

[79].

4

[157].

5

[11].

6

Интересно написано об этом в книге Джорджа Лакоффа и Марка Джонсона [103].

7

[176].

8

[170].

9

[2].

10

Связь между красным цветом и романтическими отношениями влияет как на женскую привлекательность для мужчин [56], так и на мужскую привлекательность для женщин [55].

11

[30], [86].

12

[153], [20], [154].

13

Эти результаты нельзя объяснить только тем, что одиноких студентов огорчили полученная обратная связь или даже раздраженность на экспериментаторов за их недоброе отношение к ним, потому что исследователи включили третье условие, при котором результаты ясно показывали, что студенты были невежливы и с большой вероятностью в будущем должны были переживать тяжелые происшествия. Эти студенты были расстроены из-за таких прогнозов, но тем не менее оставались вежливыми и предупредительными.

Убежденность в том, что ты отвергнут или будешь отвергнут в будущем, похожа на самосбывающееся пророчество, что приводит к ухудшению поведения, а это, в свою очередь, вызывает еще большее отторжение другими и вероятность умереть в одиночестве. В этом неприятном замкнутом круге я вижу только одно преимущество: у вас остается больше времени для себя, для чтения и обдумывания таких парадоксов, как, например, этот. К сожалению, ваши размышления могут оказаться не очень содержательными.

Студенты проходили личностный тест, и экспериментаторы сообщали им ложные прогнозы об их будущем. Затем студенты проходили тесты на мышление. Те, кому сообщали, что к старости они останутся в одиночестве, показывали существенно худшие результаты, чем те, кому говорили, что они будут счастливы в браке.

14

[99].

15

[7]. См. также [152].

16

[108].

17

[113].

18

[109], [164], [27].

19

О спорах и экспериментах по вживлению ложных воспоминаний людям, которые верили, что были похищены инопланетянами, см. в [41].

20

[174].

21

См. ранние обзоры [85]. Эксперимент с восьмиугольником был опубликован после этого обзора и описан в [101].

22

[39], [134]. В другом эксперименте [38] результаты были такими же. Люди больше склонны мусорить, когда место уже замусорено (неосведомленным участникам давали шанс насорить, прикрепив к ветровому стеклу рекламную листовку). Этот эффект проявляется сильнее, когда кого-то застают за этим занятием.

В ходе еще одного эксперимента [74] профессор Чалдини и его коллеги на вешалке для полотенец написали призыв к гостям отеля использовать полотенца повторно. Одна из вывесок просто призывала беречь окружающую среду, не меняя полотенца каждый день. Другая содержала просьбу последовать примеру предыдущих постояльцев отеля и способствовать сохранению окружающей среды, сообщив им, что 75 % постояльцев использовали полотенца повторно. И снова наиболее эффективным был призыв, в котором говорилось о действиях других людей. В этом случае послание было действенным и на четверть повысило количество случаев повторного использования.

Известно: сообщая людям о том, что делают другие, вы повышаете вероятность похожего поведения. Бывает, тем не менее, что, рассказывая о поведении других и действуя из благих побуждений, мы добиваемся противоположного эффекта. Когда я учился в университете, группа, выступающая против абортов, распространяла листовки, в которых студентам сообщалось, что каждая третья беременность заканчивается абортом. Это шокирующая статистика, но я сомневаюсь, что подобная информация была способна снизить количество абортов. Исследование предполагает, что более действенным был бы, например, такой призыв: «Большинство женщин сохраняют ребенка: мы можем помочь вам, как помогли многим другим».

23

[83].

24

[98].

25

[146].

26

Большинство крупных благотворительных обществ знают такой эффект, поэтому они обращаются к нашим эмоциям и стараются не забрасывать нас статистическими данными. Некоторые предлагают нам возможность оказать спонсорскую помощь бедной девочке, показывают нам ее фотографии, рассказывают, в какие игры она любит играть, распечатывают ее рисунки и только потом сообщают, что маленькая девочка голодает и хочет ходить в школу.

Даже благотворительные организации по защите животных используют такие приемы. В 2009 году RSPCA (Королевское общество по предотвращению жестокого обращения с животными (RSPCA, Royal Society for the Prevention of Cruelty to Animals).) получило более 100 миллионов долларов добровольных пожертвований и потратило более 20 миллионов долларов на маркетинг. В рекламных рассылках на конверте был изображен котенок, который спрашивал: «Ты слышишь мой крик о помощи?» А из самого письма мы узнавали, что Стиви было всего восемь недель, когда бессердечный хозяин выкинул его на улицу. «Он был холодный и голодный, со сломанной лапой, и его тоненький писк никто не мог услышать».

Если наш благотворительный выбор был бы обоснован, мы бы хотели получить больше информации о том, сколько стоит пристроить котенка, и сравнить сумму с количеством еды, которую мы можем за те же деньги отправить в Эфиопию. Некоторые организации пользуются этими цифрами в своих проспектах, и это похвально. Но любые попытки заменить эмоциональные призывы статистическими выкладками показывают непонимание человеческой природы. Я предпочитаю жертвовать в такие благотворительные организации, которые понимают людей.

27

[144].

28

Для этого и следующего разделов см. [75, 76, 82].

29

[75, 76].

30

[97].

31

[111].

32

[96]. См. также [4].

33

[133].

34

Существует много впечатляющих экспериментов по теории справедливого мира. Два ранних см. в [105, 104]. [80] – недавний обзор, включающий ссылки на последние примеры.

35

В своей философской повести «Кандид» Вольтер описал оптимиста Панглоса, больного сифилисом, потерявшего глаз и ухо и выжившего после землетрясения и цунами, который потом был повешен португальской инквизицией за еретические убеждения. На протяжении всего повествования Панглос утверждает, что живет в лучшем из миров, который сотворен для наилучшего конца.

На самом деле убеждения Панглоса были пародией на принципы, которые отстаивал Лейбниц, и они стали попыткой справиться с трудной этико-религиозной проблемой: если мир создан добрым богом, как в нем уживается зло?

36

[117].

37

[176].

38

[32, 139].

39

Интересную дискуссию о близких вопросах нейронного перепрофилирования см. в [6].

40

Фактически Леон Фестингер (Леон Фестингер (Leon Festinger, 1919–1989) – американский психолог. Специалист в области психологии мышления, социальной психологии, автор теории когнитивного диссонанса.) и его коллеги поступили еще лучше и «проникли» в культ миллениума [64]. Возможно, это было не настолько сомнительно, как создавать собственный культ, поскольку в худшем случае их могли осудить за неспособность предотвратить причинение вреда участникам, но не за нанесение вреда.

Одна из моих любимых книг – Inside Scientology [95], автор которой, Роберт Кауфман, присоединился к сайентологии еще на первых этапах ее развития. Книга читается как захватывающий детектив, но заинтересованные психологи могут использовать точечный метод в процессе чтения.

41

Например, [23, 24].

42

Психопаты классифицируются с помощью многопрофильного теста. Отбор производится по количеству баллов – набравшие высокие баллы определяются как психопаты, поэтому, вполне возможно, существует немало людей со склонностью к психопатии, не попавших в статистическую выборку, или нужно устанавливать границы, которые будут классифицировать большую или меньшую пропорцию популяции как психопатов. См. в [84].

43

[162].

44

[155].

45

[88].

46

Исследователи изобрели собственный язык и обучили ему добровольцев [137, 138]. Далее представлены выдержки из этого эксперимента. Если хотите поучаствовать в эксперименте, потратьте семь минут на то, чтобы запомнить следующие цепочки, а затем закройте их.

XMXRTVTM

VVTRTTVTM

VTTTTVM

XXRTTTVM

VTTTVTRVM

XXRVTM

XMMMMXM

XMXRTTTVM

XMMXRTVM

XXRTVTM

VTVTRVTM

XMMMXRTVM

VVTRVM XMMXM

Список может показаться бессмысленным, но в нем есть правила, допускающие последовательность цепочек. Здесь прослеживается определенная грамматика. Правила сложны, поэтому мне потребовалось бы семь минут, чтобы объяснить их вам. А для их запоминания вам понадобилось бы еще больше времени.

Я не показал вам эти правила, а выработать их самому, пользуясь предыдущим списком, который вы видели, непросто. Однако не исключено, что ваше подсознание извлекло некоторую информацию. Ниже вы увидите еще один список слов – как грамматически правильные, так и безграмотные. Поставьте галочку возле тех, которые вам кажутся правильными, и зачеркните неправильные.

Искусственные грамматические формы

1. XMXRVM

2. VTTTVM

3. XMVRXRM

4. VVTRXRRRM

5. XMTRRM

6. VVRXRRM

7. XMMMXRVM

8. XXRTTVTM

9. VTRRM

10. XMVTTRXM

11. VTTVTM

12. XMVRMVRXM

13. VVTRVTM

14. XMMXRVM

15. MXRTTVTM

16. VVTRTTVTM

17. XMVTRXRM

18. VTVTRTVM

19. XMMMXM

20. VTTTVTRVM

21. VTTRMTM

22. XMVRXM

23. VRMVTRXM

24. XXRTTVM

25. VVRMVRXM

26. XMVRXRRM

27. VTVTM

28. XMMXRTTVM

29. XMVRXRRRM

30. XMTRRRM

Насколько вы уверены, что справились с тестом? Знаете ли вы, что представляют собой эти правила? Большинство людей, которые проходят этот тест, не могут сформулировать ни одно из них. Но в среднем у них две трети правильных ответов. Ответы, а также обсуждение этой искусственной грамматики, приводятся ниже.

Наше подсознание учится очень быстро. Ни один преподаватель французского не смог объяснить мне грамматику за семь минут, но, даже не понимая, что именно мы должны выучить, мы можем уловить основы трудного чужого языка.

А поскольку мы не можем сказать, что именно мы выучили, у нас нет уверенности. Когда исследователи позволили добровольцам делать ставки на те «слова», которые они считали грамматически правильными, заключая пари на различные по величине суммы, это не принесло никакой пользы, кроме возможности определить победителя. Похоже, что это главная характеристика бессознательного знания. Когда отец снял стабилизатор с моего велосипеда, я был очень расстроен и не представлял, как держать равновесие, но тем не менее в итоге справился.

Искусственная грамматика определяется следующей диаграммой:

Чтобы создать «цепочку», используя диаграмму, начните слева и следуйте по стрелкам в направлении, которое они указывают. Когда вы проходите по стрелкам, записывайте букву, следующую за каждой из них. Например, начните со стрелки, отмеченной буквой «Х». Теперь следуйте наверх к букве «M». Эта стрелка ведет вас назад, туда, откуда вы начали, «М». Сейчас давайте пойдем по второй стрелке от «Х». Отсюда идем по стрелке «R», затем к «V» и, наконец, к «М», пока не дойдем до конца. Наша цепочка «XMMXRVM». Если мы пользовались этой диаграммой, значит, это слово грамматически верное.

Правильные цепочки находятся под номерами: 1, 2, 7, 8, 11, 13, 14, 15, 16, 18, 19, 20, 24, 27 и 28. Так получилось, что 15 грамматически неправильных цепочек были созданы с помощью другой грамматической диаграммы. Вы можете попытаться воссоздать диаграмму на их основе, но боюсь, вы не успеете сделать это за семь минут. Эта искусственная грамматика кажется очень надуманной, но по структуре она представляет собой упрощенную версию реального языка. Буквы эквивалентны словам, а цепочки – предложениям. Мы могли бы составить простую диаграмму для конструирования реального языка.

Используя эту таблицу, вы можете составить, например, такие словосочетания: «этот стол», «грязный дом» и «тяжелый солнечный пес». В некоторых из них больше смысла, чем в других, но грамматически они верны. Но если вы нарушите правила, то получите нечто неприемлемое: «тяжелый этот дом» и «солнечный тот пес».

Конечно, грамматика реального языка намного сложнее. Возьмите простое словосочетание, состоящее из местоимения, имени прилагательного и имени существительного: «этот большой голубой дом». Тут все нормально. Однако в словосочетании «этот голубой большой дом» есть нечто алогичное. Возможно, вас не учили, что прилагательное, обозначающее размер, идет впереди прилагательного, определяющего цвет, но вы все равно используете это правило.

47

[106].

48

Но помогает ли нам вербализация мыслительного процесса? Это зависит от вида проблемы. Проблемы 1–2 требуют догадки. Следующие проблемы – логические задачи, которые вы можете разгадать.

3. Полиция была уверена, что преступление совершили А, В, С или D.

Каждый из подозреваемых, в свою очередь, сделал заявление, но только одно из четырех заявлений было правдой. А сказал: «Я не делал этого». В – «А лжет». С – «Лжет В». D утверждал: «Это сделал В». Кто говорит правду и кто совершил преступление?

4. Три карты из обычной колоды лежат на столе рубашками вверх. Об этих трех картах (по определенным причинам) известно следующее (вся изложенная ниже информация относится к тем же трем картам): а) слева от королевы лежит валет; б) справа от пиковой карты лежит бубновая; в) справа от червовой карты лежит король; г) справа от короля лежит пиковая карта. Можете ли вы определить правильную масть каждой карты?

Добровольцам, решавшим эти и похожие задачи, рассуждения вслух мало помогли, но и не повредили. Однако когда экспериментаторы дали им подсказку, произошло нечто интересное. Они сообщили добровольцам, что иногда люди оказываются в тупике, следуя определенному ходу мыслей, и если у них ничего не получается, то стоит попробовать другой подход.

Подсказка не дала видимого эффекта при решении задач на догадку (например, 1–2). Не помогла она и когда добровольцы работали молча. Но когда испытуемые решали задачи, которые можно разгадать логически, и озвучивали процесс, подсказка существенно снижала рейтинг успеха. Сознательный разум был смущен и очень быстро отказывался от эффективных стратегий. Слишком усердные размышления и попытки сознания пробовать разные варианты решения оказываются не лучшей стратегией.

Ученые обнаруживали подобные результаты при решении самого разного вида проблем. Гольфисты средних способностей практиковались в постепенном наклоне, пока не смогли класть три мяча в лунку подряд. Затем половина из них в течение пяти минут подробно записывала, как они выполняли задание. Другие же беседовали о чем-то отвлеченном.

После этого они снова пытались положить три мяча подряд. Те, кто говорил о чем-то отвлеченном, добивались желаемого в среднем за 11 ударов. Тем, кто пытался объяснять, что делал, требовался 21 удар – столько же, сколько при первых попытках. Осознанные размышления практически разрушили все приобретенные навыки.

49

[50]. Это спорный эксперимент. Позже мы увидим некоторые похожие эксперименты, которые использовались учеными, чтобы заявить, что для решения проблем, например логических задач, нам нужно осознанное внимание. Тем не менее эксперименты голландского ученого-социопсихолога Апа Дейкстерхайса и коллег интригуют. Если мы отвлекаем сознательное внимание и способны взвешивать информацию, значит, мы должны справляться с этим без осознанного участия. Обратное не всегда верно. Когда все сознательные процессы сопровождаются бессознательными [49], отвлечение сознательных процессов также может отвлекать и бессознательные процессы, а именно они могут быть необходимыми для решения задачи.

В конечном итоге может оказаться, что для решения определенного рода проблем нам необходимо сознание (безусловно, в этой книге я буду это оспаривать). Но нельзя игнорировать тот факт, что мы можем решать некоторые задачи без сознательных усилий, хотя ошибочно полагаем, что сознательно делаем это лучше.

50

См., например, [129]: обсуждение восприятия скрытой рекламы, действующей на подсознание, и проблем использования методов бессознательного воздействия в рекламе. Описанные в этой книге эксперименты по расположению товаров – один из таких примеров. Рекламные баннеры чаще всего не замечают, но они все равно влияют на наш выбор, а мы даже не помним, что видели их [59].

51

[1].

52

[131].

53

[61].

54

Похожие результаты получили в Университете Дьюка, где Dasani уже была лидером на рынке. Без предъявления продукта в качестве подарка Dasani захотели получить 31 % опрошенных. С 12 незамеченными предъявлениями 62 % участников посчитали, что их жажду может утолить только Dasani.

Подсознание способно не только считать количество демонстраций бренда, но и оценивать значимость этих демонстраций. Когда люди на изображениях были чужаками (например, носили форменную одежду других университетов), эти предъявления не влияли на предпочтения Dasani.

Другие эксперименты [59] показали, что рекламные баннеры на интернет-страницах часто остаются незамеченными, но продолжают влиять на наши предпочтения. Эффект основан на повышенной скорости показа, которая приводит к позитивным результатам, а внимание к расположению товара или рекламы и понимание того, как все это влияет на нас, может этот эффект разрушить. И тут уже возникает проблема у рекламщиков, которым трудно объяснить руководству свою стратегию. Кому приятно узнать, что никто даже не заметил рекламную кампанию, на которую потрачены миллионы? Возможно, недоверчивые управленцы могли бы подсознательно внушить своим рекламщикам богатство с помощью изображений денег. Тогда им можно не платить – у них и так возникнет ощущение богатства.

55

Это упражнение основано на другом, представленном Джоном Баргом и его коллегами [12].

Из каждого набора из пяти слов, приведенных ниже, составьте грамматически правильное предложение из четырех слов.

Например, из списка: «хороший», «кошка», «она», «очень», «была» вы можете составить такое предложение: «Она была очень хорошей».

Если у вас есть время на задание, посмотрите, как быстро вы можете справиться с этим упражнением.

1) отец, сидел, телевизор, любит, мой;

2) яблоко, эти, пожалуйста, правила, уважай;

3) этот, был, жизнерадостный, квартира, пациент;

4) стая, нежно, дедушка, ее, сказал;

5) завтра, обычно, ее, они, видели;

6) я, готов, осторожно, был, не;

7) обученный, плешивый, пес, Салли, ее;

8) осторожно, будешь, гольф, играть, я;

9) трава, зеленая, эта, не, ухоженная;

10) вес, волосы, коричневые, у, меня;

11) оптимистично, это, было, я, закончил.

Учитывая тематику этой книги, вы можете предположить, что в этом упражнении есть нечто большее, чем тест на знание языка. Если вы посмотрите на список, то увидите, что часть его содержит слова, связанные с уважением, чувствительностью, осторожностью, доходом, оптимизмом. Поскольку вы старались быстро справиться с заданием, то, возможно, не заметили связи между словами, но ваш мозг это заметил. Когда Джон Барг и его коллеги предложили добровольцам (которые не ожидали подсознательного внушения) аналогичное упражнение, их поведение изменилось, как описано в основной части книги.

56

[12].

57

Это все равно что я решил бы, что хочу закончить эту книгу, исходя из того факта, что сижу здесь и печатаю. А на деле подсознание может преследовать другую цель, например оттянуть тяжелый разговор с женой. В этом случае мое умозаключение по поводу намерения закончить книгу может быть ложным. Эта тема будет предметом исследования в третьей части.

58

[34]. Краткий обзор бессознательного достижения цели см. в [45].

59

[115]. Этот эффект может быть слабее для японских слушателей [140], возможно, потому, что японский язык больше полагается на визуальные ключи, чем на звуки.

60

Например: http://www.youtube.com/watch?v=jtsfidRq2tw.

61

[141, 142].

62

[3], [81] рассказывает о некоторых затруднениях: в первоначальном эксперименте меньшие кружочки были ближе к покерной фишке, чем большие кружочки, что искажало эффект.

63

[26].

64

Эти результаты согласуются с данными ранних более жутких экспериментов. В 1960-е доктор Дельгадо делал операции на мозге животных и людей [47]. Для этого он снимал часть их черепа под местной анестезией (вспоминается сцена из фильма «Ганнибал» («Ганнибал» (Hannibal), 2001 – криминальный триллер Ридли Скотта, снят по мотивам романа Томаса Харриса.) – так бы это выглядело, если бы проходило не в условиях клиники). Доктор Дельгадо не предлагал испытуемым попробовать на вкус их серое вещество, но, открывая их череп, вживлял в мозг электроды, что впоследствии позволяло ему изменять поведение подопытных.

В одном случае ему удалось заставить пациента двигаться. Это было не внезапное отрывистое движение, а вполне нормальные повороты головы и тела; пациент же был уверен, что его движения спонтанны. Когда доктор Дельгадо спрашивал пациента, что тот делает, он отвечал: «Я ищу свои тапки», «Я слышал шум» или «Меня что-то беспокоит».

65

Вы могли обратить внимание, что решения в эксперименте с выпрямлением пальца принимались очень быстро. Вы можете возразить, сказав, что медленные решения мы принимаем осознанно. Как станет ясно ниже, мы действительно часто осознаём собственные действия прежде, чем совершить их, и так происходит, если сознание сколько-нибудь полезно. Тем не менее осознанных решений мы не принимаем, но пользуемся сознанием, чтобы убедиться в их социальной приемлемости.

66

[166].

67

[149].

68

[125].

69

[112].

70

[62, 63].

71

Похожий эксперимент показал, что дети также знают, насколько важна награда для мотивации поведения [100]. Дети, которые выигрывали призы за хорошую игру, говорили, что игра им не очень понравилась, в то время как те, кто не получал призов, были довольны игрой больше.

72

[22].

73

[54].

74

Возможно, этим результатам есть и другое объяснение. Не исключено, что такой страшный мост был в еще каком-то более романтическом месте, а пережитые чувства переносились на экспериментатора, или тот мост привлекал внимание любителей острых ощущений, которые в принципе по своей природе более склонны попытать счастья с девушкой-экспериментатором. Поэтому исследователи попытались получить такие же результаты в условиях лаборатории.

Все участники были мужчинами, гетеросексуалами, которые считали, что принимают участие в тестировании влияния электрошока на обучаемость. Они выполняли задание в то же время, что и другие испытуемые – привлекательные девушки, выбранные экспериментаторами. В эксперименте использовалось два уровня разряда: слабое покалывание и сильный разряд, вызывающий боль. Участники кидали монетку, чтобы выбрать уровень разряда, который они будут испытывать, а затем их просили покинуть помещение, пока экспериментатор устанавливал оборудование.

В ожидании удара током участники заполняли опросный лист и писали сочинение. Те, кого ждал сильный разряд, писали рассказы с большим сексуальным подтекстом, были склонны пригласить на свидание миловидных девушек, также участвовавших в эксперименте, и признавались в сильном желании поцеловать девушку.

Интересно, что экспериментаторы также включали условие, при котором вместо миловидной девушки в качестве второго испытуемого выбирали мужчину. Испытуемые, которых ставили в пару с мужчиной, выражали большее беспокойство по поводу предстоящего разряда, чем те, кто был в паре с девушкой. Кроме того, менее испуганные мужчины не изображали из себя мачо перед девушкой, которую им хотелось поцеловать. Похоже, что угроза болевого шока вызывала потение ладоней и учащенное сердцебиение у всех мужчин. Мужчины, которые находились рядом с привлекательной женщиной, полагали, что все это вызвано ее сексуальной притягательностью, а те, кто был в паре с мужчиной, объясняли эти ощущения страхом.

75

[94].

76

Фильм «12 разгневанных мужчин» («12 разгневанных мужчин» (Twelve Angry Men) – дебют американского режиссера Сидни Люмета, снятый в 1957 году по одноименной пьесе Реджинальда Роуза. Картина занимает шестое место среди лучших фильмов всех времен.) – захватывающее исследование того, как трудно сохранять свою позицию, когда все остальные против тебя. В одном из своих знаменитых экспериментов по оценке длины Соломон Аш (Соломон Аш (Solomon Ash, 1907–1996) – американский психолог, автор знаменитых экспериментов, посвященных конформности.) [8] продемонстрировал такое «послушание». Он показывал испытуемым три линии различной длины и отдельно четвертую, такой же длины, как и одна из трех других. Подлинным испытуемым был только один из участников, а все остальные – подставными. Подставные участники давали неверные ответы на вопрос о том, какая из трех линий совпадала по длине с четвертой линией. Большинство испытуемых (но далеко не все) давали неправильные ответы хотя бы на один вопрос. У вопроса был однозначный объективный ответ (и без социального давления коэффициент ошибок оказывался минимальным): но люди соглашались с ложными ответами подставных испытуемых, и это поразительно. Некоторые испытуемые умышленно подстраивались под остальных, другие считали, что отвечают правильно, но, даже когда они отвечали правильно, противостоя остальным участникам, давшим неправильные ответы, было видно, что им не по себе.

Один мой преподаватель повторил этот эксперимент на уроке. Он выгнал ученика из класса за разговоры, а пока тот отсутствовал, проинструктировал остальных и затем впустил провинившегося обратно. Позже на уроке учитель нарисовал три линии как пример системы иллюзий и спросил каждого из нас, что мы видим. После того как несколько человек сказали о самой длинной линии, что она самая короткая, он обратился к мальчику, которого отправлял за дверь. Тот, конечно, ответил, что тоже считает самую длинную линию самой короткой, и вызвал изумление такой психологической реакцией по меньшей мере у одного из своих одноклассников.

Интересно, что, по признанию моего учителя, его демонстрации никогда не проваливались. Однако в эксперименте Аша многие испытуемые все-таки давали правильный ответ. Хотелось бы понять, может ли дополнительное давление близкого окружения усиливать эффект, или мой учитель умел выбирать людей, склонных к конформизму. А может быть, давление на испытуемого и его желание соответствовать группе было выше, потому что его до этого выставили из класса?

77

Техника «нога в дверях» («Нога в дверях» («foot-in-the-door») – психологическая техника усиления уступчивости, когда сначала человека просят о небольшом одолжении, а затем предъявляют более значительную просьбу.) [67], хорошо изученная исследователями социальной податливости [40], – стандартная демонстрация этого феномена. На первом этапе испытуемых просят выполнить некоторые небольшие просьбы, например начать носить значок благотворительной организации [35]. На втором этапе участников просят совершить что-то более серьезное, например три часа поработать в киоске. Эту просьбу они обычно отклоняют, не желая помочь просто потому, что их попросили. Тем не менее согласие на небольшую просьбу, как правило, повышает рейтинг участия [29].

78

[43, 73].

79

Прошу прощения за каламбур.

80

[166].

81

[13].

82

[14].

83

Последние исследования дают основания предполагать, что дети могут понимать, что на уме у других людей, гораздо раньше, но по понятным причинам не способны это вербализировать [148].

84

[130].

85

Вы можете считать, что дети с аутизмом не поддаются на обман с конфетами Smarties не в силу трудностей в понимании собственного психического состояния, а скорее по той причине, что боятся быть пойманными на обмане. Но другие эксперименты [132] показывают, что эту версию нельзя считать причиной проблемы. Замечательная статья, написанная Фрит и Хаппе, посвящена более содержательному обсуждению проблем понимания собственного сознания, которые существуют у детей с аутизмом [68]. См. также [171].

86

[10].

87

Тот факт, что наркоманы были готовы платить за дозу больше, когда испытывали ломку и тягу к наркотику, чем когда его уже приняли, объясняет, почему уклонение от прекращения приема наркотиков оказывается более сильным побудителем пагубного пристрастия, чем удовольствие от полученной дозы. Дети, берегитесь!

88

[37, 135, 136].

89

[158, 159].

90

[175].

91

Этот вопрос поставил Ап Дейкстерхайс [49].

92

На эту тему есть много литературы. Здесь хороший обзор [57].

93

Этот эксперимент [15] – один их самых забавных, о котором я читал. Участникам завязывали глаза, и они описывали плюшевому мишке шарикоподшипники. Некоторые люди замыкаются, когда их просят поговорить с плюшевой игрушкой, поэтому сначала для тренировки они рассказывают ему о башне, которую построили, и описывают таких мультяшных злодеев, как Круэлла де Виль (Круэлла де Виль (Cruella De Vil, игра слов: cruel – «жестокий»; devil – «дьявол») – отрицательный персонаж анимационного фильма «101 далматинец».) или капитан Крюк (Капитан Крюк (Captain Hook) – отрицательный герой романа Дж. Барри «Питер Пэн» и одноименного анимационного фильма. Также этот герой действует в анимационном фильме «Джейк и пираты Нетландии» и во многих художественных фильмах.). К сожалению, экспериментаторы сочли возможным исключить данные одного участника, который «слишком легкомысленно отнесся к заданию, называя мишку Мистером Медведем, а в какой-то момент Хитрым Бобом». Однако с участием или без участия этого испытуемого описание происходящего добровольцами, которые контролировали магнит, и теми, над кем не было такого контроля, существенно различаются.

94

Существует ли на самом деле такой разум.

95

[46].

96

См. [107] о спорном эксперименте, который показывает медлительность осознанных реакций.

97

Стандартный тест на скрытую ассоциацию [77, 126]. Другие эксперименты предполагали быстрые ответы, например, на вопрос о том, держит ли кто-нибудь оружие [44, 128], и выявили, что у белых людей обычно обнаруживается негативное отношение к черным. Еще один эксперимент выявил стереотипную убежденность в агрессивности чернокожих людей.

Одно интересное исследование показывает, что подсознательное воздействие на белых людей с помощью демонстрации лиц чернокожих вызывает более агрессивную речь по телефону [36]. В этом эксперименте испытуемые понятия не имели, что этот стереотип влияет на их поведение.

98

Например, Фазио и коллеги [60] обнаружили, что оценки выраженного расизма (вопросник) коррелируют с мнением испытуемых о вердикте по делу Родни Кинга (В мае 1992 года Родни Кинг, чернокожий житель Лос-Анджелеса, был избит белыми полицейскими за то, что оказал сопротивление при аресте за превышение скорости. Когда суд присяжных вынес оправдательный приговор четверым белым полицейским, в Лос-Анджелесе начались массовые беспорядки, которые повлекли гибель 53 человек и причинение ущерба на сумму в миллиард долларов.) и обоснованности агрессии в сообществе чернокожего населения. Тем не менее неявные оценки расизма лучше предсказывали дружелюбие испытуемых по отношению к чернокожему экспериментатору. В отсутствие контрольного теста испытуемые не могли сделать вывод о том, что их дружелюбие или враждебность по отношению к чернокожему экспериментатору была вызвана его расой.

Наши осознанные убеждения могут быть применимы только тогда, когда у нас есть время, чтобы успеть получить совет от модели нашего сознания, и у нашей модели есть возможность судить, использовались или не использовались советы, исходя из нашего поведения.

99

[156].

100

[171].

101

Занимательный аспект этой работы заключается в том, что практически все, кто делал выбор без всяких объяснений, предпочли Моне или Ван Гога. Около трети тех, кто дал объяснение, выбрали юмористический постер.

102

Мы судим о том, что на уме у других людей, делая предположения о том, как они поступят, до того, как они сделают это. Но мы можем использовать информацию только о том, что уже произошло (о ситуации и тому подобном).

103

Смотрите пример обсуждения «язык глаз» в [13].

104

[87].

105

[28].

106

Или переключит мое зрительное внимание. Если я проливаю воду, вполне возможно, мой мозг может послать сигнал о том, что случившееся социально значимо, и гарантировать отправку в сознание визуальных знаков (на которые посторонний наблюдатель может ответить). Позже мы изучим сигналы, которые мозг способен отбирать как социально значимые и обеспечивать их доступность для модели сознания.

107

[66, 92].

108

[145].

109

Аналогичные результаты были получены в эксперименте с опытными машинистками. Экспериментаторы вставляли ошибки в печатный текст, а некоторые ошибки исправляли [110]. Работа практически не замедлялась, когда машинистки действительно ошибались. Но они были склонны считать, что исправленные экспериментаторами слова были напечатаны ими правильно.

110

Существует множество сценариев, когда доступ к личному знанию, о котором другие не могут судить, улучшает нашу способность предсказывать чужое поведение и манипулировать им. Есть информация, которую другим людям предстоит получить позже (например, я прожег дырку в платье жены, когда гладил его утюгом). Есть такая, которую они уже могут иметь (например, моя жена увидела платье, когда стала одеваться). Есть также информация, которой я могу делиться (например, что я прожег дыру в платье и что зарезервировал в ресторане столик на субботу, и мы туда отправимся после того, как она купит новое платье).

Еще одна причина для существования избирательной информации, к которой не имеют доступ другие: проблема множественных взаимодействий партнеров. В примере с раздевалкой, описанном выше, друг знал, что мои вещи лежат в шкафчике 87. Человек, стоящий у этого шкафчика, возможно, понял это, когда увидел, как мы к нему приближаемся. Но другие люди, находившиеся в раздевалке, до поры об этом не знали, а некоторые из них никогда и не узнают. Гипотетически мы можем построить отдельную модель своего сознания для каждого человека, с которым пересекаемся, но проще построить общую модель и включить в нее поправки доступной информации, в которой другие люди могут ошибаться. Одна из таких поправок ложных убеждений показана в экспериментах со Smarties, а также с Салли и Энни [14, 130].

Социальная модель собственного сознания, включающая в себя только ту информацию о нас, которой другие могут обладать, представляется безупречной. Но наша модель, имеющая доступ к некоторой информации, недоступной для других людей, оказывается более эффективной – она дает нам подсказки: что о нас думают другие люди, как нам лучше реагировать на их поведение и манипулировать ими.

111

[165].

112

Робота можно слегка усовершенствовать. Неплохо, чтобы его задние колеса не пытались катиться назад, когда впереди больше света, чем сзади. Можно добавить схему, которая глушила бы его, когда это происходит. Теперь, похоже, у вас есть центр принятия решения. Он сравнивает количество света впереди и сзади и решает, какие колеса приводить в действие.

На практике такой центр принятия решений – что-то вроде переключателя. Есть электрические сигналы, исходящие от передней части машины, и еще больше сигналов от задней части. В зависимости от сравнительной мощности этих сигналов робот посылает электрический ток. Центру принятия решения не нужно знать, что вызывает эти сигналы или каким будет воздействие его собственных сигналов. Таким может быть переключатель на мобильном телефоне, компьютере или тостере.

Итак, знание о состоянии этого переключателя не отменяет необходимости в модели. А модели по-прежнему нужно понимать, как поступают электрические сигналы, к которым подсоединен переключатель, и как отправка сигналов связана с окончательным действием. Тогда ей не нужно знать, что именно делает переключатель: просто следует понимать, какое именно колесо двигается и как быстро. Она может судить о состоянии переключателя исходя из этой информации, а доступ к актуальному состоянию переключателя ничего не прибавляет.

113

Морселла с коллегами [120–122] отмечают разницу между тем, что мы осознаём, и тем, что не осознаем. Морселла [120] приводит примеры конфликтов между конкурирующими системами, которые разрешаются бессознательно, в том числе речь идет об эффекте Макгурка [115], бинокулярной конкуренции (Бинокулярная конкуренция, или соревнование полей зрения, возникает, когда зрительные стимулы сильно отличаются и процесс слияния двух изображений невозможен, что приводит к противоречивой ситуации и подавлению части информации. В этом случае стимулы не могут сформировать устойчивого образа, и возникают попеременные эффекты субъективного отчетливого видения – либо правоглазного, либо левоглазного изображения, тогда как другое полностью (или частично) подавляется. Проще говоря, больному показывают два разных стимула, по одному для каждого глаза, и они конкурируют за доступ к перцептивному осознанию так, что испытуемый видит только один стимул в каждый момент времени и стимулы меняются каждые несколько секунд.) и ощущении глубины.

114

Например, [51].

115

[65].

116

Есть много примеров того, как автоматические действия становятся осознанными, когда возникает конфликт, делающий их социально значимыми. Обычно мы берем стакан воды, не замечая того, что делаем. Но если мы получаем травму, то начинаем это действие осознавать, и у нас появляются социально значимые вопросы, способные влиять на усилия, которые мы должны приложить, чтобы взять стакан. Поможете ли вы мне взять стакан воды, если я повредил руку? Подумаете ли вы, что я преувеличиваю свое повреждение, а на самом деле мне лень вставать? Должен ли я подвергать себя риску дальнейших травм, скрывая свое ранение, чтобы вы не воспользовались моей слабостью?

117

Ученые нечасто получают приглашения на вечеринки, поэтому они проверяли результаты в лабораторных условиях. В 1959 году Морей описал «эффект коктейльной вечеринки» [119]. Он посылал испытуемым два сообщения одинаковой интенсивности в каждое ухо с просьбой повторить вслух то, что поступило в одно из ушей. Как правило, участники блокировали одно из сообщений и не могли вспомнить из него ни одного слова. Тем не менее, когда сообщение в «глухое» ухо начиналось с их имени, то они мгновенно его осознавали.

Этот эксперимент согласуется с другими исследованиями, которые показывают, что на осознанное восприятие стимулов влияет их социальная значимость [58, 114].

118

См. дискуссию о гипотезе социального разума в [52, 53].

119

[78].

120

Мне повезло работать под началом очень хороших руководителей. Один из них объяснил мне, что сам лично ничего уже не делает – его работа состоит в том, чтобы организовать других людей (некоторых из них он считал способнее себя) выполнять работу для него. Весь день он проводил в размышлениях о том, что мотивирует одного сотрудника и почему другой не появился утром на работе. Он думал, как ему объяснить что-то подчиненным и как выяснить, почему кто-то не справляется с работой. Он описал руководство как крайне непритязательное занятие, в котором только его собственное эго не имеет какого-либо значения. (Учитывая его отчасти макиавеллевские взгляды, я не мог понять, что же он хочет изменить во мне, сообщая все это.) Наименее эффективный босс, которого я знал, придерживался противоположной стратегии: роль его подчиненных заключалась в том, чтобы угадывать, чего он хочет. Я могу разглядеть преимущества для сотрудников в принятии такой позиции, но не для компании, нанимающей подобного руководителя, – он может быть очень талантливым человеком, но при этом не понимать, почему в его отделе такая большая текучесть кадров.

121

Баумайстер и Масикампо, обсуждая возможные социальные корни сознания [17, 18], высказывают мнение, отличное от предложенного в этой книге. Они утверждают, что сознание «способствует взаимодействию двух различных частей разума и мозга». Этот тезис подтверждает несколько теорий, о которых я упоминаю. Однако Баумайстер и Масикампо также отмечают тесную связь между мышлением и речью и признают, что эволюцию сознательного мышления подстегивали социальные потребности.

Согласно теории Николаса Хамфри (Николас Хамфри (Nicholas Keynes Humphrey) – британский психолог, известен своими работами об эволюции человеческого разума и сознания.) [89] сознание связано с социальной причинностью. В соответствии с этой теорией наши переживания позволяют нам понимать свое поведение. И поскольку оно дает нам возможность понимать себя, мы способны понимать других людей: «объяснение собственного поведения затем формирует основу для объяснения поведения других людей». (То есть, чувствуя боль и зная, как мы реагируем на нее, мы можем понимать, как поступают в таких ситуациях другие.) Похоже, что сам Хамфри отказался от этой идеи, которую он высказывал задолго до того, как проводилось большинство экспериментов, описанных в этой книге [90].

122

В этой книге мы не обсуждали все разнообразие существующих теорий сознания. Есть книги [130], рассматривающие различные теории сознания, некоторые из них делают это довольно эксцентрично.

123

Бернард Баарс (Бернард Баарс (Bernard J. Baars) – ученый, известный своими исследованиями в области когнитивного сознательного.) утверждает, что «сознание помогает нам активизировать и интегрировать функции мозга, которые в противном случае остаются автономными и независимыми». Теория сознательного доступа получила определенную поддержку.

Некоторые доказательства, высказанные в поддержку данной теории, также согласуются с настоящей теорией. Сознание действительно интегрирует информацию из многих процессов, как я показал выше. Однако необходимость делать это, чтобы выполнять свою роль, не говорит о том, что это на самом деле его роль.

124

Существует ряд методов, с помощью которых мы можем пытаться экспериментально исследовать поведение и сознание. Некоторые из них предлагают довольно ясные доказательства, другие – больше гипотетические, чем убедительные. Давайте рассмотрим четыре класса экспериментов.

1. Если мы манипулируем группой испытуемых и их поведение меняется по сравнению с контрольной группой, мы можем быть твердо уверены, что наши манипуляции стали причиной изменения поведения. Например, мы, общаясь с 50 испытуемыми, ударяем их по носу, и все они отступают, а затем обращаемся с другими 50 испытуемыми так же, но не ударяем их по носу и они не отступают. Тогда мы можем определенно утверждать, что удар человека по носу заставляет его отступить, по крайней мере в ситуации, которую мы исследуем (к боксерскому рингу это не относится).

2. Если мы манипулируем группой испытуемых и их сознательные отчеты меняются по сравнению с контрольной группой, мы можем быть твердо уверены, что наши манипуляции стали причиной изменения их отчетов. (Заметим, что сознательный отчет – тоже форма поведения. В этой книге мы считаем, что сознательные отчеты согласуются с лежащим в основе сознанием. Сознательные отчеты – измеряемый сигнал. Существование сознания – умозаключение, наука же полагается на измеряемые величины. Когда физик говорит об электроне, он делает вывод о его наличии, потому что это лучший способ объяснить сигналы, которые он измеряет.) Поэтому, если 50 испытуемым, которых мы стукнули по носу, мы нравимся меньше, чем тем, кого мы не трогали, мы с уверенностью можем заключить, что удар по носу заставил их любить нас меньше. Если мы утверждаем, что сознательные отчеты отражают сознание, то мы также можем считать, что удар по носу приводит к сознательному недовольству человеком, который нанес этот удар (оговоримся, что все зависит от ситуации).

3. Если мы манипулируем группой испытуемых и их сознательные отчеты не меняются, а поведение меняется, мы можем утверждать, что наши манипуляции изменили их поведение на уровне бессознательных процессов, что возвращает нас к первому случаю. А если их сознательные отчеты не изменились и если мы правы, предполагая, что отчеты отражают сознание, то можно исключить любую гипотезу, в соответствии с которой изменение содержания сознания сказывается на поведении. Заметим, что мы можем также использовать этот метод, чтобы исследовать изменения в сознательных отчетах. Например, эксперименты с подражанием приводят к изменениям в сознательных отчетах. Если вы подражаете группе людей, они станут утверждать, что вы понравились им больше, чем группе, которой вы не подражали. Однако они не осознавали вашего подражания, поэтому мы исключаем наличие определенных механизмов, которые приводят к подобному изменению в симпатии.

4. Если мы манипулируем группой испытуемых и их сознательные отчеты действительно изменяются, как и их поведение, мы не можем считать, что изменения в сознании привели к изменению поведения. То есть, если мы ударили по носу 50 испытуемых, а они отступили и сообщили о том, что мы им не понравились, мы не можем быть уверены, что удар по носу вызвал их неприязнь и эта неприязнь заставила их отдалиться от нас, как бы заманчиво это ни было. (Безусловно, медлительность сознания и быстрота отступления в данном случае могут позволить нам исключить это в данном случае.) По всей вероятности, наши манипуляции изменили их поведение и сознательные отчеты независимо друг от друга.

Например, некоторые исследователи пробуют использовать сознание, предъявляя одной группе бессознательную стимуляцию, а другой – сознательную. Во второй группе поведение отличается от поведения в первой, как и их сознательные отчеты (они могут сообщать об этом, когда видят зрительные сигналы). Исследователи утверждают, что этот факт демонстрирует причинную роль сознания в изменении поведения. Но такое утверждение неоправданно. Не исключено, что длительная презентация стимулов второй группе изменяет ее поведение (по сравнению с сознательными отчетами) с помощью бессознательных механизмов, а также само по себе приводит к изменению содержания сознания.

Другая попытка отделить влияние сознательных и бессознательных процессов приводит к очень интересным, но не окончательным свидетельствам того, что мы используем сознание для логических умозаключений. В одной экспериментальной парадигме [48] испытуемых сильно отвлекают, например, обратным счетом от 917 [19] или прямым счетом однозначных чисел. В случае если испытуемый более или менее способен выполнять задания при сильном отвлечении внимания, можно делать вывод о роли сознания (позитивную или негативную). Логическое рассуждение – занятие, которое трудно осуществить с большой отвлекающей нагрузкой. Однако сознание определенно зависит от многих других вводных процессов. При этом один из этих процессов может подвергаться серьезному отвлечению, что также влияет на выполнение задания.

125

См. в [6] примеры обсуждения нового использования области мозга.

126

Например, [33].

127

Интересно, что сферы деятельности, где людям необходим высокий самоконтроль, дают простор для социальных достижений [151]. Мы также отмечаем существование индивидуальных различий в степени самоконтроля. Замеры, сделанные в детстве, могут прогнозировать уровень самоконтроля в будущем [143].

128

[124].

129

[161].

130

[70].

131

[127].

132

Другие упражнения по самоконтролю, приведенные в [16], также развивают нашу силу воли. Будь то исправление осанки (если вы замечаете, что сутулитесь) или контроль над расходами – все это повышает самоконтроль в целом, помимо того что вы становитесь стройнее и улучшаете свое финансовое положение.

Но некоторые упражнения практически не оказывают никакого действия. Если вы пребываете в унынии, улучшение настроения требует некоторого контроля, но регулярные попытки в этом направлении не укрепят вашу силу воли. На деле, по мнению исследовательской группы, которой мы в большой степени обязаны данными о силе воли, только половина их интервенций увенчалась успехом.

Тут нечему удивляться. Далеко не все физические упражнения одинаково эффективны. Пловец может повысить свои показатели, занимаясь в тренажерном зале, но режим плавания никак не скажется на толкании штанги. Держать книгу над головой до изнеможения будет испытанием на выносливость, но вряд ли это окажется самым эффективным занятием для улучшения нашей выдержки.

133

[71].

134

[42]. Другое исследование [93] манипулировало нашей убежденностью в том, что сила воли – ограниченный ресурс. Здесь ученые получили те же результаты. Эти исследования показали, что вера в свои способности влияет на мотивацию продолжать проявлять силу воли до момента, когда мы сдаемся и пытаемся выработать обоснование, почему это случилось. В [91] приводятся последние дискуссии на эту тему. Данные этих исследований можно объяснить и по-другому: вера в ограниченные возможности силы воли сама по себе ограничивает ее, когда другие ресурсы не используются. Однако это объяснение не согласуется с данными экспериментов, которые показывают, что сладкие напитки (и, естественно, подслащенные плацебо) восстанавливают выносливость [71, 72]. Однако стоит упомянуть актуальные доказательства того, что полоскание сладким соком может повышать самоконтроль (и спортивные достижения) [118]. Это значит, что не только уровень глюкозы в крови влияет на самоконтроль. Не исключено, что мозг готов расходовать больше ограниченных ресурсов своей энергии, когда становится ясно, что подмога в пути.

135

[150].

136

[25].

137

Животные, безусловно, видоизменяют свое поведение, чтобы изменить поведение других животных. Тем не менее пока неясно, есть ли у них социальные модели, на которые они ориентируются, а следовательно, имеется ли у них сознание.

Можно утверждать, что вы бреетесь, потому что предпочитаете то, как выглядите без лишней растительности на лице. Но поскольку это сознательное предпочтение, то оно нацелено на изменение облика, в котором вас воспринимают другие люди.

138

В этой аргументации содержится некое порочное звено. Когда я говорю о больших достижениях, то намекаю на деятельность, которая делает меня выше в глазах других, то есть речь идет о социальной роли. Если модель, которая порождает сознание, имеет такую цель, то ее советы чаще всего должны приводить к желаемым результатам. Компромисс между созданием репутации в обществе и пищевой потребностью или самосохранением, который чаще возникал в прошлом, сегодня не настолько актуален.

139

Многие из примеров в этом разделе подробнее описаны в [69]. Статья посвящена многим вариантам зависимости самоконтроля от уровня глюкозы и ее усвоения.

140

[161]

141

[69].

142

[147].

143

[69].

144

[173].

145

Есть несколько по-настоящему великих писателей, которые хорошо понимают, почему мы так поступаем, что мы делаем и как это сказывается на нашей дальнейшей жизни.

«Теперь я не могу назвать тот час, или место, или взгляд, или слово, когда был сделан первый шаг. Слишком давно это было. И я понял, что со мной происходит, только тогда, когда уже был на середине пути». Эти слова произносит Марк Дарси, герой романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение», в ответ на вопрос Элизабет, почему он полюбил ее.

В песне Эминема (Маршалл Брюс Мэтерс III, известный под сценическим псевдонимом Эминем – популярный американский рэпер, музыкальный продюсер, композитор и актер.) I love the way you lie («Мне нравится, как ты лжешь») есть слова: «Я не могу сказать, что же это на самом деле, я могу лишь сказать, каково это чувствовать». Они глубоко отражают границу между подсознанием, которое контролирует нас, и тем, что мы осознаём и можем выразить словами. В этой песне автор описывает пропасть между своими сознательными желаниями и надеждами и тем, что происходит на самом деле.

Примечания редакции

1

Джон Барг (John Bargh) – американский социальный психолог; исследует роль автоматизма и бессознательной обработки в социальном поведении; создатель «Лаборатории автоматизма в познании, мотивации и оценке» в Йельском университете. Здесь и далее примечания научного редактора и литературного редактора, если не указано иное.

2

Таня Чартранд (Tanya Chartrand) – профессор психологии из Университета Дьюка (США).

3

Детская игра, популярная в англоговорящих странах. Считается, что она тренирует внимание и реакцию детей, поскольку в ней важно внимательно слушать и быстро исполнять приказы.

4

Крис де Бург (Chris de Burgh, Christopher John Davison) – ирландский музыкант и композитор; наиболее известная композиция Криса де Бурга – The Lady in Red («Леди в красном»).

5

Гормон гипоталамуса, который транспортируется в заднюю долю гипофиза, где накапливается и выделяется в кровь. Многие исследования указывают на важную роль окситоцина в человеческих отношениях – он повышает доверие и уменьшает страх. Таким образом, можно предположить, что окситоцин влияет на области мозга, ответственные за поведение, страх и тревогу.

6

Элизабет Лофтус (Elizabeth Loftus) – американский когнитивный психолог и эксперт по вопросам человеческой памяти. Наиболее известна своими работами об эффекте дезинформации, памяти очевидца и псевдореминисценции.

7

Глагол «соприкоснуться» получил оценку с самой низкой скоростью. Об этом стоит помнить, если вам когда-нибудь придется отвечать за «разбитую» машину. Прим. авт.

8

«Секретные материалы» (The X-Files) – популярный американский научно-фантастический телесериал, созданный Крисом Картером; показ сериала продолжался в течение десяти лет, с 1993 по 2002 год.

9

Роберт Зайонц (Robert Zajonc, 1923–2008) – американский социальный психолог польского происхождения; изучал природу социального влияния.

10

Прилежащее ядро (лат. nucleus accumbens) – скопление нейронов в вентральной части полосатого тела; важная часть мезолимбического тракта (нервного пути дофамина), который участвует в системе вознаграждений, формировании удовольствия, смеха, зависимости, агрессии, страха и эффекта плацебо.

11

Джошуа Грин (Joshua Greene) – профессор психологии в Гарвардском университете, директор Моральной когнитивной лаборатории. Его работы затрагивают вопросы психологии, нейробиологии и моральной философии.

12

Аятолла – высший духовный титул ученого-богослова у шиитов в Иране, Ираке или Ливане.

13

Идеал, по Канту, слагается из суждения вкуса и идеи разума, сопряженной с конкретной вещью, неким человеком, выступающим в качестве идеала. Вещи, не одушевленные идеалами, существовать не могут, поскольку идеал должен содержать цель своего бытия в себе, а это может только человек.

14

Дэвид Юм (David Hume, 1711–1776) – шотландский философ, представитель эмпиризма и агностицизма, предшественник второго позитивизма, экономист и историк, публицист, один из крупнейших деятелей шотландского Просвещения.

15

Натурфилософия (философия природы) – область философских исследований, которые стремятся рационально постичь целостность природы и ее первоначала, осмыслить природу как общее, предельное понятие; родоначальниками натурфилософии считаются древнегреческие философы милетской школы (VI–IV веков до нашей эры).

16

Редактор, который просмотрел эту работу до вас, мог бы высказать свое жесткое компетентное суждение. Прим. авт.

17

Павел Левицки (Pawel Lewicki) – профессор психологии, ученый-когнитивист, предприниматель и инвестор. Был профессором когнитивной психологии в Университете Талсы с 1984 по 2009 год, где основал лабораторию бессознательной обработки информации.

18

Оксюморон – стилистическая фигура или сочетание слов с противоположным значением, то есть сочетание несочетаемого.

19

Джеймс Вайкери (James Vicary, 1915–1977) – американский бизнесмен, открыватель и исследователь теории 25-го кадра.

20

Имеется в виду многоствольное скорострельное стрелковое оружие, один из первых образцов пулемета, запатентованный доктором Ричардом Джорданом Гатлингом в 1862 году.

21

Ал (Альберт) Гор-младший (Albert Arnold Al Gore Jr.) – вице-президент США с 1993 по 2001 год в администрации Билла Клинтона, лауреат Нобелевской премии мира за 2007 год. В 2000 году конкурировал с Джорджем Бушем на президентских выборах.

22

Прайминг, или неосознаваемое инструктирование, – предъявление стимула таким образом, что он не осознается или не учитывается сознательно при принятии решения, объяснении поведения или решении задачи. Этот метод позволяет приблизиться к пониманию способов сознательной и бессознательной обработки информации.

23

Эффект Макгурка, также эффект Макгурка – Макдональда (McGurk and MacDonald) – иллюзия восприятия, свидетельствующая о зависимости восприятия речи от взаимодействия между слухом и зрением. Этот эффект показывает, что восприятие речи мультимодально, в процессе восприятия обрабатывается информация сразу из нескольких органов чувств. Эффект впервые был описан Макгурком и Макдональдом в 1976 году.

24

Пилотное, или пилотажное, исследование – пробное, упрощенная форма основного, проводится до его начала.

25

Слепозрение – известный, хотя и малообъяснимый феномен, при котором люди с поврежденной первичной зрительной (стриарной) корой головного мозга оказываются способны определить положение предметов в пространстве, хотя и не видят их при этом непосредственно. По некоторым данным, у них задействован принципиально иной вид зрения, который поддерживается другими цепями в мозгу, обходящими поврежденную первичную зрительную кору.

26

Бупренорфин (BUP) – сильный анальгетик, часто использующийся при заместительной терапии для опиоид-зависимых пациентов.

27

«Сияние» (The Shining) – знаменитый фильм ужасов Стенли Кубрика, снятый в 1980 году по мотивам романа Стивена Кинга, с Джеком Николсоном в главной роли.

28

То же относится к вашей модели падающей книги. Немногие из нас решали уравнения Ньютона, чтобы предвидеть падение книги, и немногие хорошо понимают теорию Эйнштейна (и что Ньютон ошибался). Кроме того, вы наверняка ввели неточные параметры своей модели: не учли конкретный вес книги или определенную вязкость воздуха. Но, несмотря на использование дефектной модели падения предметов и неполной информации, в целом движение книги будет именно таким, как вы предполагали: она не станет подниматься к потолку или катиться по полу и не начнет разговаривать с вами человеческим голосом. Прим. авт.

29

«Ангелы Ада» (англ. Hell’s Angels) – один из крупнейших в мире мотоклубов, имеющий свои филиалы по всему миру.

30

Экспериментаторы не информировали испытуемых о расе указанных персон, но имена Чарльз и Тайрон традиционно ассоциируются с белым и черным американцами соответственно. При этом состав Нью-Йоркского филармонического оркестра предполагает большинство белых музыкантов, а Гарлемский джазовый оркестр – большинство черных.

31

«Офис» (The Office) – британский комедийный сериал, обладатель многочисленных премий, пародия на жизнь современного офиса; выходил с 2001 по 2003 год.

32

«Умерь свой пыл» (Curb Your Enthusiasm) – популярный комедийный американский сериал-импровизация, демонстрируется на канале HBO с 15 октября 2000 года.

33

«Ничей дневник» (The Diary of a Nobody) – юмористический роман, написанный англичанами, братьями Уидоном и Джорджем Гроссмитами в конце XIX века. Книга представляет собой комическое описание эпизодов из жизни простого лондонского клерка Чарльза Путера, его жены и сына.

34

Руперт – герой популярной детской книжки Мери Тартл и не менее популярного мультипликационного сериала «Медвежонок Руперт» (Rupert Bear).

35

Анаграмма – литературный прием, состоящий в перестановке букв слова (или словосочетания), что в результате дает другое слово или словосочетание.

36

Последнее представляется самым трудным. Никотин заставляет клетки выделять в кровь глюкозу. Когда человек бросает курить, побочным эффектом оказывается резкое падение уровня глюкозы. При отсутствии энергии, необходимой для тренировки силы воли, бывшие курильщики становятся раздражительными, не могут сосредоточиться и не способны отказаться от покупки сигарет. Соблюдение диеты также имеет потенциальный риск снижения глюкозы в крови, а значит, ослабляет силу воли, что и затрудняет поддержание диеты. Прим. авт.

37

Майкл Джордан (Michael Jeffrey Jordan) – прославленный американский баскетболист.

38

Элдрик Тонт (Тайгер) Вудс (Eldrick Tont «Tiger» Woods) – знаменитый американский гольфист, 14-кратный победитель турниров.

39

Air Jordan (Летающий Джордан) – именной бренд, разработанный американской компанией Nike для легендарного баскетболиста.

40

Оксбридж – Оксфордский и Кембриджский университеты; символ элитарного образования.

41

Barclays Capital – один из крупнейших в Великобритании и мире финансовых конгломератов с широким представительством в Европе, США и Азии.

Content

Крис Пэйли
Не бери в голову. 100 фактов о том, как подсознание влияет на наши решения

Эту книгу хорошо дополняют:

Введение Разуму неведомы замыслы мозга

Часть первая Мысль сама по себе не расскажет, о чем она

Самих себя мы можем понять, только ставя эксперименты на других людях

Если кто-то вам подражает, значит, он обладает природной эмпатией, вы ему очень нравитесь или он читал эту книгу

Играя в детскую игру «Саймон говорит», можно научиться флиртовать по-взрослому

Имитация – искренняя форма лести, а для официантки – самый быстрый способ получить чаевые

Мы живем среди метафор, а метафоры живут среди нас: теплый день согревает людей

У мягкого продавца путь к вашему бумажнику короче

Забудьте о прихотях моды – красный цвет любого делает сексуальнее

Если вы думаете, что навсегда остались в одиночестве, вполне вероятно, так и будет

Избегайте страстных свиданий с психологом

Химические процессы в мозге определяют степень вашей доверчивости, однако покупка химических препаратов показывает, насколько вы легковерны

Если вы хотите преуспеть в политике, вам так же важно проводить время в тренажерном зале и посещать пластических хирургов, как писать воззвания и заниматься агитацией избирателей

Если вы помните о чем-то, это не значит, что это происходило на самом деле

Чем больше мы смотрим на вещи, тем больше они нам нравятся

Мы делаем то, что, как нам кажется, делают другие

Судьба одного человека волнует нас больше, чем судьба сотни людей

Мужчины рассудительны, а женщины сердобольны

Моральному выбору нелегко найти разумное оправдание

Наш моральный выбор – это преимущественно эмоциональное решение

Моральные суждения помогают защитить наш выбор, а не сделать его

Мы скорее адвокаты, чем судьи

Чем больше ущерб, тем легче мы находим виновного

Когда кто-то виноват, мы склонны преувеличивать масштаб преступления

Когда случается настоящая беда, нам нужно найти виноватого, даже если им будет сама жертва

Религия и наука сходятся в одном: если вам по-настоящему плохо из-за совершенного проступка, нужно принять душ

Мы не изобретаем ничего нового, а используем одни и те же инструменты, которыми располагает наш мозг

Религиям приходится иметь дело с глубинными психологическими истинами, иначе их бы не было

Психопаты – нравственные супергерои платона

Люди, которые не верят в свободу воли, выбирают дурной путь

У нас есть эмоциональная привязанность к рациональной природе нашего иррационального выбора

Искусство и философия говорят о вещах, которые пока еще не стали наукой

На обучение вождению автомобиля или освоение компьютерных программ люди тратят больше времени, чем на понимание работы своего разума

Часть вторая Сознание считает осознанным то, что совершает бессознательно

Нам не нужно сознательно делать вещи, которые мы осознаём

Мы учились читать, не зная, чему именно учимся

Вы знаете больше, чем думаете о том, что надо знать; но вы знаете меньше, чем думаете, что знаете об этом знании

Неосознанное знание – не оксюморон, а норма

Лучший способ мышления – не думать

Наше представление об учебе зависит от того, как нас учили, а не от того, как мы учились

Наше подсознание умеет читать

Наше бессознательное знает цену деньгам

Чем больше мы смотрим на вещи, тем больше они нам нравятся, даже когда мы их не видим

Неосознанные правила

Бессознательные процессы определяют наш образ поведения

Если мозг – это библиотека, то разум – ее ленивый читатель

Чтобы следовать целям, не нужно знать, что они у вас есть

Вы слышите глазами и видите ушами

Ваш ручной взгляд точнее, чем взгляд мысленный

Бессознательное не так уж примитивно, но и не так уж загадочно

Часть третья Ваш мозг выстраивает внутренний мир с помощью внешнего, куда бы вы ни смотрели – на себя или кого-то другого

Сознательно вы даже не сможете решить, каким пальцем пошевелить

Мы делаем выводы о чувствах других людей по выражению их лиц. И делаем выводы о собственных чувствах по выражению собственного лица

Мы делаем выбор не потому, что он нам нравится, а он нравится нам, потому что мы его делаем

Мы изобретаем методы решения проблемы после того, как она решена

Мы полагаем, что хотим делать то, что делаем, иначе как бы мы объяснили другим, почему мы делаем это

Деньги – самый простой способ мотивации: чем меньше вы заплатите, тем больше люди окажутся увлечены своей работой

Хотите, чтобы человек вас полюбил? Полезно слегка его напугать

Если вы спросите мужчину, что ему нравится в его партнерше, он затруднится с ответом. Возможно, он даже не понимает, чтО Изначально привлекло его в ней

Культура становится возможной, потому что мы делаем то, что делают другие, и думаем, что хотим делать то, что делаем

Обе части мозга, как и одну, легко обмануть и заставить поверить, что они знают, что делают

Мы способны видеть, не осознавая увиденное, но объяснить увиденное мы можем только с помощью сознания

Мы воспринимаем собственные убеждения таким же способом, что и убеждения других людей

Нам бывает трудно сочувствовать самим себе так же, как другим людям

Мы не умеем предвидеть свои действия в будущем, равно как и то, что другие будут делать прямо сейчас

Аргументы в пользу нашего выбора не определяют его

Наша неспособность представлять неосознанные цели, обдумывать неосознанные мысли или принимать неосознанные решения свидетельствует о слабости воображения, а не об ограниченности бессознательных процессов

Часть четвертая Разума не существует, но он все еще полезен

Чтобы понять себя, нам нужно понять, как мы понимаем других людей

Чтобы понимать людей, надо читать их мысли

При прогнозировании поведения других людей нам приходится его моделировать

Мы не знаем, что вызывает наши поступки или поступки других людей, – мы можем только моделировать свой разум

Чтобы приносить пользу, модели не обязательно быть правильной

Если ты говоришь с самим собой, ты сумасшедший. Если ты говоришь со своим компьютером, ты нормальный. Если ты говоришь со своей машиной, пора покупать новую

Чтобы читать мысли других, нам приходится читать свои собственные так же, как другие читают наши

У людей есть глаза и уши, но у них нет сканеров мозга с высоким разрешением

Моя модель вашей модели сознания и есть самосознание

Когда мы думаем, что беспристрастны, то бываем крайне несправедливы

Осознанная позиция может влиять на наше поведение только тогда, когда другие люди могут судить о ней по нашему поведению

Понимая причины своих поступков, мы можем сбиться с пути

Спрашивать у сознания, как будут воспринимать наши поступки, – все равно что спрашивать у консультанта, будет ли прибыльным завод, когда его уже построили

Наши глаза смотрят вперед, что делает затруднительной задачу обратить взгляд на себя

Мы чувствуем собственную боль так же, как другие ее видят

Мы соприкасаемся глазами, а не руками

Мы знаем то, чего не знают другие люди, и это помогает нам знать, что они сделают

Лампе не нужно знать, почему она светит, когда вы щелкаете выключателем. А нам не нужно знать, почему мы делаем то, что делаем, раз уж мы все равно это делаем

Сознание – это модель, а не интерпретация модели

Если мы сами не контролируем свои мысли, значит, это должен делать кто-то еще?

Будь у нас такой тип сознания, который мы себе представляем, он был бы бесполезен, как и мы сами

Будь у нас совершенное сознание, мы могли бы сообщить об этом любому человеку

Животные ведут социальную жизнь, ничего не зная о сознании

Мы не осознаём свою перистальтику, потому что пищеварение – слишком скучная тема для наших друзей

Когда мы освоили навык, нам интереснее применять его, а не анализировать детали

Мы осознаём конфликты, потому что они нам интересны

Мы слышим свое имя в шумной комнате, потому что собственная персона – самый интересный предмет для нас

Ваш большой мозг – оправдание моему большому мозгу

Понять себя трудно и не так важно, как понять других людей

Разум трудно изучать, потому что он скрывает процессы своей работы

Разум трудно изучать, потому что у нас он есть

Разум исполняет для мозга ту же роль, что PR-агент для компании

Сознание нужно, чтобы понимать других людей, а не самих себя

Часть пятая Сознание – лишь один из многих советников мозга, более или менее влиятельный

Сознанием можно пользоваться не только для моделирования себя, как ногами – для игры в футбол, пальцами – для работы на клавиатуре, а отвращением – чтобы оставаться в рамках морали

Сознание – лишь один из советников мозга, и не самый влиятельный

Сила воли – это больше чем метафора. Она способна истощить нашу умственную мускулатуру

Если хотите сблизиться с девушкой, забудьте про цветы, угощения и комплименты: попросите ее сделать корректуру вашего сочинения

Упражнения так же укрепляют вашу «ментальную мускулатуру», как и настоящие мышцы

Сладкие напитки могут укрепить силу воли

Если вы верите в победу, ее вероятность повышается

Фотография семьи на рабочем столе может заставить вас работать усерднее, но по возвращении домой вы будете испытывать раздражение

Если мы будем заботиться о своем разуме, он позволит нам воплощать в жизнь больше наших помыслов

Великий актер не играет написанную пьесу – он играет героя, которого представляют себе его зрители

Великие писатели пытаются раскрыть загадку человека, но в действительности им доступен лишь рисунок вуали, которая ее прикрывает

Опыт свободной воли – наше лучшее предсказание того, получим ли мы похвалу или порицание за свои поступки

Из плена иллюзий нелегко сбежать, даже понимая свое положение

Благодарности

Литература

Сноски