Татьяна Рябинина

Чертова погремушка

— Знаешь, что бы я сделал в первую очередь, если б разбогател? — спросил Костя, пододвигая кресло поближе к обогревателю.

— Уехал бы жить в теплые края, — буркнула я, кутаясь в плед.

Брат посмотрел на меня озадаченно.

— Ты мыслишь масштабнее, — вынужден был признать он. — Я думал об автономной системе отопления.

— Плебей! — я презрительно фыркнула.

Наверно, в другое время между нами непременно началась бы тонкая и язвительная пикировка, но в квартире было так холодно, что сарказм замерзал на пути от мозга к языку. Декабрь в этом году выдался лютый, а тут еще во дворе прорвало теплотрассу, по ночам термометр, висящий на кухне, показывал всего десять градусов. Может быть, живи мы в обычной малогабаритной квартирке, она и согревалась бы от дыхания обитателей, но нашу огромную «сталинку» с потолками в три с лишним метра не спасал даже мощный обогреватель. Оставалось только напяливать на себя сто одежек, забираться под пледы и пить обжигающий чай. Кстати, как раз в этот момент чайник на кухне издал пронзительный визг.

— Ты! — одновременно сказали мы с Костей, глядя друг на друга гипнотизирующими взглядами.

Победила, как обычно, я. Мы с Костей близнецы, но поскольку я родилась на двадцать минут раньше, всегда считалась старшей, и брат мне обычно подчинялся. Ворча себе под нос что-то нелестное в мой адрес, он отправился на кухню, повозился там несколько минут и прикатил сервировочный столик с чайником, чашками и всем остальным, необходимым для обстоятельного чаепития.

— Может, помечтаем? — спросил Костя, наливая себе вторую чашку. — Надоело уже в телепузер пялиться, все одно и то же.

— О чем? О том, как разбогатеть?

— Лучше как в детстве.

— О волшебной палочке? — поморщилась я. — Извини, но меня это уже давно не увлекает. Я бы лучше помечтала об удачном замужестве. Или о хорошей работе. Чтобы ближе к реальности.

— Ну зачем обязательно о волшебной палочке? Помнишь, мы говорили: вот было бы здорово летать, как Ариэль. Или читать мысли других людей. Или…

— Знать и уметь все на свете. Помню, конечно. И тебе до сих пор этого хочется?

— Ну… — Костя смущенно уткнулся в чашку. — Бывает иногда. Например, когда ты дуешься на меня неделю подряд и говоришь, что вовсе не обижаешься. Или когда девушка говорит, что я ей нравлюсь, но ей нужно проверить свои чувства, прежде чем ложиться со мной в постель. Интересно, что вы думаете при этом на самом деле?

— Неужели тебе действительно хочется это знать? — усмехнулась я. — Поверь, не стоит. Многие знания умножают печаль. Скорее всего, девушка думает, как бы подинамить тебя подольше, поесть-попить-потанцевать за твой счет, вытянуть из тебя всяких подарков, а потом удалить твой номер телефона и забанить в соцсетях. А я просто жду, когда у тебя заговорит совесть и ты, наконец, внесешь в казну свою долю общих расходов.

Как часто потом я вспоминала этот наш разговор. Бывают в жизни такие моменты, которые словно предупреждают о том, что произойдет потом. Только вот понимаем мы это гораздо позже, когда все уже случилось и изменить ничего нельзя. И если бы мне пришло в голову написать книгу о последующих событиях, кардинально перевернувших нашу жизнь, наверно, я использовала бы сцену чаепития в холодной квартире в качестве пролога.

Дневник

Месяца через два я вернулась с работы позже обычного и слегка навеселе. Один из сотрудников нашей компании отмечал день рождения, а у другого родился сын. Виновники торжеств скооперировались и накрыли стол. Впрочем, особого веселья почему-то не получилось. Говорили все больше на скучные темы — о политической ситуации, росте цен и очередной задержке зарплаты. Мне стало скучно, и я сбежала.

Костя обнаружился на кухне в компании блондинки глуповатого вида. Он поил ее моим колумбийским кофе, да еще из моей же чашки, чего я просто не могла вынести. Кроме того принятый три года назад мораторий на привод в нашу квартиру лиц противоположного пола никто не отменял. Тогда я вернулась домой после развода, а Костя выгнал свою гражданскую жену Полину, и мы (скорее, все-таки я, но это неважно) постановили: квартира — наша privacy, а все романы — за периметром. Нет, в гости — всегда пожалуйста, но эта парочка явно только что вылезла из постели.

Наверно, выражение моего лица было довольно красноречивым, потому что Костя, даже не познакомив меня со своей Дульсинеей, не слишком нежно потащил ее к выходу. Возможно, надеялся, что за то время, пока он будет провожать ее до метро, я остыну, но просчитался. Разглядывая свою чашку, оскверненную бледно-розовыми мазками помады (и почему, интересно глупые блондинки так любят этот противный цвет?), к возвращению братца я дошла как раз до точки кипения. Мы с ним принадлежим к той категории близнецов, которые хоть и любят друг друга, но яростно ссорятся по поводу и без. И в тот момент я готова была обрушить на него самый настоящий девятый вал, но намерению моему, как пишут в романах, не суждено было осуществиться.

Не успела я открыть рот, как зазвонил городской телефон. Посчитав это спасительным даром судьбы, Костя с готовностью схватил трубку.

— Слушаю вас! — сказал он с идиотской приветливостью и состроил невидимому собеседнику сладкую улыбку.

Но как только невидимый собеседник начал излагать ему свою информацию, улыбка с Костиного лица стремительно сбежала. Он нахмурился и крепко сжал кулак свободной от трубки руки.

— Да, мы выезжаем.

Положив трубку, Костя хмуро посмотрел на меня.

— В общем, Ленка, давай пока разборки отложим. Одевайся, едем в больницу. Дядя Паша под машину попал. Говорят, до утра вряд ли доживет. Хочет нас непременно увидеть.

Всхлипывая и вытирая кулаком слезы, я оделась, как солдат по тревоге. На улице мы поймали такси и уже через двадцать минут входили в вестибюль Елизаветинской больницы.

Свирепого вида медсестра в несвежем халате ни в какую не хотела нас пускать, долго звонила куда-то и наконец сдалась.

— На второй этаж и в конец коридора, — буркнула она, повесив трубку, и снова схватилась за вязание. — Только там врач сейчас. Будете ждать.

Мы поднялись на второй этаж, нашли нужную палату и сели на жесткую банкетку рядом с дверью. Разговаривать не хотелось. Поверить в то, что дядя Паша может умереть, никак не получалось.

Наши с Костей родители погибли в автокатастрофе, когда нам исполнилось по десять лет. Мы остались с бабушкой Ниной, маминой мамой. Кроме нее и маминого старшего брата дяди Паши родственников у нас больше не было.

Впрочем, дядю Пашу мы видели нечасто. Картограф-геодезист, он три четверти года проводил в экспедициях, а зимой трудился в НИИ, обрабатывая полученные результаты. Дядя Паша приезжал к нам время от времени, привозил скромные подарки, водил в зоопарк и в кафе-мороженое. А еще рассказывал тысячи удивительных историй о местах, где до него не ступала нога человека — а если и ступала, то человек этот, хозяин ноги, зафиксировать сей факт на географической карте не удосужился. Дядя Паша казался нам добрым, умным и вообще замечательным — почти как папа. И мы с Костей страшно переживали, что он никак не может найти себе жену. Даже пытались познакомить его с нашей незамужней учительницей географии. Но дядя Паша только отшучивался: ну какая жена вытерпит его бесконечные разъезды.

А еще дядя Паша был человеком загадочным. Например, он без всяких ивовых прутиков и глиняных горшков мог определить, где под землей проходит водяная жила. Когда дядя Паша вышел на пенсию и перестал ездить в экспедиции, соседи по дачному поселку частенько обращались к нему с просьбой указать место для рытья колодца. Дядя Паша никогда не отказывался. Он медленно шел по участку, пристально глядя себе под ноги, и мне казалось, что он видит сквозь землю. Наконец дядя Паша останавливался и говорил: «Здесь». И ни разу не ошибся.

А еще он однажды точно указал место в лесу, где убийцы зарыли труп молодой девушки. «Как вам это удалось?» — с подозрением посмотрел на дядю Пашу полицейский капитан. «Я экстрасенс», — скромно потупился дядя Паша. Правда, потом он все же объяснил, что встретил двоих мужчин в лесу, они сидели и курили рядом с разворошенной лесной подстилкой. Тогда ему и в голову не могло прийти, что они зарыли в этом месте труп, а когда девушку стали разыскивать, тогда и вспомнил. Капитан, похоже, поверил, а мы с Костей — нет.

Посовещавшись, мы с ним решили, что дядя Паша на самом деле видит то, что находится под землей. «Дядя Паша, а ты можешь найти клад?» — приставали мы к нему. «Клад? Конечно, могу, — усмехался в седые усы дядя Паша. — Только сначала мне нужно его зарыть. А потом снова найти».

Но через несколько лет он и правда нашел клад. Только не под землей, а в чулане своей коммуналки на Садовой. Замурованную в стене шкатулку с драгоценностями. Клад дядя Паша сдал и получил свои законные двадцать пять процентов — столько денег, что смог купить неплохую двухкомнатную квартиру в Купчино.

«Ну вот, а говорил, что не можешь!» — возмущенно вопили мы с Костей. Но дядя Паша только плечами пожимал. «Штукатурка осыпалась, — говорил он, привычно посмеиваясь в усы. — А кирпич под ней шатался»…

Дверь палаты открылась, вышел пожилой врач в белом халате поверх голубой хирургической пижамы. Лицо его было мрачным. Мы вскочили.

— Вы родственники Кольцова? — хмуро поинтересовался он. — В общем, скажу прямо, ребята, дело безнадежное. Мы сделали все, что могли, но… Шансов нет. Час, два — максимум. Травмы, несовместимые с жизнью.

— А к нему можно? — робко спросила я.

Врач подумал и кивнул.

— Хуже уже не будет, — сказал он, открывая перед нами дверь палаты. — Он в сознании… пока… Попрощайтесь.

Дядя Паша лежал на кровати с забинтованной головой. Лицо его было бледным до синевы. От капельницы к вене на руке тянулась прозрачная трубка. Тоненько попискивал кардиомонитор. Дядя Паша открыл глаза и попытался улыбнуться.

— Костик, Леночка, — прошептал он.

— Ну как же ты так, дядя Паша? — сказала я и взяла его за руку.

— Не знаю, — говорить дяде Паше было трудно, каждое слово давалось с усилием. — Шел через дорогу. И вдруг… увидел… подумал…

— Что увидел? — в один голос спросили мы с Костей, но дядя Паша не ответил.

— Послушайте меня, — он начал задыхаться, и я хотела позвать врача, но дядя Паша сжал мою руку. — Я умру. Я знаю. Не надо, я знаю, — он жестом остановил Костью, который попытался протестовать. — Завещание у меня в серванте. Дневник. Карта. Только…

Он замолчал, и мы с братом испуганно посмотрели друг на друга, но тут дядя Паша заговорил снова:

— Только… погремушку… нельзя…

Кардиомонитор запищал на одной длинной ноте. Нас оттолкнули в сторону, стали что-то делать. Звякнули ампулы. А потом медсестра подошла к кардиомонитору и отключила его. Заученным движением закрыла дяде Паше глаза.

— Завтра с утра приходите в морг, — сказала она. — Его там оформят, и вам выпишут справку. Сможете заняться похоронами.

— Ленка, ты хоть понимаешь, что мы с тобой остались совсем одни? — потерянным голосом спросил Костя, когда мы спускались по лестнице в морг.

Я села на ступеньку и наконец-то дала волю слезам.

Следующие два дня мы с Костей, высунув языки, бегали по городу. Ритуальное агентство, церковь, где дядю Пашу должны были отпевать, архивы, загсы — чтобы похоронить его на семейном участке, нужна была уйма справок и прочих документов, часть которых таинственно исчезла.

А еще пришлось встретиться с дознавателем. Она-то и рассказала нам, при каких странных обстоятельствах дядю Пашу сбила машина.

— Понимаете, — полная лейтенантша в дурно сидящей форме перекладывала из руки в руку голубой карандаш, а мы, как загипнотизированные, следили за ним, — свидетелей было много, никаких расхождений в показаниях нет. Ваш дядя переходил дорогу. На красный свет, между прочим. Машины были довольно далеко, и он вполне успел бы перейти. Но вдруг остановился. Водитель затормозил, но дорога скользкая… Его вины нет, он никаких правил не нарушил. Конечно, средство повышенной опасности, вы можете подать иск. И, скорее всего, его удовлетворят. Но у водителя двое детей, жена третьего ждет.

Костя покачал головой:

— Не будем мы никакой иск подавать.

— Скажите, — дознавательница наконец уронила карандаш под стол и с пыхтением нагнулась за ним. — Скажите, а у вас никаких предположений нет, что могло произойти? И вообще, что он делал в этом районе, он же на другом конце города живет?

— Мы о его знакомых ничего не знаем. Да и вообще общались редко, — пожал плечами Костя.

— Свидетели говорят, что он так резко остановился на дороге, словно увидел что-то перед собой.

— И правда, — припомнила я. — Мы в больнице его спросили, он сказал, что увидел. А вот что именно увидел — не сказал.

— Он не страдал галлюцинациями? Все-таки возраст уже…

— Насколько мы знаем, нет.

— Может, это был какой-то человек на той стороне дороги?

— Что гадать без толку? — вздохнула я. — Все равно ведь не узнаем.

Говорить о странных дядиных способностях я не собиралась. Да и какое отношение они могли иметь к этому несчастному случаю. Или могли? Может, дядя Паша увидел что-то под землей? Что-то настолько необыкновенное, что застыл от удивления на месте?

Я сказала об этом Косте, когда мы вышли из полиции и устроились в соседнем кафе перекусить.

— Ага, ад увидел и чертей со сковородками, — скептически хмыкнул Костя, сражаясь с жилистым эскалопом. — Какая теперь разница, что он там увидел? Мне другое гораздо интереснее. Что значит «дневник», «карта», «погремушка»? И что с этой самой «погремушкой» «нельзя» делать?

— После похорон поедем к нему и поищем этот самый дневник. Ну, не сразу после похорон, конечно, на следующий день. Может, он в дневнике написал что-то важное, что мы должны знать?

— Ленка, а вдруг он на карте отметил те самые клады? — эта мысль настолько поразила Костю, что он даже вилку отложил. — Помнишь, мы же все время подозревали, что он может под землей видеть?

— А я тебе о чем толкую битый час? — возмутилась я. — А ты — «черти со сковородками».

Но Костя меня не слушал. Размахивая руками, как ветряная мельница, он рассуждал, стоит ли сдавать клады государству или лучше зажать и продавать их содержимое по частям. Меня покоробило. Дядю Пашу еще не похоронили, а он тут уже наследством распоряжается. Я попыталась остановить брата, но он презрительно скривился:

— Какой же ты, Ленка, все-таки бываешь противной ханжой. «Ах, его тело еще не успело остыть, а ты…» — передразнил он меня.

Время от времени мне страшно хотелось отвесить братцу увесистую оплеуху. В детстве мы дрались, как два кота, царапались и кусались. «Как не стыдно? — огорчалась и возмущалась мама, растащив нас и расставив по углам. — Вы же брат и сестра, вы должны друг друга любить, а вы что делаете?» Нет, любить-то мы друг друга любили, но иногда он настолько бесил меня, что я с трудом удерживалась от рукоприкладства. Подозреваю, что и Костя тоже.

День похорон выдался серым и хмурым. С неба сыпалась мелкая жидкая грязь, то ли дождь, то ли снег. Ноги разъезжались на горбатом льду, поблескивающем из-под воды.

В морге меня ожидал неприятный сюрприз. Ко мне подошел санитар, которому я отдала дядину одежду для похорон. Глядя в пол, он рассказал, как надевал дяде Паше на шею крестик, но цепочка порвалась, и крестик упал в щель в полу. Достать не удалось. Порванную цепочку санитар отдал мне. Поскольку крестик дядин был даже не серебряный, а самый простой, то ли оловянный, то ли алюминиевый, заподозрить санитара в воровстве я не могла. И все равно расстроилась до слез.

После смерти родителей бабушка часто водила нас с Костей в церковь. Костя там откровенно скучал, а мне нравилось. Что касается дяди Паши, то он хоть и не позиционировал себя ревностным атеистом, но к религии был совершенно равнодушен. И все же я считала, что человека крещенного и против Бога активно не выступавшего, обязательно надо отпеть. А как отпевать без креста? Я с таким трудом нашла его в дядиной шкатулке среди старых часов и запонок. А теперь что? Купить в церкви и надеть там? Или просто положить крест в карман пиджака?

— Делов-то! — хмыкнул Костя, вытягивая из-под воротника рубашки цепочку. — Наденьте мой, если так уж приспичило.

— Это же твой крестильный, — попыталась возразить я, но Костя с досадой отмахнулся.

Отпевали дядю Пашу в небольшой кладбищенской церкви. Буквально с первых минут я поняла: что-то идет не так. Да куда там «что-то»! Все было не так! Трое певчих, стоявших неподалеку от гроба, отчаянно фальшивили, путались, роняли ноты и с недоумением посматривали друг на друга: что происходит-то? Священник запинался, пускал петуха, а кадило никак не желало разгораться. Свечи у нас в руках и на кануне то и дело гасли, словно от порывов ветра.

Вдруг я заметила, что бабки-свечницы начали нервно перешептываться, поглядывая на гроб. Осторожно сделав пару шагов вперед, я увидела на дядином лице гримасу боли и ужаса. А ведь в начале отпевания лицо его было совершенно нормальным — спокойным и умиротворенным.

Я толкнула Костю под локоть и легонько кивнула в сторону гроба.

— Что за дьявол? — сказал он.

В этот момент хор как раз перестал петь, священник в очередной раз запнулся, и Костины слова прозвучали так громко и отчетливо, что все начали оборачиваться в нашу сторону. А я вдруг услышала тихий смех. Было в нем что-то настолько ужасное, что у меня задрожали руки, а по спине потекли струйки ледяного пота. Я оглянулась. Никто не смеялся.

Почудилось? Но через секунду я почувствовала, что не могу дышать. Воздух стал странно густым, плотным — и колючим. Он застревал в горле, царапал, раздирал его. В ушах зазвенело, виски сдавило. Последнее, что я запомнила, — это капли горячего воска. Они падали со свечи мне на руку, а я смотрела на них и совершенно не ощущала боли…

Что-то мокрое и холодное прикоснулось к моему лицу. Я вдохнула — и воздух легко скользнул в легкие. Я открыла глаза.

Мы с Костей сидели на скамейке у церкви, он прикладывал к моему лицу грязноватый снежок.

— Ленка, а ты часом не беременная? — спросил мой ласковый братец. — Что за фокусы? Грохнулась в обморок, как институтка. Еле тебя выволок. Тебе бы на диету сесть, килограммчиков пять-десять сбросить.

— Кость, что это было?

— Что «это»?

— Ну, ты же видел! Лицо!

— А что лицо? Ну, свет, наверно, так упал. Да и вообще, покойники, они все такие — страшные.

— Но он же не был таким в начале! — я вырвала у Кости снежок и с яростью отшвырнула в сторону. — А крест? А свечи? А певчие? А кадило? А?..

— Да прекрати ты! — Костя стукнул кулаком по скамейке. — Что за истерика еще? Что за бред несешь?

Я открыла рот, чтобы ответить, но тут двери открылись, вынесли гроб.

Крематорий, поминки… Я не могла дождаться, когда все закончится и мы останемся одни — поминки мы устроили в своей квартире. Я хотела поскорее принять снотворное, лечь и уснуть. Костя со мной не разговаривал, но если наши взгляды встречались, на его лице проскальзывало явное раздражение. А если б я ему еще и о смехе рассказала? Он бы точно решил, что я рехнулась.

На следующий день я проснулась хоть и с тяжелой после снотворного головой, но страхи мои сами собой улетучились. На улице ярко светило солнце, и все вчерашнее показалось просто нелепой фантазией.

Но вечером, когда мы с Костей встретились после работы и поехали в Купчино, мне опять стало не по себе. Каждый шаг давался с трудом. К тому же сильно похолодало, в лицо дул сильный порывистый ветер. Больше всего на свете мне хотелось развернуться и рысью побежать обратно к метро. Но я представила презрительно оттопыренную Костину губу и сдержалась. В конце концов, ну что за глупости?!

В квартире было отчаянно холодно, и мне стало еще страшнее, но я все же вспомнила, что сама открыла форточку, когда приезжала за одеждой.

— Ну, что с хатой будем делать? — Костя плюхнулся на диван в гостиной. — Продадим? Сдавать будем? Или устроим здесь дом свиданий? А что, составим график…

— Заткнись! — прошипела я.

— Да-да, — Костя закатил глаза к потолку. — Как же я забыл, а? Дядю только вчера похоронили, а я тут такие ужасные вещи говорю, да? До чего ж ты, Ленка, меня достала уже. Ладно, потом начет квартиры решим, не горит. Давай-ка завещание искать. И дневник этот самый. Могла бы и сама пошарить, когда одежду собирала. Неужели не интересно было?

Я не ответила. Потому что мне все же было интересно, даже очень. Но интерес этот казался каким-то противным, гаденьким, и я злилась на себя за него. Поэтому и искать не стала.

Завещание в сером конверте нашлось быстро. Оно лежало в серванте, отдельно от других документов, поэтому я и не заметила его сразу. Все свое движимое и недвижимое имущество дядя Паша завещал нам с Костей в равных долях. А вот дневника нигде не было. Мы перевернули все ящики, сняли книги с полок, заглянули во все углы.

— Может, он бредил? — Костя брезгливо отряхнул руки от пыли. — Погремушка еще какая-то. Чертова!

Он с силой толкнул ящик серванта, но тот не задвинулся до конца — что-то мешало. Костя снова выдвинул его. У самой стенки виднелось что-то темное. Он засунул руку в отверстие и вытащил потрепанную тетрадь в коричневой клеенчатой обложке. Бумага пожелтела, фиолетовые чернила выцвели. Костя быстро перелистал тетрадь.

— Смотри!

Последние несколько страниц были исписаны черной шариковой ручкой. Похоже, совсем недавно — в одном месте ручка потекла, и паста еще пачкалась. Я прочла последнюю незаконченную фразу: «Ее обязательно надо найти и…». И снова нехорошее предчувствие зашевелилось где-то под ложечкой.

Ящик все равно не хотел задвигаться.

— Там что-то еще, — сказала я и достала сложенную много раз огромную карту, напечатанную на тонкой шуршащей бумаге. В развернутом виде она не помещалась на полу комнаты. На карте тут и там были рассыпаны красные точки, десятка два, не меньше. И одна черная. Большая, жирная.

Я сложила карту, выхватила из рук Кости тетрадь, засунула все это в сумку. Подумав, положила туда же пакет с документами и альбом с фотографиями.

— Поехали домой!

— Ты что? — возмутился Костя. — Давай посмотрим, что еще забрать. Сюда ездить — как на край света. Кстати, глянь, сколько там у дядьки денег на счетах. Я видел целую пачку сберовских книжек. И, кстати, всего одну банковскую карту. Наверняка пенсионная.

— Костя!

— Что Костя? Что?! Хватит изображать мисс Бескорыстие! Между прочим, мы на похороны выложили все свои заначки. Да еще в долги залезли. А я, между прочим, летом с девушкой на курорт собирался.

Я молча достала из сумки пачку сберегательных книжек — штук пять или шесть — и бросила Косте на колени. Он был прав. И правота эта тоже была противной.

— Енотский царь! — ахнул Костя. — Вот это да! На, посмотри!

На рублевых счетах у дяди Паши лежало в общей сложности чуть меньше десяти миллионов. На валютных — около двухсот тысяч евро. У дяди Паши, который получал пенсию десять тысяч с копейками! Которому мы время от времени подбрасывали тысячу-другую!

— Я тебе говорю, он выкапывал клады, как-то их загонял и втихаря скирдовал деньги. Обалдеть! — Костя вскочил и возбужденно заходил по комнате. — Ленка, да мы с тобой богаты! Ай да дядя Паша, ай да… Ну ладно, замнем для ясности. Ты что, не рада?

— Рада, — механически ответила я. — Очень. Поехали домой.

— Ну уж нет! — Костины глаза лихорадочно блестели, на щеках проступил некрасивый, пятнами румянец. — Хочешь — поезжай одна. А я тут еще пошукаю. Глядишь, и погремушку найду. Интересно, что это?

— «Ее обязательно надо найти и…» — я машинально процитировала последнюю фразу из дядиного дневника. Почему-то мне в голову пришло, что он имел в виду именно ее — погремушку эту.

Костя посмотрел на меня с недоумением. Я развернулась и пошла в прихожую.

Костя вернулся только в начале второго. К этому времени я выпила кофейник кофе, дочитала дядин дневник и сидела в кресле, тупо разглядывая стену. То, о чем писал дядя Паша, не укладывалось в голове. Меня грызла дремучая тоска и предчувствие беды.

Он вошел в гостиную, не раздевшись, оставляя на ковре грязные следы. От него пахло коньяком — то ли остограммился по пути домой, то ли проинспектировал содержимое дядиного бара, где стояло несколько бутылочек для гостей и от простуды. Расстегнув пальто, Костя вытащил из внутреннего кармана несколько толстых пачек.

— Тайничок нашел на кухне, — доложил он. — Двести тыр, двадцать две штуки баксов и евреев десять тысяч с копейками. А погремушки нет никакой. Я так думаю, может, он драгоценности так называл?

— Нет, не драгоценности, — вздохнула я, с ужасом глядя на деньги. — Я знаю, что это за погремушка. Здесь все написано, — я протянула ему тетрадь, но Костя отмахнулся:

— Своими словами, плиз!

Но я сначала заставила его раздеться и вытереть грязь с ковра.

— Фашистка! — шипел Костя, оттирая тряпкой свои следы. — Гестаповка!

Наконец он упал в кресло, и я начала рассказывать.

В начале семидесятых на карте Сибири было достаточно мест, куда картографы со своей аппаратурой еще не добрались. Крупномасштабная аэросъемка имелась, а вот подробных карт, где значился бы каждый ручей, родник и охотничья заимка, — нет. Да и рельеф местности с воздуха определялся тогда довольно приблизительно. Ликвидация этих картографических белых пятен производилась следующим образом. Группу картографов вертолетом забрасывали в тайгу, как только сходил снег. Оборудовалась база. Запланированный под съемку участок разбивался на квадраты, и целыми днями навьюченные теодолитами, нивелирами и прочими причиндалами картографы, как муравьи, исследовали каждую впадинку и высотку, фотографировали каждый ручей или приметный валун. С наступлением морозов экспедицию сворачивали. Если же съемку за сезон полностью закончить не успевали, весною группа возвращалась.

Так случилось и в тот раз, о котором писал в дневнике дядя Паша. Работы оставалось еще много, а по ночам температура уже опускалась хорошо ниже нуля. Со дня на день ожидали вертолет.

База располагалась на берегу небольшого озерца у подножья невысокой горушки. Точно такая же горка высилась на противоположном берегу. Вообще-то по правилам полагалось по всем маршрутам ходить как минимум вдвоем — мало ли что. Но в тот день дядя Паша инструкцию нарушил. Он погрузил в лодку аппаратуру и один поплыл на другой берег, чтобы снять с вершины дальней горы гору ближнюю.

«Опыта у меня было немного, зато слишком много гонору и самоуверенности. Это была моя третья экспедиция, и я считал, что уже могу свысока смотреть на всякие правила и инструкции, — писал он в дневнике. — За что и поплатился».

Противоположный берег был довольно крутым, дядя Паша просто втиснул лодку между двумя камнями, полагая, что хорошо укрепил ее. Поднявшись на вершину горы, он сделал всю необходимую работу, занес результаты в журнал и вернулся вниз. И только сложив аппаратуру в лодку, понял, что забыл журнал наблюдений на горе. Дядя Паша снова поднялся на вершину, забрал журнал и поспешил обратно. Под ноги смотрел не слишком внимательно, наступил на «живой» камень и полетел вниз. Сломал ногу и несколько ребер, ушиб голову и от сильной боли потерял сознание. Очнулся он только глубокой ночью, от сильного холода.

Оторвав от рубашки полосу ткани, дядя Паша соорудил из двух найденных на ощупь палок шину для сломанной ноги, дождался утра и пополз вниз. Но лодки на берегу не оказалось. Как выяснилось позже, волной ее выбило из камней и увело на середину озера.

Дядя Паша принялся кричать и махать руками в надежде, что его услышат на том берегу. Он даже костер не мог разжечь — спички выпали из кармана во время падения. Приглядевшись внимательнее, он увидел, что на базе нет ни одного человека. И понял, что пока он лежал на склоне горы без сознания, за экспедицией прилетел вертолет.

Но почему не дождались его, почему бросили в тайге одного — на верную смерть?

Лодка! Они увидели на воде пустую лодку с аппаратурой для съемки. А может, и перевернувшуюся. Решили, что он утонул. И искать не стали.

Два дня дядя Паша добирался до базы на берегу озера. Раньше это расстояние он мог пройти за пару часов. Но теперь приходилось или прыгать на одной ноге, опираясь на палку, или ползти. Особенно на второй день пути, когда от голода начала кружиться голова. Кроме десятка чудом не осыпавшихся с кустов ягод и случайно попавшейся на глаза сыроежки во рту у него не было ни крошки.

База действительно оказалась пустой, с заколоченными окнами и дверью. Впрочем, доски дядя Паша отодрал легко, заколачивали-то не от людей, которых не было вокруг на сотни километров, а от зверей.

Обшарив все полки и углы, дядя Паша нашел немного посуды, спички, соль, топор и пару капканов. Ему повезло, что экспедиция растянулась на два сезона, иначе на базе не осталось бы абсолютно ничего, и его точно ждала бы смерть. А на берегу обнаружился наполовину полный мешок пшена. То ли его потеряли при погрузке, то ли просто решили не брать лишний груз и выбросили.

Первые несколько дней дядя Паша с утра до вечера сидел на берегу, варил на костре пшенную кашу и молил Бога о спасении. Он вырос в семье, где веру не выбросили на свалку истории, а осторожно припрятали в укромное местечко на черный день. Детей крестили, на Пасху пекли кулич, а в затасканных повседневных «слава Богу» или «не дай Бог» иногда проскальзывало что-то давно забытое, сладостное и волнующее. И вот черный день для дяди Паши настал. Он не знал ни одной молитвы, но как мог просил Бога спасти его.

Однако день шел за днем, а Бог и не думал спасать дядю Пашу. И вот однажды утром дядя Паша проснулся и сказал Богу в сердцах: «Нет Тебя. А если и есть, то Тебе на меня наплевать. Так что придется мне надеяться только на себя». С минуту он еще ждал, испугавшись собственной дерзости, не убьет ли его молнией или еще как, а потом еще больше убедился в своей правоте. И принялся за работу.

Нога сильно болела, но выхода не было. До снега и сильных морозов он должен был обеспечить себя едой и топливом. А если повезет, то и теплой одеждой. Теперь кашу свою дяде Паше приходилось делить с рыбами. Прикормив окуней, он вылавливал их из воды прямо руками, потрошил и вялил на жарком еще солнце. Часть рыбы шла на наживку для капканов. В первую же ночь в них попались два соболя. Шкурки дядя Паша снял, тщательно отскреб от мяса и повесил сушиться. Одну тушку засолил, второй снова начинил капканы. На этот раз попались соболь и лисица. Распустив мешок из-под пшена на нити, дядя Паша наделал силков, в которые попадались птицы и даже зайцы. Скоро у него уже был изрядный запас мяса и шкурок, из которых он соорудил чудовищные на вид, но теплые шубу, шапку и даже сапоги. А еще дядя Паша собирал грибы, ягоды, съедобные травы и корешки, хвою, чтобы делать отвар от цинги.

Хуже дело обстояло с топливом. Дядя Паша прекрасно понимал, что не сможет одним топором заготовить столько дров, чтобы отапливать базу несколько месяцев. И тогда он переселился в крохотную баньку, а довольно большой щитовой дом потихоньку развалил и разрубил на дощечки — ломать не строить.

В общем, дядя Паша выжил и к весне возгордился этим обстоятельством настолько, что позволил себе разговаривать с Богом в довольно пренебрежительном тоне.

«Вот видишь, — говорил он, подбрасывал в печь остатки базы, — Ты не хотел мне помочь, и я помог себе сам. Сам выжил. Потому что я сильный и умный. Уже совсем скоро вернется экспедиция».

Ночи были еще холодные, но днем солнце пригревало во всю, снег таял, кое-где показалась молоденькая травка. Дядя Паша ликовал. Нога его срослась, да так хорошо, что даже хромоты не было, ребра тоже не беспокоили. Только вот голова иногда побаливала. И однажды разболелась так, что дядя Паша лег спать еще до заката, чего никогда раньше не делал, потому что бабушка в детстве внушала ему: закатный сон — морочный. Вот ушло солнце на покой, тогда и спи. Но не тогда, когда оно с землей прощается.

И приснился дяде Паше человек ростом до неба, весь в белом, с лицом таким сияющим, что и не разглядеть. Обмер дядя Паша и даже пошевелиться не мог от ужаса. А человек сказал ему, что он — Христос Бог, тот самый, которого дядя Паша так ругал и оскорблял. Дядя Паша упал на колени и со слезами начал молить о прощении. И услышал голос: «Встань, раб! Я тебя прощаю. Это было испытание, и ты его с честью прошел. Не испугался, не пал духом. Поэтому и выжил. И за это будешь награжден. Проси что хочешь». «Видеть клады сквозь землю», — почему-то ответил дядя Паша. «Будь по-твоему. Завтра утром иди по распадку к роднику. Увидишь там светящийся шар. Возьми его в руки и посмотри в его глубину».

Проснулся дядя Паша в холодном поту и до утра не мог уснуть. И так ему было страшно, как не было, даже когда он понял, что остался в тайге один. А утром, хотя и ругал себя за глупость, ноги сами повели вверх по распадку. И уже издали он увидел у родника что-то сверкающее.

Подойдя поближе, дядя Паша увидел шарик размером с крупное яблоко-антоновку. Шар неподвижно висел в воздухе над родником, испуская лучи яркого света. Дядя Паша услышал тихий звон, как будто кто-то забавлялся с детской погремушкой-колокольчиком. И вдруг почувствовал, что идти стало тяжело. Словно чьи-то руки удерживали его. «Остановись!» — услышал он чей-то голос и обернулся. Но рядом никого не было. А шар звенел, искрился, манил к себе.

«Загляни в него», — вспомнил дядя Паша и снова почувствовал страх. Но шар был таким прекрасным, что он собрал все свои силы, шагнул к нему и взял в руки. Ладони грело и слегка покалывало сотнями иголочек. Дядя Паша заглянул в его отливающую радугой глубину, голова закружилась, и он упал без чувств. А когда очнулся, понял, что все вокруг изменилось. Мир стал каким-то… тусклым, безрадостным. Словно из него исчезло что-то очень нужное и важное. На секунду дядя Паша испытал такое острое сожаление и разочарование, что у него брызнули слезы. Но тут он посмотрел себе под ноги, и слезы мгновенно высохли, перехватило дыхание. На мгновение перед глазами все расплылось и снова стало четким. А потом дядя Паша понял, что смотрит вглубь земли. Ее толща словно раздвигалась, расходилась под его взглядом. Он видел корни деревьев и нору какого-то зверя, пласты глины, песка, водяную жилу, камни.

Он потряс головой и увидел под ногами обычную землю, покрытую слоем прелых прошлогодних листьев. Посмотрел пристальнее, и снова все замутилось, а потом начало разбегаться. Дядя Паша был так ошеломлен, что не испытывал ни радости, ни удивления — вообще ничего. Шар, выпавший из рук, висел в воздухе на прежнем месте, над родником. Плохо соображая, что делает, дядя Паша взял его, огляделся по сторонам и увидел под корнями ели вымытое дождями и талыми водами углубление. Шар как раз поместился в него. Дядя Паша забросал углубление ветками и листьями и вернулся к озеру. По дороге он то и дело останавливался и всматривался в землю. Иногда видел в ней чьи-то кости, а один раз — какие-то черепки.

На следующий день прилетел вертолет с экспедицией. Ее участники, увидев дядю Пашу, живого и невредимого, были настолько поражены и обрадованы, что ему даже не попало за уничтоженную базу. Уже к вечеру вертолет доставил новый сборный дом…

— Да-а… — протянул Костя и почесал в затылке. — Это все, что там написано?

— Нет. Но дальше он записывал только координаты и описания мест, где находил какие-то месторождения. Когда был в экспедициях. Золото, серебро, алмазы, металлы всякие. Все эти точки отмечены на карте красным. Ну, ты понимаешь, сам он эти месторождения в одиночку не мог разрабатывать, а говорить кому-то не торопился. Да и что бы он сказал? «Я тут, товарищи, сквозь землю золотую жилу увидел»? Кстати, он не только сквозь землю, но и сквозь воду видел. Там на карте одно место указано на Северной Двине, где огромные залежи раковин-жемчужниц. Речной жемчуг, конечно, дешевле морского, но все-таки тоже ценится.

— Ну, и сквозь стены он тоже видел, — усмехнулся Костя. — Помнишь клад в чулане?

— Клады он находил часто. Об этом тоже упоминается, но мельком. У него были знакомые антиквары, ювелиры, которым он продавал драгоценности. Странно, мне бы и в голову не пришло, что дядя Паша был таким… скопидомом. Все копил и копил деньги. Только на квартиру и потратился.

— Мне другое странно, — Костя нежно поглаживал толстые пачки банкнот. — Как его накопления не сгорели в начале 90-х. Помнишь, как баба Нина плакала? У нее на книжке деньги на машину лежали — все пропало.

— Откуда ты знаешь, может, и сгорели. Может, у него намного больше было. Рублевые счета открыты уже после деноминации. А в евро — вообще несколько лет назад.

— Ладно, Лен, это все лирика, — Костя принялся строить из пачек купюр башню. — Давай-ка подумаем, как нам добыть эту самую хреновину, погремушку эту чертову.

— Кот, ты с ума сошел?! — я аж задохнулась от возмущения. — Ты что, не понял ничего? Это же на самом деле… чертова погремушка. Это ведь дьявол дяде Паше приснился, а никакой не «Христос Бог».

— Да прекрати ты молоть чушь! — заорал Костя. — Да, дьявол! С рогами и хвостом! Приснился и во сне подарил волшебный шарик. Дядька же писал, что треснулся башкой. Вот и снилась ему хрень всякая.

— Да. И шарик тоже приснился. И денежки вот эти, — я толкнула денежную башню, и она рассыпалась, пачки попадали на пол, и Костя проворно нырнул за ними под стол. — Денежки эти нам тоже сейчас снятся. Знаешь, Котик, есть такая философская система, солипсизм называется. Даже не система, а доведенный до абсурда эгоцентризм. Есть только я, а остального мира не существует — он мне просто снится.

— Уймись, а? — вполне мирно предложил Костя, снова усаживаясь в кресло, но я разошлась не на шутку.

— И не подумаю! Объясни мне, пожалуйста, откуда тогда, по-твоему, взялась эта штука?

— «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам», — с подвывом продекламировал Костя. — Я так думаю, это какая-то инопланетная техника, только и всего.

— «Только и всего!» — передразнила его я. — Сам ты… идиот инопланетный! Ты же знаешь, не верю я ни в НЛО, ни в зеленых человечков. И вообще в жизнь на других планетах.

— Потому что ты чокнутая религиозная фанатичка. И мне плевать, во что ты там веришь или не веришь. Я собираюсь найти это место и выкопать шар. Дядька записал, где это?

— Записал, — вздохнула я. — И даже на карте отметил. Кость, я тебя очень прошу, не надо. Во-первых, столько лет прошло. Может, его и нет там уже давно. Во-вторых, это же дикая глушь.

— Вот и посмотрим, там или не там. А что глушь — ну и что? Наймем вертолет. Денег-то у нас — о-го-го!

— Вот именно, — я чуть не плакала, понимая, что переубедить его вряд ли удастся. — Неужели нам с тобой этих денег не хватит? Хочешь, я тебе свою половину отдам? Только не надо, пожалуйста, туда ехать. Ты прочитай последнюю запись, — я протянула Косте дневник.

— «Она снится мне каждую ночь, — недовольным тоном «ладно, только отвяжись» начал читать Костя. — Я хочу еще раз увидеть ее, взять в руки, почувствовать то тепло и покалывание, услышать звон колокольчиков. Заглянуть в ее бездонную глубину. Снова увидеть то, что увидел тогда. Почему только я не взял ее с собой? Но я не мог. Как бы я объяснил на контроле в аэропорту, что это? Я скучаю по ней, уже много лет. Чтобы поехать за ней, нужны огромные деньги. Они есть у меня, но я не могу с ними расстаться. Каждый потраченный рубль причиняет мне настоящую физическую боль. И я вынужден скрывать это, чтобы Костя с Леной не считали меня отвратительным скрягой. А я и есть отвратительный, мерзкий скряга. Скупой рыцарь. Они привозят мне деньги, потому что думают, что я живу на свою жалкую пенсию. А я беру. Потому что действительно живу на пенсию и на их деньги. А все остальное… А ведь по сравнению со мной они нищие, хуже, чем нищие. Я мог бы отдать им свои деньги, чтобы они ни в чем себе не отказывали, ездили по свету, пока молодые. Но я не могу, не могу! Что за наказание? Если только после моей смерти. Наверно, мне недолго осталось жить. У меня ничего не болит, и для своего возраста я просто неприлично здоров. Но мне нет от жизни никакой радости. Только сиюминутные удовольствия. Даже не удовольствия, а физическое удовлетворение — от еды, сна, посещения туалета. Одна радость, нет, не радость, а страсть, истощающая до полного изнеможения, — это поехать в какую-то дикую глубинку, найти развалины бывшей дворянской усадьбы, побродить там и вдруг увидеть в земле сундучок или горшок. Выкопать, привезти домой, почистить, пересчитать, рассортировать, продать. Двадцать раз пересчитать плотные, шершавые бумажки. Кто сказал, что деньги не пахнут? Их аромат не может сравниться ни с чем. Ни духи, ни изысканная еда, ни запах желанной женщины — все это и в подметки не годится запаху денег. Когда я беру их в руки, внутри все поет и пляшет. А потом пойти в банк, положить на счет и долго рассматривать цифру в графе «приход». Снова и снова доставать и смотреть. Доставать и смотреть. А по ночам просыпаться в ледяном поту и умирать от страха, думая о том, что банк может разориться, что государство снова наложит лапу на мои деньги. Снять и держать дома? И пугаться каждого шороха, каждую секунду ожидая визита грабителей?

Мне страшно жить и страшно умереть. Я устал. Я болен. Не телом, а душой. Это страсть, и она меня погубит. Уже погубила. Мне мерещится всякое. И тот, кого я видел когда-то во сне. Тот, кто подарил мне погремушку. Теперь я знаю, он не Бог. Он уже не так красив. Он смеется надо мной, зная, что обманул меня, что я в его власти. А еще меня постоянно мучают воспоминания о… (здесь несколько строчек густо зачеркнуто). Мне страшно. Как мне ни тяжело, я должен буду рассказать об этом Косте и Лене. Ее обязательно надо найти и…»

Костя закрыл тетрадь и положил ее на стол.

— Да-а-а… — протянул он. — Ну и дела.

— Вот видишь! А еще помнишь, в больнице он сказал: «Только погремушку нельзя…» Костя, не надо за ней ехать!

Он молча барабанил пальцами по столу. На лице его читалась не просто борьба, а настоящая мировая война. Я умоляюще смотрела не него.

Как знать, может, здравый смысл и победил бы, но я сделала роковую ошибку. В тот момент, когда мне показалось, что Костя все-таки склоняется к моему мнению, я сказала жалобно:

— Костенька, ну хочешь, я на колени перед тобой встану?

— Перед иконами своими на коленях стой! — грубо оборвал меня Костя. — А теперь вытри сопли и слушай меня.

Я уставилась на брата, от неожиданности открыв рот. Да, мы с ним часто ссорились и спорили, и он нередко грубил и орал на меня, и все-таки обычно я брала верх. Может, потому, что чувствовала, что сильнее его. А может, потому, что была права. На этот раз я тоже была права, но что-то подсказывало мне: ни криками, ни уговорами, ни слезами настоять на своем мне не удастся. Таким я его еще никогда не видела.

— Так вот, — Костя навис надо мной и смотрел мне прямо в глаза каким-то совершенно диким взглядом. — Видишь эти деньги? Половина — твоя. Можешь забрать их хоть сейчас. Те деньги, которые в банке, мы получим через полгода. Разумеется, тоже пополам. Как только станет тепло, я полечу в Сибирь, найду эту дрянь и привезу сюда. И не надо кивать на дядю Пашу. Во-первых, он явно не дружил с головой. Уж не знаю, от травмы или всегда таким был. Честно говоря, мне плевать. А во-вторых, то, что он был патологическим скрягой, совершенно не значит, что и я стану таким же. Мне никогда не хотелось иметь много денег только для того, чтобы они были. Я хочу их тратить, понимаешь? Иметь хорошую машину, дорогую одежду, ходить с красивыми девушками в рестораны. Дом купить. На Канарах. А не корячится всю жизнь на чужого дядю за какие-то жалкие тридцать штук в месяц. Чтобы мелочь в карманах считать на бутылку пива. Чтобы у сестры занимать до получки, если надо девушку в кафе пригласить. Или на новые джинсы.

— Но, Костя, — робко попыталась возразить я, — с дядиными деньгами тебе теперь не надо будет занимать у меня на кафе и джинсы. Хватит и на машину, и на дом, и на кругосветное путешествие с девушками.

— Что мне эти гроши? — презрительно фыркнул Костя. — А это, сама понимаешь, гроши по сравнению с тем, что я могу получить. В общем, все. Разговор окончен. За шаром я поеду, нравится тебе это или нет. Конечно, я бы предпочел, чтобы ты поехала со мной. Но если тебе религиозные убеждения не позволяют, — тут он ядовито ухмыльнулся, — я не настаиваю. Сам справлюсь. Я могу даже первый найденный клад целиком тебе отдать. Построишь церковь в честь равноапостольных Константина и Елены и будешь в ней уборщицей. Кстати, если я тебя так раздражаю, то могу переехать пока в дядину квартиру.

Он хлопнул дверью гостиной и, насвистывая, отправился в ванную. А я уткнулась носом в спинку дивана и залилась злыми бессильными слезами.

Хоть я и не настаивала, Костя действительно переехал в дядину квартиру. «Чтобы не шокировать твою нравственность своими внебрачными связями», — так он сказал.

Когда мы с Костей съехались, он жил в страшенной грязи и питался лапшой быстрого приготовления. Мы договорились, что я буду вести хозяйство, кормить его и обстирывать, но за это он не будет приводить в нашу квартиру своих подружек.

Нет, я совсем не ханжа и считаю, что каждый человек волен решать для себя, будет ли он жить монахом, в браке или беспорядочно рассеивать свой генетический материал по всей вселенной. Если бы Костя привел в дом жену, пусть даже гражданскую, я бы не стала возражать. Может, меня и раздражали бы их счастливые вопли за стеной, но я бы притерпелась. В конце концов, мой развод со Славкой вовсе не означал, что я поставила крест на личной жизни. Мне всего двадцать восемь, и у противоположного пола я пользуюсь успехом. Однако я слишком брезглива, чтобы терпеть у себя дома неизвестных девиц, сменяющих друг друга со скоростью звука, замачивать Костины простыни в пятновыводителе и, натянув перчатки, отмывать ванну от чужой интимной растительности.

Впрочем, наш разъезд на Костину личную жизнь положительного влияния не оказал. Раньше во всех своих неудачах он винил мое «ханжество и самодурство» и свою «нищету», а теперь — «всеобщее женское коварство и блядство». На мой же взгляд все обстояло несколько иначе.

Так уж вышло, что наша близнецовость повернулась ко мне фасадом, а к Косте, соответственно, задом. Лет до десяти-одиннадцати мы были похожи больше, чем некоторые однояйцовые близнецы. Поскольку меня стригли коротко, а одеваться я предпочитала в брюки и мальчишечьи рубашки, все принимали нас за братьев. Тем более я любила представляться не Ленкой, а Лёнькой. Иногда нас путали даже родители. Я никогда не играла в куклы, презирала девчачьи ленточки, тряпочки, альбомчики. Чтобы различать нас, не раздевая, мама заставила меня отпустить челочку. До шестого класса у нас был один и тот же размер одежды и обуви, и частенько мы дрались из-за джинсов или кроссовок не хуже двух сестер. Мы были одинаково невысокие, тощие, русоволосые и сероглазые. И даже голоса у нас были очень похожие.

Перемены начались лет в двенадцать. У меня потихоньку начала расти грудь, что почему-то чрезвычайно обижало Костю. К тому времени мы уже лет пять жили в разных комнатах, но он привык забегать ко мне, когда захочется, и однажды влетел, когда я переодевалась.

«Фу, какая ты становишься уродливая!» — заявил он, увидев мои жалкие припухшие бугорки.

Я долго плакала, а потом поняла: Костя просто завидует тому, что я взрослею быстрее. Тем более я сильно обогнала его в росте и уже превращалась в девушку, а он по-прежнему оставался мальчишкой. У меня появился поклонник классом старше, а на него девчонки внимания не обращали.

Классу к десятому Костя ростом догнал меня и говорил басом, но… Если я при росте 165 сантиметров была вполне стройной девушкой среднего роста, то Костя выглядел плюгавым хлюпиком. Волосы у нас были одинаково неинтересного цвета, но я красила их в каштановый, а Костя так и щеголял не слишком густой шевелюрой цвета пыльной мыши. Девушки по-прежнему не воспринимали его всерьез. И не воспринимают по сей день. Чем больше он любит всех женщин оптом, тем меньше женщины любят его. К его и так не слишком презентабельной внешности добавились очки, ранние залысины и сутулость. Мышц у Кости как не было, так и не появилось — на турнике, в отличие от меня, он всегда висел жалкой макарониной. Зато от моей вкусной стряпни у него начал расти аккуратный животик.

Но если б дело было только в этом! Сколько я видела страхолюдных мужиков с нечеловеческим обаянием. Муж одной моей приятельницы безобразен настолько, что, увидев его в парадном или подворотне, можно спокойно умереть от инфаркта. Но уже через пять минут общения его некрасивость просто перестаешь замечать. Анька — его четвертая и, думаю, далеко не последняя жена. А Костя — при всей моей к нему сестринской любви — скучен, зануден, жадноват и крайне эгоистичен. Девушки элементарно не хотели с ним знакомиться. Я если и знакомились, то быстро понимали, что с этим господином каши не сваришь. Ни в каком смысле. Даже Полина, которую угораздило в Костю каким-то образом влюбиться, постоянно мне на него жаловалась. Но ее он выгнал сам — надоела.

И даже теперь, когда у Кости появились деньги, одежда из приличных магазинов, новенькая «ауди» и квартира, куда он мог свободно приводить своих подруг, ситуация не слишком изменилась. Девушки встречались с ним несколько раз и таинственно исчезали. Костя считал, что это потому, что денег у него хоть и стало больше, но все равно мало, мало. Вот когда будет больше… А пока он звонил мне и долго жаловался на очередную стерву.

Я очень надеялась на то, что такими темпами к лету Костя уже истратит свою половину найденных у дяди Паши денег и не сможет поехать в Сибирь. А деньги со счетов он получит не раньше осени, когда ехать будет уже поздно. Но, как сказал бы мой братец, я была наивной чукотской девочкой.

Он действительно большую часть денег истратил и пришел ко мне просить в долг. Под наследство. Может, даже с процентами. Костя по-прежнему уговаривал меня ехать с ним. Я не спала ночами, размышляя, как лучше поступить.

Не дать денег? Возьмет у кого-то еще. Дать — и пусть едет? Я боялась за него. Боялась отпустить одного. Все-таки поехать с ним? Но мне категорически не хотелось иметь никакого отношения к дьявольской штуковине, погубившей дядю Пашу. К тому же мне было страшно по самой элементарной причине. Сибирь, где мы никогда не были. Дикая глушь. И только мы вдвоем. Причем с большими деньгами. Ведь если к этому озеру можно попасть только на вертолете, нам придется выложить за рейс немаленькую сумму. Это как флагом помахать: ау, люди, а у нас денег до фига! И наверняка найдутся желающие выпотрошить лохов.

Эх, если б я знала, как все сложится на самом деле! Наверно, встала бы ночью, сожгла дневник и карту. И пусть после этого мы с Костей поссорились бы на всю жизнь. Даже это было бы лучше того, что случилось.

Синее озеро

И все-таки я решила ехать с ним. Ну, не могла я махнуть рукой: мол, делай, как знаешь, моя хата с краю. Если б с Костей что-то случилось, я бы себе не простила. С детства мне говорили: ты — старшая, и поэтому отвечаешь за Костика. Конечно, мое двадцатиминутное старшинство было смешным, но поскольку я всегда была серьезнее и спокойнее, родители и бабушка поручали мне следить за Костей, а не наоборот. К тому же его постоянные пассажи о том, что найденные клады он будет употреблять не только на свои нужды, но и на благотворительность, потихоньку начали меня гипнотизировать. А что, если правда, думала я. Ведь у Бога любое злое дело может обернуться к добру.

В июне Костя уволился с работы, а я взяла отпуск. Моя часть денег лежала на карточке, но Костя уговорил меня снять их.

— Ты совсем рехнулась, да? — вопил он. — Мы с вертолетчиком будем карточкой расплачиваться, да? Продукты по ней в сельпо покупать?

В конце концов я сдалась окончательно и тупо делала так, как он говорил. Мы купили рюкзаки, палатку, плотные камуфлированные костюмы, сапоги, жутковатые брезентовые шляпы. К костюмам пришли дополнительные внутренние карманы для денег. Долго обсуждали маршрут.

Дядя Паша подробно описал в дневнике место, где спрятал свою находку, отметил это место на карте. Но вот как добраться туда, мы не знали. Обшарили интернет и выяснили, что удобнее всего будет долететь до Красноярска, пересесть на самолет местной авиации и добраться до села Пятиреченское. Скорее всего, именно оттуда экспедиция дяди Паши летела на вертолете до Синего озера.

Складывалось все на удивление удачно. Рейс удобный, билетов завались. И даже прогноз погоды на неделю более чем благоприятный. Мне невольно вспомнилась поговорка: «словно черт ворожил». А почему бы и нет? Наверняка он был страшно рад: еще два жадных дурачка сами спешили в его сети.

Накануне вылета я пошла в церковь заказать молебен о путешествующих. И снова, как во время отпевания дяди Паши, гасли свечи, священник никак не мог найти в требнике нужную страницу, а хор безобразно врал.

«Какой еще тебе знак нужен?» — словно спрашивал сурово глядящий на меня с иконы Спаситель. И… я уже хотела броситься к священнику, рассказать обо всем и попросить совета, но он показался мне таким холодным и высокомерным, что я не решилась. К тому же он не знал, как дядя Паша искал воду, не читал его дневник, не видел сумм на его счетах. Да он просто не поверил бы мне. Решил бы, что я сумасшедшая. И потом, что бы он ни сказал, я все равно бы не отпустила Костю одного. А Костя при любом раскладе не отказался бы от своего замысла. Круг замыкался.

Мы вылетели в Красноярск рано утром.

И опять все шло просто неправдоподобно гладко. И пробок на дорогах не было, и место на стоянке нашлось удобное, и рейс не задержался ни на минуту. И даже обед принесли вполне съедобный.

— Вот увидишь, все это кончится плохо, — бурчала я. — Не может все быть так хорошо, да еще в таком деле.

— Ты противоречишь сама себе, — хмыкнул Костя, не отрываясь от глянцевого журнала. — Если шар на самом деле дьявольский, то в его интересах, чтобы мы благополучно добрались до него и погубили свои бессмертные души.

— Идиот! — прошипела я, задыхаясь от бессильной злобы.

— Ну и пусть! — Костя показал мне язык и перевернул страницу.

Ох, как я ненавидела в этот момент и его, и себя, и покойного дядю Пашу, и весь свет сразу. Бывает, человек теряет в результате несчастного случая ногу или руку. Или вообще способность передвигаться. Можно винить в этом кого угодно. Но от этого ничего не изменится. Остается либо плакать, либо пытаться принять ситуацию такой, как она есть, и выжать из нее хоть крохотный, но плюс. В этой ситуации я, как ни старалась, нашла только один плюсик: совесть не будет грызть меня из-за того, что я бросила Костю — что бы ни случилось.

Перелет до Красноярска занял пять часов. Обычно я панически боюсь летать, но в этот раз мне было как-то все равно. Когда наваливается мигрень, как-то мало беспокоит стрелка на колготках.

Красноярск встретил нас ярким солнцем. К моему удивлению, было довольно тепло.

— Ты думала, что в Сибири вечная зима? — презрительно фыркнул Костя. Похоже, ему нравилось представлять меня кромешной дурой.

До самолета на Пятиреченское оставалось еще прилично времени. Оказалось, нам здорово повезло, потому что некоторые местные рейсы не регулярные, когда два раза в неделю, когда раз, а то и реже. Прилетели бы в Красноярск завтра — и куковали бы дня три или даже неделю. В ожидании рейса мы набрели на ресторанчик, похоже, местный центр культурной жизни, и неосторожно подзаправились. Масштаб оплошности мы осознали, едва завидев самолет. Он был крохотный — десятка на два пассажиров, не больше — и выглядел не более надежным, чем фанерный кукурузник. Даже Костя, взглянув не него, изменился в лице, а меня на всякий случай затошнило.

— А пакеты гигиенические у вас дают? — спросил Костя у летчика в потрескавшейся бурой кожанке, который прохаживался у металлической лесенки-трапа, наблюдая, как в самолет грузят тюки с почтой. Стюардесс на подобных летающих гробах, разумеется, не водилось.

— Енто прокладки бабские, чо ли? — удивился летчик и перевел взгляд на меня.

— Нет, это кульки бумажные, куда блевать! — рявкнула я.

— А вы, ребята, слабаки, — презрительно сплюнул летчик. — Нет у нас кульков блевацких. В обычные рвите.

Какая-то бабуля, сжалившись, протянула нам грязноватый полиэтиленовый пакет, один на двоих. Выглядела она, несмотря на более чем солидный возраст, бодрой и крепкой — настоящая сибирская бабка. Да и остальной народ: молодухи, дети, диковатого вида бородатые мужики — залезали в самолет безо всякой опаски.

— Впервой? — спросил нас старичок в шляпе разбойничьего фасона. — Ничаво, долетим. Енто только первые раз двадцать страшно, а потом уже ничаво.

Мы забрались в самолет последними. Металлическая дверь за нами захлопнулась с душераздирающим скрежетом. Пассажиры, весело переговариваясь, рассаживались на узких скамьях вдоль стен, запихивая баулы себе под ноги. Нам достались места в хвосте.

— Ну чо, смертнички, полетели? — жизнерадостно пошутил летчик, устраиваясь в кабине поудобнее. Дверь, отделяющую ее от салона, он закрывать не стал.

Пассажиры в ответ бодро загомонили, а мы с Костей переглянулись. Его лицо приобрело изысканный фисташковый оттенок. Мое, полагаю, было ничем не лучше.

Взвыв натужно, самолет поскакал по бетонным плитам взлетной полосы, вздрагивая на стыках. Подпрыгнул и дерганными рывками начал набирать высоту. Мелькнули и исчезли городские кварталы, через несколько минут в иллюминаторах под нами был сплошной зеленый ковер тайги с поблескивающими на солнце прорехами — озерцами, болотами и речками.

— Генаха, а ты никак, милчек, пьяный? — крикнул в стороны кабины дедок в разбойничьей шляпе. — Летит странно, — пояснил он нам, застывшим от ужаса. — Не падает, не скачет, крыльями не машет. Ровнеханько летит. Ажно страшно, — тут дед захохотал, как филин или леший.

Мы так и не поняли, то ли он шутил, желая напугать нас, то ли местные действительно привыкли совсем к другой полетной манере, которой пилот по неизвестной причине вдруг изменил. Тем не менее, страху мы натерпелись изрядно.

— А что, поездом из Красноярска в Пятиреченское нельзя добраться? — спросила я соседку, ту самую бабулю, пожертвовавшую нам пакет.

— Поездом-то? — по-птичьи наклонила голову бабуля. — Да чо, можно и поездом. До Павлова грузо-пассажирский ходит через день, а оттуда дизелем. Только дизель вот раз в неделю, а самолетик, мож, и два. Если, конечно, Генка не запьет. Есть еще Васька, тоже леччик, но он сам-один не летает.

— Слышь, Кот? — я толкнула Костю в бок. — Обратно — поездом. Дизелем-шмизелем — хоть на дрезине. А на этой пилораме я больше не полечу.

Соседи снова окинули нас презрительными взглядами.

Наконец, часа через два самолетишко приземлился на аэродроме, больше напоминающем школьный стадион в сельской местности. По зеленой с проплешинами травке прогуливался поросенок, а у деревянного здания аэропорта, похожего на кассу пригородной электрички, гоготала стайка гусей.

— Припозднился, Генпетрович! — из окна высунулась пышная деваха с косами кренделем, уложенными под косынкой. Ее широкая улыбка призывно сверкала золотым зубом. — Ужин на столе.

Почему-то мы с Костей представляли себе Пятиреченское хоть и небольшим, но все же городком. Видимо, наличие аэропорта ввело в заблуждение. Откуда же нам, почти столичным жителям, было знать, что подобные, если так можно выразиться, аэропорты в тайге, где сообщение между населенными пунктами затруднено, есть чуть ли ни в каждом крупном селе. Пятиреченское было именно таким. Несколько кирпичных трехэтажных домов гордыми небоскребами высились среди тесовых изб, а дальше, за узкоколейкой и похожими на марсиан мачтами ЛЭП начинались поросшие густым лесом горы.

— Ну и дыра! — зажмурился Костя.

Между тем смеркалось. Воздух минорно гудел комариными голосами.

— М-да, боюсь, что гостиницы тут нет, — вздохнул Костя.

— Да и вертолетов тоже, — стараясь скрыть радость, лицемерно вздохнула я. — Придется возвращаться без погремушки.

Но я поторопилась.

— Смотри! — завопил вдруг Костя, невоспитанно тыча пальцем в сторону притаившегося поодаль гигантского головастика с пропеллером на спине. — Если он вообще в состоянии летать, а не торчит тут в качестве памятника коррозии, то завтра мы будем на Синем озере. А пока поищем ночлег.

Не долго думая, мы постучали в окошко «аэропорта». На стук выглянул наш пилот с повисшей на подбородке ниткой квашеной капусты.

— Не подскажете, где тут переночевать можно? — соорудил приветливую улыбку Костя.

— Да енто ж наши пассажиры, городские! — удивился летчик. — Которые пакеты блевацкие просили. Слышь, Верк, тут городские колотятся, ночевать хочут.

Отодвинув Генпетровича в сторону, в окно высунулась Верка — та самая деваха с косами кренделем.

— А заплатите? — хищно сверкнул зубом, спросила она.

— Конечно! — хором ответили мы.

— Пятьсот рублей, — заявила Верка и уточнила испуганно, боясь перегнуть палку: — За двоих.

— Конечно! — снова хором согласились мы.

— Ну так заходьте. Через зал и кассу.

Мы обошли щелястый деревянный домик и вошли в крохотный, размером с «тещину» комнату зал ожидания с деревянными скамейками у стен. Окошечко кассы было закрыто, а рядом с ним обнаружилась дверь, которая распахнулась перед нами, едва не ударив меня по лбу. Пахнуло борщом и жареной рыбой.

— Ну заходьте уже! — махнула нам пышная Верка, за спиной которой маячил Генпетрович, все в той же бурой кожанке.

Нас провели через крохотный закуток кассы в довольно просторное жилое помещение — чистенькое, с белыми занавесками, геранью, домоткаными половиками и кроватью с высоченными перинами. Тут же стоял стол под малиновой скатертью, уставленный всевозможными мисками, тарелками и кувшинчиками.

Едва мы сбросили рюкзаки, нас оперативно усадили за этот самый стол, даже не предложив вымыть руки. Как по волшебству, перед нами оказались огромные тарелки, до краев налитые огненно-красным борщом с островками мяса, и граненые стопки с мутноватой жидкостью.

— Сам гнал, — похвастался Генпетрович.

Пришлось выпить. Ядреный самогон мгновенно ударил мне в голову, и дальнейшее я воспринимала словно через волнистое стекло.

— А к нам зачем? Туристы? — спросила Верка, пододвигая к нам поближе миску с солеными грибами.

Мы с Костей договорились, что, если будут спрашивать, выдадим себя за журналистов. Мол, пишем статьи о дикой природе. Но Костя — видимо, и его от самогона повело не в ту степь — вдруг ляпнул:

— Археологи мы. Стоянки древнего человека ищем.

— Ну?! — синхронно удивились Верка и Генпетрович.

— Да. Вот на Синее озеро нам надо. Там картографы когда-то черепки нашли.

— Енто где ж такое Синее озеро? — удивился летчик. — Первый раз слышу.

Пришлось вытащить дядипашину карту и показать. Генпетрович задумался.

— Это вам туда не попасть никак. Видите? Здесь болота и горы. Если только вот здесь, вдоль реки в обход. Но енто дней шесть-семь брести. Сдюжите?

— А вертолет? — хитро посмотрел на него Костя.

— Вертолеееет? — протянул, присвистнув, Генпетрович.

— Да, вертолет. Мы видели, на поле.

— Вертолет-то есть, пожарный, но…

— Что «но»? Не летает?

— Да летает, но… Как батя мой помер, так и некому на нем летать. Пожарники теперь с города облеты делают.

— Что, совсем некому? — Костин голос дрогнул и упал под стол.

— Ну… Я могу маненько, — выпятил губу Генпетрович, — но… Горючки мало. И потом… Вдруг в город надо будет лететь? У нас расписание такое… Нет никакого расписания, как надо — так и летим. Можем раз в месяц. А можем и два дня подряд.

Повисла выжидательная пауза. Слишком уж выжидательная, чтобы быть бескорыстной.

— Скажите, — осторожно начал Костя, — а когда пассажиров мало или совсем нет, вы все равно летаете?

— Не, — довольно сверкнула зубом Верка. — Тогда мы рейс отменяем. Бывает, что и два раза отменяем подряд. И три.

— А если… самолет барахлит? Или у летчика… ну, скажем, понос?

— Или похмелье! — заржал Генпетрович. — Тоже отменяем, знамо дело. По техническим причинам. А вы понятливые, хоть и городские, — похвалил он. — Сговоримся.

Сговорились быстро. Всего за двадцать тысяч рублей Генпетрович согласился отвезти нас на Синее озеро, а на следующий день забрать оттуда.

— Только ружжо возьмите, — беспокоилась разомлевшая от неожиданного прибытка Верка. — Мало ли чо. Медведь там. Или волк. Тайга ж!

Мы выпили еще за предстоящий полет, и я выпала в глубокий нерастворимый осадок. Кое-как меня растолкали, вывели на летное поле освежиться и уложили спать на одну кровать с Веркой. Костя улегся в спальнике на полу, а Генпетрович на составленных лавках в зале ожидания.

Ночь запомнилась сплошным кошмаром. От Верки тянуло ровным печным жаром, комары звонко пели свою занудную песню. Кровать покачивалась и плыла в межзвездном пространстве. Снились мне попеременно погони, авиакатастрофы и взрывы. Я просыпалась и умирала от жажды, но встать и поискать воды не решалась — не хотелось будить лежащую с краю Верку.

Под утро мне стало легче, я уснула и увидела себя сидящей на камне у ручья. Солнце нитями сочилось вниз сквозь густую хвою. Нежный, певучий голос, то ли мужской, то ли женский, то ли вообще ангельский пел что-то ровное, монотонное, гипнотизирующее. Мне было немного страшно, но постепенно страх засыпал, убаюканный колыбельной без слов. И вдруг слова появились, они звучали так же плавно, как и мелодия:

«А ты знаешь, что удивительные способности некогда были подарены человеку Богом? Человек мог все — летать, читать мысли, преобразовывать окружающее, знать прошлое и будущее. Но повредив грехом свою природу, он утратил эти божественные дары. Нет, Бог не отнял их совсем, но теперь они сокровенны — чтобы неразумный человек не смог с их помощью навредить себе и другим. Ведь тебе известно множество случаев, когда человек жадный и тщеславный, получив каким-то образом или развив в себе дремлющие силы, пытался обогатиться и прославиться. Себе же на горе. Другое дело — когда этими силами овладевает человек чистый и бескорыстный. Вспомни святых с их чудесными дарами прозорливости, исцеления больных и воскрешения мертвых. Они видели прошлое и будущее, разговаривали с дикими животными, переносились мгновенно на огромные расстояния. Скольким людям они помогли — во славу Божию, не думая о своей выгоде. И ты можешь стать такой же. Не упусти свою возможность из страха и суеверия».

Проснулась я с тяжелой головой. Нежный голос продолжал звучать в ушах, как наваждение. Костя уже встал и сидел за столом над огромной сковородой скворчащей яичницы.

— Вставай! — сказал он. — А то без завтрака останешься.

Меня замутило.

Проходя через зал ожидания, — будочка туалета оказалась на краю взлетного поля, — я увидела Верку, которая объясняла второму пилоту Васе, что Генпетрович сегодня на вертолете сделает пожарный вылет. Один, без него, Васи.

— Какой там ишшо пожарный вылет? — возмущался худосочный длинноносый Вася. — Пожарный вылет — он когда пожары. А тут чо? Вода ишшо везде стоит. Вот придумали! Чо там они себе в городе думают?

Васю под благовидным предлогом отправили с аэродрома подальше. Генпетрович с раннего утра возился с вертолетом и часам к одиннадцати заявил, наконец, что карета готова. Мы забросили рюкзаки в кабину, кое-как влезли сами и уселись в жесткие неудобные кресла. Мне Генпетрович дал жуткие на вид, мерзко пахнущие плесенью наушники, а Косте — похожую на горшок войлочную шапку, подбитую ватой.

— Наушников тока двое, — пояснил он, — а совсем без нича нельзя — оглохнешь. Ну чо, полетели?

«Смертнички», — добавила я про себя, нервно хихикнув. Интересно, укачивает ли во время полета на вертолете?

Взревел двигатель, вертолет подпрыгнул и повис в воздухе в паре метров от земли — как огромная стрекоза. Повисел, качнулся и вертикально пошел вверх.

— Держись! — азартно крикнул Генпетрович, перекрывая шум пропеллера, и заложил такой вираж, что у меня потемнело в глазах. Показалось, что мы перевернулись и тайга стремительно бросилась нам навстречу. Но вертолет выровнялся. Я с трудом перевела дух.

— Чо, обделались? — радостно завопил Генпетрович. — А пакетов блевацких не надь?

Первые минут двадцать полета внизу еще мелькали изредка осколки цивилизации в виде крохотных, в три-четыре двора деревушек и ниточки узкоколейки, но вскоре они закончились. Теперь зелено-голубой ковер внизу был таким ровным, что мне оставалось только удивляться: как Генпетрович умудряется ориентироваться. Наверно, по карте и приборам. Люди, умеющие читать карту, для меня, страдающей топографическим кретинизмом, всегда были высшими существами.

Мне казалось, что мы летим уже много-много часов. Зеленое — голубое — зеленое — голубое. Грохот пробивался сквозь наушники, отдаваясь в моем несчастном пустом желудке. Таинственный голос снова пел песню без слов. Никогда больше не буду пить самогон, говорила я себя, старательно отмахиваясь от мысли, что дело, возможно, вовсе не в самогоне.

— Подлетаем! — наконец-то крикнул Генпетрович.

Узенькая лента реки нырнула вдруг в искрящееся на солнце озеро, стиснутое двумя горами. У подножия одной из них, на ровном, поросшем травой берегу стояли два деревянных домика — побольше и поменьше.

— Это, чо ль, ваша первобытная стоянка? — хмыкнул Генпетрович, мягко посадив вертолет на песок, и махнул рукой в сторону домишек, почерневших и покосившихся.

— Нет, это картографическая база была когда-то, — ответил Костя. — Картографы-то древние черепки тут и нашли. Мы тут посмотрим немного, поснимаем, может, покопаем.

— Ну-ну, валяйте! — Кивнул Генпетрович, скидывая на землю наши рюкзаки. — Ружжо только держите наготове. И в тайгу далеко не ходите — заблукаете. А я завтра к обеду прилечу.

— Ну и дурак ты, археолог! — сказала я, когда стрекот вертолет стих. Теперь тишину нарушали только шум ветра в верхушках сосен, плеск волн и вездесущий гнус. — Где ты видел археологическую экспедицию из двух человек? Да еще без аппаратуры, инструментов. И чтобы на раскопки прилетали меньше чем на сутки.

— Ну, так уж вышло, — беззаботно пожал плечами Костя. — Само вырвалось.

— Вырвалось у него! — в сердцах я пнула рюкзак с палаткой. — Ты думаешь, этот самый Генпетрович тебе поверил? Мне так кажется, что он просто под дурака косит. Наверняка решил, что мы тут будем золото мыть или еще что. И вернется за нами с парочкой крутых ребят. Шар, если мы его найдем, отберут, а нас утопят, как котят. Никто и не узнает никогда.

— А зачем он нам тогда ружье дал? — возразил Костя.

Взяв двустволку, он переломил стволы, загнал туда патроны, взвел курки и прицелился в сидящую на сосне ворону. От выстрела у меня заложило уши. Ворона обиженно каркнула и улетела, шлепнув на камень увесистую кляксу помета.

— Работает, — удовлетворенно сказал Костя, забивая новые патроны. — Надо только с собой брать. Не дрейфь, отобьемся. Завтра, как услышим вертолет, спрячемся и посмотрим, один он или нет. Ну что, сразу пойдем погремушку искать или сначала палатку поставим?

— Не терпится? — буркнула я. — Ставь палатку. А я воду вскипячу. Ты-то позавтракал, а я нет. Брюхо песенки поет. Поедим и пойдем.

Костя состроил зверскую гримасу, но спорить не стал.

Я вытащила из рюкзака котелок, зачерпнула воды из озера, пристроила его между двумя камнями и развела костерок. Все напоминало обычный поход. Только вот хватать камеру и запечатлевать виды немыслимой красоты почему-то не тянуло. Да и вообще на душе было тяжело.

Пока грелась вода, я решила обследовать бывшую базу картографов — вдруг что интересное найдется. Странное дело, домишкам этим не было и сорока лет, а выглядели они так, словно простояли тут века полтора, не меньше. Впрочем, чему удивляться. Ставили-то их на сезон, максимум два. Суровые морозы, снег, дожди. В маленький домик — судя по всему, это была та самая баня, в которой зимовал дядя Паша, — я даже заходить не рискнула, настолько он был ветхий.

Дверь второго домика была заколочена двумя трухлявыми досками с торчащими из них ржавыми гвоздями. Я осторожно отодрала их, опасаясь, что от сильного рывка дом рухнет, и позвала Костю. Ступая на цыпочки, мы зашли вовнутрь.

Запах плесени, пыль и паутина. Пусто. Деревянные нары, грубо оструганный стол, лавка, на столе коробок спичек в стеклянной банке с крышкой, окаменевшая соль в солонке, две алюминиевые миски, ржавый нож. И какой-то непонятный бурый комок. Бывший хлеб? Я слышала, что в тайге на заимках и в охотничьих избушках всегда оставляют что-то для заблудившихся. Но сюда, похоже, никто не заходил с тех пор, как дядина экспедиция окончила работу. Если и была у меня мысль переночевать в доме, то, осмотрев его, я решила, что лучше буду спать в палатке. Уж больно в нем было тоскливо и неуютно.

Вода в котелке закипела, мы залили кипятком лапшу в стаканах, заварили чай, нарезали колбасу и открыли банку тушенки. Костя ел жадно и торопливо — ему не терпелось поскорее пойти на поиски родника. А мне и хотелось есть, но кусок упорно не лез в горло, и я вяло ковырялась ложкой в своем стакане. Словно оттягивала момент поисков. Наверно, именно поэтому я сначала заставила Костю вымыть посуду и закопать мусор, хотя он и упирался.

— Ну, вперед! — завопил Костя, отряхивая лопату. Он выглядел, как молодая гончая перед охотой.

— Ладно, пошли, — кисло согласилась я. — Только где он, распадок этот?

Ничего похожего на овраг с ручейком вокруг не наблюдалось. Конечно, за сорок лет и родник мог пересохнуть, и русло ручья зарасти.

— Дядя Паша писал, что ручей тек прямо здесь, за баней, оттуда воду набирали, — бормотал себе под нос Костя, нарезая вокруг нее круги. — А тут даже следов нет.

Я пошла к берегу озера и принялась внимательно разглядывать очертания его кромки. Минут через десять я наткнулась на едва заметную вымоину.

— Смотри, — подозвала я Костю. — Вот здесь, похоже, ручей впадал в озеро.

Присмотревшись, мы увидели пересохшее русло, почти слившееся с каменистой почвой. Русло привело нас к бане и исчезло.

— С чего и начали, — сплюнул Костя.

— Не скули. Ручей, я так понимаю, тек по склону.

— А склон весь зарос кустами колючими. Будем продираться?

— Можем и не продираться, — пожала плечами я. — Тебе надо, не мне.

Сказала и задумалась. А так ли уж мне это не надо? Снова всплыло в голове то, что напевал ночью странный голос. А монотонная мелодия не оставляла меня ни на минуту, повторяясь снова и снова, как заезженная пластинка. Я с силой тряхнула головой и загорланила во всю глотку первое, что пришло на ум: «Мы красные кавалеристы, и про нас…»

— С ума спрыгнула? — вытаращил глаза Костя, но я продолжала вопить.

Повертев пальцем у виска, он пошел к палатке за топором.

Кусты не сдавались. Костя с рычанием рубил молодые сочные ветки, шаг за шагом продираясь вперед. На его лице и руках горели пунцовые царапины.

— Вот он, распадок! — заорал вдруг Костя, тыча топором под корни кустов, где показалась едва заметная ложбинка. — Зарос, собака. Землей затянуло.

Через несколько метров кусты кончились. Прямо за ними, весело журча, бежал маленький ручеек. Бежал, бежал — и исчезал под землей, ныряя в яму, уходящую под камни.

— Понятно, — Костя заглянул в яму. — Дно провалилось. Между прочим, Ленка, очень даже может быть и так, что на обратном пути я смогу увидеть, куда этот ручей утекает.

Я только хмыкнула в ответ.

Подниматься по распадку оказалось непросто. Гора была довольно крутой, прошлогодние листья и хвоя под ногами сильно скользили. Местами склон оказывался настолько заросшим, что карабкаться приходилось прямо по руслу ручья, переползая с одного мокрого камня на другой — с риском поскользнуться и сломать шею.

— Стоп. Привал, — сказал Костя, тяжело дыша и смахивая с лица комаров. — Давай дух переведем минутку.

Я уселась на замшелый камень и ахнула.

Это было то самое место, которое приснилось мне ночью. Ручей, камень, высоченные сосны, тонкие солнечные лучи, светлыми нитями падающие на землю. Монотонная мелодия стала еще громче, я слышала слова: «Не упусти… свой… шанс! Не упусти… свой… шанс!»

Я заткнула уши, затрясла головой — ничего не помогало. Тогда я попробовала молиться.

«Отче… наш, Иже…»

Слова молитвы никак не шли в голову, рассыпались тусклым бисером, теряя смысл.

«А может, и правда я не должна упускать свой шанс? — против моей воли пробегали мысли. — Я не должна упускать свой шанс!»

Я вскочила и заорала во все горло:

— А-а-а!!!

— Ленка, что с тобой? — подскочил ко мне Костя.

— Я не знаю! — закричала я сквозь слезы. — Я с ума схожу, Костя! У меня галлюцинации. Я голоса какие-то слышу! Они…

— Прекрати блажить! — он схватил меня за плечи и с такой силой встряхнул, что я до крови прикусила язык. — Возьми себя в руки!

Повернувшись, он быстро начал подниматься вверх по склону. Всхлипывая, я поплелась за ним.

Минут через десять мы вышли на небольшую полянку. Вода сочилась из расщелины в скале, скапливалась мелким озерцом, переливалась через край и весело бежала вниз, чтобы снова уйти под землю.

Я поднялась к роднику, напилась из пригоршни, вымыла лицо. Костя осматривался в поисках сосны, под корнями которой дядя Паша спрятал таинственный шар.

— Может быть, эта? — он стоял у кривого дерева, росшего на осыпи. Часть его корней торчала наружу. — Тут, кажется, ветки, землей засыпанные. Смотри, травой заросли.

Орудуя лезвием топора, как лопатой, он начал отбрасывать землю, траву, корни. Вдруг словно луч света ударил из-под корней сосны. Костя вскрикнул и выронил топор.

— Ты видела, видела? — он повернулся ко мне с совершенно безумным видом.

Упав на колени, Костя начал раскапывать землю руками. Я стояла неподалеку и безучастно наблюдала за ним.

Шар выплыл из-под корней, медленно и плавно обогнул нас примерно на высоте метра и повис над озерцом. Он был точно таким, каким его описал в дневнике дядя Паша: размером с крупное яблоко, переливающийся всеми цветами радуги. Тихий перезвон хрустальных колокольчиков таял и снова рождался в воздухе. Мне показалось, что запахло какими-то нежными белыми цветами — то ли ландышем, то ли ночной фиалкой.

Он был таким прекрасным, что никак не мог нести в себе зло — в тот момент я не сомневалась в этом. Он звал и манил к себе, как живой. Я сделала шаг, еще один. Хотелось взять его в руки, прижать к себе и смотреть, смотреть, не отрываясь, в его бездонную глубину. Ведь именно в нем была вся красота мира и ответы на все загадки вселенной.

Но следующий шаг я сделала через силу. Что-то невидимое было рядом со мной. Оно не удерживало меня, нет — но словно с мольбой касалось меня: не надо, остановись. Видимо, что-то подобное испытывал и Костя. Он с досадой дернул плечом, как будто стряхивал невидимую руку, и схватил шар.

Меня словно ножом полоснуло. Разочарование, злоба, зависть рвали меня на части. И вдруг отпустили. Облегчение было таким сильным, что я рассмеялась и села на траву. Покосившись в мою сторону, Костя прижал к себе шар — нежно, как ребенка — и стал всматриваться в него. Он наклонял голову все ниже и ниже, и мне показалось, что его вот-вот затянет вовнутрь, целиком, словно и не было никогда.

Вдруг Костино лицо сильно побледнело и странно исказилось. Как будто на мгновение оно стало не в фокусе. Или это поплыло у меня в глазах? Но нет, все окружающее по-прежнему выглядело четким. Костя покачнулся и выронил шар. Коснувшись земли, «погремушка» подпрыгнула, медленно поплыла к озерцу и остановилась над ним — на том самом месте, откуда Костя ее взял.

Я подскочила к брату, и если б не поддержала его, скорее всего, он бы упал. Его била крупная дрожь, он смотрел на меня — и словно не видел.

— Костенька! Костик! — закричала я.

— А? Что? — он вздрогнул, как будто я разбудила его. Наконец взгляд его прояснился. — Ленка, я заглянул в него! Там!..

— Что? Что ты там увидел?

— Я не знаю. Это… это… Нет, я не могу описать.

Он махнул рукой, снял очки и пристально уставился себе под ноги, словно пытаясь смотреть сквозь землю — да нет, он на самом деле пытался смотреть сквозь землю, но у него ничего не получалось. Я поняла это по тому, что Костино лицо мучительно скривилось и покраснело, на лбу выступили крупные капли пота. Четко проступили на лице скулы, побелели сжатые в кулаки руки. Он напрягся, как будто пытался раздвинуть пласты земли волевым усилием.

— Дьявол! Не получается! — заорал Костя и с силой топнул ногой. — Ничего не получается. Не вижу!

Кровь отлила от его лица, и оно снова стало голубовато-бледным, как снятое молоко.

Он снова и снова пытался увидеть что-то в земле, под землей, глядя вниз совершенно безумными, выпученными, немигающими глазами. Я вспомнила дневник дяди Паши — он описывал это удивительное видение как нечто совершенно естественное, не требующее усилий. Словно пласты земли под его взглядом раздвигались, расходились в стороны, позволяя увидеть все то, что они скрывали в своей толще.

— Может, должно пройти какое-то время? — предположила я, испытывая странную смесь разочарования, облегчения и надежды. — Может, надо подождать?

Он посмотрел на меня с такой ненавистью, что я невольно сделала шаг назад. Ничего не ответив, Костя еще сильнее сжал кулаки, нагнулся — ниже, еще ниже. Комар устроился у него над глазом, но он даже не обратил внимания. Я хотела было смахнуть комара, но Костя оттолкнул меня с такой силой, что я шлепнулась на пятую точку, да так и осталась сидеть.

От напряжения по его лицу пробежала судорога, веко мелко дрожало. Он переходил с места на место, шептал что-то, закрывал глаза и снова пристально, не мигая, смотрел себе под ноги.

Я не знаю, сколько прошло времени. Может, десять минут, может, полчаса.

— Костик! — тихо позвала я.

— Отстань от меня! — срывающимся фальцетом крикнул он и бросился карабкаться выше по склону.

— Подожди! Костя! — вскочив на ноги, я рванулась было за ним, но поскользнулась на прошлогодних листьях и съехала обратно к источнику.

Нежный звон заставил меня обернуться. Шар по-прежнему неподвижно висел над водой, по его гладкой поверхности бежали переливы невероятно красивых оттенков. Все тот же тихий голос нашептывал что-то. Я не разбирала слов, но мне казалось, что я понимаю его и так. И уже соглашалась — с чем? Мне показалось, что в сиянии я вижу какую-то светлую фигуру, которая манит меня к себе. Я сделала навстречу шаг, потом еще один, еще…

Непонятный, неприятный, как скрежет металла по стеклу, звук остановил меня в метре он шара. Звук этот доносился откуда-то сверху. С трудом подавив досаду, я подняла голову и увидела Костю.

Он лежал на земле под сосной, изо всех сил колотил по земле кулаками и то ли рыдал, то ли выл. Громко, со злобой, как противный, избалованный ребенок, которому не купили двадцать пятую по счету машинку. Костя пригоршнями рвал траву, впивался ногтями в землю — и выл. Мне показалось, что он сошел с ума. На мгновение меня захлестнула с головой черная паника. Кругом тайга, ни души, только я — и спятивший братик. А Генпетрович прилетит только завтра. Мне хотелось завыть вместе с Костей.

Когда мы были маленькими, он частенько устраивал истерики с дикими воплями, паданьем на пол, и даже битьем об этот самый пол головой. В таких случаях бабушка сладко пела: «Котенька, маленький, успокойся, детонька», папа хватался за ремень, а мама пыталась урезонить его сентенциями типа: «Ну как не стыдно, большой ведь уже парень!». А мне Костя был в эти моменты просто отвратителен. И только с огромным трудом я могла убедить себя, что так нельзя, что это же мой брат, которого я должна любить, каким бы глупым и противным он ни был.

Но сейчас я почувствовала вдруг по отношению к нему странную жалость. Совсем не ту, которую испытывала по отношению к бабушке или дяде Паше. К разбившему коленку малышу. К незнакомому старику, который дрожащими пальцами отсчитывает в магазине мелочь за пакет кефира. К девушке в красивом платье, которая полными отчаяния глазами смотрит то на часы, то на выход из метро. Нет, это была совсем другая жалость. Дурная бабья жалость, — «она его за муки полюбила»! — которая сломала не одну судьбу.

Мне вдруг захотелось подняться к нему, сесть рядом, погладить по худой спине с выпирающими даже через рубашку позвонками. Нагнуться и поцеловать в макушку со смешным, вечно торчащим завитком волос. Ведь он же мужчина, а мужчины так тяжело переживают крушение мечты. Особенно если ее исполнение было всего в одном шаге.

Налетел ветерок, зашумели верхушки деревьев. Я снова услышала звон, словно шар напомнил о себе. В последний раз взглянув на Костю, который все так же лежал ничком и басовито гудел на одной ноте, я медленно пошла к озерцу.

Может быть, дар дается не всем, может, у меня получится? Может, я — особенная? Я, а не Костя?

Мысль была такой соблазнительно сладкой, что я невольно ускорила шаг. И снова почувствовала ту невидимую силу рядом, которая просила остановиться.

«Иди! Ко мне!» — звал шар… или та светлая фигура?

«Не надо! Подожди!» — умолял другой голос. Впрочем, нет, это был даже не голос. Я просто чувствовала это.

И все-таки я пошла. И не потому, что зов «погремушки» был сильнее, нет. Просто она требовала, настаивала, приказывала — хотя и нежно. Но поняла я это уже потом, а тогда мне было не до размышлений. Я просто встала и пошла.

Подойдя к воде, я протянула руки, и шар послушно скользнул мне прямо в ладони. Я почувствовала то самое тепло и покалывание, о которых писал дядя Паша. И поняла, что если и возможно в этом мире счастье, то оно может быть только таким — держать в руках это чудо, слышать волшебный звон, следить за игрой красок… И — заглянуть в его сердцевину…

Посмотрев украдкой в сторону Кости, я перевела взгляд на «погремушку». Радужные переливы стали бледнее, а звон наоборот усилился. По поверхности шара теперь бежали опаловые волны, похожие на облака. Вот они стали тоньше, сквозь них начала проступать голубизна. И я вдруг поняла, что увижу, если начну всматриваться в глубину «погремушки».

Это была земля в миниатюре. Но не наша земля — а мир первых дней творения, еще не поврежденный грехом. Сейчас мерцающие облака разойдутся, и передо мной окажется Эдем. Райский сад. Я увижу то, чего не видел ни один из живущих и живших на земле после Адама и Евы. Ну, кроме, конечно, дяди Паши и Кости. Почему я так была в этом уверена? Не знаю. Но сомнений не было. И все же…

Что-то есть в этом неправильное, — темной тучкой, где-то у самого горизонта, пробежала мысль. Словно через замочную скважину заглядывать.

Ну и пусть, отмахнулась я. Упустить такую возможность? Ну нет! Даже если я, как и Костя, не получу от этого чудесный дар видеть сквозь землю, увидеть рай — уже одного этого достаточно.

От облаков осталась лишь легкая дымка. Я уже видела сквозь нее очертания материков. Как это будет? Наверно, как в Google Maps — сначала снимок со спутника, потом мгновенное приближение, увеличение, и вот уже картинка…

— Лена-а-а… — услышала я слабый Костин голос.

Вот так вот в детстве он, наревевшись всласть, тоненько звал: «Мама-а-а…» Или: «Баба-а-а…» Я поморщилась от досады и отвела взгляд от шара, однако все же успела заметить, как опаловые облака снова стремительно заволокли его поверхность.

— Что тебе? — буркнула я, прижав шар к груди.

— Посиди со мной, а?

Мне безумно хотелось послать его далеко и надолго, и я даже рот уже открыла. Но тут снова подступила жалость. Хоть я и злилась на него за то, что он помешал мне увидеть рай, но все же поднялась на неширокий карниз, куда он успел вскарабкаться. Завернутую в куртку «погремушку» я несла под мышкой.

— Послушай, — сказала я, сев рядом с ним на траву. — Ничего страшного, собственно, не произошло. Ну да, мы ничего не получили. Но и не потеряли ничего из того, что у нас было. За вычетом расходов на дорогу. Ну… Считай, что это турпоездка. Когда бы мы еще такую красоту увидели. И потом… Та красота, которая в шаре, думаю, стоит намного дороже. Ты ведь понял, что это было, да?

— Я думаю, это был рай. Ты тоже заглянула туда?

— Да, — легко соврала я. — Заглянула. Думаю, ты прав, это действительно рай. Кстати, я тоже не вижу никаких кладов, вообще ничего. Просто земля. Наверно, это чудо было персонально для дяди Паши.

— Наверно, — тяжело вздохнул Костя. — Он у тебя?

— Да, — через силу ответила я, снова начиная ненавидеть его.

— Дай мне. Я хочу еще раз посмотреть.

— Может, не стоит?

— Дай мне шар!

Костя вскочил, как развернувшаяся пружина. Его голос, только что слабый, словно у умирающего, вдруг налился силой и яростью. Мы стояли и смотрели друг на друга, как два врага. Я поняла, что готова убить брата — лишь бы не отдавать ему шар, который слабо грел мне бок и придавал решимости бороться, если понадобится, не на жизнь, а на смерть.

И вдруг что-то произошло. Чья-то невидимая рука провела по моему лбу, и я почувствовала, как расслабляются мышцы. Наваждение схлынуло. Шар мгновенно остыл, и я протянула его Косте.

Недоуменно дернув губой, Костя схватил сверток, развернул куртку и уставился на переливающуюся поверхность «погремушки». Но ничего не происходило. Костя таращился на нее точно так же, как совсем недавно пытался просверлить взглядом землю под ногами, но опаловые облака и не думали рассеиваться. Он выпустил шар из рук, и тот неподвижно повис в воздухе между нами.

— Не старайся, — ехидно сказала я. — Рай можно увидеть только один раз. Так что теперь у нас с тобой судьба Адама — всю оставшуюся жизнь тосковать о потерянном счастье.

— Если б я знал! Если бы я только знал! — простонал Костя.

— Послушай, но ты же его видел!

Но он только дернул плечом и начал спускаться по склону вниз. А я протянула руки к шару, и он послушно подплыл ко мне. Я снова завернула его в куртку и пошла за Костей. «Погремушка» по-прежнему грела мне бок, и я подумала, что непременно загляну в нее. Но только потом. Когда Кости не будет рядом.

Весь остаток дня Костя со мной не разговаривал. Он то сидел, уставившись неподвижно в одну точку, то бродил по берегу озера, что-то бормоча себе под нос. И даже от ужина отказался, чего с ним вообще никогда не случалось. Я поела в одиночестве, помыла посуду и забралась в палатку, положив на всякий случай рюкзак с «погремушкой» рядом со своим спальником.

Через некоторое время костер погас, и в палатку влез Костя. Я притворилась спящей — общаться с ним мне совершенно не хотелось. Он скоро начал похрапывать, а вот мне не спалось. И происходило со мной что-то странное.

Еще в детстве бабушка приучила меня читать на ночь «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся». Конечно, я знала, что этого маловато, что есть утреннее и вечернее молитвенные правила, но откладывала их — так же, как исповедь и причастие — до лучших времен, «когда духовно дозрею». Но эти две молитвы я читала всегда, при любых обстоятельствах, и не было еще ни одного дня, чтобы я об этом забыла. Хотя… Ну как же, ведь накануне, после Генпетровичева самогона, я даже о них и не вспомнила. Не потому ли мне и приснился тот странный сон?

«Отче… наш… Иже…» — зашептала я, но слова путались, куда-то исчезали, и я никак не могла вспомнить их — совсем как днем, когда мы искали «погремушку». Меня словно на две половины раздирало. Одна из них вполне трезво сознавала происхождение шара и боялась его, а другая жаждала прижать его к себе и не отпускать. Шар, в котором спрятан рай… Пусть не настоящий, пусть просто картинка, но все же, все же…

И тут я вспомнила о той острой ненависти, которую испытала к Косте, когда он потребовал отдать ему «погремушку». За наши с ним двадцать восемь лет у меня было немало поводов злиться на него и даже ненавидеть, но ненависть эта была какая-то… ненастоящая, что ли. Но в этот раз все было по-другому. Я с ужасом поняла, что на самом деле готова была убить брата, если бы он попытался отнять у меня шар. На спине и на лбу выступил липкий холодный пот, и я подумала о той невидимой руке, которая словно губкой стерла с меня ярость. О том безмолвном голосе, который просил меня остановиться.

Ангел-хранитель! Миленький, помоги мне!

Я отпихнула ногой рюкзак к выходу палатки и с трудом повернулась в спальнике на бок — чтобы не чувствовать тепло «погремушки» и не видеть пробивающийся сквозь брезент слабый свет. А еще — заткнула пальцами уши, чтобы не слышать ее звон. И даже нос засунула под клапан спальника, рискуя задохнуться, — чтобы не чувствовать нежный запах ночной фиалки, затопивший палатку. Наверно, никогда еще я так не молила Бога, Деву Марию, всех святых и ангела-хранителя. Какими-то своими словами, а потом и просто без слов, всем существом устремившись в одну мольбу: «спасите меня!»

Сон пришел незаметно — спокойный и глубокий, похожий на мягкое пуховое одеяло. Открыв глаза, я почувствовала себя бодрой и отдохнувшей. Солнце пробивалось в палатку через щель. Кости рядом со мной не было. Рюкзака тоже. Словно острая тонкая игла уколола меня в сердце.

Путаясь в спальнике, я кое-как выбралась из него и из палатки. Костя сидел на берегу и смотрел на воду. Рюкзак лежал рядом с ним.

— Доброе утро, — буркнула я, подойдя поближе.

— Доброе, — не глядя в мою сторону, угрюмо ответил брат.

Я посмотрела на него и подумала с удивлением, что страдания действительно одухотворяют. Пусть даже такие, меркантильные и совершенно далекие от какой-либо духовности. Нет, все было на месте — и животик, и очки, и залысины. Но появилось в Косте что-то такое необычное, делающее его странно привлекательным. Загадка какая-то. Харизма. Надо же! Всего за одну ночь он вдруг стал вполне интересным мужчиной. Не будь он моим братом, я наверняка обратила бы на него внимание, хотя такие, как он, никогда не были в моем вкусе.

— Который час? — спросила я.

— По местному двенадцать. Вертолет должен быть в три.

— Что будем делать?

— А что ты предлагаешь? — хмыкнул Костя. — Поохотиться на ворон или поискать останки первобытного человека? Ждать будем. Вода сейчас закипит, можешь пить чай.

— Что мы будем делать с… этой штукой? — запнувшись, я кивнула в сторону рюкзака. Тихий звон стал громче, а запах фиалки сильнее.

— Как что? С собой возьмем. А ты предлагаешь бросить здесь?

Я почувствовала буйную радость. Ну конечно же возьмем с собой! Как можно оставить это чудо, ради которого мы проделали такой путь. То, что помогло дяде Паше и принесло нам столько денег. И потом я увижу рай! Непременно увижу!

И тут мгновенно словно картинка нарисовалась у меня в мозгу. Высокая фигура в белом рядом со мной, но не та, которую я видела рядом с «погремушкой» — или мне это тогда только показалось? От этой фигуры исходили покой и радость. И я мысленно ухватилась руками за одеяние ангела — совсем как в детстве, когда бежала к маме и хваталась за ее юбку.

— Послушай, Кот… — осторожно начала я. — Давай действительно оставим ее здесь. Закопаем обратно под дерево. Чтобы никто не нашел случайно.

Слова эти давались мне с трудом — я словно по болоту брела, еле-еле вытягивая из трясины ноги. Но с каждым следующим говорить было легче, и я все больше и больше становилась уверена: да, ее нужно оставить. Или… может, даже уничтожить?

Подумав так, я испугалась. Костя молчал, пристально глядя на меня. Крохотными шажками я подобралась к рюкзаку и рывком схватила его. В глазах потемнело, рот наполнился кислой слюной. Ткань под руками мгновенно стала холодной — как будто «погремушка» знала, что я хочу с ней сделать. Мне показалось, что навстречу дует ледяной ветер страшной силы и я не смогу сделать ни шага к костру.

— Что ты?.. — Костя вскочил, глядя на меня совершенно сумасшедшими глазами.

Последним усилием я швырнула рюкзак в костер, но он внезапно стал таким тяжелым, что добросить его мне не удалось. Лямки рюкзака сбили палки-рогульки, висящий на них котелок с водой опрокинулся, и пламя с шипением погасло. Звон «погремушки» превратился в злобный свист. Небо мгновенно затянуло тучами.

Выхватив рюкзак из кострища, Костя отвесил мне такую оплеуху, что я отлетела на несколько метров. Из разбитой губы на подбородок и оттуда на свитер крупно закапала кровь. Голову затопила тупая боль.

Последний раз мы дрались лет в десять, наверно. Катались по ковру, дубасили друг друга кулаками, лягались, кусались и царапались. Но, по большому счету, это была возня двух щенят, претендующих на роль вожака стаи из двух человек. Ни разу еще он не ударил меня со злобой, с желанием причинить боль, унизить. Но теперь Костя смотрел сверху вниз, с холодным презрением, как хозяин на рабыню. А я, «старшая»… Боже мой, я вдруг поняла, что безвольно и безропотно отдаю ему свое «старшинство». И оплеуху эту проглочу как нечто само собой разумеющееся. И впредь буду делать так, как он скажет. Почему? Да потому что что-то вдруг изменилось. В нем, во мне. Вокруг нас. Мне показалось, что я тону. И что ангел-хранитель остался там — по ту сторону темной воды, вдруг разделившей нас…

Страсти-мордасти

Я сидела на коврике-пенке, привалившись спиной к стволу сосны, и трогала языком распухшую губу. Голова несильно, но болела, все вокруг плыло и покачивалось, словно от температуры. Ощущение ирреальности не проходило, и я, кажется, начинала к нему привыкать.

Костя чуть поодаль забавлялся с «погремушкой» — крутил в руках, гладил, подносил то к уху, то к носу. Во мне вяло копошились, ни сколько не мешая друг другу, два чувства: ревность и облегчение. Меня с равной силой и тянуло к «погремушке», и удерживало на расстоянии.

— Кажется, летит, — положив шар на траву, прислушался Костя.

Через секунду и я услышала шум. Крохотная точка показалась из-за горы. Костя осторожно уложил «погремушку» в рюкзак и повернулся ко мне:

— Быстро, за те кусты!

Я встала, меня качнуло. Костя поморщился, сплюнул и за руку потащил меня к кустам. Рюкзак он закинул за плечо. Едва мы успели укрыться, вертолет тяжело плюхнулся на берег, подняв в воздух тучу мусора, песка и водяных брызг. Не менее тяжело из кабины на землю выбрался Генпетрович.

— Археологи, вы где? — рупором приложив ко рту руки, закричал он.

— Молчи, — прошипел Костя, больно сжимая мою руку. — Посмотрим.

— Ау! — надрывался Генпетрович. — Эй!

Оглядевшись по сторонам, он пожал плечами, сел на мой коврик и закурил.

— Бродят где-то, — объяснил Генпетрович сам себе, глубоко затянувшись. — Копают, видать. Ищут. Чо ищут, черт их знает. Ну и пусть, нам же с Веруней лучше. Дом теперь построим. Поженимся. Детей народим. Верка-Вера ты моя, Верка сладенькая, — запел он вполголоса.

— Похоже, никого, все чисто, — шепнул Костя.

Подождав еще несколько минут, мы вышли из-за кустов.

— Ага, вот вы где, — обрадовался Генпетрович. — А я-то уж забеспокоился. Ну чо, полетели?

Я даже про «смертничков» не вспомнила — настолько было все равно. Всю дорогу меня кисло подташнивало, рев пробивался в наушники, от чего и без того гудящая голова басовито резонировала. Большую часть наших пожитков Костя утрамбовал в мой рюкзак, который стоял у меня в ногах. В своем он оставил только мягкие вещи, на которые бережно уложил «погремушку». Этот рюкзак он держал у себя на коленях. Ревность и облегчение по-прежнему вяло плескались во мне где-то очень глубоко.

Время от времени мне хотелось умереть, но сомнительность загробной участи заставляла вспомнить о том, что я так и не увидела рай — хотя бы одним глазком. И тогда я кидала косые взгляды на Костю, баюкавшего свой рюкзак. По идее, он должен был выглядеть нелепо — в дурацкой войлочной шапке, с рюкзаком в обнимку. Но я ловила себя на том, что чуть ли ни любуюсь им.

А ведь надо было еще уговорить Костю ехать обратно поездом. Как бы мы пронесли «погремушку» через «телевизор» в Красноярском аэропорту! Да и на местном самолете я больше лететь не хотела. Ни за какие коврижки. Но если раньше разговор об этом не вызвал бы у меня никаких затруднений, теперь я с ужасом думала о его необходимости.

Однако Костя сам заговорил об этом, когда мы вернулись в Пятиреченское и уже сидели за ужином.

— Ну чо, послезавтра в Красноярск? — спросил Генпетрович, разливая по стопкам самогон. — Как раз рейс будет.

— Да мы… — невнятно промычала я, прикрывая свою стопку ладонью. Ловко отбросив мою руку, он все-таки налил мне.

— Мы поездом обратно, — веско припечатал Костя. — Лена боится.

При этом он смотрел не на меня, а на Верку, которая вдруг засмущалась и стала малиновой — в тон скатерти и своему платью, скроенному, видимо, из того же куска материи.

— Это ж скока пилить-то поездом?! — ужаснулся Генпетрович. — Ну надо ж так!

— А дизель-то тока в пятницу, — пропела Верка, глядя на Костю.

Странное дело, подумала я, а позавчера она вообще на него внимания не обращала, все на Генпетровича своего налюбоваться не могла.

— Ну… как хотите, — пожал плечами Генпетрович, производя в уме сложную калькуляцию. Конечно, билеты на рейс дороже, но ему-то с этого ни жарко, ни холодно. А полторы тысячи вдобавок к уже полученным двадцати и пятисотке за первую ночь — тоже капитал.

На следующее утро Генпетрович занялся самолетом, а нам предложил погулять по окрестностям.

— И я с ними, — подскочила Верка, все в том же малиновом платье, резиновых сапогах и стеганой куртке, похожей на ватник. — Покажу, где тут чо.

— А в кассе кто? — нахмурился Генпетрович. — Билеты продавать?

— Билеееееты! — презрительно пропела Верка. — Какие ишшо билеты? Кому надь — завтра придут и купят. Только зад отсиживать.

Генпетрович пожал плечами и молча отвернулся. Ему это все явно не понравилось. Мне тоже.

Мы прошли через все село по направлению к невысоким горам, поросшим лесом. Верка трещала, как взбесившийся попугай, цеплялась за Костин рукав и нарочно замедляла шаг — так, что я постоянно оказывалась одна впереди. Наверно, на нашу троицу не полюбовался только ленивый.

Как только село скрылось за деревьями, Костя отвел меня в сторонку, оставив Верку смущенно ковырять сапогом мох.

— Лен, — заявил он без обиняков, — иди-ка погуляй в другом месте.

— С какой ради? — возмутилась я, прекрасно понимая, с какой.

— Ты что, не видишь, что баба меня изнасиловать готова? Я боялся, прямо при муже набросится. Правда, он ей никакой и не муж, так что моя совесть чиста.

— Ничего себе чиста! — возмутилась я. — Люди нас приютили, накормили, помогли, а ты…

— Люди получили деньги. И вообще… «Снегопад, снегопад, если женщина просит…». Или тебе надо открытым текстом сказать: «Лена, иди отсюда на хрен, я тут эту дуру трахать буду»?

Я повернулась и пошла обратно, глотая злые слезы.

Сейчас вот приду, возьму «погремушку» и…

Зал ожидания с кассой вместе оказался закрытым на большой висячий замок. Потоптавшись на крыльце, я оглянулась на летное поле и подумала, что надо уходить отсюда, пока не заметил Генпетрович. Как ни была я зла на Костю и Верку, лучше ему меня не видеть.

Следующие несколько часов я просидела за околицей с другой стороны села. Дошла до опушки леса, села на пень и впала в странное оцепенение. Словно спала с открытыми глазами. Смотрела на копошащихся в траве муравьев, слышала пение птиц и шум ветра — и в то же время видела смутные, быстро сменяющие друг друга картины. Вот улыбающийся дядя Паша с «погремушкой» в руках разговаривает о чем-то с Генпетровичем. Их лица, фигуры сминаются, как в пластилиновом мультфильме, и я понимаю, что это уже Костя, обнимающий женщину. Верку? Нет, какую-то незнакомую, очень красивую. А вот и я сама — в длинной юбке и в платке. Или это не я? А рядом кто-то на костылях…

Вздрогнув, я очнулась. Солнце клонилось к закату. Неужели я провела на этой поляне почти полдня? Затекшие ноги больно затопило иголками. Желудок жалобно поскуливал, подтверждая: да, дело к вечеру, после завтрака прошло немало времени, давно пора подкрепиться.

Возвращаться не хотелось. Сидеть за столом с Костей, Веркой, Генпетровичем, делать вид, что ничего не произошло. Если б я только могла незаметно пробраться в дом, забрать свои вещи, «погремушку» и… И что? Пешком через тайгу к ближайшему селу, где есть такой же «аэропорт»? Смешно, честное слово. Нет, придется как-то терпеть. Сегодняшний вечер, целый день завтра и утро послезавтра.

Обратно в село я плелась нога за ногу, изо всех сил оттягивая момент, когда окажусь с этой троицей лицом к лицу. Замка на двери зала ожидания уже не было. Я взялась за ручку, но дверь распахнулась, снова едва не ударив меня по лбу.

— Ну чо, с облегченьицем? — подмигнул Генпетрович. — Пронесло чо ли? Так ты это, самогончику хлобыстни, все пройдет. Я завсегда им живот пользую.

Буркнув что-то невнятное, я направилась к кассе, а Генпетрович вышел на летное поле.

— Ты это… — выбравшись из-за стола, подскочил ко мне Костя. — Он пришел, увидел, что тебя нет, спросил, где. Мы сказали, что в сортире. Давно и надолго. Так что…

Верка хихикнула, прикрыв рот ладошкой. Она была похожа на кошку, вдоволь наевшуюся сметаны. Костя тоже не выглядел грустным.

— Вы рожи сделайте попроще, — посоветовала я. — Или лимон съешьте. Дураку понятно, чем вы занимались.

Веркино лицо вытянулось, маков цвет на щеках моментально увял.

— Хватит умничать, — прошипел Костя.

В этот момент вернулся Генпетрович, и мы сели ужинать. Разговор не клеился. Костя и Верка теперь старательно игнорировали друг друга, но делали это так демонстративно, что Генпетрович начал хмуриться. Он наливал себе стопку за стопкой и молча опрокидывал, не дожидаясь остальных.

— Генпетрович, тебе ж лететь завтра, — испуганно вякнула Верка, но он только посмотрел на нее долгим тяжелым взглядом и не ответил.

— И правда, может, ляжем пораньше? — осторожно предложила я. — Вам выспаться надо. Да и мы устали.

Последнюю фразу говорить явно не следовало.

— Устали, гришь? — медленно сказал Генпетрович. — Стало быть, устали… Ну ладно, спать так спать.

Я предложила ему лечь на кровати или хотя бы взять мой спальник, но он отмахнулся и вышел в зал ожидания, прихватив подушку-думку и покрывало.

Помявшись, Верка подобралась ко мне и шепнула на ухо:

— Лен, а мож, ты в мешке, а?

Меня передернуло.

— А если он вернется? — криво улыбнулась я. — Ну там воды попить или еще зачем-нибудь? Не боишься?

Верка испуганно ойкнула и отскочила от меня, как от змеи.

Убрав со стола и помыв в тазике посуду, она медленно разделась и залезла в кровать. Костя наблюдал за стриптизом, довольно ухмыляясь.

— Пошел вон, — прошипела я.

— Скажите, пожалуйста, — фыркнул он и вышел в помещение кассы.

Я легла, отодвинувшись на самый край, лишь бы невзначай не коснуться ее пышного тела. Начав читать про себя молитву, я услышала из-под кровати тихий звон и уснула на полуслове.

Мне снилось, что я вишу над пропастью, уцепившись за сухую ветку накренившегося дерева. Корни его многозначительно потрескивают, а далеко внизу бурлит река. Я пытаюсь крикнуть, но издаю только едва слышный сип. Онемевшие пальцы вот-вот разожмутся, черный ужас накрывает с головой…

Наверно, всю ночь я провисела на самом краю кровати, отсюда и сон. Во всяком случае, проснувшись, я обнаружила себя в таком положении, что достаточно было слегка пошевелиться, чтобы полететь на пол.

Ходики показывали половину одиннадцатого. Генпетрович, должно быть, давно улетел. Верка с Костей сидели за столом, держась за руки, и нетерпеливо поглядывали на меня.

Выгнав Костю за дверь, я привела себя в порядок и вышла к умывальнику.

— Погуляешь?

Сплюнув зубную пасту, я обернулась. Костя стоял чуть поодаль и невинно улыбался. Я прополоскала рот, наскоро вымыла лицо. Промелькнула мысль о завтраке, но зайти в дом и сидеть за столом под взглядом одуревшей от страсти бабы — это было выше моих сил. В кармане джинсов лежало несколько купюр, и я повернула в сторону магазина. Очень хотелось врезать Костику как следует и куда следует или хотя бы сказать все, что я о нем думаю, но… Я знала, что сделать этого не смогу. Вот не смогу и все.

В магазине — обычной бревенчатой избе — было темно и пахло мышами. Ассортимент не радовал. Подумав, я купила подозрительного вида лимонад и сухое печенье. Продавщица, остроносая тощая девица с неожиданно внушительным бюстом, таращилась на меня с интересом и непонятным ехидством.

— Так вы не улетели с Генкой? В город?

В прямоугольнике двери, заслоняя собою свет, стояла темная коренастая фигура. Только по голосу я узнала бабку, с которой мы летели в самолете.

— Нет. Завтра на поезде поедем.

— А, ну да, ну да.

Бабка обогнула меня и неторопливо принялась оглядывать полки. Непонятно почему я медлила. Не то чтобы мне хотелось с ней пообщаться, но чем себя занять, я не знала. Когда она купила муку и сахар, я предложила:

— Давайте помогу.

— Спасибо, — бабка протянула мне холщовый мешок с пришитыми черными нитками ручками.

Мы вышли и медленно побрели по улице. Время от времени кто-то попадался навстречу и смотрел на меня с интересом. С гораздо большим интересом, чем вчера.

— А муж твой где? С Веркой? — поинтересовалась бабка, когда мы дошли до ее дома и остановились у ворот.

— Это брат, — поморщилась я. — Не знаю где.

— Бра-а-ат? — протянула бабка. — Да, вы похожи. А чаю хошь?

Хотя бабка и разозлила меня своим вопросом, чаю я все-таки хотела. Мы вошли в дом. Был он совсем небольшим, всего две комнаты и кухонька. Огромная печь топкой выходила на кухню, а спальным местом с матрасиком и занавесочкой — в большую комнату, бабка называла ее «залой».

Усадив меня за круглый стол в «зале», бабка — она потребовала называть себя Лукерьей, просто так, без отчества — вышла во двор, в летнюю кухню и вернулась с большим китайским термосом. На столе появились чашки в горошек, серый хлеб, плошка с засахарившимся вареньем и все то же сухое печенье.

То и дело подливая мне чаю, Лукерья трещала без остановки, что мне было только на руку — говорить самой совершенно не хотелось. Сначала она рассказывала про своего сына, живущего в Красноярске (это к нему она летала в гости), потом переключилась на село.

Пятиреченским его назвали с известной натяжкой. Настоящих речек тут было всего две — Лыхва побольше и Соньга поменьше. Они текли с двух сторон села, но в десяти километрах к северу Соньга впадала в Лыхву. Остальные три были просто ручьями. У Гончарного когда-то давно жил местный горшеня, а на Мыльном было удобное место для стирки белья. Оба они впадали в Лыхву. Впадающий в Соньгу назывался Малым и летом обычно пересыхал.

— Это уж в двадцатые назвали село Пятиреченским, — вздохнула Лукерья. — А так было Спасо-Преображенским. Церковь тут была — Преображения. Большая, красивая. Бабка мне рассказывала.

— А сейчас?

— А сейчас никакой нет. Та деревянная была — спалили. По большим праздникам в Демидово ездим, за сорок километров.

Просидев у Лукерьи часа два, я спохватилась, что пора и честь знать. Провожая меня до ворот, она вздохнула:

— Видала брата твово вчера. С Веркой. Да все видали. Вот дура баба, вот дура-то. Генка-то ее так любит. А теперь чо? Пропадут оба.

Я промолчала. Лучше б нам было сюда не приезжать. Я с самого начала это знала.

— Хотя понять ее можно, — пожевала губами Лукерья. — Ты девка на лицо приятная, а вот брат твой — тот… справный. Справный мужик.

Я даже споткнулась на ровном месте. Из нас двоих «справной» всегда была я. А Костя — просто недоразумением. И вот пожалуйста. Сначала на него набросилась Верка, теперь эта старуха называет его «справным мужиком». Что происходит-то? Неужели действительно страдания по поводу несбывшейся надежды сделали его таким интересным? Да нет, не может быть. Может, просто местные бабы ничего слаще морковки не едали? Или во всем виноват чарующий флер далекого большого города?

Теряясь в догадках, я побрела по улице за село и, только перейдя по деревянному мостику Мыльный ручей, спохватилась, что забыла у Лукерьи лимонад и печенье. Возвращаться не хотелось. Погода портилась, время от времени срывались капли дождя, но я упорно брела вперед — не идти же к аэропорту, чтобы сидеть под закрытой дверью и слушать счастливые вопли этих двух придурков!

Дойдя до развилки, я остановилась. Направо дорога через переезд уходила за одноколейку, налево за деревьями виднелась серая деревянная будка. Мне стало любопытно, я пошла к ней и очутилась на кладбище — старом и неухоженном. На дверях будки, видимо, кладбищенской конторы, висел замок.

Здесь была странная, давящая тишина. Даже птиц не было слышно. Даже ветер не шумел в верхушках деревьев. Мне стало не по себе. Захотелось побыстрее уйти, однако ноги словно налились свинцом.

И вдруг что-то темное показалось в глубине кладбища. Как будто ползло между покосившимися крестами мерзкое бесформенное чудовище и протягивало ко мне щупальца. Я открыла рот, чтобы закричать, но горло перехватило спазмом. Попыталась перекреститься — рука бессильно упала. С трудом сделала два шага назад, споткнулась о камень и упала.

Я лежала на ровной площадке, поросшей мхом и клочковатыми кустиками травы. Лежала и с ужасом наблюдала, как тянутся ко мне сгустки темного тумана. Тянутся и не могут достать — как будто натыкаются на невидимую преграду. Не сознавая, что делаю, я нащупала камень и бросила в клубящуюся массу. Чудовище мгновенно подобрало щупальца и отползло туда, откуда появилось.

Переведя дух, я уткнулась лбом в землю — странно твердую. Поскребла пальцем мох и увидела камень. Я лежала на растрескавшемся, затянутом землей и заросшем фундаменте разрушенного здания.

Так здесь, наверно, и была сгоревшая церковь, подумала я. Да, именно здесь, на кладбище, где же еще. И именно это освященное когда-то место спасло меня от замогильного мрака. Похоже, найдя и забрав с собой чертову «погремушку», мы с Костей впустили в свою жизнь тот самый мистический ужас, над которым большинство людей смеются и который считают выдумкой.

Спасо-Преображенская церковь… В детстве единственным церковным праздником, дату которого я знала так, что могла бы и во сне сказать, было Преображение. Яблочный Спас. Папа категорически запрещал бабушке забивать мне голову «религиозным бредом», но кое-что все-таки сквозь жестокую цензуру проскальзывало. Хотя и в довольно странной форме.

«До Яблочного Спаса яблоки есть нельзя», — категорически говорила мне бабушка.

«Почему?» — спрашивала я.

«Потому что нельзя. Будешь есть — потом в раю яблок не дадут».

«Почему не дадут?»

«Потому что надо слушаться и все делать вовремя. Мне так еще моя бабушка говорила».

Я шла к настенному календарю и рисовала рядом с квадратиком 19 августа яблочко. Яблок у нас на даче в те годы было страшно много, самых разных. И я любила их больше всех других фруктов. И хотя к середине августа многие уже подмигивали румяными бочками, я терпеливо ждала Спаса.

«Почему Спас?» — спрашивала я бабушку.

Она оглядывалась, не слышит ли папа, и говорила вполголоса: «Потому что в этот день Христос показал людям, что Он — Бог. А Христос — Он и есть Спаситель. То есть Спас».

«А еще Он разрешил есть яблоки, — добавляла я с умным видом. — И Ему за это все говорили "Спасибо"».

Мне страшно хотелось поделиться открытием с каждым встречным, но бабушка запретила. Так это и осталось моей большой тайной. А потом этот день стал для меня самым черным…

Я лежала, раскинув руки, и не решалась встать, не решалась посмотреть в ту сторону, куда уползло чудовище. Меня мутило, сердце бешено колотилось.

«Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей», — вспомнила я Достоевского. Он писал это о красоте, но я подумала, что человеческое сердце, должно быть, остается местом Армагеддона всегда и во всем. Впрочем, тогда я еще не понимала, что человек в этой борьбе не пассивная игрушка, не валяющийся в пыли трофей. Он то бросается к Богу, то добровольно отдает себя дьяволу, и только от него самого зависит, кому достанется этот приз…

Последний наш вечер в Пятиреченском прошел, мягко говоря, напряженно. Еще более напряженно, чем накануне. Верка вяло ковырялась в тарелке, шарахаясь взглядом и от мрачного Генпетровича, и от Кости. Она часто помаргивала и время от времени всхлюпывала носом. То ли переживала предстоящую разлуку с Костиком, то ли с ужасом задумывалась над перспективой отношений с Генпетровичем.

Сам Генпетрович молчал, как и вчера, а пил еще больше. Костя пытался сделать невинное лицо, но получалось неважно. Мне хотелось верить, что он еще не потерял остатки совести, но, скорее всего, просто боялся выяснения отношений с хозяином. Вряд ли его хоть сколько-то беспокоила участь Верки.

Что касается меня… Все эти дни, начиная с того самого момента, когда мы только прилетели в Пятиреченское, и особенно после сегодняшнего происшествия на сельском кладбище, я была словно в лихорадке. Как будто у меня начинался грипп и стремительно поднималась температура. Или как будто я завязла в предшествующей мигрени ауре. Все вокруг было зыбким, нечетким, размытым. Я плохо контролировала свое тело и совсем не контролировала мысли. Больше всего мне хотелось забиться в какой-нибудь темный угол и уснуть. Надолго. Может, даже навсегда.

И все же одну мысль мне удалось сформулировать довольно четко. Ни за что на свете я больше не лягу спать вместе с Веркой. Тем более на ту самую кровать, где она занималась сексом с моим братом.

Когда пришло время ложиться, я молча взяла свой спальник и вышла в зал ожидания. Через несколько минут Костя присоединился ко мне.

— Ты просто стерва, — прошипел он, разворачивая мешок на полу.

— А ты кретин, — огрызнулась я. — Вас вся деревня видела, и все только это и обсуждают. Мы завтра уедем, а у людей жизнь испорчена. Только потому, что у залетного, блин, археолога в штанах зачесалось.

— Это не у археолога зачесалось, а у этой коровы неуклюжей, — фыркнул Костя, забираясь в мешок. — Плевать я хотел.

Я трусливо надеялась, что Генпетрович и Верка будут выяснять отношения после нашего отъезда, но они ругались у себя в комнате всю ночь — нам это было прекрасно слышно. Впрочем, Косте действительно было плевать — он спокойно похрапывал. А вот мне было тошно.

Перебранка сменялась всхлипами, мольбы — возней. Под конец мне показалось, что я слышу звуки ударов и приглушенные вскрики. Я уже хотела разбудить Костю, но тут за стеной все стихло. Наверно, в кровати я проворочалась бы до утра, но в мешке лежишь, как в коконе. Не зря раньше беспокойных младенцев туго пеленали — чтобы спали лучше.

Хотя спала я все равно плохо — снился черный призрак с кладбища. Куда бы я ни пошла, как быстро ни бежала — он догонял и протягивал ко мне щупальца. Но каждый раз в последний момент ангел-хранитель спасал меня. А потом ангел исчез, и чудище уже почти схватило меня, но тут появилась звенящая и переливающаяся радугой «погремушка». Я взяла ее и почти уже заглянула в ее глубину, но услышала:

— Вставай. Поезд через час.

Если б мои руки не были спеленаты спальником, Косте, наверно, не поздоровилось бы. Пока я выпуталась, он уже отправился в комнату.

Генпетрович куда-то ушел — может быть, еще ночью, не знаю. Зареванная Верка прятала от нас покрасневшие глаза, опухший нос и лиловый кровоподтек на скуле. Костя только плечами пожал и, как ни в чем не бывало, уселся за стол завтракать. Я отказалась и только выпила воды, зачерпнув кружкой из ведра.

Дизель останавливался в Пятиреченском в половине десятого утра и всего на три минуты. Провожать нас Верка, к счастью, не пошла. На прощанье она порывалась броситься Косте на шею, но он как-то деловито и брезгливо ее отстранил, и Верка с плачем плюхнулась на лавку. Снова пожав плечами, Костя подхватил рюкзак и сверток с собранной нам на дорогу едой.

— До свиданья, — сказала я, чувствуя себя последней идиоткой.

Мы шли по улице, и я чувствовала, что изо всех окон на нас таращатся любопытные глаза. Наверно, жители села уже как-то прознали о ночном скандале и теперь прикидывали, пойдет ли Верка на станцию. Думаю, они были разочарованы.

Подполз с двадцатиминутным опозданием допотопный паровоз, который тащил несколько облезло-зеленых вагонов. Похоже, в таких ездили еще до войны, если не до революции. Все это сооружение скрежетало, раскачивалось и вообще выглядело устрашающе. Но деваться было некуда.

Кроме нас в поезд никто не сел. В вагоне на жестких скамьях скучали с десяток бомжеватого вида мужиков, а еще две толстые тетки с кошелками, которые окинули Костю плотоядным взглядом, когда мы проходили мимо них. Заметив этот взгляд, братец самодовольно ухмыльнулся. Отыскав пустое «купе», мы уселись, положив рюкзаки на свободные места.

Дизель полз медленно, за окнами тянулась бесконечная и однообразная тайга. Местами деревья подступали так близко к одноколейке, что задевали ветками грязные оконные стекла. Костя дремал — или делал вид, что дремлет, понимая, что у меня нет никакого желания общаться с ним.

Впрочем, мне было не до него. Меня снова мучило желание увидеть рай в сердцевине «погремушки», подстегнутое ночным сном. Оно было настолько острым, что я уже не сознавала, что делаю. И если бы Костя не обнимал свой рюкзак крепче, чем любимую женщину, я, возможно, вытащила бы чертов шар на глазах у всего вагона.

Я не знала, с чем можно сравнить это мучение. Наверно, с наркоманской ломкой. Меня знобило и выкручивало. Три часа до Павлова показались мне тремя сутками, не меньше. И если сначала я еще пыталась сопротивляться и даже молиться, то потом просто сдалась.

В Павлове, таком же захолустном селе, как и Пятиреченское, большая часть пассажиров вышла, чтобы пересесть на грузо-пассажирский поезд до Красноярска. Взревев и выпустив клубы черного вонючего дыма, дизель пополз к югу, а мы отправились в серый бетонный барак с громкой надписью «Вокзал», чтобы купить билеты и узнать, когда ждать этот самый грузо-пассажирский.

Нам повезло в очередной раз. Как мы уже знали, поезд ходил раз в два дня и не слишком сильно придерживался четкого графика, но мы приехали в Павлово всего за два часа до его прихода. Шел он откуда-то очень издалека, поэтому встречать его заранее выходили бабки и тетки с пирогами и вареной картошкой. Меня по-прежнему ломало, но я заставила себя купить и съесть пирог с капустой. Костя протянул мне сверток с Веркиными припасами, но я отказалась.

— Было бы предложено, — промычал он с набитым ртом.

Грузо-пассажирский выглядел еще страшнее, чем дизель. Хотя тянул его вполне современный локомотив, вагоны были те же самые, облезло-зеленые, с неудобными деревянными лавками. Было их всего три, и пристегнуты они были в середину длиннющего товарняка, между двумя порожними платформами, громыхающими всеми своими металлоконструкциями.

В отличие от дизеля, вагоны грузо-пассажирского оказались забитыми под завязку. Нам с трудом удалось отыскать два свободных местечка в разных концах последнего из трех. Я втиснулась между спящей у окна девицей лет семнадцати в камуфляжной куртке и бабулей, между ног которой стояла корзина, где кто-то возился под шерстяным платком.

Со своего места я не видела Костю. И, похоже, власть «погремушки» надо мной немного ослабела. Я поняла, что могу свободно дышать и думать о чем-то еще, кроме райского сада в ее глубине. Но, как оказалось, рано обрадовалась. Потому что освободившееся от мыслей о радужном шаре место заняли мысли совсем другие.

Теперь в голову настойчиво и неотвязно лезли не совсем пристойные картинки. Точнее, совсем даже непристойные. Картинки про Костю и Верку. Я брезгливо гнала их от себя, но они не уходили. И словно дразнились. Я злилась, но все равно представляла. Вот они в лесу. Костя снимает с Верки ватник, расстегивает малиновое платье, вытаскивает из грязноватого полотняного лифчика пышную грудь, гладит и целует. Потом запускает руки ей под подол, стаскивает трусы, расстегивает свои брюки…

Я помотала головой, пытаясь вытряхнуть из нее эту гадость, но на ее место тут же прибежала другая, еще похлеще. Вот я ухожу, а Костя с Веркой, оставшись в комнате одни, лихорадочно срывают друг с друга одежду, залезают на кровать и… Это уже было крайне жесткое порно, вроде того, которое крутят у нас поздно ночью по одному из кабельных каналов.

Джинсы вдруг стали мне страшно тесны. Низ живота налился тянущей болью, во рту пересохло, сердце бухало в грудную клетку, как колокол. Я подумала, что у меня слишком давно никого не было, а ведь я нормальная молодая женщина, не монахиня какая-нибудь. Да и кто сказал, что у монахинь не бывает подобных искушений?

Меня снова бросало то в жар, то в холод, я ерзала по скамейке и вдруг поймала себя на том, что тяну руку к молнии джинсов, чтобы успокоиться самым грубым и примитивным образом. Проснувшаяся девица и бабка с шевелящейся корзиной смотрели на меня с недоумением. Я извинилась, встала и вышла в тамбур.

В тамбуре было накурено и сильно дуло из разбитого окна. На время мне стало легче, но тут вышел покурить какой-то мужчина. Я не разглядела его лица — он повернулся ко мне спиной. Я жадно разглядывала его обтянутые грубой тканью рабочих штанов ягодицы и думала о том, как здорово было бы подойти к нему сзади, обнять, прижаться. Чтобы он повернулся и взял меня прямо здесь — в грязном накуренном тамбуре, припечатав к грязной стене. Я уже сделала шаг к нему, но он повернулся, странно посмотрел на меня и ушел обратно в вагон.

Я сошла с ума! Кто бы сказал, что я буду мечтать о жестком сексе с человеком, которого впервые вижу. Впившись ногтями в ладонь, я подставила лицо холодному воздуху, льющемуся в тамбур через разбитое стекло.

Отдышавшись, я вернулась на свое место.

— Вам… У вас все нормально? — с опаской спросила девица.

Я кивнула и попросила почитать газету, торчавшую из ее сумки. Это была толстая женская газета с большим количеством рекламы, тестов, кулинарных рецептов и советов о том, как завоевать и удержать при себе мужчину. Я читала медленно, обстоятельно, не пропуская ни единой строчки, ни единой рекламы ежедневных прокладок и шампуня от перхоти. Но на шесть часов пути газеты, разумеется, все равно не хватило. Тогда я втянула соседку в разговор ни о чем. Как известно, на эту тему можно говорить бесконечно. Время побежало быстрее, а я отвлеклась от опасных мыслей.

В Красноярск поезд прибыл в десятом часу. С Костей мы встретились только на перроне. Он неплохо провел время, играя с попутчиками в карты, и даже выиграл какую-то мелочь, посему пребывал в приподнятом настроении и предложил переночевать в гостинице.

— Достало уже трястись, — заявил он. — У меня в голове без конца: «дыдых-дыдых, дыдых-дыдых». А еще через полстраны пилить.

— Давай выбросим эту хрень и полетим самолетом, — предложила я, прекрасно зная, что Костя не согласится. Да и сама я уже вряд ли смогла бы это сделать.

Мы уже направились было к стоянке такси, но тут услышали объявление по трансляции: «Скорый поезд «Красноярск — Москва» подается под посадку к первой платформе в 22.05».

— Еще пятнадцать минут, — Костя почесал подбородок. — Может, успеем купить билеты?

— Ну и на фига ж нам в Москву? Пересаживаться там еще.

— Мужики в грузовом говорили, что до Питера только прицепной вагон. Наверняка какая-нибудь дрянь плацкартная. Нет уж, поедем, как белые люди.

Он пошел к зданию вокзала и скоро вернулся с билетами.

— В купе не было, а в плацкарте почти трое суток трястись — рехнуться можно. Так что поедем в СВ.

— Это же дороже, чем на самолете, — ужаснулась я.

— Дороже, — хмыкнул Костя. — Ну и что?

На этот раз поезд выглядел более или менее прилично, а уж спальное купе и вовсе показалось мне оплотом цивилизации. В нем не оказалось душа и туалета, но зато обе полки были нижними.

— Ты как хочешь, а я в ресторан, — заявил Костя, забросив рюкзаки на багажную полку. — Ну очень жрать хочется.

Поужинав, мы вернулись, застелили постели и легли спать. Не успев ни о чем подумать, я тут же уснула.

Проснулась я как от толчка. Последнюю неделю не было ночи, чтобы мне не снилась какая-то гадость, прочно застревавшая в голове. Хоть вообще не спи. Что было на этот раз, я вспомнить не могла. Что-то очень и очень эротическое. В общем, продолжение грузо-пассажирского кошмара.

Я посмотрела на часы. Начало четвертого. Самый глухой и тяжелый ночной час. В купе было темно, даже редкие дорожные отсветы не пробирались под опущенную дерматиновую штору. И все же глаза скоро привыкли к темноте, я разглядела смутный Костин профиль на подушке и свесившуюся руку. Он спал тихо, не храпел, только чуть посапывал — как ребенок.

И тут меня снова затопило. Но это уже не было какое-то абстрактное желание близости с мужчиной. Я с ужасом поняла, что предмет моих вожделений — мой же собственный брат. Более того, я поняла, что хочу его вот уже несколько дней. С того самого момента на Синем озере, когда пожалела его и поймала себя на желании поцеловать в макушку. Просто тогда я этого не поняла. И все эти дни в Пятиреченском мучилась от самой банальной пошлой ревности, а вовсе не оттого, что мой брат так безнравственно себя ведет.

«Ты спятила, да? — спросила я себя. — Совсем рехнулась?»

«А что такого? — ответил мой же голос, но с какой-то отвратительной глумливой интонацией. — Что в этом такого ужасного-то?»

«Но это же твой брат!»

«И что? Кто сказал, что нельзя этим заниматься со своим братом?»

«Но…» — я чуть не задохнулась от возмущения и беспомощности.

«Что «но»? Да, нельзя от родного брата иметь детей, они могут больными родиться. В этом и есть смысл запрета. Потому что он идет с тех времен, когда люди и не подозревали, что детей от секса иметь совсем не обязательно. Подумай сама, это ведь самый близкий тебе человек. Вы в самом буквальном смысле одна плоть и кровь. Вы еще до рождения пребывали в такой близости, какую трудно и вообразить. Ни с каким другим мужчиной ты ничего подобного не сможешь испытать».

То, что происходило со мной днем, как выяснилось, было просто смешной чепухой — по сравнению с тем, как меня выкручивало теперь. Раньше я просто не понимала всех этих разговоров на тему тягот воздержания. А сейчас вполне могла понять маньяка, которого физический голод толкает на убийства.

Я встала и подошла вплотную к Костиной полке. Отдернуть одеяло, лечь рядом, прижаться к нему — неужели он оттолкнет меня? Нет, он не сможет. Ведь он такой же, как я, он часть меня. Мы — часть одного целого. Надо только отбросить все эти глупые предрассудки и просто быть счастливыми…

Пробормотав что-то, Костя отвернулся к стене. Я протянула руку к одеялу, но в этот момент поезд сильно тряхнуло, я потеряла равновесие и больно ударилась бедром о столик.

Господи, что же я делаю-то?!

Нащупав джинсы и кроссовки, я кое-как влезла в них и выскочила в коридор. Дошла, пошатываясь, до туалета, вымыла как следует холодной водой лицо, шею, плеснула на грудь и живот. Из зеркала на меня смотрела страшная измученная физиономия тетки под сороковник с запавшими глазами и глубоко прорезавшимися морщинами.

Ручку нетерпеливо подергали. Надо же, приспичило кому-то в такое время. Еще раз сполоснув лицо, я вышла.

У окна стояла полная женщина средних лет в спортивном костюме. Я узнала ее — мы вместе садились в поезд в Красноярске. Она посмотрела на меня, поджав губы, и скрылась за дверью туалета.

Возбуждение медленно спадало, но я боялась возвращаться в купе. Боялась, что это наваждение начнется снова. Подойдя к окну, я уткнулась лбом в холодное стекло, пытаясь разглядеть что-то в кромешной темноте.

Щелкнул замок, женщина в спортивном костюме вышла и остановилась, прислонившись к стене.

— Не спится? — спросила она писклявым голоском, не слишком подходящим к ее комплекции. — Мне тоже.

Я не ответила, надеясь, что она уйдет, но толстуха не спешила.

— Скажите, — она наклонилась ко мне и заговорила неприятным, «интимным» шепотом. — Скажите, а тот молодой человек, с которым вы едете, ваш муж?

— Брат, — буркнула я.

Ее поджатые губы распустились в два размокших бублика — кажется, она улыбнулась.

— Надо же! А я подумала, муж. Честно говоря, даже позавидовала. Вот, думаю, повезло бабе, такого мужика отхватила. Ваш брат, милочка, просто дьявольски привлекательный мужчина.

Я уже открыла рот, чтобы ответить что-то ядовитое, и вдруг запнулась. Отодвинула тетку, открыла дверь, отделяющую коридор от закутка перед туалетом, и пошла, не оглядываясь. За спиной лязгнул замок — тетка зашла в купе. Я остановилась перед своим.

Боже, какая же я дура! И как только раньше не сообразила? Или эта радужная звенящая сволочь отвела мне глаза? Верка, бабка Лукерья, назвавшая Костю «справным», две тетки в дизеле, толстуха в спортивном костюме. Я сама… «Дьявольски привлекательный мужчина»… Вот где, как говорил дядя Паша, собака порылась!

Все просто, как апельсин. «Погремушка» исполняет самое-самое-пресамое твое желание. Дядя Паша безумно хотел денег, он сам писал об этом в своем дневнике. И даже во сне сказал об этом дьяволу. Костя тоже хотел денег, но желание нравиться всем без исключения женщинам трепало его гораздо сильнее. Что ж, он получил, что хотел.

И что теперь делать мне?

«Странный вопрос, — ответил все тот же голос — словно бы и мой, но с противными чужими интонациями. — Конечно, достать «погремушку» и заглянуть в нее. Чары не действуют на других посвященных».

«А что будет, если я получу при этом такой же подарок, как и братец? — ужаснулась я. — Ему-то что, он мужчина. А мне штабеля обожателей и даром не нужны. Да и ладно бы еще штабеля — они хоть и преграждают дорогу, но лежат себе на ней смирно. А вот если распаленные мужики будут бросаться на меня, как на течную суку? Это ж на улицу будет не выйти».

«Не волнуйся. Ты сама сказала, что тебе это и даром не нужно. Значит, и не получишь».

Я задумалась, а чего бы я хотела больше всего на свете — что может дать мне «погремушка». Пожалуй… ничего. Все мои желания формулировались так: «Ну, хотелось бы… но если нет — то и не надо». Если только?.. Нет-нет, все-таки ничего.

«Ну, значит, ничего и не получишь. Увидишь рай и избавишься от противоестественной тяги к собственному брату. Разве мало? Все равно ведь другого выхода у тебя нет».

Я осторожно открыла дверь купе, медленно закрыла, чтобы щелчок замка не разбудил Костю. Встала на цыпочки и сняла с полки его рюкзак. Положила на свою полку, расстегнула, вытащила завернутый в тельняшку шар. Он словно слегка пульсировал, пальцы начало покалывать. «Погремушка» в моих руках наливалась теплом и светом, и я отвернулась, чтобы заслонить собою этот свет от брата. Вот послышался тихий звон, по купе поплыл аромат ночной фиалки.

Присев на корточки перед полкой, я развернула тельняшку и взяла шар в руки. Наклонилась к нему — опаловые облака начали стремительно разбегаться. Я увидела то, что ожидала увидеть еще на поляне у Синего озера. Освещенные невидимым солнцем синие воды океанов и разноцветные — в зеленых, желтых, коричневых, серых, голубых — пятнах материки. Они стремительно приближались — нет, это я неслась им навстречу. И вот…

Теперь мне стало понятно, почему дядя Паша не смог описать увиденное в своем дневнике, почему бормотал что-то несвязное Костя. Это было что-то неописуемое. В бедном человеческом языке нет просто таких слов, чтобы описать ту красоту, которая окружала меня.

Я оказалась в месте, которое даже не знала, как назвать. Сказочный лес? Сад? Парк? Меня окружали деревья и цветы, чем-то отдаленно напоминающие наши привычные, но… совсем другие. На плечо мне села птица, ласково погладила клювом по волосам. Она была похожа на синицу, но тоже другая. На пригорке стоял белый единорог и приветливо кивал мне головой. Из-за кустов вышел и потерся об мои ноги рыжий кот. Самый обыкновенный домашний кот, но только гораздо больше и пушистее. А еще он… улыбался!

Но главным было все же другое. Все вокруг было залито необыкновенным светом — притом, что солнца на небе не было. Светилось само небо. И свет этот был настолько теплым, ясным и умиротворяющим, что хотелось плакать от непонятной тихой радости. Что-то очень отдаленно похожее я изредка испытывала на закате летнего дня, когда все вокруг дышит миром и покоем. «Свете Тихий», — вспоминала я тогда свое любимое церковное песнопение.

Огромные бабочки с радужными крыльями танцевали передо мной сложный танец. Я наклонилась к цветку, похожему на огромный ирис, на лепестках которого краски неуловимо перетекали от бледно-сиреневого, почти белого, к густо-лиловому. Кот снова потерся об мои ноги и сказал: «Пойдем! Нам надо спешить». Он говорил на странном певучем языке, но я прекрасно его понимала.

Я шла за котом по дорожке, посыпанной искрящимся крупным песком. Он то убегал вперед, то возвращался, то стоял и ждал меня, продолжая улыбаться.

«Ты чеширский кот?» — спросила я, и он рассмеялся…

…И все исчезло. На поверхности шара снова сгустились мерцающие опаловые облака. Он еще слабо светился, но больше не звенел и стремительно остывал. Я застонала, испытывая почти физическую боль. «Ну, пожалуйста, пожалуйста!» — шептала я, пристально вглядываясь в «погремушку». Тщетно — пелена облаков становилась все гуще. Еще несколько секунд, и она перестала светиться. В моих руках был просто шарик из непонятного материала.

Вздохнув, я завернула его в тельняшку и положила в рюкзак, который забросила обратно на полку, уже не особо заботясь о том, что от шума может проснуться Костя. Брат заворочался, пробормотал что-то во сне. Я посмотрела в его сторону с неприязнью. Неужели всего полчаса назад я готова была залезть к нему под одеяло со вполне определенными намерениями?! Меня передернуло. Ну и мерзость!

Видимо, я плакала во сне — подушка, когда я проснулась утром, была мокрая. Говорящий кот, белый единорог, удивительный ирис, бабочки… дивный свет неба… Все это в одно мгновение промелькнуло перед моими глазами, и меня словно ножом полоснуло.

— Ленка, вставай, пойдем завтракать, — стоя перед зеркалом на двери, Костя пытался пригладить свой вечно торчащий завиток на макушке.

Я не ответила. Все вокруг казалось теперь тусклым, пустым и бессмысленным. Неужели я больше никогда не смогу радоваться жизни, тоскуя об увиденном и потерянном рае? Неужели на берегу Синего озера я, как Кассандра, действительно предсказала нашу с Костей судьбу?

— Можно? — в дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, в щель просунулось узкое, похожее на лисье, личико молоденькой проводницы. — Чайку не желаете? С лимончиком? Можно и завтрак организовать из ресторана.

— А желаем. Из ресторана, — подмигнул ей Костя. Девчонка покраснела и исчезла.

Через пятнадцать минут у нас на столе исходили паром стаканы с чаем, на тарелках лежали колбаса, сыр, яйца, печенье. Расплатившись с официантом, Костя попытался всунуть купюру и проводнице, но она яростно замотала головой и оттолкнула его руку, при этом умудрившись эту самую руку погладить.

- Ленк, ты видела? — рассмеялся Костя, когда за проводницей закрылась дверь. — Что-то в последнее время бабы ко мне так и липнут, ты не заметила?

— Заметила, — мрачно ответила я. — Липнут.

Как хорошо, что он никогда не узнает, что творилось со мной в последние дни, а особенно этой ночью.

— А ты не догадываешься, почему они к тебе так вдруг липнуть стали? — ехидно поинтересовалась я.

— Да нет, не особенно. А почему, по-твоему?

— Да потому что это тебе такой подарочек от чертовой «погремушки», неужели не понятно? Дяде Паше клады в земле, а тебе — бабский интерес. У кого что болит, тот это от нее и получает. Вот. А ты думал, сам по себе вдруг стал такой интересный и сексуальный?

Я мстительно наблюдала, как вытянулось Костино лицо. Похоже, ничего подобного ему в голову не приходило. Впрочем, огорчался от недолго.

— Ну, даже если и так — какая разница? Важен результат. Теперь все телки — мои. Охренеть можно! Значит, все-таки не зря в такую даль перлись. И потом при таком раскладе мне клады эти, которые еще искать и выкапывать надо, — просто тьфу. Буду знакомиться с богатенькими дамочками и жить, как червяк в яблоке.

— То есть в альфонсы переквалифицируешься? — невинно заметила я.

— Да плевать, как это называется. Я теперь, выходит, на половом рынке сверхценный товар. А за сверхценный товар полагается и сверхценная цена. Как тебе каламбурчик?

— Так себе, — хмыкнула я.

— А тебе что «погремушечка» отвалила за подглядывание в райские кущи?

— Вроде, ничего.

— Как так? — не поверил Костя.

— Да вот так. Выходит, что нет у меня таких безумных желаний, ради которых я готова душу дьяволу продать.

На самом деле я еще не была в этом стопроцентно уверена, но Костя-то думал, что я заглянула в «погремушку» еще на озере, а я не хотела его в этом разубеждать. И все же я надеялась, что это действительно так. Не хотелось мне от этой звенящей дряни никаких подарков.

Почти всю дорогу до Питера я лежала, уставившись в потолок, снова и снова прокручивая в памяти то, что увидела в райском саду.

— Послушай, ты видел в раю говорящего кота? — не выдержала я однажды. Костя посмотрел на меня, как на идиотку.

— Какого еще кота? — фыркнул он. — Если тебе так интересно, меня везла на спине по реке огромная рыба. А я рвал какие-то непонятные фрукты с деревьев, которые по берегам росли, у них ветки прямо к воде опускались. Но это так, очень схематично. А на самом деле… В общем, я не могу толком рассказать. Извини.

Костя пригладил пятерней волосы и исчез. Всю дорогу он наслаждался своими новыми возможностями, очаровывая дам пачками по всему составу. То он проводил время в служебном купе лисички-проводницы, то веселился в компании двух девиц из соседнего вагона. На одну ночь его удалось заполучить даже той самой толстухе, которая назвала его «дьявольски привлекательным». Но меня теперь это совершенно не волновало. Я, как и раньше, любила его — как брата! — и терпела, хотя он постоянно меня раздражал.

В общем, рай мы с Костей видели по-разному. Схожим, если опираться на его столь краткое описание, было лишь то, что нас обоих куда-то вели. «Нам надо спешить», — сказал кот. Неужели к Богу?

Но зачем, зачем дьяволу показывать нам рай? Почему бы просто не исполнить те желания, которые самым верным образом приведут нас к нему в лапы? В качестве издевательства? Получите, что заказывали, но посмотрите, чего вы лишаетесь? Никаких других предположений у меня не было.

Исполнение желаний

Мы вернулись домой, и Костя забрал «погремушку» себе. Я не возражала, хотя все чаще и чаще на меня нападали приступы непонятной тоски. Мне хотелось увидеть ее, взять в руки, прижать к себе. И тогда я ехала к брату.

— Ты тоже без нее не можешь, похоже? — мрачно усмехался он, когда я усаживалась на диван с шаром в руках. Как с любимой кошкой. Или, на худой конец, мягкой игрушкой. — Я тоже часто вот так сижу с ней. Скажи, ты тоже больше не можешь?.. Ну, видеть?..

— Нет. Это, надо думать, одноразовое удовольствие.

Мы не хотели признаться себе в том, что вся наша жизнь пошла наперекосяк. Костя не стал устраиваться на работу, зато начал карьеру профессионального жиголо. Он менял женщин, как перчатки, выбирая только красивых и состоятельных. Некоторых он даже привозил ко мне в гости. Видимо, похвастаться. Я запомнила только двух. Первая — невероятно красивая манекенщица, топ-модель, рядом с которой Костя выглядел еще большим недоразумением, чем обычно. Вторая — жена какого-то ну очень высокопоставленного чиновника. Ей было уже за сорок, но выглядела она очень неплохо и к тому же задаривала Костю дорогими подарками.

Однако довольным жизнью мой братец вовсе не выглядел. Он был похож на человека, которого мучает болезненная жажда: сколько бы он ни пил воды, напиться все равно не может. Ни с одной из своих многочисленных подруг Костя не был счастлив — хотя бы немножко. Как бы он ни хорохорился, сознание того, что все они хотят не его, а некий дьявольский морок, отравляло все. Он говорил мне, что сто лет ему не нужна никакая любовь, а только секс с красивыми женщинами и деньги, но я знала, что это не так. Ну, не совсем так, вернее. Мужчины могут воспринимать женщин как дорогие игрушки и средство удовлетворения физических желаний, но им обычно нестерпимо сознавать, что и сами они не более чем дорогостоящие вибраторы. Я видела, Косте очень хочется думать, что все эти распаленные самки любят хоть немножечко его самого, но увы… Раньше он мог еще надеяться, что найдет свою женщину — ведь полюбила же его за что-то Полинка. А что теперь? Даже если бы и нашлась чудом такая, которая рассмотрела бы в Косте что-то нужное именно ей, все равно бы он не смог поверить в это, все равно сомневался бы и думал, что любовь эта — результат дьявольских чар.

Кстати, оставшиеся от поездки деньги Костя мне так и не вернул. «У тебя не последние, а мне жить на что-то надо, — заявил он. — Верну, когда наследство получим. К тому же твоя квартира больше, и я на нее не претендую».

«Неужели тебе не хватает того, что тебе твои бабы дают?» — возмутилась я.

«Но надо ведь и свою копеечку в кармане иметь, разве нет?»

Впрочем, я не стала требовать и настаивать. Мне все стало безразлично. Я вспоминала последние строчки дневника дяди Паши. Он писал именно об этом. Из жизни ушли вкус и аромат. Ушла радость.

Я вышла на работу. Просыпаясь утром, я лежала, смотрела в потолок и думала, что впереди еще один длинный бессмысленный день. Все одно и то же. С трудом заставив себя встать, я автоматически проделывала все то, что входило в ежедневный утренний ритуал, потом ехала на работу. Отсиживала положенные часы, так же на автомате выполняя свои обязанности, возвращалась домой и часами лежала на диване перед телевизором, даже не понимая, что смотрю — да и смотрю ли вообще. Я перестала общаться с подругами, заниматься любимым прежде фитнесом, читать, ходить куда-либо — мне это было больше неинтересно. Даже Интернет, в котором раньше я могла проводить по полночи, больше не привлекал. После приезда я ни разу не включила компьютер. Комнатные растения, с которыми я возилась, как с детьми, погибли одно за другим — я просто перестала за ними ухаживать. К счастью, у меня не было собаки или кошки, иначе им тоже пришлось бы несладко.

Иногда я пыталась уговорить себя встряхнуться — ведь не могло же это продолжаться до бесконечности. Сходить в парикмахерскую, купить новых тряпок, закатиться в бар — чем там еще женщины лечат затянувшуюся депрессию? Но вся беда была в том, что это не было депрессией. Чем? Я не могла найти этому названия.

Просто я не видела больше в жизни никакого смысла. Дом, работа, друзья, хобби — все это была лишь мелкая мышиная возня. Суета. Любовь, семья, дети? Смешно. Любовь проходит, супруги разводятся, дети вырастают, уходят и приходят лишь затем, чтобы попросить денег. И вообще все умрут. Бог? Загробная жизнь? Тут у меня сомнений не было — участь моя уже решена. Я ведь отдала себя дьяволу. Вот так просто, ни за что. Отдала, чтобы избавиться от его же, дьявольского, наваждения. Ну, и чтобы увидеть то, чего видеть не должна была. Любопытство Евы неистребимо. Яблоко с древа познания когда-то лишило людей рая. Теперь все повторилось для нас с Костей и дядей Пашей. А может, и для кого-то еще. Откуда мне знать, со сколькими еще людьми дьявол проделывал эту шутку.

Почему я была так уверена, что исправить ничего нельзя? Не знаю. Но уверенность эта была просто железобетонной. Наверняка это тоже было от лукавого: ты погибла, и сделать уже ничего невозможно, не стоит и пытаться. Я и не пыталась.

Как-то незаметно пробежали полгода со дня смерти дяди Паши. Теперь мы могли снять деньги с его счетов. Я бы не стала этого делать — мне и свою-то зарплату не на что теперь было тратить, за исключением оплаты коммунальных услуг и самого необходимого. Но нам надо было закрыть дядины счета, поэтому мне пришлось поехать с Костей в несколько банков по очереди. Свою часть я сразу положила в те же самые банки на свое имя, не взяв даже немного.

Я была уверена, что Костя даже не вспомнит о своем долге, но, когда мы приехали к нему, в квартиру дяди Паши, он выложил передо мной на стол несколько толстых пачек.

— Забирай, — сказал он. — Может, тебе куда-нибудь съездить, развеяться? В круиз какой-нибудь. Познакомишься с кем-нибудь. Ты паршиво выглядишь.

— На себя посмотри! — вяло огрызнулась я.

Да, мы оба выглядели не лучшим образом. Уставший, постаревший Костя с потухшим взглядом — и я, которую все кому не лень донимали вопросами: «Что с тобой? Ты не больна? У тебя ничего не случилось?». По правде говоря, мне не хотелось смотреть в зеркало, чтобы не видеть эту пожилую унылую тетку с запавшими глазами, бледной до синевы кожей и тусклыми волосами. Я похудела — одежда висела на мне мешком. Когда-то борьба с лишним весом была одной из составляющих моей жизни, теперь это мне тоже было безразлично. Я просто забывала поесть, и напоминал о прошедшем обеде или ужине только обиженно скулящий желудок.

— Не хочу я ни в какой круиз, — прошелестела я, наглаживая «погремушку», отзывающуюся на мои прикосновения тихим звоном. — Я вообще ничего не хочу больше, понимаешь ты или нет?

— Тогда, может, в ресторан сходим? Ты похожа на узницу Освенцима. Я за тебя беспокоюсь.

Наверно, где-то подох медведь! Чтобы Костя сказал что-то подобное! Это означало, что все действительно настолько плохо, что дальше ехать некуда.

— Хорошо, пошли, — сдалась я. — Но только прямо сейчас, пока я не передумала.

Эх, мне б задуматься, почему я вдруг согласилась после стольких недель ничегонежелания. Но мысль о дьявольской подоплеке этого согласия в мою пребывающую в перманентной летаргии голову даже не закралась.

— Прямо сейчас? — удивился Костя. — Ты не хочешь переодеться, привести себя в порядок?

— Не хочу. Или мы едем сейчас, или отвези меня домой, пожалуйста.

— Ладно, как скажешь.

Он тоже не стал особо прихорашиваться, и мы как были, в джинсах и свитерах, заявились в роскошный ресторан на Невском. Охранник посмотрел на нас с большим сомнением, но все же пропустил в зал, где похожий на пингвина метрдотель с брезгливой миной указал на самый неудобный столик — в углу, за колонной.

— Ты выбрала? — спросил Костя после того, как я минут десять бездумно листала меню.

— Не знаю, что выбрать, — вздохнула я. — Закажи сам. Мне все равно.

Он покачал головой, подозвал официанта, заказал закуски, мясо себе и рыбу мне, вино и кофе с мороженым.

Вина было много. Слишком много. А может, все дело в том, что я давно не пила и мало ела в последнее время. Уже с первого бокала меня повело, а когда подали кофе, я окрысилась на какую-то неловкую Костину фразу. Короче, мы поругались. Точнее, разругались вдрызг. Бросив на стол пару тысячных купюр, я вылетела из ресторана, как настеганная, и пошла куда глаза глядят. Или куда невидимая сила заставляла меня глядеть.

Пройдя по Невскому, я свернула на Литейный, с Литейного на Пестеля и вдруг обнаружила, что стою перед входом в церковь. Бывать в ней мне ни разу не доводилось, но я знала, что это церковь святого великомученика Пантелеимона.

В последний раз я была в церкви перед отлетом в Красноярск. После возвращения я ни разу больше не молилась, и у меня даже мысли такой ни разу не возникло — зайти в храм, поставить свечи. А тут вдруг захотелось. Очень сильно захотелось. И даже то, что я была нетрезва, в джинсах и без платка, меня не остановило.

Войдя в церковь, я купила несколько свечек и поставила их на канун — за упокоение душ дяди Паши, родителей, бабушки Нины. Молиться о здравии — своем и Костином — мне совершенно не хотелось. Уходить — тоже. Я стояла рядом с большой иконой целителя Пантелеимона и словно ждала чего-то. Бабушки-свечницы косились на меня, но ничего не говорили.

Мое внимание привлек шум у входа. Я обернулась и увидела мужчину средних лет на костылях. Опираясь на них, он тяжело подтягивал неподвижные ноги. Молодая женщина в длинной юбке и синем платочке суетилась рядом с ним, что-то говорила вполголоса, а мужчина недовольно кривился. Я подумала, что она с большим трудом уговорила его зайти в церковь.

Женщина подошла к свечному ящику и заговорила со свечницей. Я невольно сделала несколько шагов в ту сторону, чтобы слышать разговор. Женщина говорила громко, и я услышала, что ее мужа парализовало после травмы спины, врачи ничего с этим поделать не могут. Когда стало ясно, что медицина бессильна, она объездила все мыслимые и немыслимые монастыри, бывала у всяких старцев, сутками молилась — ничего не помогало. А сегодня ночью увидела сон, в котором белый ангел (при этих словах я вздрогнула) приказал ей привезти мужа в этот храм и заказать молебен целителю Пантелеимону.

Все вокруг зашевелилось, свечницы и несколько бывших в храме женщин пришли в неописуемый ажиотаж. Позвали священника, женщина повторила ему свой рассказ. Священник вздохнул, сказал, что не стоит так безоговорочно верить снам, особенно тем, в которых фигурируют ангелы, но отслужить молебен не отказался.

Все это время мужчина сидел на скамейке, держа в руках костыли, а его ноги, как два бревна, были выставлены вперед. На его лице явственно читалось выражение крайнего скепсиса и раздражения. Когда священник в облачении, с крестом, Евангелием и требником вышел из алтаря, инвалиду помогли подняться и подвели туда, где стояла я, — к иконе великомученика. Все бывшие в храме тоже подтянулись и принялись нестройно подпевать.

Мне было тревожно. Что-то такое происходило, непонятное и даже, пожалуй, страшное. Захотелось уйти, но я словно приросла к месту. Да и инвалид притягивал мой взгляд настолько, что это становилось уже неприличным. Я таращилась на него, он недовольно хмурился. Я спохватывалась, отводила глаза — и снова смотрела.

На его лбу выступили крупные капли пота, он держался из последних сил. Неужели обязательно надо было заставлять его стоять, подумала я. Неужели нельзя было принести ему стул или оставить сидеть на скамейке? Жалость была такой острой, что мне показалось, будто в моей голове что-то взорвалось. Глаза защипало. Я вытерла навернувшиеся слезы, в очередной раз посмотрела в его сторону и замерла с открытым ртом.

Я видела инвалида насквозь. Все, что было у него внутри. Позвоночник, сердце, легкие, все остальные внутренние органы. Каждый из них был окутан светящейся дымкой. Словно их омывали струйки красновато-оранжевого цвета. Где-то они были гуще, более яркие, где-то совсем тонкие и бледные. А в одном месте их не было вовсе. Вместо них нижнюю часть позвоночника кольцом обвила ядовито-синяя муть.

«А ведь ты можешь его спасти, — услышала я хорошо знакомый голос. — Просто возьми часть здоровой энергии и уничтожь темную».

«Но как?»

Голос молчал. Я посмотрела на легкие мужчины — там светлые струйки были особенно яркими. Они послушно потекли за моим взглядом вниз, к позвоночнику. Ярко-синее кольцо начало быстро бледнеть, потом исчезло. Теперь весь позвоночник светился красно-оранжевым.

Инвалида качнуло, он уронил костыль.

— Ванечка! — бросилась поддержать его жена, но Иван отстранил ее.

— Подожди, Зина, подожди.

Священник замолк на полуслове, все, не отрываясь, смотрели на Ивана. Приоткрыв от напряжения рот, он сделал крошечный осторожный шажок. Зина ахнула и зажала рот руками. Бабки лихорадочно закрестились. Священник прижал к губам распятие. Иван сделал еще один шаг, побольше. Потом сунул жене второй костыль, медленно и неуверенно подошел к иконе и упал перед ней на колени, глухо рыдая.

Я повернулась и вышла из церкви. Меня трясло, перед глазами снова все плыло. Взвизгнули тормоза.

— Куда прешь, дура?

Я подняла глаза и увидела затормозившее в полуметре от меня такси. Открыла дверцу, плюхнулась на сидение и из последних сил выжала из себя:

— На Энгельса. К Удельной.

Таксист хотел что-то сказать, но увидел мое лицо и молча тронулся с места.

Войдя в квартиру, я подошла к бару, сделала несколько глотков коньяка прямо из бутылки и упала на кровать, даже не раздевшись.

На следующее утро все произошедшее накануне показалось мне дурным сном. Но войдя в метро, я поняла, что это был не сон. Вокруг стояли люди как люди. Одетые в брюки, юбки, плащи, куртки. Но стоило мне посмотреть на них чуть пристальнее, и я видела их насквозь. Все, что было в порядке, и все, что болело. Наверно, вот так же перед дядей Пашей раскрывала свои тайны земная толща. Но ведь я никогда не хотела лечить людей. Да и что в этом может быть порочного? Неужели мое предположение о том, что «погремушка» исполняет самое острое, греховное желание, было ошибкой?

Управлять жизненными токами других людей оказалось делом довольно приятным. За полчаса в вагоне метро я вылечила пожилого мужчину от аденомы простаты, молоденькую девушку от гастрита и еще одного сердечника. Похоже, моя жизнь наконец обретала смысл. Помогать людям — что может быть лучше? Немного смущало, что я получила этот дар таким путем, но разве я не думала, что у Бога даже самое дурное дело может обернуться к добру?

Сначала мне хотелось моментально исцелить весь мир. Я готова была ходить по улицам и тайно лечить всех подряд. Ведь сейчас практически нет здоровых людей, у каждого хоть что-то да не в порядке. Я представляла их радость: вчера еще болело, а сегодня вдруг уже нет. Но очень скоро выяснилось, что при всей кажущейся легкости лечить людей не так уж и просто. Для этого не требовалось никаких физических усилий, но душевно я выматывалась невероятно. Поэтому пришлось ограничить исцеление одним, редко двумя человеками в день. Неловкость была еще и в том, что я должна была довольно долго и пристально рассматривать человека в упор, а это было не слишком удобно.

А потом произошел случай, который поставил точку в моем тайном целительстве. Я сидела на работе и потихоньку разглядывала старшего менеджера Марину. Я не слишком ее любила, она была довольно вздорной и склочной, и мы частенько с ней цапались. Вообще-то я и не собиралась исследовать ее нутро, просто рассматривала исподтишка новую кофточку замысловатого фасона (да, во мне снова проснулся интерес к тряпкам). И вдруг, помимо моего желания, кофточка словно исчезла, и я увидела огромную синюю кляксу у Марины в левой груди. Клякса шевелилась, как амеба, и тянула омерзительные щупальца во все стороны.

Да это же рак, обмерла я: диагноз каждый раз словно высвечивался в моей голове — как на большом табло. И не просто рак, а запущенный, с метастазами. Четвертая стадия. Операцию делать поздно.

Я окинула взглядом весь Маринин организм. Дело плохо — красно-оранжевых пятен было слишком мало, в основном бледные, почти белые, голубоватые. И множество синих точек — везде. Собрав все, что было полезного, я бросила светлую энергию на синюю кляксу. Но ее было слишком мало. Амеба вздрогнула, поджала щупальца, побледнела, однако не исчезла. Тогда я направила остатки на метастазы. Одна за другой исчезали синие точки, но теперь оранжевого не осталось совсем, все органы были окутаны почти белым туманом.

— Что-то мне нехорошо, — тяжело вздохнула Марина, резко побледнела и тяжело осела на стуле.

Все вокруг загалдели, забегали — кто за водой, кто в поисках нашатыря, кто открыть окно. Когда она очнулась, я отогнала любопытных и присела перед Мариной на корточках.

— Слушай меня внимательно, — сказала я жестко. — Можешь, конечно, мне не верить, но лучше поверь. У тебя рак груди. Еще не поздно, метастазов нет. Если срочно сделать операцию, выживешь. Да, грудь отрежут, это неприятно, но теперь ведь не надо носить в лифчике мешок с гречкой, сделают пластику, даже на ощупь будет не отличить, где настоящая, а где протез.

Марина смотрела на меня с ужасом.

— Ты шутишь? — пробормотала она, и по ее щекам потекли слезы. — Откуда ты знаешь?

— Знаю, — отрезала я. — Звони прямо сейчас в диагностический центр, я слышала, там неплохой маммолог. Даже если сегодня и не примут, то маммографию можно сделать в любое время. А там уже видно будет.

Марина схватилась за телефонную трубку, договорилась о приеме и вызвала такси. Когда она вышла, коллеги уставились на меня, как кобры на кролика. Как ни старалась я говорить тихо, комната была слишком маленькой. Наше начальство решило сэкономить на рабочих местах, и мы, десяток менеджеров, сидели в одном помещении, за столами, отделенными друг от друга символическими перегородками.

— Глупые шутки, Лена, — отчеканила Алла. — Как так можно? Ты что, врач? Или, может, экстрасенс?

— Человек, понимаешь, рентген, — тявкнула ее вечная подпевала Софочка.

— Ты, Ленка, совсем рехнулась, — прищурившись, вступил Шурик. Когда-то он неудачно пытался за мной ухаживать и с тех пор, похоже, затаил злобу. — Была б ты мужиком, могла бы и схлопотать за такие дела.

— Поживем — увидим, — пожала плечами я и вставила в уши наушники плеера.

В конце рабочего дня в комнату зашла наша непосредственная начальница Тамара.

— Девочки и мальчики, — вздохнув тяжело, сказала она. — Сейчас мне звонила Марина. На работу она не выйдет еще очень долго. Если вообще выйдет. Еще, конечно, точно ничего неизвестно, но на днях ее кладут в Песочный, в онкологию. На обследование и, возможно, на операцию. Алла, ты будешь временно исполнять ее обязанности, если не возражаешь.

Когда Тамара вышла, все снова уставились на меня.

— Как ты узнала? — подошла к моему столу Алла.

— Да подожди ты, — влез Шурик. — Сказано ведь, ничего еще неизвестно, на обследование кладут.

— Заткнись, — оборвала его Алла. Она вообще была дамой суровой и резкой. — Лен, объясни, пожалуйста. Маринке стало плохо, ты ей сказала, что у нее рак груди, и заставила пойти к маммологу. И тот ее направил на обследование в онкологию. Как ты узнала?

— Ну, иногда я что-то вижу, — промямлила я. После лечения Марины я чувствовала себя просто выпотрошенной. Почему-то хотелось плакать. — В общем, я не могу объяснить, как это получается.

— Нет, ты скажи, — не отставала Алла, — ты видишь, что у человека внутри?

— Ну… примерно.

— А ты можешь меня… посмотреть?

Мне очень не хотелось, но я все же начала рассматривать ее. Обнаружила песок в почках и неопасную, но очень неприятную женскую болячку. Убрать все это труда не составило, Алла была дамой могучей и нетипично здоровой, ярко-оранжевые волны так и заливали ее внутренности. Результаты я шепнула ей на ухо. Чуть порозовев щеками, Алла прислушалась к себе и восхищенно ахнула:

— Слушай, вроде, и правда прошло. Слушай, а почему ты Маринку лечить не стала, а к врачу отправила?

— Слишком большая опухоль. Я только метастазы смогла убрать.

— С ума сойти, Ленка! — восхищенно закатила глаза Алла. — Просто не знаю, что и сказать.

Тетки наши тут же выстроились в очередь, но я застонала:

— Девчонки, я больше не могу. Вы не представляете, насколько это тяжело. Давайте завтра, послезавтра. Всех потихоньку посмотрю.

Домой я уехала на такси. Нет, физических сил у меня было хоть отбавляй. Я знала, что горы могу свернуть. Или, как минимум, вагон разгрузить. Но вот желание шевелиться полностью отсутствовало. Хотелось свернуться клубочком и забиться в самый дальний темный угол. И все же, все же… Было в этом что-то чертовски приятное. Из скромного менеджера Лены, типичной представительницы офисного планктона, я внезапно превратилась в суперзвезду, пусть даже местного масштаба. Внезапно выяснилось, что я тщеславна.

На следующий день Алла пришла в офис сияющая, с грешным взглядом женщины, проведшей сумасшедшую ночь. Подлетев ко мне, она обняла меня за шею и зашептала на ухо:

— Ленка, ты чудо! Ты не представляешь, как я с этой дрянью намучилась. Никакие лекарства не помогали. Вовчик тоже извелся, я уж боялась, что он себе бабу заведет. В общем, тебе от него привет и жаркая благодарность. И вот еще, — она метнулась к своему столу и вытащила из сумки-баула здоровенный торт. — Прикинь, в лабаз круглосуточный за ним ночью гонял.

— Ты себя нормально чувствуешь? — насторожилась я: что-то мне в ней не понравилось. В отличие от Маринки, громогласную, резкую, даже грубоватую Алку я любила, хотя близкой дружбы у нас с ней как-то не сложилось.

— Прекрасно! Только желудок немного ноет. Ну так мы проспали, позавтракать не успели.

Я посмотрела на нее пристальнее. Все действительно было прекрасно, только вот желудок на общем ослепительно-оранжевом фоне выглядел бледновато. А ведь вчера еще был такой же яркий, как и все остальное. Может, правда, от голода?

— Поешь обязательно. Давай прямо сейчас чаю с тортом. Я его все равно одна не съем, лучше прямо здесь распатроним на всех.

Народ радостно потянулся за неожиданным угощением.

— Лен, а ты обещала нас всех полечить, — напомнил кто-то.

— Давайте так сделаем, — сказала я, подумав. — Больше двух человек в день все равно не смогу посмотреть и вылечить, если надо. Так что организуйте как-нибудь очередь, список составьте. Не знаю, жребий бросьте, что ли.

Организационные мероприятия взяла на себя Алла. Первыми в очереди оказались Софочка и Шурик. С маленькой вертлявой и писклявой Софой пришлось повозиться. Я уже успела понять, что человечество — это скопище всяких болезней и неполадок, но у этой двадцатилетней девчонки, похоже, не было в организме ни одного абсолютно здорового места.

— Выбирай, — предложила я, — или вылечу одну-две болячки, или все приведу в состояние средней паршивости. У тебя ресурсов кот наплакал.

Подумав, Софочка предпочла избавиться от двух самых серьезных недугов, с которыми я, хоть и не без труда, но все же управилась. После обеда, отдохнув, а заодно разделавшись с кое-какими своими непосредственными обязанностями, я «приняла» Шурика. Он оказался поздоровее, и я легко избавила его от хронического герпеса и кисты верхней челюсти.

— К стоматологу надо почаще ходить, — поддела я его. — А то запустишь, и будет, как у одного моего знакомого. Ему вообще нижнюю челюсть пришлось удалить. Вместо нее металлический протез стоимостью в два «Мерседеса».

К концу рабочего дня сенсационная новость о новоявленной целительнице просочилась в другие отделы и дошла до ушей начальства.

— Что у нас тут еще за экстрасенс завелся? — влетела в комнату Тамара, когда народ потихоньку начал уже выключать компьютеры и собирать сумки, а сидела в полной прострации и думала, вызывать ли снова такси или все-таки мобилизоваться и доползти до метро.

— Да вот… Лена, — пискнула Софочка.

Тамара посмотрела на меня со странной смесью недоверия и брезгливости.

— Не верю я во всю эту хрень, — заявила она. — Что, голубка, решила денежек в легкую срубить?

Странное дело, я чувствовала себя совершенно здоровой и полной сил. Как и вчера. Пробежать марафонскую дистанцию? Выйти на ринг с чемпионом мира по боям без правил? Легко. Если бы, конечно, захотела. Но я не хотела. Даже языком шевелить лишний раз не хотела. Поэтому только плечами пожала. Тамара фыркнула и вышла, хлопнув дверью.

Девчонки начали расходиться, а я все сидела, уставившись в монитор выключенного компьютера. Только Шурик возился в своем закутке. Когда все ушли, он подошел ко мне.

— Лен, послушай, я тебе хочу одну вещь предложить. Ты скажи, это у тебя давно такое? Ну, людей видишь и лечить можешь?

— Недавно, — с трудом выжала из себя я.

— А как это получилось? Ну, как ты поняла, что можешь?

— Не знаю. Посмотрела на человека и увидела. Он не мог ходить. А потом пошел.

— Офигеть можно! — Шурик взъерошил свои роскошные светлые кудри, которыми страшно гордился. — Послушай, так вот я хочу тебе предложить. Мы можем с тобой обалденные деньги загребать, Томка права.

— Мы с тобой? — удивилась я. — С какой такой ради?

— Ну, мы можем открыть клинику. Ты будешь лечить, а я буду администратором. Чтобы ты не отвлекалась на всякую ерунду. Надо ведь будет помещение найти, рекламу дать, клиентов фильтровать, бухгалтерию вести, с налоговой общаться. Сначала будем вдвоем, потом, когда развернемся, можно будем еще кого-нибудь нанять.

— С ума сойти, ты все уже распланировал, — усмехнулась я. — А на что заработанные мною денежки тратить будешь, тоже прикинул?

— Лен, ну что ты, как маленькая, честное слово? Тебе же одной со всем не управиться. Я тебе помогу. И на огромную зарплату не претендую, конечно, большая часть будет тебе доставаться.

— Ну ты, парень, и наглый, — мне было смешно, но потихоньку я уже начинала злиться. — Вот что, Шурик, иди-ка ты на мужской адронный коллайдер. Знаешь, что это такое? Ну вот и иди туда. Мне не нужен администратор, я не собираюсь открывать клинику и не собираюсь брать за лечение деньги. Понял?

— Бескорыстная бессребреница, да? — окрысился Шурик. — Деньги тебе не нужны, да? Ты предпочитаешь тортами брать?

— Ну, я этот торт не просила. И потом, ты же сам схомячил самый большой кусок. А деньги за это мне действительно не нужны.

— А что тебе тогда нужно? Чтобы все говорили: «Ах, какая замечательная Леночка, всех насквозь видит, глазками лечит и ни копеечки за это не берет, просто святая!»? — заорал Шурик.

— Шурик, я тебе, кажется, обозначила маршрут, — окончательно разозлилась я. — Отвали уже.

— Ты еще об этом пожалеешь, сука! — прошипел он, подхватил свою сумку и вышел.

Я мечтала о том, как бы добраться поскорее домой и залечь в теплую ванну с пеной. Но вместо этого почему-то оказалась в баре. Мартини-бьянко, коктейль с «Амаретто», «Маргарита», еще мартини… Я пользовалась бешеным успехом, меня без конца приглашали танцевать, а если и не приглашали, я сама выдавала на танцполе такое, что, наверно, не снилось и профессиональной подтанцовке.

— Ну, мать, ты даешь, — сказал мне, тяжело дыша после очередного танца, парень, с которым я познакомилась и имя которого тут же забыла — настолько мне все это было безразлично. — Ты на каком допинге сидишь? На амфетаминах? Тебе лет сколько?

— Двадцать восемь, — я не стала врать, хотя выглядела теперь максимум на двадцать два или двадцать три, не сравнить с тем, что было еще несколько недель назад, до того, как я начала видеть людей насквозь. Похоже, я забирала у своих «пациентов» часть физической энергии, теряя при этом энергию эмоциональную.

— Чума на лыжах! — восхищенно выдохнул парень, опираясь локтями о барную стойку. — Мне двадцать, но я так скакать не могу. Да и не дашь тебе двадцать восемь никак. Не врешь?

— Нет, — меланхолично ответила я, отпивая очередную «Маргариту». — Просто я ведьма. Не веришь? А я тебе докажу. У тебя недавно был перелом ключицы. И триппер ты как-то фигово залечил, не до конца, скоро снова вылезет. Что, не так?

Парень посмотрел на меня с опаской, как-то криво кивнул и исчез при первой возможности, да так, что я и не заметила, когда это произошло. Только что был — и вот уже нет.

— Ну и дурак, — сказала я в пространство. — А я б тебя могла от триппера по-настоящему вылечить.

— Что, простите? — вежливо переспросил бармен.

Я подняла на него глаза и присвистнула:

— Это ты? Интересное кино!

Похоже, я была на абсолютном автопилоте, если, общаясь весь вечер с барменом (это сколько ж я коктейлей выпила в общей сложности?), так и не разглядела в нем бывшего одноклассника Никиту, в которого когда-то была безумно влюблена и который, чего там скрывать, был моим первым мужчиной. Мы встречались в выпускных классах и еще два года после школы и даже подумывали о свадьбе. Но потом все почему-то разладилось. Сначала мы ссорились, мирились, а потом все само собой стихло. Некоторое время мы еще по инерции перезванивались и даже ходили вместе куда-нибудь, все реже и реже — пока совсем не перестали и не потеряли друг друга из виду.

— А я вот смотрю и думаю: ты или нет, — улыбнулся Никита. — Больно молодо выглядишь. Ну, привет, Белочка-чумелочка.

Белкой меня звали в школе — по фамилии Белкина, а еще за рыжевато-каштановую краску для волос, которой я пользовалась с седьмого класса.

— Ну, привет, Чудо-юдо-рыба-кит, — я тоже припомнила его школьную кличку. — А почему «чумелочка»?

— Да я слышал, как тебя парень твой назвал — «чума на лыжах». И правда, ты сегодня дала тут жару.

— Парень не мой. Я даже не помню, как его зовут. Он сказал, а я не запомнила. А вообще просто захотелось оттянуться немного. Устала что-то.

— У тебя что, никого нет, если в баре знакомишься? — удивился Никита и налил мне кофе. — Не поверю. Вокруг тебя всегда туча кавалеров вилась.

— Никого, Кит. Хочешь верь, хочешь нет. Сходила замуж ненадолго, почти четыре года как развелась. С тех пор все как-то… не так. А ты?

— А я так и не женился. Жил с одной девушкой года два, но… Если честно, все тебя вспоминал. Жалел, что так вышло. Как-то даже позвонил тебе, девица какая-то сказала, что ты замуж вышла и больше там не живешь.

— Это Костина Полинка, наверно, была. Надо же… Я тоже тебя вспоминала. Как говорится, старая любовь не ржавеет.

Я чувствовала, как рвется, расползается в клочья кокон бесчувственности, в котором я жила вот уже не один месяц. По щекам побежали слезы, мне захотелось вдруг провести остаток жизни в этом баре, как будто Никита, с которым мы не виделись почти девять лет, оказался единственной моей в этом мире тихой и надежной пристанью.

— Ну вот, что еще за слезы? — он нежно провел пальцами по моей щеке, смахивая их. — Что случилось, Белочка?

— Все хорошо, Кит. Это… Это я от радости. Что тебя встретила.

— Правда? — усмехнулся в усы Никита. — Приятно слышать. Еще мартини? Скоро уже будем закрываться. Подождешь? Отвезу тебя домой.

От мартини я отказалась, попросила соку. Пока Никита занимался другими клиентами, я исподтишка наблюдала за ним. Он ловил мой взгляд и улыбался. Я подумала, что он мало изменился. Ну да, повзрослел, конечно, прическа другая и усы отпустил, но улыбка все та же. И глаза — просто невероятные глаза, огромные, темно-синие.

Скоро всех попросили на выход, официантки быстро убрали со столиков и исчезли. Никита вышел из двери, ведущей в служебные помещения, уже в куртке.

— Ну, поехали?

— Подожди, я же не расплатилась, — спохватилась я.

— Еще чего! — возмутился Никита. — С ума сошла?

— Но… — пыталась протестовать я, но он прикрыл мне рот ладонью.

— Это мой бар и мои правила. Тема закрыта.

— Твой бар? Ты хочешь сказать?..

— Да, именно мой. У меня их три, но этот любимый. Если ты помнишь, я всегда хотел стать барменом.

— И поэтому поступил на физтех? — рассмеялась я.

— И не только поступил, но и закончил с отличием. И успел поработать за границей. В одном высокооплачиваемом проекте. Хватило на этот барчик. А потом по случаю еще пару прикупил. Вообще-то я за стойкой нечасто стою, хотя и люблю это дело. Просто надо было подменить бармена. А так я на одну контору работаю, консультантом. Кстати, мне сегодня очень не хотелось сюда идти, собирался с другом встретиться. Но пришлось. Вот так никогда не знаешь…

— Где найдешь, где потеряешь, — кивнула я. — Я тоже собиралась завалиться домой, поваляться в ванне и вообще пролежать на диване все выходные.

— Очень продуктивный досуг.

— Не смейся. Меня больше ни на что не хватает, — вздохнула я, забираясь в серый Никитин джип. — Я напоминаю себе чучело.

— Ага. Чучело белочки. Я видел, как это чучело отплясывало на танцполе. Думал, дыру протопчешь.

— В том-то все и дело. Физических сил хоть отбавляй, а вот эмоционально…

— У тебя такая выматывающая работа?

— Я самый обыкновенный менеджер. Сижу на стуле в офисе от звонка до звонка, общаюсь с клиентами, сочиню всякую рекламную хрень.

— Может, в этом все и дело? Слишком монотонно?

— Не знаю.

За разговором мы незаметно добрались до моего дома.

— Ну… Я пошла? — неуверенно сказала я, продолжая сидеть на месте.

— Да, конечно, — Никита взял меня за руку…

В общем, надо ли говорить, что выходные я провела почти как и собиралась — в постели. Правда, не одна. Все получилось настолько легко и естественно — как будто и не было этих девяти лет. И похоже было на то, что если не я целиком, то, по крайней мере, мое тело ждало Никиту все эти годы. Так хорошо, как с ним, мне не было ни с кем и никогда.

В воскресенье вечером Никита съездил домой за вещами и поселился у меня.

А в понедельник с работы опять вернулось чучело белочки. И, разумеется, дело было не в монотонности моих служебных обязанностей, как предположил Никита. К ним я давно привыкла и выполняла без всяких отрицательных эмоций. А вот лечение…

Разумеется, я могла прекратить все это. Сказать: «Простите, но больше ничего не вижу. Видимо, это был какой-то временный всплеск». Или так: «Видеть вижу, а вот поделать ничего не могу. К доктору, пожалуйста». Но у меня было целых три причины этого не делать. Или, может, всего одна, но трехголовая, как Змей-Горыныч.

Во-первых, самолюбие. Отказаться? И слышать за спиной шепоток — реальный или воображаемый, неважно — «Да фигня это все, ничего она собой не представляет. Попонтовалась немного и сдулась». Нет, только не это.

Во-вторых, тщеславие. Да, меня весьма и весьма грело сознание того, что коллеги смотрят на меня с восхищением и суеверным ужасом. Что они нуждаются во мне. А если кто-то завидует и ненавидит, как Шурик, — так это всего лишь обратная сторона восхищения.

В-третьих, — и в этом мне особенно неприятно было себе признаваться! — я действительно, как предположил Шурик, нравилась себе в образе милосердной, бескорыстной целительницы, облегчающей людские страдания. Я вспоминала святых врачей-бессребреников — Пантелеимона, Косму и Дамиана, Кира и Иоанна, но старательно отмахивалась от мысли, что им дар целительства был дан Богом, а не дьяволом.

Короче, в основе все этого лежала та самая гордыня, которая сгубила некогда нашего дарителя, превратив его из светлого ангела в князя тьмы. Но ничего поделать с ней я не могла.

Никита, который в основном работал дома, к моему приходу приготовил ужин, накрыл стол и сидел в гостиной за ноутбуком.

— Устала? — спросил он.

— Не то слово, — я плюхнулась на диван и закрыла глаза.

— Может, тебе отпуск взять?

— Недавно была. Ездили с Костей в… в Сибирь.

— А ты точно себя хорошо чувствуешь?

— Отлично я себя чувствую, — шевельнувшееся было раздражение удалось загнать обратно в нору.

Мне хотелось обо всем рассказать Никите, очень хотелось, но… Словно кто-то зажимал мне рот и не давал сказать ни слова о «погремушке». А даже если б я и могла — неужели кто-то в здравом уме мог поверить в это?

День шел за днем, и все было бы отлично, если б не стоящая между нами тайна. Я каждый день приходила с работы все с тем же желанием забиться в угол и уснуть на пару тысяч лет и только в выходные немного отходила. А еще я все чаще и чаще заезжала к Косте, чтобы подержать в руках «погремушку». Она, целительство и Никита — на этих трех столпах держалась теперь моя никудышная жизнь. Да, именно в таком порядке, к сожалению. И я могла себе представить, как мучился дядя Паша, у которого не было такой возможности — подержать чертов подарок в руках. Он держался только благодаря своим кладам.

Только теперь я начала понимать, что происходит. «Погремушка» не только исполняла заветное желание, но еще и позволяла человеку безудержно предаваться своему главному греху — и одновременно страдать от него.

Самое интересное, что я так и не рассказала Косте, какой дар получила. И почему-то даже не попробовала заглянуть в его внутренности, хотя, по идее, должна была вылечить самого близкого человека в первую очередь. Впрочем, Никиту мой «лечебный» взгляд тоже обошел.

А вот о том, что мы с Никитой снова вместе, я брату все-таки сообщила. Тот поморщился — в школе они друг друга недолюбливали.

— Ничего умнее придумать не могла? — фыркнул он. — Не представляю, как можно возвращаться на вытоптанное место. Вот увидишь, все равно ничего из этого не выйдет. И не вздумай ничего ему рассказывать. Сама знаешь о чем.

Этого он мог бы и не говорить. Я и так знала, что не смогу, даже если и захочу.

Сам Никита Костей не особенно интересовался. Я сказала, что брат живет в квартире, которую получил в наследство от дяди, что он уволился с работы и в данный момент ищет новую. Это было вранье, но рассказать правду язык опять-таки не повернулся. Так что помимо тайны между нами стояла еще и ложь, и это тоже мучило меня. Не остро, нет — на острые эмоции я была неспособна, — но вяло, липко и неотступно.

— А зачем ты ездишь к нему так часто? — спросил Никита, когда я вернулась от Кости уже третий раз за неделю.

— У него проблемы, он переживает. И поговорить не с кем. Надо его поддержать. Кто еще, кроме меня? — старательно глядя в сторону, ответила я.

— Не хотел тебе говорить, но… — помолчав, сказал он. — Позавчера я видел его на Невском в компании двух девиц. Одну я знаю, — Никита назвал фамилию известной питерской киноактрисы, звезды мыльных опер. — Вторая тоже очень даже ничего. И он не выглядел человеком с проблемами, которого некому поддержать. Во всех смыслах.

Я только плечами пожала. Придумывать что-то еще у меня просто не было сил.

Никита прекрасно понимал, что я лгу ему, а точнее, чего-то недоговариваю, и я видела, что ему все это не нравится. Казалось бы, мы исправили сделанную некогда ошибку, и теперь все должно быть хорошо. Но когда люди сходятся в не самом юном возрасте, каждый приносит с собой чемодан своего прошлого, своих воспоминаний и проблем. Никитин чемодан был проще — в первый же вечер он рассказал мне о себе. Насколько я могла судить, в его жизни не было особых драм, метаний и рефлексий. Он еще в юности был человеком цельным и самодостаточным, чему я всегда завидовала. Именно вот этой самодостаточности мне никогда не хватало. Я всегда была недовольно собой, а то, что имела или умела, казалось мне мелким и незначительным, — в отличие от того, чего у меня не было.

Мой чемодан оказался с двойным дном. Я понимала, что если так будет продолжаться дальше, Костя окажется прав: ничего не выйдет и мы с Никитой снова расстанемся. Я боялась этого, но и страх был таким же, как все мои остальные чувства: вялым и поверхностным. В общем, это был не тот страх, который мобилизует, а тот, который «будь что будет».

После того, как я вылечила всех коллег, сначала тех, которые сидели со мной в одной комнате, потом остальных, ко мне начали приводить родных и друзей. Прямо на работу — в обеденный перерыв. Начальство в лице излеченного от хронического запора директора компании смотрело на это сквозь пальцы. Мне даже разрешили принимать больных в маленькой пустующей комнате-кладовке, откуда вынесли наваленные ящики и сломанную мебель.

Облегчившись впервые за много месяцев без лекарственной поддержки, директор, как и Шурик, намекнул мне о возможности создания при нашей конторе маааленькой клиники и предложил в аренду самое большое помещение — свой кабинет. Удивившись отказу, предоставил в мое распоряжение кладовку, совершенно безвозмездно. По всей видимости, надеясь, что я передумаю.

Мне совали деньги — я отказывалась. До тех пор, пока меня не отчитала одна сурового вида тетка, которую я вылечила от артроза. То, что дают, надо брать, заявила она тоном, не терпящим возражений. Иначе дар пропадет. Я подумала, что у нее странно знакомые интонации. Совсем, как у того голоса, который время от времени разговаривал со мной, — голоса, так похожего на мой. Как бы там ни было, я испугалась.

Теперь, если спрашивали, сколько мне должны, я краснела и отвечала: «Сколько не жалко». И никогда не считала. И хотя я никому об этом не рассказывала, а деньги брала без свидетелей, все равно все об этом знали.

— Ну что, бессребреница, — прошипел как-то Шурик, больно задев меня локтем, — значит, не нужны тебе денежки, да? Бескорыстная, да? А хорошо устроилась, сучка. Сидишь тут, зарплату получаешь, а еще бабло капает. И за аренду платить не надо.

Я не ответила, а просто повернулась и ударила его под дых. Вроде, несильно, но Шурик отлетел метров на пять, ударился об стену и сполз на пол. Уж чего-чего, а сил у меня теперь было хоть отбавляй.

— Ну все, сука, ты труп, — пообещал он, отдышавшись и кое-как поднимаясь на ноги.

Это было так пошло и по-киношному, что я даже рассмеялась, хотя особо смешно и не было. А уж принимать всерьез его угрозы и вовсе не получалось.

Кроме денег мне приносили традиционные цветы, конфеты и бутылки элитного спиртного. Тащить все это домой я, разумеется, не могла — чтобы не вызывать лишних вопросов. Поэтому цветы ставила в вазу на своем рабочем столе, а конфеты выкладывала к общему чаю. Со спиртным было сложнее. Приходилось что-то потихоньку ставить дома в бар — пока Никита не видит, что-то отвозить Косте («заказчик подарил»). Хорошо еще, что моя принадлежность к женскому полу ориентировала дарителей больше на сладко-цветочное, нежели алкогольное.

А потом ко мне пришла женщина — уж не помню, кто ее привел. Довольно неприятная дама. Вся в золоте и бриллиантах и в платье явно не из универмага. И взгляд — как у Костиных подружек. Как будто она своим приходом меня облагодетельствовала. Я осмотрела ее, обнаружила россыпь мелких болячек и благополучно все это вылечила.

— Все? — спросила дама, когда я откинулась на спинку стула и прикрыла глаза. — Спасибо, девушка.

Закинув на плечо сумку стоимостью как минимум в три мои месячные зарплаты, она огляделась по сторонам и добавила:

— А убого у вас тут. Ну, конечно, вы же денег не берете, не на что нормальный кабинет снять.

Даже не сказав «до свидания», дама вышла, хлопнув дверью. А я осталась сидеть с открытым ртом. И вдруг меня затопило раздражение, перешедшее в самую натуральную ярость. Это было первое по-настоящему сильное чувство за последнее время — если не считать того самого первого вечера с Никитой. И я не знала, чего в этой ярости было больше: обиды на отношение как к обслуге — или же злости от того, что дама не только не предложила заплатить, но даже паршивой шоколадки не оставила. Последнее меня смутило, и я торопливо убедила себя в том, что все дело в ее хамстве.

Однако на следующий день ко мне привели бабулю с чудовищной гипертонией. Я провозилась с ней весь перерыв и смогла лишь немного поправить положение. Тем не менее, давление у нее снизилось, и голова болеть перестала. Хотя бы на время.

— Спасибо, доченька, спасибо, милая! — прослезилась бабуля. — Ты просто святая — и лечишь, и денег не берешь. Храни тебя Господь.

Она ушла, а меня снова залила вчерашняя ярость.

«Святая, да? — бушевал все тот же голос. — Ты тут сидишь в свой обеденный перерыв, поесть даже толком не можешь, лечишь их, а тебе: «Спасибо, ты просто святая». Святым ведь жрать не обязательно. Несвятые в клинике денег сдерут и не вылечат, зато святым можно «спасибо» сказать и раскланяться. Им зарплату заплатят. Целых двадцать охрененных тысяч замечательных рублей! Святая! Почетный папа римский нашего королевства!»

От этих мыслей мне стало противно до тошноты. Господи, Лена, что ты несешь? Ты же сама совсем недавно отказывалась от всего, что пытались дать. Что с тобой происходит?

С этого момента, когда приходил новый клиент — да, как-то незаметно больные стали для меня клиентами, — я каждый раз прикидывала, заплатит ли он. И каждый раз отмахивалась от этих мыслей, которые лезли в голову словно против моей воли. Нет, я по-прежнему не считала деньги, мне было безразлично их количество. Но как я могла быть уверенной в том, что скоро не изменится и это?

Жизнь и смерть

Тот день начался не самым лучшим образом. Первый раз за три месяца мы поругались с Никитой. Буквально на пустом месте. В последнее время он ходил мрачнее тучи. Фирма, которую он консультировал, разорилась, и его уволили, не заплатив. Конечно, у Никиты вообще не было необходимости работать, имея в собственности три бара, но они были для него всего лишь хобби, тогда как к IT он относился более чем серьезно. Напрасно я пыталась убедить, что с его-то квалификацией он работу всегда найдет, — Никита отмахивался и отмалчивался. А потом я сказала что-то не то, и он наконец взорвался.

Из дома я вышла, пережевывая обиду — все такую же липкую и вялую. Жить не хотелось еще больше. Точнее, хотелось еще меньше. Никита… Рано или поздно он уйдет. Целительство — я больше не хочу этим заниматься. Но и не заниматься — не могу, вот в чем ужас. Остается только «погремушка». И вечером я обязательно поеду к Косте. Может быть, удастся договориться с ним, что мы будем держать ее у себя по очереди. Правда, дома Никита, и… Впрочем, Никита все равно скоро уйдет.

Переходя дорогу, я вспомнила, как меня чуть не сбила машина после того, что произошло в церкви. И что дядя Паша тоже попал под машину. И вдруг подумала: а что, если… Нет, не самоубийство — ни в коем случае, но что если я вот так зазеваюсь, совсем случайно, ведь бывает такое, что человек просто задумается на секундочку, отвлечется, и…

А впрочем, не все ли равно, случайно или нет? Ад? Но я и так туда попаду, какая разница? А мучиться дальше просто нет больше сил. Может быть, и дядя Паша вот так вот шел себе по улице, шел, а потом задумался… Он тогда так и сказал в больнице: «подумал…». Хотя нет, перед этим он еще сказал: «увидел…». Так мы и не узнали, что он увидел и о чем подумал. Впрочем, какая теперь разница. Может быть, скоро мы встретимся, и он мне обо всем расскажет. А может, и не встретимся. Кто вообще сказал, что на том свете мы обязательно увидимся со всеми, кто нам был дорог на этом?

Придя на работу, я села за стол, включила компьютер, но поняла, что просто не могу ничего делать. Одна мысль о том, что надо открыть базу и начать ежедневный обзвон клиентов, наводила глухую безнадежную тоску. И вместе с тем во мне бурлила мрачная тупая энергия, которая требовала немедленного выхода.

Поглядев по сторонам, я наткнулась на ненавидящий взгляд Шурика, и воображение нарисовало сладостную, я бы даже сказала, сладострастную картинку. Мысленно я избивала его — кулаками в лицо, ногами в живот, в пах, слышала его хрипы и стоны и снова била… Била, пока он не скрючился и не замер.

С трудом переведя дыхание, я проглотила кислую слюну. Ничего не подозревающий Шурик бубнил что-то в телефонную трубку и лихорадочно щелкал мышкой. Пошарив в ящиках стола, я нашла толстое резиновое кольцо, оставшееся от того, кто работал до меня, и принялась яростно сжимать его в ладони — раз за разом, еще и еще, лишь бы только делать что-то, требующее физических усилий. Минут через пятнадцать рука онемела, и я перекинула кольцо в другую. Раз-два-три, раз-два-три…

— Лен, там к тебе пришли, — поцарапалась в мою перегородку Софочка. После того, как я стала звездой местного разлива, она перестала подпевать Алке и теперь заглядывала в рот мне.

— А что, уже обед? — вздрогнула я и с трудом разогнула пальцы, судорожно сжимающие кольцо.

— Обед, — хихикнула Софочка и убежала.

Не поверив, я посмотрела на часы. Они показывали начало второго. Я просидела, перебрасывая кольцо из руки в руку, почти четыре часа. И о чем я при этом думала — не представляю.

В кладовке меня ждали двое: женщина лет сорока и мужчина чуть постарше. Отогнав ставшую привычной мысль о том, заплатят ли мне, я прикинула, кому из них понадобилась моя помощь. Пожалуй, женщине — она показалась мне изможденной, тогда как мужчина выглядел эдаким боровичком. Но я ошиблась.

— Доктор, вот муж все на голову жалуется, а к врачам не хочет. Не верит он врачам, — робко прошелестела женщина. — Таблетки пьет обезболивающие, а они не помогают.

— Не преувеличивай, пожалуйста! — поморщился боровичок.

— Я не доктор, — буркнула я. — Сейчас посмотрим.

Взглянув на него пристальнее, я вздрогнула.

Мозга не было. Нет, был, конечно, куда ж ему деться, но разглядеть его за синей мутью я не смогла. Опухоль, похоже, глиобластома. Огромная. Неоперабельная.

Пробежав взглядом сверху вниз, я вздрогнула снова. Оранжевых струек практически не было. В этом мужичке-боровичке не оказалось ни единого живого места. Я уже не раз сталкивалась с подобным: на последних стадиях рака даже здоровые органы работали из последних сил. В лучшем случае, как тогда с Мариной, мне удавалось собрать последние жалкие крохи и убить метастазы. Больше ничего не могу, говорила я, к онкологу, пожалуйста. Но тут не получилось бы даже этого.

— Ну как? — спросила женщина, подойдя к мужу и положив руку ему на плечо.

Я перевела взгляд на нее и с удивлением обнаружила, что эта хилая на вид тетка так и пышет оранжевым сиянием. А что, если позаимствовать немножко энергии у нее?

— Постойте так минутку, — попросила я.

Оранжевые струйки под моим взглядом послушно потекли через ее руку к шее мужа и дальше в голову. Опухоль медленно бледнела и съеживалась. Когда я поняла, что больше сделать уже ничего не могу, бросила энергию на метастазы.

— Все. Теперь к врачу.

— К врачу? — с отвращением протянул боровичок. — А я-то думал…

— У вашего мужа опухоль мозга, — я специально говорила, глядя не на него, а на жену. — Полчаса назад он был безнадежен. Теперь нет. Теперь есть шансы, и очень даже неплохие. Только не тяните.

Женщина охнула и зажала рот рукой. Мужчина смотрел на меня, приоткрыв рот. Поскольку мне не раз уже приходилось говорить подобное, я знала, как все это будет. Сначала его сознание откажется поверить страшной вести — даже если в глубине души он ждал чего-то подобного. Это будет удар, шок. Потом его охватит леденящий ужас. Но через несколько секунд разум начнет бороться и ухватится за мои слова о том, что дела были плохи, но теперь все уже не так страшно. Он поверит, потому что хочет поверить.

— Это правда? Вы не ошибаетесь? — с трудом выдавил мужчина.

Я покачала головой. С минуту он стоял, глядя себе под ноги, потом похлопал по плечу всхлипывающую жену и достал из кармана конверт.

— Все равно спасибо… доктор.

— Я не… доктор, — прошептала я, чувствуя, как заливает жаром щеки и шею.

В дверях женщину вдруг качнуло. Муж поддержал ее и обернулся ко мне.

— Может быть, посмотрите и ее? — попросил он. — Я… заплачу еще.

— Уже посмотрела, — вздохнула я. — У нее все в порядке. Это просто… Просто нервы.

Они ушли, а я медленно поплелась обратно в офис. Еще оставалось время хотя бы выпить чаю, но мне не хотелось. Сев за стол, я снова принялась сжимать кольцо.

Через час в комнату ворвалась Тамара — бледная и нахмуренная. Помолчав, она уставилась на меня и отчеканила:

— Марина умерла!

Тамара была единственной, кто так и не захотел у меня лечиться. Заявив, что не верит во все эти глупости, она стала относиться ко мне, словно я что-то у нее украла. От ее прищуренного взгляда и поджатых губ мне становилось не по себе. И вот теперь она смотрела на меня так, словно это я была виновата в Марининой смерти.

— Но как же так? — ошарашенно выдохнула Алла. — Ведь я у нее была в больнице. Врачи говорили, что все в порядке, что операцию сделали вовремя. Почему же она умерла?

— А вы у целительницы нашей спросите, почему, — прошипела Тамара. — Я разговаривала с Марининым мужем. Он сказал, что врачи в полной непонятке. Сначала все было нормально. А вот после выписки ей становилось все хуже и хуже. Под конец она даже не вставала — сил не было. А вчера не проснулась. На вскрытии — ничего. Просто остановилось сердце. Непонятно почему.

— А я знаю, почему.

Над перегородками показались головы. Кто-то привстал, кто-то просто шею вытянул, чтобы посмотреть на Шурика, который стоял в картинной позе записного обличителя: вытянув в мою сторону руку с грозно указующим перстом.

— Я знаю, — повторил он. — Все очень просто. Вы знаете, как они лечат, экстрасенсы эти хреновы? Они просто прут энергию от здорового органа к больному. Больной поправляется, а здоровый заболевает. Вот и все. А у Маринки, наверно, от болезни настолько энергии мало было, что у нее все сразу и отказало после операции.

Я почувствовала себя так, словно меня выставили на всеобщее обозрение голой. Комната загудела, как будто в нее влетел рой мух.

— Ну, что скажешь, Джуна недоделанная?

Я смотрела на Тамару и молчала. Что я могла сказать? Что все это правда? А может, еще и то, что часть этой самой энергии я забирала себе — не по своему желанию, так уж само собой получалось?

— Молчит! — ядовито усмехнулся Шурик. — Нечем крыть. Вы еще все скоро поймете, в какое дерьмо она нас затащила. У меня, например, после ее, блин, целительства спина болеть начала. Никогда не болела, а тут вдруг начала.

Я скосила на него взгляд. Низ позвоночника затянуло голубым облачком. Продуло наверно.

— Вот стерва! — Тамара сложила руки на груди и прислонилась к косяку двери. — Хорошо устроилась. Это босс ее пригрел. Ни хрена не делает, гадит и деньги гребет лопатой. Вот покажи, что ты сделала сегодня. Покажи мне!

Я встала, собрала свои вещи в сумку и пошла к выходу.

— Ага, самовольный уход с работы! — взвизгнула Тамара, когда я отпихнула ее от двери. — Отлично. Я пишу докладную. Можешь больше не приходить. Расчет и трудовая в конце недели.

Уже выйдя в коридор, я оглянулась и увидела Аллу. Она стояла у своего стола с кофейной чашкой в руках и смотрела на меня, страдальчески наморщив лоб. Я опустила глаза. В ее белесом желудке светилась темно-голубая горошина…

Этого не может быть, говорила я себе, в то время как ноги брели себе неизвестно куда. Это совпадение. Да, я действительно перекидывала энергию от здоровых органов к больным. Но чтобы из-за этого здоровые становились больными? Маринка действительно была очень слаба. Она все равно умерла бы — со мной или без меня. Шурик постоянно ходит в свободных приспущенных штанах и коротких майках, выставляя поясницу на всеобщее обозрение — совсем как девица. Так что его вполне могло просквозить. Алка пьет кофе ведрами и никогда не успевает позавтракать. И потом, кто сказал, что после моего лечения человек больше никогда ничем не заболеет?

Я почти убедила себя, что моей вины в Марининой смерти нет и что опасности никакой в моем лечении тоже нет. Работа? Да черт с ней, найду другую. А может, и не буду искать. Может, и правда открою свой кабинет. Сниму небольшое помещение недалеко от дома. Три-четыре клиента в день. Цену назначу самую минимальную — только чтобы хватало на оплату аренды и налоги. А на жизнь и дядипашиных денег хватит. Да и Никита… Нет, на Никиту рассчитывать не стоит. Видимо, судьба моя такая — одной жить. А насчет «погремушки» все-таки надо с Костей поговорить. У меня на нее такое же право, как и у него.

Между тем я дошла пешком от Сенной до той самой церкви великомученика Пантелеимона на улице Пестеля. И как меня сюда занесло? Подумав, я зашла вовнутрь. Три с лишним месяца прошло с тех пор, как я исцелила того инвалида. Кажется, его звали Иван. Да-да, точно, толстая жена в синем платке звала его Ванечкой. Такое чувство, что это было сто лет назад. Интересно, как он теперь?

Купив несколько свечек, я подошла к кануну и вдруг остановилась, словно на стенку налетела. Жена Ивана — я вспомнила, что ее зовут Зинаида, — стояла у распятия и что-то читала по растрепанной книге. Женщина сильно похудела, платок на этот раз был черным, как и вся остальная одежда, но это, несомненно, была она.

— Простите, вас Зина зовут? — спросила я, когда она закрыла книгу.

Женщина кивнула.

— Я помню, вы приводили мужа. На костылях. И он пошел. Как он?

— Похоронили Ванечку, — всхлипнула Зинаида. — На той неделе.

— Но как?.. — в глазах у меня потемнело.

— Саркома легких. За три месяца сгорел. Батюшка сказал, что, наверно, не от Бога то исцеление было. Он ведь здоровый был, только не ходил после травмы. Это все я виновата. Надо было принять его болезнь, а я все никак смириться не могла. Сначала по врачам его водила, потом по всем монастырям молилась. А потом по лекарям-знахарям пошла, хотя и говорили мне, что нельзя этого делать. А ведь легкие у него здоровые были, он только весной флюорографию делал.

Но я уже не слушала. Перед глазами стояла до невозможности четкая картинка: светящиеся ярко-оранжевым цветом легкие Ивана и струйки, бегущие под моим взглядом от них к позвоночнику…

— Простите, — прошептала я и вышла.

«Вот и все, — стучало у меня в голове всю дорогу до дома. — Вот и все».

Когда я вошла в квартиру, Никиты не было. Его ноутбука тоже.

— Вот и все, — сказала я. Постояла у окна, посмотрела на темный двор и принялась убирать в квартире. На полном автомате. Закончила, помыла ванну и включила воду.

Уже начав раздеваться, я вспомнила о брате и набрала его домашний номер. «В настоящий момент я не могу подойти к телефону, — доверительно сообщил автоответчик Костиным голосом. — Оставьте сообщение после сигнала». Я попыталась позвонить на мобильный, но робот злорадно известил меня о недоступности абонента. Написать записку? Нет. Он и так меня поймет.

Открыв бар, я оглядела шеренгу бутылок и выбрала розовое испанское вино. Аккуратно сложив одежду на корзину для белья, забралась в ванну и налила вино в большой бокал для коктейлей. Медленно выпила, поставила бокал на пол и потянулась к шкафчику. Лезвий не было. Вылезать из ванны и идти на кухню за ножом не хотелось. Разломав бритвенный станок, я вытащила узенькую темную полоску.

— Господи, — сказала я, глядя в облупленный потолок, — я знаю, что Ты меня не простишь. Но хотя бы пойми. Пожалуйста. Я знаю, что виновата. И ничего не могу с этим поделать. Я думала, что у Тебя любое зло может обернуться добром, но как-то упустила из виду, что у дьявола любое добро наоборот превращается в зло. И куда ведут добрые намерения, я тоже знала. Мне очень плохо. И я так больше не могу.

Преодолев секундный страх — больше перед болью, чем перед смертью, — я полоснула лезвием по локтевому сгибу левой руки. Боль была острой, но недолгой. Красный штрих мгновенно набух каплями. И еще один — на правой руке. Положив лезвие на край ванны, я опустила руки в воду. Струйки крови причудливо змеились, и в голову мне пришла странная мысль: если бы в моей ванне водились рыбки, они сейчас собрались бы здесь, привлеченные запахом крови. И если бы я лежала тихо, не шевелясь, они стали бы тыкаться в мои руки губами. В потом — обгрызать их своими мелкими зубками.

Время шло, вода начала остывать. Все вокруг расплывалось, голова слегка кружилась. Сердце билось мелко и часто, в ушах шумело, воздуха не хватало, но это было почему-то совсем не страшно. Да, подумала я, когда Костя забеспокоится, что я не звоню и не отвечаю на звонки, приедет сюда, он найдет меня не в самом лучшем виде — голую, белую и разбухшую. Но мне будет уже все равно. Зато сейчас мне очень даже хорошо и приятно. Еще немного — и я увижу пресловутый черный тоннель… Если бы еще только кровь не пахла так отвратительно…

В этот самый момент сладковатый запах крови вдруг исчез. По ванной разлилось хорошо знакомое благоухание ночной фиалки. Я услышала тихий звон, все вокруг заволокло радужной пеленой, а потом я почувствовала, что лечу куда-то, и на мгновение мелькнула сумасшедшая надежда, что…

Нет, это не был райский сад из «погремушки». Я сидела голая на поросшем травой пологом склоне, бесконечно уходящем вверх, вниз и в стороны. Вершина горы терялась за низкими облаками, подножье тоже было не разглядеть. Трава под ногами, короткая, жесткая и пыльная, напоминала плохо ухоженный газон.

Я встала, сделала несколько шагов вниз — и взвизгнула от боли: трава резала ступни, как бритва. С тем же успехом я попыталась подняться вверх по склону. И только поперек склона можно было идти — медленно и осторожно переставляя ноги. Стоило хотя бы на пару сантиметров уклониться от прямой линии — травины впивались в подошвы. Вот так, наверно, чувствовала себя русалочка, когда обрела вместо хвоста ноги, подумала я и обернулась, ожидая увидеть за собой кровавые следы. Но крови на траве не было — равно как и порезов на ступнях.

Время шло — или стояло на месте? Не все ли равно, если не происходит ровным счетом ничего. Ведь время — это всего лишь промежуток между одним событием и другим. Я могла только сидеть, стоять или идти. Попробовала лечь — начала сползать, и трава резала уже спину. Мне не было жарко или холодно, не хотелось ни есть, ни пить, ни спать. Грызла только неопределенность.

Да, я умерла — и что дальше? Где черный тоннель со светом в конце? Или обещанные мытарства? Где я нахожусь, в конце концов? Неужели все, во что я верила, оказалось неправдой? Да, смерть не конец всему, но где же рай и ад? Или… или вот эта пыльная травяная гора — и есть ад? Может быть, ад — это место, где ничего не происходит, где нет ничего, кроме воспоминаний и угрызений совести? Место, где нет никаких внешних впечатлений, кроме боли в якобы порезанных ногах? Место, где человек навсегда остается наедине с самим собой?

Я сидела и тупо смотрела перед собой — на склон, ныряющий то ли в туман, то ли в облака. Я пережевывала воспоминания, тасуя их, как карточную колоду. Когда это становилось невыносимым, поднималась и шла, шла… Шла, изо всех сил пытаясь сохранить призрачную надежду: а вдруг все-таки рано или поздно приду… хоть куда-нибудь…

А еще я пыталась молиться. Это был порыв — такой же искренний и горячий, как в тот момент, когда я представила себя цепляющейся за одеяние ангела-хранителя. В нем не было слов, только одно-единственное желание: свернуться клубочком у ног Господа — как собачонка — и заснуть мирным счастливым сном без сновидений. И на мгновение мне показалось, что моя молитва услышана, но… Все тот же голос, так похожий на мой, сказал глумливо: «Бог? Какой Бог? Неужели ты еще не поняла — здесь нет никого и ничего!» «А как же райский сад в «погремушке»?» — прошептала я. — «Какая же ты наивная дура!» — расхохоталась моя собеседница.

Уныние, ярость, всплески надежды, разочарование, снова уныние… И наконец — окончательно! — отчаяние. Тяжелое, давящее, беспросветное, бесконечное — как этот склон. Все кончено. Это — навсегда…

Теперь каждое новое воспоминание погружало меня в эту черную воду все глубже и глубже. Каждый шаг по пыльной траве — лишь бы делать хоть что-то, чтобы не сойти с ума. Хотя как можно сойти с ума после смерти? И с каждым шагом отчаяние мое становилось все более глубоким.

И вдруг я увидела вдалеке слабый свет. Настолько слабый, что я засомневалась, не обманывают ли меня окончательно отупевший мозг или глаза. Если б я смогла, то понеслась бы в ту сторону бегом, но это было невозможно — при первой же попытке перейти на бег боль стала просто невыносимой. Но теперь у меня хотя бы была цель. И больше всего я боялась, что мне померещилось. А еще — что источник света может исчезнуть прежде, чем я до него доберусь.

Неужели я и правда верила, что найду «погремушку»?

На склоне горы сидел… Кто? Я не могла понять — черты лица этого существа и весь облик были текучими, зыбкими, постоянно меняющимися.

— Ну, здравствуй! Наконец-то мы встретились! Хотя… здоровье тебе больше не понадобится, сама понимаешь. Но надо ведь сказать что-то приветственное, правда?

Это был «он». Я не знала, каким словом обозначить его. Дух, демон, дьявол, сатана? Но уж точно не ангел. Именно его я видела в Сибири — во сне и наяву.

— Садись, — он похлопал по траве рядом с собой. Я послушно подошла и села. Почему-то меня нисколько не смущала своя нагота, как будто это было в порядке вещей. — Тебя, наверно, удивило все это? Не похоже на то, что рассказывали в воскресной школе? Ах да, я забыл, ты же не ходила в воскресную школу. Да какая разница. Ну, значит, не похоже на то, что тебе тайком рассказывала бабушка Нина, да? Можешь не отвечать. Разумеется, непохоже. Потому что все, что тебе рассказывали, — это вранье. Никакого ада, никакого рая. Вообще ничего. Только воспоминания и угрызения совести. Конечно, можно назвать это адом, приятного тут мало. Но, как видишь, никаких чертей со сковородками, никакого огня, никакого червя. Даже других грешников нет — у каждого свой персональный ад.

— Бога тоже нет? — с трудом разлепив пересохшие губы, спросила я.

— Бога? — переспросил он и весь пошел переливами ядовитых оттенков — видимо, это обозначало язвительный хохот. — Нет, Бог как раз есть. Но только не здесь.

— Разве Он не вездесущ?

— Он вездесущ ровно настолько, насколько Сам этого захочет. Ваш мир ему неинтересен, поэтому Его здесь нет.

— А где же Он?

— Да Бог Его знает, — существо опять пошло ядовитыми разводами. — Каламбурчик-с. Видишь ли, есть такое место, где растет Древо жизни. Бог создал этот сад, посадил это деревце. И на нем, на деревце этом, в урожайный год созревают… эээ… яблочки. Срываешь яблочко — а это целый мир. Ваше яблочко Богу не понравилось. С червоточинкой яблочко. Он ведь людям дает свободу воли, а они такоооое творят. Вот посмотрел Он, посмотрел вперед… и задумался, что с вами делать. Уничтожить — жалко, такой уж Он… гринписовец. Исправлять — нельзя, свобода воли, не отменишь. Хотел оставить все как есть, на самотек пустить, а тут я мимо проходил. Вот и выпросил вас себе. Вроде как куратором.

— А… Христос?

Я думала, что глубже и страшнее того отчаяния, которое я испытывала прежде, уже быть не может. Но я ошибалась. Теперь я летела в самую черную и глубокую пропасть. В пропасть без дна.

— Посмотри на меня.

Я подняла глаза, удивленная его неожиданно мягким, ласковым тоном, и вскрикнула.

Белый хитон, длинные темно-русые волосы, борода, огромные, полные печали глаза… До боли знакомое лицо! Внезапно по нему словно волна пробежала — и вот уже терновый венец на голове, стекающие на лоб струйки крови, выражение смертной тоски и муки…

— Нет, — прошептала я, кусая губы.

— Да! — лик исчез, снова появилась зыбкая личина. — Это был я. Хорошая шутка, да? Как же вас легко обмануть. Даже не хочется обольщаться тем, что я хороший актер. Скорее, зрители слишком глупы и наивны. Ты представить себе не можешь, как я люблю эти моменты — когда каждый новый свежеумерший дурачок понимает, насколько сильно он в жизни… эээ… заблуждался.

— Нет, — повторила я. И еще раз, громче: — Нет!!! — все мое отчаяние вдруг превратилось в разрывную ярость. — Я тебе не верю! Слышишь, ты, сволочь?! Я! Тебе! Не верю!

Абсолютно не соображая, что делаю, я вскочила и бросилась на него с намерением растерзать в клочья. Мои руки прошли сквозь него, как будто сквозь голограмму. Не удержавшись на ногах, я полетела в пустоту…

Жизнь после смерти

— Леночка! Очнулась!

С трудом приподняв тяжеленные, как у Вия, веки, я обнаружила себя лежащей на кровати — похоже, больничной. Прозрачная трубка тянулась к тыльной стороне ладони. Противно пищащий монитор присосался ко мне датчиками так, что я вся была опутана разноцветными проводами. Стоило мне слегка перевести взгляд в сторону, все вокруг поплыло, в ушах зазвенело. Я увидела лицо Никиты — такое же зыбкое, как…

— Все, выйдите немедленно, а то больше не пущу! — услышала я сердитый женский голос и снова погрузилась в темноту. На этот раз в ней не было никого и ничего — и это было наслаждением.

Когда я очнулась в следующий раз, от капельницы тянулись уже две трубки, но монитор продолжали размеренно пищать. Туго забинтованные руки лежали на неудобных подставках. Лампа дневного света показалась мне ослепительно яркой — из глаз потекли слезы.

— Ну, что тут еще за сопли?

Рыхлая санитарка в застиранном халате бесцеремонно возюкнула по моему лицу влажной салфеткой. Затем откинула простыню и грубо стащила подгузник. Подоткнула под меня клеенку и все той же салфеткой начала обтирать ниже пояса. Это было настолько неприятно и унизительно, что я начала всхлипывать.

— Реви-реви, — злорадно фыркнула санитарка. — То ли еще будет, когда тебя отсюда в дурку переведут.

— Потише, дамочка! Придержите язык!

Никита, в халате и бахилах, стоял в дверях, на его скулах проступили красные пятна — я знала, так бывало всегда, когда он злился.

— А ты кто такой? — окрысилась санитарка. — Кто тебя сюда пустил? Это интенсивная терапия, а не проходной двор.

— Я пустил, — легко отодвинув Никиту, в палату вошел здоровенный дядька в зеленой хирургической пижаме. Вылитый Бармалей. — И он прав, Анна Петровна, придержите язык. Вам уже неоднократно указывали на недопустимость такого обращения с больными. Придется принимать меры.

— Да принимайте, — окрысилась санитарка, швырнула салфетку в лоток и пошла к двери. — За такую зарплату колоды эти ворочать да мыть — немного охотников. Вот хахаль пусть ее и моет.

— Проблема, — хмыкнул Никита и повернулся к Бармалею. — Можно? Я ухаживал за тяжелыми лежачими.

— Конечно. Только с катетерами осторожнее. И чтобы на датчики вода не попала. Сегодня-завтра понаблюдаем, все-таки очень уж необычный случай. А там видно будет. Психиатр еще должен с ней побеседовать. Разрешит — переведем в отделение.

— А если нет?

— Тогда они ее себе заберут.

Врач вышел, а Никита подошел ко мне.

— Привет, — сказал он и погладил меня по щеке. — Как ты?

— Нормально, — тяжелый шершавый язык ворочался во рту, как бревно.

— Ну, извольте совершать тувалет, барышня.

Я почувствовала, как загорелись уши.

— Вот только давай без жеманства, — поморщился Никита, отжимая салфетку. — После той малоаппетитной сцены, которую я наблюл в ванной, тебе уже, кажется, нечего стесняться. Во всяком случае, меня уже ничем не испугаешь. Дурочка, — добавил он, глубоко вздохнув.

Закончив обтирать, Никита ловко надел на меня новый подгузник, расправил простыню и поцеловал в лоб.

— Спи. Тебе сейчас много спать надо. А я пойду. Здесь нельзя долго быть. Еле выпросил, чтобы пустили.

— Подожди, — прошелестела я. — А Костя… где?

— Не знаю, — нахмурился Никита. — Уехал куда-то. Я его не нашел. Но ты не волнуйся, я обязательно до него дозвонюсь.

Я проспала весь день и всю ночь. Это был пустой черный сон, больше похожий на обморок. Время от времени в него вплывали струйки кошмаров — совсем как те струйки крови в воде, но не успевала я испугаться, как меня снова заливало спасительной чернотой. Когда я проснулась, рядом стоял Бармалей, изучающий какие-то записи. У него были темно-рыжие волосы, торчащие из-под шапочки, крупный мясистый нос и пугающе большой рот.

— Приветствую вас, прекрасная самоубийца, — сказал он ядовитым тоном, совершенно не соответствующим сказанному. — Для человека, потерявшего половину всей своей крови, ваши показатели просто омерзительно хороши. Извините, что помешали осуществить задуманное. Вам почти удалось, но этот ваш приятель… Просто мерзавец. Так не вовремя вернулся домой. Не повезло. Кстати, после обеда к вам собирался нагрянуть психиатр. Вы в состоянии с ним пообщаться?

— Да. Кажется, — прошептала я.

— Ну и отлично. Вам придется рассказать ему, зачем вы это устроили и не собираетесь ли повторить. Впрочем, что это я. Вы, конечно, скажете, что не собираетесь. Но не факт, что он поверит. Кстати, по всем медицинским канонам вы должны были умереть еще там, в ванне. И мне не стыдно признаться, что я не понимаю, почему этого не произошло.

Уходящий в бесконечность склон, пыльная острая трава, зыбкая личина дьявола — все это так явственно встало перед глазами, что я зажмурилась. Чернота век взорвалась фосфорическими пятнами, но картина не исчезла.

— Я правда не собираюсь это повторять, — медленно сказала я. — Там… ничего нет. Как бы плохо ни было здесь — там хуже.

— Как может быть хуже то, чего нет? — усмехнулся Бармалей и вышел из палаты.

То, что там ничего нет, я соврала. Или не соврала? Там ведь действительно не было ничего, кроме травы и облаков. Ну, а то, что там хуже, чем здесь, тем более было правдой. Даже абсолютное ничего — ничто! — было бы лучше того, что я видела. Гораздо лучше. И я знала: что бы ни произошло здесь, я действительно больше никогда не повторю попытку. Поэтому врать психиатру мне было очень даже легко.

Впрочем, разве я врала? Да ни в коем случае. Поссорились утром с Никитой? Да. Я была уверена, что он от меня уйдет? Да. С работы выгнали? Да. Даже до брата не смогла дозвониться. Правда, только правда и ничего, кроме правды. А говорить всю правду мы не договаривались. Хватит того, что не прозвучало ни слова лжи.

— А еще я узнала в тот день, что умер один человек. Не друг, но очень важный для меня человек, — говорила я лысому человечку, сидящему рядом на стуле. Он кивал головой, и глаза его за очень толстыми стеклами очков казались до смешного маленькими — как у старого усталого слона. Я чувствовала, что он не верит мне, но… каждое мое слово можно было проверить.

— Скажите, может, вы просто хотели испугать своего молодого человека? — предположил он. — Девушки так часто делают.

— Я прекрасно понимаю, что согласиться с этим было бы в моих интересах, — покачала головой я. — Скверный поступок, истероидный, но не психиатрический, ведь так? Но нет. Даже в мыслях не было. Я же думала, что он совсем ушел — кого пугать-то? И даже наказать его не было желания. Мол, узнает — пожалеет. Просто навалилось столько всего… В какой-то момент показалось, что лучше уж покончить со всем сразу. Вина еще к тому же выпила. А алкоголь на меня всегда депрессивно действует.

От слова «депрессивно» психиатр напрягся, и я тоже. Но потом он, видимо, решил, что я употребила его в переносном смысле, и мирно поинтересовался, не намерена ли я повторить свой подвиг, если опять «навалится». Я заверила его, что ни в коем случае, стараясь не переборщить с «голубым глазом».

Я с удивлением поняла, что эта тонкая игра, грубая ложь под изящной маской чистой правды доставляет мне удовольствие — хотя я всегда испытывала неловкость, если вынуждена была врать.

Психиатр посмотрел на меня задумчиво, пожевал губу, черкнул несколько слов в карте и ушел, пожелав скорейшего выздоровления.

Ближе к вечеру пришел Никита.

— Завтра тебя перевезут в палату. Обычную, не психиатрическую. Отдельную — я договорился.

— Ты возьми у меня из кошелька карту, сними деньги сколько надо.

— С этим потом разберемся, — нахмурился Никита. — Тебе не кажется, что нам надо поговорить?

Я легла поудобнее — сразу же закружилась голова, в ушах зазвенело, подступила дурнота. Я глубоко вдохнула и посчитала до десяти.

- Скажи только одно — ты… меня бросил?

— Нет.

Короткое, как точка в морзянке.

— Тогда… Тогда я расскажу тебе все, но не сейчас. Пожалуйста.

— Хорошо.

Тире из морзянки. Он не смотрел на меня — разглядывал то кардиомонитор, то капельницу.

— Я всегда, с самого начала знал, что ты мне врешь. Ну, не врешь, а просто не говоришь правды. Что-то тебя мучило все время, не давало покоя.

— Пожалуйста, Никита, я расскажу, но только не сейчас. Все расскажу.

«Все? И про «погремушку»?» — похоже, глумливая тварь ожила вместе со мной. Захотелось потрясти головой — долго и сильно, чтобы выгнать ее. Дурнота подкатила еще сильнее.

— Ты так и не нашел Костю? — спросила я, отдышавшись.

— Нет, — он наконец посмотрел на меня. — Я ему позвонил сразу, как тебя нашел. Вызвал «скорую» и позвонил. Мобильный недоступен, на домашнем автоответчик. Оставил сообщение, но он так и не перезвонил — ни в тот день, ни на следующий. Тогда я взял твои ключи и поехал к нему — мало ли что могло случиться. Дома — никого, сообщение не прослушано. Видно, что он собирался куда-то, но спокойно, не в спешке. Спросил соседку, она сказала, что не видела его несколько дней, а до этого встретила во дворе — садился в машину с девушкой. Как она выразилась, просто ужас какая красивая.

— Почему я не удивлена? — пробормотала я. — Но вообще-то обидно. Мог бы и предупредить. Координаты какие оставить.

— Может, поехали куда-нибудь отдыхать, не хотели, чтобы их беспокоили?

Ну да, конечно, отдыхать. Не мог Костя надолго уехать без «погремушки» — он, так же, как и я, не мог без нее обходиться дольше нескольких дней. Неужели взял с собой? А как же девушка? Рассказал ей?

— Почему врач сказал, что мой случай необычный? — спросила я, чтобы сменить тему.

— Я не очень хорошо понял, — пожал плечами Никита и взял меня за руку. — Но, кажется, дело в том, что от кровопотери обычно умирают в сознании. Вроде как организм отключает периферию, но до последнего защищает мозг.

— Да ладно! — не поверила я. — Костя в обморок хлопается каждый раз, когда кровь из вены сдает.

— Не путай мелкое с мягким. Когда кровь сдают, обморок обычно бывает от спазма сосудов. Или от вида крови. К тому же обморок — это не кома. А при такой кровопотере, как у тебя, и при полной отключке стопудово не выживают.

А я и не выжила, пробежала, точнее, проползла вялая мысль. Я умерла. По-настоящему умерла. Но почему-то вернулась обратно. И что мне теперь с этим делать?

«Как что? Теперь ты знаешь, что от жизни надо брать все. Рая нет, ада нет. Хоть в затворе с четками сиди на хлебе и воде, хоть не вылезай из оргий — конец один: пыльная травяная гора и одиночество навечно. Но оргии — это все-таки повеселее будет, не так ли?»

— Заткнись! — прошипела я.

Никита посмотрел на меня, приподняв брови.

— Прости, я не тебе.

— А кому?

— Своим мыслям. И не смотри на меня так, — я закрыла глаза, чтобы не встречаться с его изучающим взглядом. — Ты сейчас наверняка думаешь, что психиатр поторопился, да?

— Нет. Я тоже иногда ругаюсь со своими мыслями. И не только с ними, например, еще с ноутбуком, с холодильником, чайником, зубной щеткой. Мне просто интересно, что же такого эдакого они тебе говорят, если ты с ними так невежлива.

— Кто? Холодильник и чайник? — попыталась отшутиться я.

— Нет, твои мысли. Впрочем, ты не обязана отвечать. Не хочу вторгаться в твои… в твою прайваси.

— Я же сказала: все расскажу, только не сейчас.

Голос промолчал, но я вдруг снова почувствовала это непривычное, изысканное удовольствие от лжи. Это было похоже… да, пожалуй, это было похоже на мое отношение к маслинам. Я очень их не любила, но время от времени приходилось немного съедать — не выковыривать же, например, в гостях из салата. И как-то раз в этом противном солено-маслянистом вкусе с настырным послевкусием я почувствовала очень тонкий и очень приятный оттенок. Как будто прозвучал наконец звук, разбудивший резонансом молчавшую до сих пор струну. Как будто… но нет, лучше остановиться и воздержаться от слишком уж интимных сравнений. С тех я могу запросто съесть целую банку маслин и посмотреть по сторонам — нет ли еще.

На следующий день меня действительно перевели в общую терапию — или как там это называется. Свободной одноместной палаты не нашлось, но соседка, худосочная, похожая на синицу девушка по имени Лиля, мне совсем не мешала. Большую часть суток она спала, а когда просыпалась, ставила себе на живот ноутбук и смотрела кино, спрятав звук в наушники. Это меня более чем устраивало. Разговаривать не хотелось. Даже с Никитой.

Он приходил сразу после утреннего обхода и проводил со мной час-полтора. Сидел рядом, рассказывал что-то нейтрально-забавное или просто молчал, держа за руку. Я делала вид, что дремлю. Или на самом деле дремала. И старательно гнала мысли о том, что же буду ему рассказывать, когда наконец наступит это самое «позже».

От Кости по-прежнему не было никаких вестей, это беспокоило. Я решила, что, если он не объявится до момента моей выписки, первое, что сделаю, — прямо из больницы поеду к нему и проверю, где «погремушка». Я скучала по ней, если можно было назвать мои ощущения этим словом. Закрывала глаза и видела ее, чувствовала запах ночных фиалок (я вспомнила — бабушка называла их любками), слышала звон колокольчиков, ощущала тепло и покалывание в пальцах. Все мои чувства, кроме вкуса — может быть, потому, что в голову не пришло лизнуть ее? — томились и изнывали без нее. Я даже не пыталась притвориться, что судьба брата волнует меня больше. «Погремушка», без сомнения, беспокоила сильнее.

А выписывать меня как раз и не торопились. То ли потому, что с платными больными вообще не спешат расстаться, то ли потому, что я действительно была еще слишком слаба. Мне ставили капельницы, кололи уколы и приносили таблетки в крохотном стаканчике. А еще с досадной регулярностью открывалась дверь, и в палату вваливались желающие поглазеть на мою необычную, непонятно почему не умершую особу. Приводили их лечащий врач, бесцветная блондинка неопределенного возраста, или Бармалей, который, по его словам, имел «право первой ночи», поскольку именно он принимал меня в реанимации.

Мне сделали энцефалограмму и компьютерную томографию головы, после чего поток паломников увеличился вдвое. Блондинка пыталась объяснить, в чем дело, но из ее монотонного рассказа, на три четверти состоящего из медицинских терминов, я поняла только то, что у меня в мозгу — какая-то странность. Что-то такое, чего у людей обычно нет. А если есть, то мало. А у меня — много.

— И что? Я умру? — удивляясь своему безразличию, спросила я.

— Не думаю, — ответила она. — Вроде бы, до сих пор от этого никто не умирал.

— Ну и ладно.

Мне и правда было все равно. Подумаешь, важность. Надо понимать, именно это самое «много» позволяло мне видеть людей насквозь и лечить их. Ну, якобы лечить.

Впрочем, я больше не хотела этого. Категорически. И даже поняла, как сделать людей невидимыми для «много». Обычно перед тем, как человеческий организм представал передо мной во всей своей внутренней неприглядности, контуры тела начинали словно смазываться, расплываться. Нередко это происходило не по моему желанию, а вопреки ему. Но если в этот момент я успевала крепко, до боли в глазах, зажмуриться, картинка исчезала.

Конечно, я могла бы просто диагностировать. Подумай, нашептывал упрямый голос, сколько людей ты смогла бы спасти безо всякого риска. Опухоли на ранних стадиях, аневризмы, другие болезни — вполне излечимые, если обнаружить их вовремя. И никаких опасных перебросов энергии.

Но все это было слишком замечательно, чтобы быть правдой. Слишком просто и заманчиво. Если уж эта зануда так настаивает, значит, есть какой-то подвох. Кто знает, может, уже одна только моя «диагностика» будет опасна для людей. А может, я просто не смогу вовремя остановиться.

Примерно через неделю после перевода в палату я проснулась ранним дождливым утром, и в голову мне пробралась крамольная мысль: а что, если я действительно больна? Может быть, вообще ничего не было — ни поездки с Костей в Сибирь, ни «погремушки», ни моего «целительства»? Может быть, попросить блондинку снова пригласить ко мне психиатра и пожаловаться на мерзкий голос в голове?

«На дай мне Бог сойти с ума. Нет, легче посох и сума», — писал Пушкин, но я, пожалуй, готова была с ним поспорить. После всего, что произошло, я, наверно, была бы рада оказаться сумасшедшей. Или сумасшедшие никогда не сомневаются в своем психическом здоровье?

Я должна была как-то это проверить. Но как? Что, если я полностью в плену иллюзий и мои органы чувств подсовывают мозгу совсем не то, что происходит на самом деле? Или мозг из доставленного сырья стряпает нечто кардинально отличающееся от действительности?

Самый простой выход — на самом деле рассказать обо всем Никите — я старательно отпихивала в сторону. Скорее я поговорила бы с Костей. Но он так и не объявился.

Зато пришла Алла. Выглядела она не самым лучшим образом — похудевшая, с ввалившимися глазами и тусклой кожей. Мы не виделись полмесяца, но мне показалось, что прошло как минимум полгода.

— Мы только вчера узнали, — сказала Алла, присаживаясь на стул у кровати. — Тамара позвонила, чтобы ты за расчетом и трудовой пришла, а твой парень рассказал. Бедная ты, бедная. Мне так жаль, что все так вышло. Это все мы — набросились на тебя. Конечно, ты не виновата, что Марина умерла.

— Виновата, — прошептала я, пристально разглядывая свои ногти.

— Но… как?.. — растерянно начала и остановилась Алла.

— Так. Шурик все правильно сказал. Я просто перекачивала энергию от здоровых органов к больным.

— Но… ты ведь не знала, да?

— Знала. То есть я знала, что беру от здоровых и отдаю больным. Но не знала, что здоровые от этого страдают.

— Но ты же не хотела! Ты же хотела помочь, да?

Она смотрела на меня с такой верой и с такой болью, что я заплакала.

— Ничего, Леночка, ничего, — Алла осторожно погладила мои перебинтованные руки. — Ты только не вини себя, не мучайся. Врачи — они тоже своими таблетками одно лечат, другое калечат. Может, и не так все страшно, как ты думаешь. И потом ты ведь теперь знаешь, ты больше не будешь, да?

Слезы текли из-под закрытых век, и мне как будто становилось легче.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я, не открывая глаз, — чтобы случайно не увидеть того, чего не должна была видеть.

— Желудок болит, — вздохнула Алла. — Но ты не думай, он у меня и раньше болел… иногда… давно еще. Надо бы к врачу сходить, но все никак не собраться. Кофе, сигареты, сухомятка, жирное-острое. Когда предупреждают — не веришь. Думаешь, что обойдется. Пока не прихватит. А еще страшно. К врачу идти страшно. Пока не знаешь точно, что там, надеешься: может, как-нибудь пройдет. Само пройдет. А если будешь точно знать… А вдруг это… рак?

Я открыла глаза. Алла смотрела на меня со страхом и надеждой. Как маленький ребенок. Контуры ее руки, прикрывающей живот, начали расплываться. Я зажмурилась — так крепко, что внутри головы что-то запищало.

— Это не рак, — теперь я смотрела куда угодно, но только не на нее. — Язва. Огромная. Ты все-таки не откладывай, сходи к врачу.

Алла испуганно молчала. Я скосила глаза в ее сторону — ее рот был полуоткрыт, а нижняя губа мелко подрагивала.

— Не бойся. Я ничего не сделала. Только посмотрела.

Она кивнула и стала торопливо прощаться. Встала, взяла сумку, нагнулась, неловко поцеловала меня в щеку. Пошла к выходу, но остановилась в дверях.

— Ты поправляйся, — сказала она, не глядя на меня. — Все будет… хорошо.

Цокот Аллиных каблуков стих за поворотом коридора.

— Ну что, птичка моя, проплакалась? Легче стало?

На соседней кровати в розовой Лилиной ночнушке лежал — точнее, возлежал — он. В ушах наушники, из которых просачивался гроул, пальцы порхали по клавиатуре стоявшего на одеяле ноутбука.

— Не надейся, дорогуша, ты не сошла с ума. Все самое интересное еще только начинается.

Дьявол задумчиво почесался в интимном месте — или там, где оно предполагалось, — снял наушники, защелкнул ноутбук и повернулся ко мне. Моя голова словно онемела — как будто я сидела на ней и… отсидела. Меня раздирало на части: ярость, та самая, которая заставила меня броситься не него, мешалась со страхом и смертельной тоской. И что-то еще — мучительное, забытое. Я что-то должна была сделать — но никак не могла вспомнить, что же именно.

— Да пошел ты, — с трудом выдавила я.

— Храбрая моська! — он снова пошел радужными разводами, издавая странные звуки, обозначающие смех. Рубашку прожгло в нескольких местах, дьявол поковырял дырки пальцем и прикрылся простыней.

— А ты не задумывалась, почему именно ты? — спросил он, глумливо улыбаясь. — Почему ты, твой брат, ваш дядя? А не твой дружок Никита, например?

— Ты хочешь сказать, что мы чем-то отличаемся от остальных? Большие грешники?

— Не льсти себе. Все гораздо проще. Это как иммунитет. Начинается эпидемия гриппа. Один вообще не заболел, другой заболел, но легко перенес, третий тоже заболел, но еле выкарабкался. А четвертый — хренак и помер.

— Значит, мы из тех, кто умирает?

Задумчиво хмыкнув, дьявол накрутил на палец розовую оборку рубашки.

— Угадала. Не в прямом смысле, конечно. Пока. Просто вы готовы в обмен на исполнение своих прихотей отдать часть себя. Кто-то любовь, кто-то часть жизни, а кто-то и душу. Хотя она вам и не принадлежит, собственно.

— А ведь ты врешь, — я сама не поняла, был ли это вопрос или утверждение. — Вот только не могу понять, где именно.

— Лучшая ложь — это полуправда, — снова пошел разводами дьявол. — И потом… скажи честно, тебе ведь понравилось? Понравилось обманывать, да? Настоящая ложь — это искусство. В чем именно я вру, говоришь? В этом как раз и фокус. Тот, кто может отличить мою ложь от правды, еще не безнадежен. Точнее, как раз наоборот, для меня это сомнительное приобретение — может… эээ… усклизнуть.

С трудом дотянувшись до изголовья, я нажала кнопку вызова медсестры.

— Бугага, — меланхолично сказал дьявол и открыл ноутбук. — Мы не закончили, так что я подожду.

— Мне нехорошо, — пожаловалась я, когда в палату просочилась кукольного вида сестра в обтягивающем халатике. — Голова кружится.

— Да-а-а? — удивилась она, выглянула в коридор и гаркнула, перекрывая мощностью звука самолет на взлете:

— Анпетровна!!!

Не прошло и минуты, как в палату влетела моя малахольная блондинка. Пощупала пульс, послушала легкие и сердце, покрутила перед носом пальцем и изрекла вердикт:

— Это слабость.

Для верности она еще измерила мне давление, но не назначила даже завалящего укольчика.

— А вы как? — уже в дверях блондинка поинтересовалась у дьявола. — Все нормально?

— Да, спасибо, — пропищал тот Лилиным голосом.

Когда дверь за медициной закрылась, дьявол поставил ноутбук на тумбочку.

— Врунишка, — он добродушно ухмыльнулся. — Голова закружилась, да? Скажи честно, просто решила проверить, кого увидят докторишки — меня или твою соседку. Смешно, честное слово.

— Иди к черту! — буркнула я.

— Тоже смешно. Ладно, ближе к делу. Или к телу — неважно. Я так понял, лечеба тебя больше не привлекает. Может, что-нибудь другое тебе предложить? О чем вы там с братцем мечтали давеча? Летать? Мысли читать?

— Ничего мне от тебя не нужно.

— Ну да, конечно. Прямо почти верю. А может, все-таки что-нибудь хочешь? Говорить на всех языках? Рисовать? Или… — он лукаво подмигнул, — петь?

Это был удар ниже пояса. Петь я отчаянно мечтала с детства. И даже вполне сносно научилась играть на гитаре — чтобы можно было аккомпанировать. Но вот с пением дела обстояли кисло. Нет, слух у меня был, не абсолютный, конечно, но вполне приличный. Да и голос тоже, вроде, ничего, хоть и слабенький, но довольно приятного тембра. Я часто мурлыкала себе под нос и даже громко пела в душе — романсы и оперные арии. Но одна только мысль о публичном исполнении моментально приводила к полному параличу связок, а заодно и мозга. Единственным исключением были хоровые застольные песни при условии изрядного подпития. Я сказала, что мечтала? Нет. Я запрещала себе мечтать об этом. Просто притворялась, что петь в душе — вершина моих притязаний.

— Знаю, знаю — ты боишься петь на людях. Настолько боишься, что даже обманула мое хрустальное яблочко. Оно приняло твой страх за нежелание.

— Мы зовем его чертовой погремушкой, — пробормотала я, изо всех сил сражаясь с соблазном.

— Надеюсь, «чертова» обозначает принадлежность, а не качество? — палец с длинным когтем нарисовал в воздухе улыбочку-смайлик. — Впрочем, какая разница? Что с нее взять, простой автоматический сканер, да еще устаревшей модели. Твое желание продаться она уловила, а вот распознать не смогла. Поэтому и навязала тебе то, чего ты, может, и хотела, но без чего вполне могла обойтись. Накладка вышла. Бывает. Лучше скажи, почему тебя так пугает идея выступлений перед публикой? Чего ты боишься? Чаще бывает наоборот. Выходит безголосый и безухий идиот на сцену, лопаясь от предвкушений: ох, как я щас спою — все от восторга прямо кончат. И заметить, он останется в полной уверенности своего успеха, даже если его закидают тухлыми яйцами. Подумает, что в зал пробралась горстка завистников. А тебе кажется, что при первой же фальшивой ноте тебя выведут за бруствер и расстреляют. Ну, или хотя бы привяжут голой на площади к позорному столбу. Неужели тот случай так на тебя подействовал?

Я почувствовала, как лицо и грудь заливает пылающая лава. Сердце выдало барабанную дробь, ладони мгновенно вспотели, а рот наполнился кислой слюной.

Тот случай, о котором я так старалась забыть, произошел двадцать один год назад. На новогоднем утреннике мы с Костей должны были петь дуэтом песенку про Савку и Гришку, которые сделали дуду. Получалось у нас очень даже неплохо, особенно «ай ду-ду, ду-ду». И все бы ничего, но за день до утренника Костя умудрился подцепить ангину. И наша «пешница» не придумала ничего умнее, как вытолкнуть на сцену меня одну.

Я шла к роялю в восторженном ожидании триумфа, который не придется делить с братом. Синее бархатное платье, пышный бант, белые колготки, красные туфли. Но когда я увидела бледные пятна лиц, — целое море лиц! — с ожиданием глядящих на меня, что-то вдруг произошло. Меня словно швырнули в ванну с обжигающе холодной водой, которая тут же подернулась ледяной коркой. К горлу подступила тошнота. «Пешница» уже второй раз играла вступление и сердито смотрела на меня. В зале начали посмеиваться. Я поняла, что забыла слова. И мелодию тоже.

«Савка и Гришка!» — шипела из-за рояля пучеглазая гора сала, в третий раз играя вступление. «Савка и Гришка», — шепотом повторила я и неожиданно для себя заорала: «Сделали дуду!!!». Голос сорвался, к потолку взвился разнузданный петух, теряясь в раскатах хохота. Громко всхлипнув, я побежала за кулисы, но споткнулась и растянулась у всех на виду — с порванными колготками и задранным платьем. Зал замер — чтобы через секунду взреветь от восторга.

Дома я заявила, что больше никогда не пойду в школу. «Хорошо», — легко согласилась мама: впереди было две недели зимних каникул. Все это время я просидела в квартире, с завистью наблюдая через окно, как Костя во дворе катается с горки и лепит снеговика с нашими одноклассниками. «Ничего, все забудется, успокоится», — утешала бабушка.

Меня совсем не дразнили — за время каникул все и правда забыли о моем позоре. Но я-то помнила. И пребывала в уверенности, что другие тоже помнят — и втихаря смеются надо мной. Это была заноза на всю жизнь. Больше я ни разу не пела соло при посторонних. Впрочем, при близких тоже — только одна.

— Да-да, ты всю жизнь думала о том случае. Хотя и делала вид, что забыла. И всю жизнь в глубине души считала себя неудачницей, — дьявол продолжал чертить в воздухе смайлики: точки глаз и скобки улыбок. — Теперь у тебя есть возможность взять реванш. Представь только: никакого страха и умопомрачительный голос. Можешь в консерваторию поступить. Или записаться на какой-нибудь телеконкурс, — теперь вместо смайликов он делал пассы руками, словно поглаживая на расстоянии мое горло и голову. — Ну что, бета-тестинг?

— Не хочу!

— Да брось, не кривляйся.

Я пыталась сопротивляться, но тело действовало автономно. Оно встало с кровати, подошло к окну и распахнуло его.

— Спой, светик, не стыдись, — дьявол карикатурно похлопал в ладоши. — Просим!

Окно палаты было прямо над центральным входом. Внизу сновал людской муравейник — ближе к вечеру число посетителей возрастало в разы. Я спою — и они услышат, сладко заныло внутри. Страха больше не было — только то самое предвкушение успеха, о котором говорил дьявол.

Мой голос звучал дивной бархатной виолончелью — так чудесно, что внутри все рвалось и плакало от восторга. Я пела переложение «Элегии» Массне для контральто. Люди внизу стояли, застыв, подняв пятна лиц, но теперь это уже меня не пугало. Голова слегка кружилась, все вокруг плыло, я как будто поднималась в небо, высоко-высоко, к облакам, к звездам, я плавилась в их огне и светила их светом. «Жизнь, как весна, отцветет…» — закончила я на пианиссимо, которое, тем не менее, было слышно всем и каждому, глубоко вздохнула, возвращаясь в реальность, и закрыла окно.

В дверях стояла кукольная медсестра с округлившимися глазами, полными слез, и приоткрытым ртом.

— Как красиво, — прошептала она.

— Простите, — пробормотала я и легла обратно в постель. — Задумалась.

Она посмотрела на меня с недоумением и вышла.

— Сейчас опять приведет психиатра, — сказала я в мировое пространство.

— Не приведет, — потер ладони дьявол. — Ну как? Устраивает? Берешь?

— Отвали! — буркнула я и отвернулась к стене, натянув на голову одеяло. Больше всего на свете мне хотелось заорать: «Да! Да! Да!!!». Наверно, еще никогда в жизни я ничего так не хотела.

— Ты сомневаешься или пытаешься характер показать? — мерзко закудахтал дьявол. — Хотя что это я, конечно, характер. Знаешь, птичка моя, я, кажется, тебя обидел невзначай. Ты, конечно, не из тех, кто от болезни сразу умирает. Ну, помнишь, ты спрашивала, почему именно вы? Так вот ты из тех, кто умирает, предварительно поборовшись. Но так даже интереснее. Как бы тебе объяснить половчей-то? Понимаешь, люди по природе своей страшные засранцы. Тебе наверняка говорили, что изначально задумано все было идеально, но грехопадение, повреждение природы, туды-сюды… Да нет, конечно, все это бред. Пыль в глаза. На самом деле ваша популяция просто… эээ… производственный брак — если, конечно, смотреть с божественной точки зрения. Впрочем, с моей — тоже. Вы даже в пороке неполноценны, поскольку крохи божественного мешают вам пороком наслаждаться по-настоящему. Как бы ни были вы испорчены, этот шлак все равно сидит глубоко и зудит о высоком. Вы не слушаете, а он все равно зудит. Вы не слышите, но все равно не находите себе места. И пытаетесь задавить его еще большим пороком. А он все сильнее пищит.

Он был прав — я не могла отделить в его словах ложь от правды. Впрочем, не совсем так. Ложь у него притворялась правдой, а правда старательно помогала лжи. И поэтому я начинала сомневаться даже в том, в чем раньше была стопроцентно уверена. И наоборот — абсолютно невозможное начинало казаться возможным.

— Зачем «погремушка» показывает рай? — ненавидя себя не меньше, чем его, спросила я, выбравшись из-под одеяла. Я не хотела соглашаться, но и отказаться не могла — и поэтому готова была беседовать с ним, пока… в общем, долго. Очень долго.

— Ты же видела, никакого рая нет, — насмешливо оттопырил губу дьявол. — А то, что вам мерещится в игрушке… Пошлая физика. Проекция той самой Божьей искры. Вроде как излучение, которое отражается от шара и индуцирует в мозгу зрительные образы. У каждого свои. Так что вы видите исключительно свои иллюзии касательно рая. Еще вопросы есть?

Вопросы у меня были, но вместо этого я начала ругаться. Долго и изощренно. Дьявол схватил ноутбук и забарабанил по клавиатуре — видимо, кратко конспектировал.

— Ваши испорченные мозги изобретают такие выражения, которые мне в голову не пришли бы, — довольно заметил он, когда я выдохлась и замолчала. — Ну как, полегчало?

Я прислушалась к себе. Не полегчало. Только еще сильнее захотелось петь — теперь, когда я знала, как это может быть волшебно.

— Ну, ты подумай еще, — кивнул в ответ моим мыслям дьявол. — Предложение действительно в течение десяти дней. Хотя… Возможно, и дольше. Сколько там тебе еще жить осталось… нет, сколько — этого я не скажу, к чему портить интригу. Но все равно, что значат эти жалкие годы по сравнению с одинокой вечностью на грязной траве? Так заполни их хоть чем-то приятным.

Я открыла было рот, чтобы сказать что-то ядовитое, но осеклась: сонно моргая, с соседней кровати на меня смотрела Лиля.

— Мне снилось, или ты действительно пела? — спросила она.

К выписке Никита привез мне джинсы, в которые теперь можно было засунуть еще половину такой попы, как моя, и свитер с широкими рукавами, заботливо спрятавшими некрасивые красные шрамы.

— Приятно было познакомиться, но надеюсь больше с вами не встречаться, — изобразил любезность Бармалей, которого я специально нашла в ординаторской, чтобы попрощаться. — По крайней мере, в этих стенах.

— Поедем сначала к Косте, — попросила я, усевшись в машину.

— Зачем? — удивился Никита. — Его ведь так и нет.

— Мне надо посмотреть… кое на что… на кое-что.

— Как скажешь, — он пожал плечами и включил зажигание.

Почти всю дорогу мы молчали, лишь изредка перебрасываясь ничего не значащими репликами. Потому что уже очень близко подступила перспектива разговора. От которого, между прочим, во многом зависело наше будущее. Совместное будущее. Я знала, что Никита ждет, но не знала, что именно скажу ему. Сначала мне надо было увидеть «погремушку». Или убедиться, что ее в Костиной квартире нет.

Поверила ли я, что она — всего лишь автоматическое приспособление для отбора несчастных с дьяволо-иммунодефицитом? И да, и нет. То верила, то сомневалась, то снова верила. Как и всему, что он мне говорил. Казалось бы, как можно верить лукавому, тому, кого зовут отцом лжи? И тем не менее. Сначала я с ходу отметала его слова, а потом юркой змейкой проскальзывали сомнения. Взять хотя бы ту же травяную гору. Я ведь ее своими глазами видела. Но! Я же не умерла окончательно! Или… все же умерла?..

Я тряхнула головой так сильно, что в ней что-то хрустнуло и пискнуло. Никита быстро скосил на меня взгляд и снова перевел его на дорогу.

— Послушай, а тебе не кажется, что пора уже твоего брата всерьез искать? — спросил он, когда мы въехали в Купчино. — О нем ни слуху, ни духу больше двух недель. Он раньше так когда-нибудь делал?

— Нет.

— Тогда, может, сразу в полицию? Напишешь заявление.

— Сначала к нему.

— Похоже, ты не слишком-то о нем волнуешься, — это прозвучало не как вопрос, а так — ремарка в скобках.

— Не знаю, — ответила я, в очередной раз пытаясь прислушаться к своим ощущениям. — Волнуюсь, конечно. Но что-то мне подсказывает, что ничего ужасного не произошло. Мы же близнецы, на минуточку. Наверно, я бы почувствовала, если бы с ним что-то случилось. А вот то, что он сволочь, — это я знаю наверняка. И сейчас у меня будет шанс убедиться в этом окончательно.

Никита буркнул себе под нос что-то неразборчивое и свернул в переулок. Проехав насквозь несколько уныло одинаковых дворов, мы остановились у бывшего дядипашиного, а теперь Костиного дома. Двадцать лет назад эта кирпичная кооперативная девятиэтажка выглядела вполне солидно и респектабельно, но теперь вид у нее был довольно обшарпанный. Посаженные без всякой мысли кусты и деревья буйно разрослись и загораживали окна первого этажа. Каждый раз, когда я подходила к парадному, мне казалось, что в этих джунглях кто-то прячется.

Аккуратно припарковавшись в «кармане», Никита заглушил мотор.

— Мне пойти с тобой или подождать? — спросил он преувеличенно спокойно.

Я уже открыла рот, чтобы ответить «подожди», но вдруг сказала совершенно не то, что собиралась:

— Со мной. Быстрее! Пожалуйста, быстрее!

— В чем?.. — начал он и осекся, взглянув на меня.

Ключ-таблетка никак не хотел попадать в кружок домофонного замка, я выругалась, Никита взял у меня ключ и открыл дверь.

— Быстрее! — повторила я и побежала к лифту. Если бы кто-то спросил, почему я так тороплюсь, я бы не ответила. Но если бы Никиты не было рядом, я наверняка побежала бы по лестнице — на седьмой этаж.

Лифт полз медленно, я мысленно подгоняла его и барабанила пальцами по стенке.

«Ну же! Ну!!!»

Площадка. Дверь. Замок. Еще замок. Коридор.

Не раздевшись, не сняв сапоги, я влетела в гостиную, рванула дверцу серванта…

Она словно улыбалась мне — как старой знакомой. Она звенела и переливалась радугой. Я схватила ее и прижала к груди. Мне стало тепло, светло и уютно.

Хотя, пожалуй, нет. Только тепло и уютно. Но не светло.

Я повернулась к Никите. Он стоял в дверях и смотрел на меня, как будто ждал чего-то.

Он не видел «погремушку»!

Держа ее в руках и поглаживая, словно котенка, я подошла к нему. Никита нахмурился, не понимая, что происходит.

— С Костей действительно что-то случилось, — сказала я.

— Но ты же говорила…

— Нет, он не умер — это бы я наверняка почувствовала. Но что-то все-таки произошло. Иначе он ни за что не оставил бы…

Я замолчала на полуслове. «Ну давай, давай, расскажи ему, — глумилась невидимая гадина. — Покажи ему «погремушечку». Он посмотрит на твои пустые руки и вызовет тебе психперевозку».

А может, мне и правда нужна психперевозка? Выходит, я была права, когда в больнице засомневалась в своей нормальности? Или… или ее могут видеть только такие уроды, как я? Не зря же дьявол спрашивал: «Почему ты, твой брат, ваш дядя? А не твой дружок Никита?»

Ну вот, все и встало на свои места. Я села на диван, по-прежнему прижимая к себе шар. Никита не двинулся с места.

— Послушай… — я несколько раз глубоко вдохнула, как будто собиралась нырять. — Будь все в порядке, Костя давно бы уже позвонил. Я уверена. Поэтому сейчас мы поедем в полицию. Но сначала я тебе расскажу… все расскажу.

Пальцы под «погремушкой» скрестились прежде, чем я подумала о том, что сейчас снова буду врать. То есть говорить только часть правды. Поскольку я не могла рассказывать об инфернальщине, большую часть истории пришлось опустить. А без нее все остальное — ну да, все остальное было чисто правдой.

Я начала с того, что случайно зашла в церковь, увидела инвалида на костылях и поняла, что могу видеть людей насквозь и лечить их болезни. Рассказала о том, как принимала «клиентов» почти на рабочем месте, как чувствовала себя после этого сильной физически, но выпотрошенной душевно. Рассказала о смерти Марины и инвалида Ивана. О том, как вернулась домой, подумала, что Никита ушел, не дозвонилась до Кости…

— Вот и все.

Никита задумчиво смотрел на мои руки, сжимающие нечто не видимое для него, и покусывал ус.

— Ты удивишься, — сказал он наконец, — но я ожидал чего-то в этом роде. Нет, не именно этого, но точно не банальности. Говорят, кошки чувствуют чертовщину. Наверно, я тоже в чем-то кот.

— Что ты имеешь в виду? — «погремушка» вдруг перестала греть пальцы, и сразу подушечки онемели.

— Все эти паранормальности… Ты же знаешь, у меня сложные отношения с религией. Я верю в Бога, но не испытываю потребности в какой-либо церкви. Может, это и неправильно… В общем, для меня есть Свет и есть Тьма. И этот твой дар… Это явно не от Света.

— Не от Света… — повторила я. — А самое подлое, что я этого не хотела. Нет, мне, конечно, хотелось делать что-то для людей, но не так. А хотелось мне на самом деле всегда совсем другого. Вот скажи, ты хотел чего-нибудь когда-нибудь так, что готов был кусок жизни за это отдать?

«Жизнь, как весна, отцветет…» — мягко и вкрадчиво пропел мой голос, сердце мучительно сжалось и забилось быстро-быстро.

— Когда-то… я думал об этом, — медленно сказал Никита, глядя мне в глаза, и я вдруг поняла, о чем именно он думал. Меня бросило в жар.

— Ты думал обо мне?

— Да… Когда мы расстались. Вернее, еще до того. Я чувствовал, что все ускользает из рук. Что мы все дальше и дальше друг от друга. Я не знал, что делать, как все исправить. Мне казалось, что бы я ни делал, становится только хуже.

— Странно. Мне казалось то же самое. Только насчет себя. Я думала, что это я виновата во всем. А теперь… Тебе не приходило в голову, что эта, как ты говоришь, Тьма нас слушает? Что она знает все наши желания? Что она исполняет их — чтобы мы пожалели об этом? Может быть, мы не случайно встретились тогда в баре? Может?..

— Остановись, — Никита подошел к дивану, сел рядом, дотронулся до моей руки, «погремушка» обиженно зашипела, выскользнула и поплыла к серванту. — Я не знаю, случайно мы встретились или нет, все-таки мне кажется, что не случайно. Но вот ведь какая штука… Поверишь или нет… Помнишь ту вечеринку у Машки Соболевой, мы еще тогда поссорились? Ты напилась…

— И танцевала с Юркой. Конечно, помню.

— Ага, и целовалась с ним в коридоре — прекрасно зная, что я на кухне и вас вижу.

— Потому что ты…

— Неважно, почему, правда? Я вышел тогда на балкон. И я не был пьян — тогда еще не был, это я уже потом набрался похлеще тебя. В общем, я вдруг увидел себя словно со стороны. Как будто стоял рядом и смотрел на себя. Увидел, что перелезаю через перила и прыгаю вниз. Падаю на чью-то иномарку, воет сигнализация, люди бегут. «Скорая», больница, ты рядом плачешь. Потом я в инвалидном кресле, и ты со мной. Едва сдерживаешь раздражение, но чувство долга превыше всего. Но я все равно счастлив — потому что с тобой. А потом я через несколько лет умираю, а ты уже не плачешь, а только вздыхаешь с облечением. Это я говорю долго, а промелькнуло перед глазами в одну секунду. Я не знаю, что это было. Может, просто нетрезвое воображение. А может, каким-то образом мне открылось… как бы это сказать… вероятное будущее. Как будто кто-то показал мне: вы можете быть вместе только вот так — хочешь? А я очень хотел быть с тобой. Но не так. Я понимаю, ты не веришь…

— Почему? Верю, — я уткнулась лбом в его плечо и закрыла глаза. — И если бы ты действительно… Да, я, конечно, осталась бы с тобой.

— Лена, нам тогда было по девятнадцать лет. И у нас все было плохо. У нас и сейчас не все просто, но мы уже совсем другие люди, а тогда… В общем, я слишком сильно любил тебя для того, чтобы убить все, что между нами было. Чтобы заставить тебя терпеть меня только из жалости. Это, конечно, слишком пафосно звучит, но это правда.

— И ты поверил, что спрыгнуть с балкона — это единственный способ остаться со мной?

— Сейчас это кажется странным и глупым, но тогда — да, поверил. Наверно, от отчаяния. Подумал — пусть все идет так, как идет. Лучше уж ничего — чем чего, но такой ценой. Просто опустил руки и плыл по течению. Я видел, что тебе скучно со мной.

— Интересное кино, — проворчала я. — А я думала, что это тебе со мной скучно. Ты был такой… весь в науке, в эмпиреях. А я? Будущий бухгалтер. Как говорит одна моя приятельница, так всегда бывает, когда людям лень открыть рот и рассказать друг другу обо всем, что их беспокоит. Все проблемы — от недосказанности.

Тут я прикусила язык. Потому что противоречила самой себе. Разве я могла сейчас вот так вот открыть рот и рассказать Никите обо всем — о дядипашином дневнике, о дьяволе и «погремушке»?

— Теперь все по-другому? — он смотрел на меня и ждал ответа, а я молчала. — Теперь все будет по-другому?

— Надеюсь, — наконец удалось выдавить мне. — Это не так уж просто. Если привыкла все держать при себе.

В этот момент я отчаянно ненавидела себя, но… ложь по-прежнему была тонкой и волнующей — как аромат изысканных духов, как изящная любовная игра.

— Что ты думаешь делать с этим дальше? — спросил Никита, поглаживая меня за ухом — как кошку.

— Как что? Сейчас поедем в полицию, — я сделала вид, что не поняла.

— Это ясно, — поморщился Никита. — Я имею в виду твои… способности.

— Ничего не буду. Я научилась смотреть на людей так, чтобы не видеть, что у них делается внутри. Хотя, конечно, это соблазн. Сильный соблазн. Я ведь могла бы просто смотреть. Как рентген. Не лечить. Но лучше не стоит. Откуда я знаю, может, это для них тоже плохо. Или для меня.

— А ты никогда?.. — Никита запнулся и отвел глаза.

— Нет, — с досадой поморщилась я. — Ни тебя, ни Костю. Даже не знаю почему. Ни разу мысли такой не возникло. По логике вещей, вас-то я в первую очередь должна была осмотреть и излечить, с ног до головы. Но вот нет. Представляешь — если б я тебя или его угробила… Мне и так с этим жить всю оставшуюся жизнь: хотела помочь людям, а только нагадила.

— Ты же не знала.

— Ну и что? Мне от этого не легче.

Не знала? Да. Не знала. И наивно думала, что дьявольское зло как-то можно употребить людям во благо.

— Пойдем, — я встала и подошла к серванту, куда прибилась «погремушка». Никита, похоже, ее раздражал: она переливалась как-то ядовито и звенеть перестала. И даже пыталась увернуться, когда я ее подхватила и положила в сумку. Никита моих манипуляций с невидимым предметом не видел — завязывал в прихожей ботинки.

В машине мы еще поспорили, в какое отделение полиции ехать: по месту жительства или по месту прописки. Чтобы не возвращаться, если что, поехали в то, что поближе.

— А почему ты так вдруг сорвалась с низкого старта, когда мы к дому подъехали? — спросил Никита.

— Не знаю, — покрепче прижав к себе сумку с «погремушкой», ответила я. — Показалось вдруг что-то. Словно подтолкнуло: давай, бегом.

Я почувствовала через кожу сумки легкое вибрирование — «погремушка» как будто довольно урчала.

— Послушай, — я осторожно дотронулась до его рукава. — Со мной много чего странного происходит. Может, я действительно с приветом, не знаю. И я далеко не всегда могу толком объяснить, что и почему я делаю. Если можешь — постарайся с этим смириться.

— Хорошо, постараюсь, — вздохнул Никита.

В отделении нас, разумеется, послали в далекую страну, воспользовавшись формальным поводом не принимать заявление: «потеряшка» был прописан совсем в другом месте.

— Где прописан, туда и идите, — грузный дежурный в чине капитана отвернулся и уткнулся в глянцевый журнал.

— Но…

— До свидания, девушка, — отрезал он и загородил лицо журналом.

Впрочем, «где прописан» нас тоже пытались послать — на том основании, что розыск должен производить орган внутренних дел, на территории которого в последний раз видели пропавшего. Но я по дороге успела зайти с Никитиного ноутбука в Интернет и выяснить, что заявление обязаны принять в любом отделении полиции. Никита с милой улыбкой пообещал немедленно позвонить некому Архипову. Дежурный посмотрел на нас с ненавистью и выдал бланк.

— Кто такой Архипов? — спросила я так, чтобы дежурный, тоже капитан, не услышал.

— Большой чин в управлении собственной безопасности.

— И ты его знаешь?

— Только фамилию, — усмехнулся в усы Никита. — Главное, чтобы капитан об этом не догадался.

— А фотография-то? — спохватилась я. — Надо же было взять.

— Держи, — Никита вытащил из внутреннего кармана куртки две Костины фотографии. — Позаимствовал из твоего альбома на всякий случай. Хотел в Интернет запузырить на предмет поиска, но не стал без твоего согласия. Если б он просто ушел из дома и не вернулся — еще ладно, а так ведь уехал с девушкой.

— Ну, это соседка так сказала. А как там было на самом деле — никто не знает.

Тщательно перечислив все Костины особые приметы, изложив обстоятельства, при которых его видели в последний раз, и «дополнительную информацию» — была в бланке и такая графа, я подошла к дежурному. Он отправил нас ждать под дверью кабинета то ли следователя, то ли оперативника, который «уехал в поле». Минут через сорок появился сильно замордованный жизнью худосочный паренек в штатском. Увидев нас, он помрачнел еще больше и попросил десять минут на «попить чаю» («С утра крошки во рту не было»).

Десять минут затянулись на полчаса, зато паренек посветлел лицом и вроде как слегка повеселел. Впрочем, мое заявление снова повергло его в мировую тоску.

— А чего так долго ждали-то? — сварливо поинтересовался опер, пробежав бланк по диагонали. — Или для него такие гулянки норма?

— Нет, но… — промямлила я. — Я в больнице была. Только сегодня выписали.

Опер, который так и не удосужился представиться, задал мне кучу вопросов, причем из ответов личность моего братца вырисовалась не слишком приглядная. Спиртное, женщины, отсутствие постоянной работы…

— Он… фрилансер, — пискнула я, на что опер насмешливо оттопырил губу.

— Ладно, — вздохнул он, уточнив координаты соседки. — Посмотрим, что можно сделать. В течение трех дней, максимум десяти, проводится проверка. Может, ваш брат действительно где-нибудь на курорте прохлаждается, не сочтя нужным вас предупредить. Проверим билетные кассы для начала. Ну а дальше — будет видно. Вы сказали, что его машина на стоянке. Квартира в чьей собственности?

— Мы ее получили по наследству в равных долях, но в собственность еще не оформили. Брат оформил мне дарственную на свою долю той квартиры, где мы оба прописаны, а я отказалась от своей доли наследства в его пользу. От доли квартиры. Документы отдали на оформление.

— Деньги?

— У него были деньги в банке, но сколько — я не знаю. Не думаю, что очень много.

— Если будут основания думать, что совершено преступление, возбудим уголовное дело. Обычно такие дела возбуждаются по статьям 105 (убийство) или 126 (похищение). А может, и не возбудим. Как говорится, нет тела — нет дела. Объявим в розыск — сначала местный, потом, если надо, в федеральный. Плохо, что вы не обратились для начала в бюро регистрации несчастных случаев, ну да ладно, мы сами проверим. В общем, если что — с вами свяжутся.

— «Если что — с вами свяжутся», — передразнила я, когда мы вышли и сели в машину. — Как же, ждите. Может, правда, в Интернет? В Контакте, в Фейсбук, в Живой Журнал, где там еще можно?

В голове у меня был настоящий сумбур, и я никак не могла четко сформулировать мысли. В том, что Костя жив, я практически не сомневалась. А вот дальше… Он оставил «погремушку» дома, и это могло означать две вещи. Либо он собирался вернуться через день-другой, но по какой-то причине не смог. И это было очень плохо. Либо… либо он каким-то образом умудрился избавиться от ее власти. Но почему тогда он так поступил со мной? Хотя бы два слова — «все нормально»…

Если эта сволочь вернется домой в добром здравии, ему не жить. Я скрипнула зубами и уставилась в окно.

Наверно, в другой ситуации меня удивило бы, что Никита так спокойно отнесся к моим паранормальностям. Но теперь мне было как-то не до этого. Он со мной — и хорошо, с остальным как-нибудь разберемся… со временем. Гораздо больше меня волновал братец, но и этот вопрос разрешился очень быстро.

Через два дня мне позвонила женщина с детским голоском, представившаяся следователем Макаровой. Пытаясь говорить солидно, она сообщила, что Константин Петрович Белкин обнаружен живым и невредимым в Калининграде.

— Мы выяснили, что он взял билет на поезд, — пищала Макарова. — Конечно, если б он остановился не в гостинице, все было бы намного сложнее, но нам повезло. Он просил передать вам, что с ним все в порядке и что в ближайшее время он с вами свяжется.

— Вы сами говорили с ним? — уточнила я.

— Да.

— И он больше ничего не сказал? Не просил присмотреть за Барсиком?

— Нет, больше ничего.

Поблагодарив, я положила трубку. С Костей действительно все было в порядке. У нас с ним была давняя договоренность: если кто-то из нас попал в беду, но не может сказать об этом прямо, он должен попросить передать другому просьбу присмотреть за Барсиком — так звали кота, который был у нас в детстве. Конечно, за столько лет Костя мог об этой договоренности и забыть, но все же в таких ситуациях люди цепляются за любую возможность подать сигнал SOS.

Он позвонил мне на мобильный вечером того же дня.

— Привет, — как ни в чем не бывало сказал паразит. — Как дела?

— Ну ты и скотина, — сказала я, и голос предательски дал петуха.

— Лен, ты прости, я знаю, ты сердишься. Но… поверь, так надо было.

— Что значит «так надо было»?! — заорала я. — Ты мог хотя бы смску отправить: так и так, жив-здоров, не ищите? Или тебе в кайф, когда люди с ума сходят и полкана по следу пускают?

— Подожди, не кричи. Скажи, она у тебя? — спросил он почти шепотом.

— Она у меня. И фиг ты ее получишь обратно. Думаю, она тебе больше не пригодится.

— Очень надеюсь, что не пригодится. Понимаешь, это была ломка. Мне надо было обрубить все хвосты. Все, что хоть как-то связывало меня с ней. Ты не представляешь, что со мной было. Бедный дядя Паша, неужели его тоже так ломало?

— Так вот отправил бы смску и рубил себе хвосты, — не сдавалась я. — Что за паскудство? Скажи честно, тебе просто баба какая-то очередная голову так заморочила, что обо всем забыл. Тебя соседка видела, когда ты уезжал.

— Во-первых, не баба, а жена, — усмехнулся Костя. — Во-вторых…

— Сволочь, — устало перебила я. — Скажи немедленно, что пошутил.

— Отнюдь. Мы поженились неделю назад. Лен, ты прости, я действительно должен был тебя предупредить. Но… так уж вышло. Мне правда очень жаль.

— Не смеши, — буркнула я. — Жаль ему — видали! Где ты ее взял, жену эту?

— Лен, все потом расскажу. У меня телефон разрядился. Мы уже скоро приедем.

— Как ее зовут хоть?

Но тут в трубке пискнуло, и пошли короткие гудки.

— Вот так, — сказала я Никите, который сидел на диване и смотрел на меня, пытаясь восстановить смысл разговора по обрывкам диалога. — Этот кретин женился, у него все хорошо, и они скоро возвращаются. Ну и хрен с ним. Слушай, а давай напьемся?

— Ну… давай, — удивленно кивнул Никита. — Хочешь, поедем в «Тигровый глаз»?

— Напиваться в твоем баре — это пошло, — фыркнула я. — Лучше здесь. Чтобы сразу в койку.

Никита хмыкнул и достал начатую бутылку розового вина.

— Только не это! — меня передернуло. — Я теперь его, наверно, никогда пить не смогу. Будет казаться, что кровью пахнет. Давай лучше коньяка.

Я была уже довольно хороша, чесала переносицу, хихикала и без умолку болтала глупости, пытаясь делать при этом умное лицо. Впрочем, что значит «пыталась делать»? Я на самом деле казалась себе очень умной. И очень красивой. Просто невероятно соблазнительной femme fatale[1].

В конце концов, а что? Кто возражает? Я очень даже симпатичная. И фигура у меня… ничего так фигура, получше, чем у многих. И не дура. И темперамент — присутствует. И одеваюсь, можно сказать, не без вкуса.

Никита вышел в туалет, а я сидела, положив ноги на журнальный столик, посасывала ломтик лимона и обольстительно улыбалась своему отражению в зеркальной дверце шифоньера. Нет, я определенно была дивно хороша. Для законченности образа не хватало крошечной детальки…

Я встала, подошла к шифоньеру, открыла дверцу.

Когда-то давным-давно мы с Костей обитали в большой детской — той самой, где сейчас наша с Никитой спальня. Родители спали на диване в гостиной, а бабушка — в маленькой комнатке. Наш первый школьный год ознаменовался рокировкой. Было решено, что мы уже слишком взрослые, чтобы жить в одной комнате, поэтому Костя со всем своим скарбом перебрался в бабушкину комнату, а бабушка вселилась ко мне. Я рыдала дня три. И вовсе не потому, что мне так нравилось делить комнату с братом. Меня грызла отчаянная зависть: у этого пакостного плаксы — собственные апартаменты! Пусть крошечные и не слишком удобные, но свои. Он может приводить туда друзей и запираться там с ними. И делать, что душа пожелает. А я — с бабушкой! И хотя я настояла, чтобы комнату перегородили шкафом и занавеской, все равно это было не то. Иногда я втайне мечтала, что бабушка уедет жить к сестре в деревню или вдруг выйдет замуж за соседа — отставного полковника. И тогда комната будет моя. Нет, бабушку я любила и зла ей не желала, но детский эгоизм, помноженный на зависть, частенько брал надо мною верх. Кто бы знал, что всего через три года моя мечта осуществится самым ужасным образом.

После смерти родителей бабушка перебралась в гостиную. Теперь уже Костя завидовал мне, но особой радости я от этого не испытывала. Бабушка умерла, когда мы только-только закончили школу. Через несколько лет Костя привел Полину, а я вышла замуж за однокурсника Славу и переехала к нему. Вернувшись домой после развода, я обнаружила, что Костя оккупировал мою бывшую комнату. Выкурить его оттуда мне не удалось, и тогда я поселилась в гостиной.

Это была здоровенная комната площадью почти тридцать квадратных метров и с потолками больше трех метров высоты. Мебель в ней стояла еще советских времен, добротная, сделанная на заказ. «Стенку» папа придумал и начертил сам. В числе всевозможных полок, шкафчиков, ящичков там были и два шифоньера — для папы и для мамы. Я пользовалась только одним — папиным. В мамином до сих пор хранились какие-то их и бабушкины вещи: у нас с Костей рука не поднималась их выбросить.

Вот к этому-то маминому шифоньеру я и подошла.

Шифоньеры состояли из двух отделений, в одном полки и бельевые ящики, в другом — вещи на вешалках. Сверху — длинная глубокая полка-антресоль. На этой самой полке и лежала моя гитара.

— Странно, — сказала я вслух. — А я-то думала, что забыла тебя у Славки.

В этом не было ни малейшей логики — зачем-то я ведь полезла в шифоньер, в который никогда не заглядывала. Но мне было все равно. Я достала гитару, стряхнула пыль, подтянула струны.

— Щас спою, — подмигнула я своему отражению.

— Про Савку и Гришку? — усмехнулся, входя в комнату, Никита.

Ох, лучше бы он этого не говорил. Впрочем, он бы, наверно, и не сказал — не будь таким же нетрезвым, а точнее сказать, пьяным, как и я.

Усевшись поудобнее, я положила руки на струны и вдруг увидела в зеркале отражение дьявола. Он полулежал на спинке кресла, привалившись к стене, и покачивал ногой. Наш взгляды в зеркале встретились, и он подмигнул мне. На мгновение я замерла, гитара в руках показалась омерзительной гадиной, но когда я сморгнула, дьявола на кресле уже не было. А Никита между тем смотрел на меня с доброй снисходительной усмешкой — так взрослые смотрят на ребенка, который захотел продемонстрировать гостям свои таланты.

Мгновенный страх — а вдруг ничего не выйдет? — и вот…

«Под лаской плюшевого пледа

Вчерашний вызываю сон…»

Глаза Никиты — изумленные, завороженные, с каким-то новым интересом ко мне, чуть пугающим и необыкновенно приятным, возбуждающим. Я пела один романс за другим, нежась в мягком, чувственном бархате своего голоса. А потом…

Это была странная ночь, дикая и сумасшедшая. Ничего похожего между нами еще не происходило. Сказать, что мне было хорошо — нет, это слово явно не годилось. Что-то совсем другое. Скорее, подходили слова из глупых дамских романов про «необузданные страсти». И дело было вовсе не в алкоголе. Я никогда не пробовала наркотики, но почему-то мне показалось, что их действие было бы похожим.

«Я — сирена», — мысль растворилась в звенящей истоме, и я уснула на Никитином плече.

А вот утро было нерадужным. Никита еще спал, я выбралась из-под его руки и поплелась на кухню. Все тело ломило, голова гудела, как большой набат, во рту пересохло.

— Похмелье, — объяснила я сама себе, налила в чашку куриный бульон и поставила греть в микроволновку.

Но дело было не в похмелье. Точнее, не только в нем. То, что произошла вчера и потом, ночью… Да, это было необыкновенно по ощущениям, по накалу страсти, но беда в том, что мы были как будто каждый сам по себе. Не вместе. Каждый — для себя, а не для другого. И этого до сих пор с нами тоже никогда не было. Как говорила одна моя знакомая, секс без страсти — это супружеский долг. А секс без любви — просто порно разной степени жесткости.

Пожалуй, именно оно и было — порно. Ни нежности, ни открытости, ни доверия. Ничем не прикрытое, яростное, животное наслаждение. Хотя нет, то, что происходит между животными, — естественно и безыскусно. То, что произошло между нами, было разнузданно-порочным. Я всегда была уверена, что в отношениях двух любящих друг друга людей не может быть грязи — что бы они ни вытворяли за закрытыми дверями спальни. Но ключевым словом здесь было «любящие», а мы — любящие друг друга! — в эту ночь словно стали друг другу чужими, незнакомыми, стремящимися только к физическому удовольствию. И было в этом удовольствии — не тогда, ночью, а теперь — что-то мерзкое. Почему-то я вдруг вспомнила того незнакомого мужчину в тамбуре поезда, ползущего по тайге. Вспомнила, как чуть не залезла в постель к брату. К горлу подступила тошнота.

Так вот какие струны отзываются на мой «волшебный» голос — я нисколько не сомневалась, что дело именно в нем. Нет уж, спасибо. Не хочу я больше такого.

— Ну и дура!

Дьявол материализовался из ниоткуда в долю секунды, как на плохо смонтированной кинопленке. На нем был плохо сидящий опереточный фрак и черный шелковый плащ с красным подбоем. Подойдя к пискнувшей микроволновке, он достал из нее чашку и сунул мне под нос.

— Твой бульон прокис.

В омерзительно воняющей мутной жидкости копошились жирные опарыши.

Я зажала рот рукой и едва успела добежать до туалета. Вывернувшись наизнанку, спустила воду, в ванной вымыла лицо, прополоскала рот и вернулась на кухню в надежде, что адово отродье исчезло.

Ну да, как же. Дьявол сидел на столе и попивал все из той же чашки. И хотя мой желудок уже был абсолютно пуст, он все равно попытался покинуть меня еще раз.

— Ну ты и сволочь, — прошипела я крайне непочтительно.

— Вы забываетесь, девушка, — улыбнулся он. — Но это даже забавно. Настолько забавно, что я это терплю. Смешная маленькая козявка.

— Терпишь ты, как же. — Удивительно, но страха не было. Ни капельки. — Тебе же в кайф человека задурить, чтобы он сам продался. А запугать — нет, это ж никакого удовольствия. Что, не так?

— Думаешь, ты такая умная? И никто, кроме тебя, этого не понимает? Прекрасно понимают. Но «хочу» — такое слово… как бы тебе это объяснить? Ну, думаю, ты в курсе. Что, не так? — он сказал это моим голосом и даже с моей интонацией — один в один.

Я отвернулась.

— «Хочу», птичка моя, — краеугольный камень вашей жизни, — менторским тоном продолжал дьявол. — Ради «хочу» люди идут на все. Долг, любовь — это все нонсенс, чепуха. Так сказать, реникса[2]. Человек поступает только так, как хочет. Как ему выгодно и удобно.

— Да прямо, — буркнула я. — А когда заставляют? А когда человек собою жертвует ради другого?

- Ты и правда смешная. Или прикидываешься дурочкой. Наш общий Создатель дал вам свободу выбора. Хотя, между нами, девочками, я всегда считал, что Он так тонко пошутил. На самом деле выбор — это проклятье. Что бы человек ни выбрал, все равно рано или поздно начнет жалеть и думать, что другой вариант, возможно, был бы лучше. Так вот, о чем это я? Ах, да, о свободе выбора. Вот смотри, я сейчас тебе скажу: или ты, красавица, будешь моей — понимай, как хочешь, в меру своей испорченности, — или немедленно умрешь самой страшной смертью. Ты свободна выбирать. И выберешь то, что тебе покажется более привлекательным. Из двух зол — меньшее. А уж с жертвенностью — еще проще. Допустим, твой ребенок остался в горящей квартире. Впрочем, про ребенка тебе еще не понять до конца. Ну ладно, друг твой остался в горящей квартире. Ты можешь сама спастись, а можешь постараться его спасти. С большой вероятностью, что ты погибнешь сама или вы погибнете оба. Вот и выбирай, что для тебя страшнее — смерть или жизнь без него в угрызениях совести.

Я до крови закусила губу. Потому что он был прав. Нет, была, конечно, в этой правде какая-то червоточина, какая-то тонкая софистика. И если бы я только могла поймать ее, сформулировать четко. Как Ахиллес, который, как известно, математически и логически не в состоянии обогнать черепаху, а на деле вполне может поиграть ею в футбол.

— Ближе к телу. Берем вокал? — деловито поинтересовался дьявол. — Рекламная акция прошла успешно?

Ответить я не успела — в кухню вошел Никита. И вид у него был такой же помятый, как и у меня. Дьявол усмехнулся ехидно и исчез — так же мгновенно, как и появился.

— Ты с кем-то разговаривала? — спросил Никита, не глядя на меня.

— Тебе показалось, — я тоже отвернулась.

Мы молчали всего несколько секунд, которые мне показались вечностью.

— Я больше не буду петь при тебе.

— Пожалуйста, не пой больше.

Мы сказали это одновременно.

— То есть, это было здорово, просто потрясающе, но…

— Не надо, — я подошла к нему, положила руки на плечи, уткнулась носом в грудь. — Это было… В общем…

— В общем, это было чем-то вроде твоей способности видеть людей насквозь, так?

Я кивнула.

— Понимаешь, мне всегда хотелось петь. С детства. Еще до Савки и Гришки. И потом — тоже.

— Но ты боялась. Еще бы. Я бы тоже после такого боялся. Хотя у тебя очень хороший голос. Не Образцова, конечно, но вполне ничего. Я слышал, как ты поешь в ванной. И слух есть. И ты вполне могла бы…

— Что я могла бы? — я неожиданно для себя всхлипнула. — Мне скоро четвертый десяток пойдет.

— Подумаешь, важность. Люди и позже начинают. Есть музыкальные школы для взрослых, есть любительские студии, театры. Ты определись, чего ты хочешь — шашечки или ехать.

— Ты не понимаешь. Я могу стать просто… суперзвездой. Люди будут с ума сходить от моего пения. Слава, деньги…

— Нет, Лена, вот это я как раз прекрасно понял. И тоже чуть не сошел с ума. Только подумай — оно тебе действительно надо? Я же спросил — тебе шашечки или ехать? Слава и деньги — или возможность петь?

Я плюхнулась на стул и заревела. Как больной ангиной малыш, которому мама не дала мороженое.

Эта сволочь снова оказалась права. Потому что я хочу, хочу, хочу!!! Понимаю, что не должна, что это ужасно — но хочу!

В рев я вложила всю свою досаду, слабость, отчаяние. И так мне вдруг захотелось на самом деле рассказать Никите все. Переложить часть своей отвратительной ноши на него. И я уже открыла рот, но тут на холодильнике заверещал Никитин мобильник.

— Надо ехать, — сказал он, закончив разговор. — Какая-то у нас в «Корриде» проверка внеочередная.

Следующие несколько дней я упорно сражалась сама с собой, понимая, что терплю поражение по всем фронтам. Перед глазами упорно стоял образ смешной немолодой домохозяйки с потрясающим голосом, которая почти выиграла какой-то там телеконкурс и стала известной всему миру.

«Ты просто не будешь петь при Никите, — лицемерно говорил мне мой голос. — И все будет хорошо».

«А другие как же?» — вяло сопротивлялась я, вполне готовая сдаться.

«А что другие? Других просто не надо пускать в свою спальню. Пусть сходят с ума издали».

«Нет! — говорила я. — Нет. Нет…»

Никита решал какие-то свои проблемы с налоговой, приходил домой поздно, а я часами бесцельно слонялась по квартире, немытая и нечесаная, в ночной рубашке. Я снова и снова пела — пела своим слабеньким меццо. А потом готова была выть по-волчьи — настолько жалким и тусклым казался мне мой голос.

Дьявол не появлялся — видимо, решил взять меня измором. Ждал, когда я дозрею. А я уже почти сдалась, почти решилась — нужен был только маленький толчок. Теперь мне трудно было поверить, что страх неудачи, страх позора настолько задавил мое желание, что я вполне успешно обманывала сама себя.

Никита поглядывал на меня, хмурился, но ничего не говорил. Теперь по вечерам он лежал на диване и смотрел телевизор. А я, сидя в кресле, таращилась остекленевшим взглядом в стену и грезила наяву.

— Может, тебе все-таки на работу устроиться? — спросил он словно невзначай, не отрываясь от экрана, на котором монотонно бубнила что-то говорящая голова.

В этот момент я мысленно пела арию Далилы на сцене Ла-Скала. Как именно выглядят внутренности знаменитого театра, я не знала, но кто бы мне запретил воображать все, что заблагорассудится?

— На работу? — растерянно переспросила я.

— На работу. Не подумай, дело не в деньгах, ты прекрасно это знаешь. Мне просто кажется, что четыре стены действуют на тебя не лучшим образом. Найди себе что-нибудь не слишком обременительное, не обязательно с большой зарплатой. Просто чтобы быть при деле и на людях. Можно даже на неполный рабочий день.

Бывает, что снится тропический остров, море, солнце, стройные загорелые мужчины, ласкающие тебя… взглядами. А потом просыпаешься и видишь все ту же нудно привычную спальню и серый дождь за окном. И так вдруг становится уныло — хоть головой в унитаз.

— У меня трудовая осталась… там, — пробурчала я, кусая ноготь.

— Если хочешь, я за ней съезжу.

— А отдадут?

— А куда они денутся?

Найти себе веселенькую позитивненькую работку. Тем же самым рекламным агентом. Или, может быть, бухгалтером — если допустить, что я еще хоть что-то помню из того, что изучала в институте. Или еще кем-нибудь. Незамысловато так. Лишь бы дома не сидеть и не стучать башкой об стены от тоски. С девяти до восемнадцати. Пять дней в неделю. Двадцать тысяч — хорошо если.

«Но чтоб утешилась я, мне слезы осуши жгучей лаской…»

Сцена, гастроли, афиши, цветы, поклонники…

Ноготь застрял между зубами. Я потянулась за ноутбуком, открыла Word и напечатала жирно: «Резюме». Сочинила себе хвалебную авторекламу и запустила ее в Интернет на сайты для ищущих работу.

На следующий день Никита привез мою трудовую книжку. Отдавать ее не хотели, но он все же уломал кадровика. Ближе к вечеру в мой почтовый ящик свалилось приглашение на собеседование. В бухгалтерию небольшого заводика. А еще через полчаса мне позвонили и предложили приехать в рекламное агентство средней руки. Оба работодателя ждали меня завтра, но без четкого указания времени — в течение дня.

Утром я встала и начала медленно собираться, чувствуя себя приговоренной к семи годам расстрела через повешение.

«А может, и ничего? — уговаривала я себя, крася ресницы. — Может, привыкну?»

Сначала я хотела в первую очередь наведаться в рекламное агентство, но в последнюю минуту вдруг передумала и поехала сначала на завод. Как оказалось впоследствии, это случайное решение сыграло очень важную роль. Впрочем, кто сказал, что оно было случайным?

После второго собеседования я села в автобус и задумалась — согласиться на какое-либо из двух предложений или поискать еще. А может, где-то в дальнем уголке души я ждала, что вот-вот наперерез мне бросится расторопный импресарио с контрактом от больших и малых императорских театров? Но пока импресарио было не видать, я могла подумать и о более приземленных вариантах.

Завод был щедрее на пять тысяч и предлагал более привлекательный соцпакет. Но зато работали в бухгалтерии тетушки пред- и постпенсионного возраста, явно прилипшие там еще в советские времена. Не было никаких сомнений, что во мне они увидят долгожданный объект для педагогической деятельности. И для перемывания костей.

В агентстве работала в основном молодежь, и атмосфера там была вполне вольная. Если не сказать разнузданная. Нет, сексом на виду у всех на рабочем месте не занимались, но вот коллективные пьянки, походы в ночные клубы и прочие злачные места были обязательными для всех. «У нас молодой дружный коллектив, — сказала начальница. — Мы отдыхаем все вместе». Как-то меня это не слишком привлекало.

— Сейчас, моя рыбка, потерпи немного, — услышала я смутно знакомый голос. — Сейчас будем дома, ляжешь и отдохнешь.

Народу в автобусе было много. С трудом протиснувшись вперед, я увидела у самых дверей супружескую пару — ту самую, которую принимала и «лечила» последними. Мужчина выглядел все таким же грибом-боровиком, а вот женщина… На нее было страшно смотреть. Она и прежде не казалась слишком здоровой, но сейчас… Это был настоящий скелет, обтянутый желтой, высохшей кожей. Редкие тусклые волосы, запавшие слезящиеся глаза, дрожащие руки.

Помимо моей воли контуры ее тела начали расплываться, исчезла висящая мешком одежда — я видела ее насквозь. Белесое, голубое, синее… Редкие розовато-оранжевые струйки свивались в жгут около солнечного сплетения и… Я еле сдержала крик — они тянулись по воздуху к солнечному сплетению ее мужа и еще куда-то… навстречу мне. Переведя взгляд на него, я увидела огненное полыхание — он напоминал закат солнца в сосновом бору, и в этом сиянии тоненькие нити, бегущие в мою сторону, были почти незаметны.

Автобус остановился, они вышли. Я могла бы выскочить, побежать за ними, все рассказать — и что дальше? Вернуть энергию от него к ней? С тем же результатом? Можно ли разорвать эту связь, или получивший энергию становится вампиром навсегда? И я… я сама связана незримыми нитями со всеми, кого лечила. Сколько их было? Мои сослуживцы, их родственники, знакомые, знакомые знакомых и вовсе незнакомые. Десятки, сотни… Что с ними теперь?

Господи, что же я наделала?!

«Про Господа вспомнила, — немедленно отозвалась моя ехидная собеседница. — Неужели ты еще не поняла, что Ему нет никакого дела ни до тебя, ни до людей вообще. Иначе Он не допустил бы всего того, что творится в мире — не только твоих… шалостей».

«Заткнись, ты, стерва!» — мысленно заорала я, едва сдержавшись, чтобы не сделать это во весь голос.

Не помню, как добралась до дома. Никита ждал меня. Быстро разогрев обед, он накрыл на стол. Я села, машинально взяла ложку, хлеб.

— Ну как все прошло? Рассказывай, — торопил меня Никита.

Я послушно рассказала. В деталях. Ответила на все его вопросы. Согласилась с тем, что лучше не торопиться и поискать еще. При этом мысли мои бродили за тридевять земель.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — Никита потрогал мой лоб. — Какая-то ты странная.

— Все в порядке. Просто устала. Слишком много для одного дня.

— Да, пожалуй, — согласился он.

Я-то имела в виду совсем другое, не то, что Никита. И я вполне могла бы ему об этом рассказать, но… Он расстроится в очередной раз. Начнет меня утешать… Нет, не стоит.

После обеда Никита засел в маленькой комнате делать срочный расчет для заказчиков, а я устроилась с книжкой в гостиной. Но слова упорно не хотели складываться в предложения, рассыпались бессмысленным горохом. Я никак не могла выбросить из головы встречу в автобусе.

Отложив книжку, я подошла к маминому шифоньеру. Странно, но он всегда немножко пугал меня. Как будто старые вещи, принадлежавшие давно умершим людям, несли в себе что-то мистическое. Я даже зеркало на его дверце протирала реже. И почти никогда в него не смотрелась.

Как-то очень странно падал свет на зеркало — оно словно мерцало изнутри. Или всему виной поблескивающая в закатном солнце пыль? А может, зеркала, в которые долго никто не смотрится, стареют и умирают — как жемчуг?

Я подошла совсем близко, почти вплотную. Глаза в глаза — не отрываясь, как загипнотизированная. Дрогнула зеркальная гладь, пошла мелкой рябью. Или поплыло отражение?

Я смотрела внутрь себя. Когда передо мной раскрывалось сокровенное других людей, я воспринимала это совершенно спокойно. Как анатомический муляж. Но видеть так себя… Меня передернуло от омерзения. Я никогда не могла спокойно смотреть даже на свои рентгеновские снимки.

Но не это было самым страшным. Все внутри меня пылало таким ярким оранжевым пламенем, что глазам стало больно. Сотни тоненьких оранжевых ниточек притекали из ниоткуда, прямо из воздуха, и соединялись в моем солнечном сплетении, похожем на огненный шар.

Никита спросил, хорошо ли я себя чувствую… Как я могу плохо себя чувствовать — забирая здоровье других людей? Бармалей удивлялся тому, что я не умерла в ванне… Как я могла умереть, если меня поддерживала украденная жизненная сила? Иван, Марина, Алка, Софочка, Шурик, бабуля с гипертонией, тетка с дорогой сумкой, гриб-боровик и его жена…

Я попыталась мысленно разорвать эти нити, отделить их от себя — ничего не вышло.

Они все умрут… Те, кто еще живы, — рано или поздно все они умрут…

Зажмуриться, поскорее, чтобы не видеть этого больше. Раз я ничего не могу с этим поделать — так хотя бы больше не видеть. Почему мне в голову не пришло просто отойти от зеркала? Я зажмурилась, крепко-крепко, так, как делала каждый раз, когда человек передо мной начинал «плыть». Потрясла головой, открыла глаза…

Отражение в зеркале изменилось. Там не было кресла, не было окна, не было края обеденного стола. Не было меня. Темнота, и что-то вроде подсвеченных синим скал. Спиной ко мне, совсем рядом, стояла невысокая женщина в длинном темно-синем платье с широкими рукавами. Его отделка и широкий узорчатый воротник переливались серебром и перламутром. Длинные распущенные волосы венчала небольшая корона. Рядом с ней, словно ожидая удара, съежилась девушка в белом.

Я замерла, не в силах оторвать взгляд от этой картины. Стало чуть светлее. Это была театральная сцена — но я видела ее не так, как до этого, в своих мечтах. Я представляла себя на сцене, как будто смотрела из зрительного зала. Теперь же я стояла за своей спиной. Да-да, за своей — потому что на сцене была я.

Я словно раздвоилась. Лена, стоящая в гостиной перед зеркалом, чувствовала все то же, что и Лена, стоящая на сцене. У нее — и у меня! — сладко замирало внутри в истоме ожидания, в предвкушении власти над сотнями, тысячами людей, замерших в экстазе. Мне было знакомо это чувство — именно его я испытывала двадцать один год назад, когда шла по дощатой школьной сцене к оскалившему пасть роялю.

Между тем зеркальная я грозным речитативом приказала что-то девушке и величественным жестом протянула ей кинжал. Та отпрянула, отказываясь. Я настаивала. И вдруг… «Der Hölle Rache kocht in meinem Herzen…»[3].

Невероятно! Я пела безумно сложную арию Царицы ночи из «Волшебной флейты» Моцарта. Арию, которую он написал специально для своей свояченицы Жозефы Вебер, чтобы продемонстрировать все красоты ее колоратурного сопрано. Четыре ноты фа третьей октавы! Я это могу???

«Можешь, — кивнул мне сидящий в царской ложе дьявол. — Ты еще и не так можешь. К тому же — разве ты еще не поняла? — ты Царица ночи! И не только на сцене».

Он был далеко, но я отчетливо видела его довольно лицо — если, конечно, можно видеть отчетливо нечто текучее, зыбкое, постоянно меняющееся. А еще я видела лица сидящих в зале мужчин, томящихся восторгом и вожделением. Лица женщин — тут к восторгу и — да, кое-где — вожделению добавлялась зависть, острая, жгучая, пьянящая зависть.

Забыв обо всем, я наслаждалась — этими чувствами, своим голосом, таким послушным и необыкновенным. Мне никогда не нравились высокие женские голоса, колоратуру я считала слишком холодной, прозрачной, похожей на тонкий лед. Но у каждой моей ноты, даже у самых высоких, заоблачных, стратосферных, была мягкая, бархатная подкладка, похожая на манящую тень в жаркий полдень.

«Точно лапы паучные, точно мех ягуаровый», — вспомнила я Северянина.

Моя рука коснулась зеркала, прошла сквозь него, дотронулась до руки зеркального двойника, теплой живой руки — словно я, а не она, была бесплотным призраком. Вот моя кисть полностью слилась с ее кистью, ее мягкие, плавные жесты стали моими. Или мои — ее?

Так вот как это будет. Никакого импресарио с контрактом, никаких консерваторий и телеконкурсов. Я просто сделаю шаг — шаг через зеркало. Через пространство, время и события. Прошлая жизнь окажется позади, сразу, с чистого листа начнется новая — жизнь оперной дивы. В ней не будет собеседований, резюме, поездок на автобусе. Не будет сожалений и угрызений совести.

А как же Никита?

Мое лицо было уже так близко к зеркалу — как будто я собиралась опустить его в воду. Но мысль о Никите заставила меня вздрогнуть и остановиться.

Зазвонил телефон. Совершенно машинально, на автомате я дернулась к висящей на стене трубке, но звонки оборвались — Никита подошел в «кабинете». Повернувшись обратно к зеркалу, я увидела только свое белое, как бумага, лицо. Кресло. Окно. Край обеденного стола…

Не веря своим глазам, я дотронулась до зеркала — пальцы уперлись в холодное гладкое стекло. Как ни таращилась на свое отражение, как ни косила глазами — ничего не происходило. В зеркале отражались только моя бледная физиономия, растрепанные волосы, домашние штаны и футболка.

Я села на пол, упираясь спиной в кресло, и заскулила, как побитый щенок. Услышав мой вой, прибежал Никита.

— Палец прищемила. Дверцей, — объяснила я и тут же засунула якобы прищемленный палец в рот.

Поахав и поохав, излив на меня потоки сочувствия и медицинских советов, Никита сказал, что звонил Костя. Они с женой вернулись утром, а в данный момент направляются к нам, через час будут. Сказав пару емких слов, я отправилась на кухню и там с удивлением обнаружила, что уже наступил вечер. Сколько же времени я провела перед зеркалом? По всему выходило, не меньше двух часов. Значит, кофейком с конфеткой не обойдешься, надо готовить хоть какой-то, но ужин.

В течение часа я два раза обожглась, один раз порезалась, разбила тарелку и в довершение всего действительно прищемила палец дверцей буфета. Все потому, что время от времени на меня нападал странный столбняк, я застывала на месте, глядя в пространство и не видя ничего, кроме кухонного чада. Глаза застилало слезами — от этого самого чада или от досады?

— Все, хватит! — сказала я себе, в очередной раз роняя на пол жирную от куриной подливки ложку. — Хватит страдать. Давай сначала с Котом разберемся.

Молодожены, разумеется, застряли в пробке — если, конечно, не свернули в какой-нибудь темный переулок слегка пообжиматься, — мы с Никитой сидела за накрытым столом и нервничали. Ну я — понятно почему. Во-первых, все еще была на Костю очень зла, во-вторых, меня чрезвычайно интересовало, как он смог отделаться от «погремушки». Да и супруга его меня, разумеется, не могла не беспокоить. Это была, разумеется, совсем не та ревность, да и не были мы с ним такими уж попугайчиками-неразлучниками, как нормальные близнецы. Никогда меня не волновали его девицы, даже Полинка, с которой мы хоть и не стали близкими подругами, но вполне приятельствовали. А вот теперь я переживала. Жена все-таки. Наверняка какая-нибудь высоченная блондинка, дочка богатого папы, глупая и вульгарная.

А вот почему нервничал Никита — непонятно. Разве что со мной за компанию. Или — чувствовал что-то?

Наконец раздался звонок, мы выскочили в прихожую, столкнулись у двери, запутались в коврике. Наконец Никите удалось открыть дверь.

— А вот и мы, — Костя обнял меня, чмокнул в щеку, потом церемонно пожал руку Никите.

— Добрый вечер, — сказала моя невестка.

Наверно, я очень глупо выглядела с отвисшей челюстью и вытаращенными, как у мультяшного персонажа, глазами. Впрочем, девушка явно привыкла к тому эффекту, который производила ее внешность. Она только улыбнулась и слегка опустила ресницы, дожидаясь, когда нам с Никитой удастся справиться с собой и хотя бы поздороваться.

Она действительно была высокая, на полголовы выше Кости, но никак не блондинка. Как я мечтала об этом роскошном темно-рыжем цвете волос, сколько красок перепробовала — без толку. Наверно, таким может быть только естественный цвет. Ох, если б у меня была такая роскошная грива — густая, почти до талии, крупно вьющаяся!

За последнее время каких только красоток не было у Кости, но эта… Уже одних только волос хватило бы, чтобы убить наповал, но моя новая родственница была настолько совершенна, что я не могла найти в ней ни единой мельчайшей черточки, которую хотелось бы подправить.

Белоснежная кожа, в меру высокий лоб, огромные ярко-зеленые глаза с длиннющими ресницами, высокие точеные скулы, тонкий, идеально ровный нос. А губы! А шея! А фигура! А одета как — просто, но с таким вкусом, что я тут же почувствовала себя неумытой деревенщиной.

Наконец я с трудом перевела дух и ревниво скосила глаза на Никиту — неужели он тоже разглядывает ее, распахнув рот? Но он, как ни странно, смотрел на девушку, слегка сдвинув брови, как будто старался что-то припомнить. Я снова посмотрела на нее, и вдруг мне показалось, что и я где-то ее видела. Может быть, когда-то очень давно. Когда она еще не была так сногсшибательно красива.

— Ну, познакомьтесь, что ли… снова, — ухмыльнулся Костя, насладившись нашим изумлением. — Моя супруга… Ангелина.

— Линка??? — в один голос ахнули мы с Никитой.

Она пришла к нам в седьмом классе, в середине сентября. В тот день первым уроком была физика. Я так хорошо запомнила это только потому, что физик Валерий Олегович был единственным учителем, который приходил в школу за час до начала занятий, открывал кабинет и разрешал нам туда заходить — остальные учителя мариновали нас в коридоре почти до самого звонка. Дождавшись прихода лаборантки Раисы, грозной дамы гренадерского вида, Вол (так мы его звали — по инициалам и в насмешку над плюгавой наружностью) отправлялся в учительскую пить кофе.

До звонка на урок оставалось минут пять, когда в класс с грацией ледокола вплыла крайне примечательная особа.

— Это 7-А? — спросила она густым басом.

— Бу-бу-бу, — ответили мы в крайнем потрясении.

Уж на что лаборантка Раиса была мощной, но эта тетка — намного выше и толще. Как раз про таких бородатый анекдот: «Метр. Метр. Метр. Где будем делать талию?». Впрочем, какой там метр — как минимум полтора. Обтягивал глыбу ядовито-зеленый сарафан. Пальто такого же тона, только чуть темнее, она перекинула через руку. Ноги… Да, вот ноги у нее были хороши. Идеальной формы, в изящных лодочках. Только сквозь светлые колготки пробивалась густая черная шерсть, которая, похоже, никогда не знала бритвы. В отличие от щек, свисающих по-бульдожьи на воротник-бант ярко-розовой блузки. Толстый слой крем-пудры не смог справиться с их сизым оттенком свежей побритости. Довершали картину иссиня-черные волосы, начесанные и залитые лаком до такой степени, что напоминали шлем древнегреческого воина.

Разглядывая это чудо, мы не сразу заметили следующую в кильватере уменьшенную копию — хотя там тоже было на что посмотреть. Девчонка втиснула себя в едва доходящее до колен, тесное в груди коричневое шерстяное платьице нелепого фасона. Я еще подумала, что, наверно, это часть чудом сохранившейся школьной формы ее матушки. Не хватало только фартучка и пионерского галстука. Похожую на параллелепипед тушку подпирали тощие и не слишком ровные ножки-макаронинки в нелепых туфлях-мокасинах. На толстые щеки, в которых совершенно утонул нос, свисали жалкие рыжие косички. За спиной новенькая — кто же еще! — прятала огромный коричневый портфель с двумя замками, когда-то, наверно, очень солидный министерский портфель, а ныне — просто курам на смех.

— Новенькая? — оживленно поинтересовался Вол, протискиваясь к своему столу. Его макушка доставала мамаше примерно до подмышки, а дочке — до подбородка. — Не волнуйтесь, мама, не обидим.

Ледокол величественно кивнул и отчалил. Новенькая, оставшись без прикрытия, ссутулилась и смотрела себе под ноги.

— Давайте-ка запишем вас в журнальчик, — Вол всех нас называл непременно на вы. — Как вас зовут?

Как выяснилось позже, Ангелина лет до восьми жестоко заикалась. Потом как-то само собой все выправилось, но иногда, в пиковых ситуациях, язык ее все же подводил. На самый безобидный вопрос об имени-фамилии, она напружинилась, отчаянно покраснела и выдавила:

— Анг-гел-лина… Ко-коу-рова.

— Как? — под бурное веселье переспросил физик.

— Коврова, — прошептала Ангелина.

— Прекратили смех! — рявкнул Вол. — Пожалуйста, Ангелина, садитесь на свободное место. Вон туда, за вторую парту.

Класс у нас был большой, а кабинет физики — не очень. Не помню уже, по какой причине Костя оказался в том году в печальном одиночестве, но факт, что единственное свободное место было рядом с ним.

— Ну что за непруха?! — простонал он, накрыв голову руками, когда новенькая припарковалась рядом с ним.

Разумеется, ее звали Коровой. Не в качестве дразнилки, а просто так. Точно так же, как Никиту Китом, а меня Белкой. И хотя у нее были все шансы оказаться предметом изощренной детской травли, — толстая, рыжая, длинная, заикается! — каким-то чудесным образом ей удалось этого избежать. На нее вообще не обращали внимания. Если она у кого-то что-то спрашивала, ей вежливо и кратко отвечали. Но не более того. Впрочем, Линка не слишком-то стремилась к общению. Приходила к самому звонку, убегала сразу после уроков, на переменах сидела где-нибудь на подоконнике и читала. Училась она неплохо, на четверки и пятерки.

Дни рождения, дискотеки, походы — все это было без нее. Кажется, никто и не замечал, что Ковровой нет. Не пришла она и на выпускной после девятого класса. Осенью наша классная сказала, что Линка поступила в педучилище. Больше мы ее не видели. Ее приглашали на десятилетие выпуска, но она так и не появилась. Кто-то из девчонок рассказывал, что Линка закончила училище с отличием, поступила в педуниверситет, но через год перевелась в «кулек» — университет культуры, на библиотечный факультет.

Единственным человеком, которого Линка выделяла, был, как ни странно, мой брат. Нет, она не бегала за ним в общепринятом значении этого слова. Но если у Кости не оказывалось ручки или чистой тетрадки, Линка всегда его выручала. Она угощала его конфетами, подсказывала, если он плавал у доски, давала списать домашнее задание. А когда болела, звонила ему, чтобы узнать заданное. Впрочем, если к телефону подходила я, Линка никогда не просила позвать Костю. Тем не менее, его очень быстро стали звать Ковбоем, причем кличка эта осталась за ним и тогда, когда Линка с нами уже не училась.

Костя стоически терпел и кличку, и Линкино внимание, впрочем, не слишком обременительное. Иногда я поддразнивала его и даже злорадничала, но, в общем-то, скорее сочувствовала: ему так хотелось внимания со стороны девочек, а единственной, кому он все-таки понравился, оказалась Корова.

Мы сидели за столом, ели курицу и говорили вовсе не о том, о чем хотелось бы. О погоде в Калининграде. О гостинице, где они жили. О загсе, где их быстро и скромно расписали, разумеется, за взятку. Наконец, о том, как они встретились — конечно, совершенно случайно.

— Не поверите, — улыбнулась Линка. — Незадолго до этого была у себя, в своей квартире, разбирала вещи. Наткнулась на школьные фотографии. Смотрела, всех вас вспоминала.

— Ну, конечно, всех нас, — подначил Никита. — Ну, Ковбоя своего — ладно, а нас-то что? Нас-то ты не особо жаловала.

— Ну, как и вы меня, — отбила подачу Линка. — На самом деле мне очень хотелось со всеми дружить. Но я же была… Корова.

— Между прочим, — Костя накрыл ее руку своею, — ты мне еще тогда нравилась. Просто… меня бы не поняли. А я был дурак и очень зависел от чужого мнения. Мне и Ковбоя хватило за глаза и за уши.

— Разумеется, ты тогда был мне по плечо. Представляю, что стали бы говорить, если б мы с тобою, например, пошли вместе из школы домой. Как минимум, что я тебя раздавлю ненароком.

— Мышь копны не боится, — задрал нос Костя.

— Мы вам не мешаем? — поинтересовался Никита.

— Да, так вот, — Линка погладила Костю по голове и повернулась к нам. — Иду я по улице. Погода мерзкая, настроение ужасное. Не жизнь, а сплошная задница. Задумалась так, что ничего вокруг не вижу. Вдруг — над ухом скрежет тормозов и вопль: «Куда прешь, Корова?!». Надо же, думаю, давно меня так никто не называл. Смотрю — вылезает из машины… Костя. Я его сразу узнала. Белкин, говорю, привет. Он на меня таращится с отвисшей челюстью и молчит. Это я, говорю, Лина. Которая Корова. Он так обратно в тачку свою и сел. Ну а потом подвез до дома. Потом мы встретились, в кафе посидели. Потом еще раз. Ну и…

— Главное, смотрю — идет через дорогу такая пери… на красный свет, нога за ногу, мечтает о чем-то. Торможу, сигналю — ноль эмоций. Высунулся, ору на нее, а она так мило улыбается: привет, типа, Белкин. Кто это, думаю. Может я с ней… того — и забыл? Нет, такую не забудешь, это точно. Но откуда-то она меня знает. И тут она заявляет: я, мол, корова. Я сразу и не въехал, что за корова такая, почему он себя так ласково — неужели потому, что я ей это крикнул. «Лину»-то я как-то мимо ушей пропустил. Потом дошло. Все никак поверить не мог, что это и правда она.

— Все спрашивал, дурачок, что я с собой натворила.

— Ну правда, никак не мог поверить, что человек так измениться может. Признайся, говорю, наверно, кучу пластических операций сделала.

Тут они как-то очень странно переглянулись, как будто ветерком холодным повеяло. И я сразу же вспомнила о том, что меня гораздо больше интересует совсем другое. Не история их романтической встречи, а то, как Костя отделался от «погремушки».

Обычно когда горячее уже съедено, наступает некий суетливый затишок. Кто-то бежит в туалет, кто-то покурить, кто-то возится с посудой. Я собрала грязные тарелки и понесла на кухню. Костя стоял под открытой форточкой и курил, глядя в окно.

— Ленка, нам всем надо очень серьезно поговорить, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты ведь не рассказала Никите, да?

— Я хотела. Но не смогла.

— Значит, расскажу я. Пойми, нам надо это сделать.

— Еще совсем недавно ты говорил по-другому, — усмехнулась я, сгружая тарелки с подноса в раковину.

— Все изменилось.

— А Линка знает?

— Знает. И ей тоже есть что рассказать. Да и тебе тоже — так?

— Есть, — вздохнула я. — Очень даже есть.

Мы вернулись в комнату. Пока нас не было, Никита разлил по чашкам кофе, открыл бутылку сливочного ликера, распечатал коробку конфет. Повисла неловкая пауза.

— Ладно, я начну, — Костя сделал глоток кофе и поставил чашку.

— Наконец-то, — пробормотал себе под нос Никита. — Неужели меня больше не будут держать за болвана?

— Извини, Кит, — я ловко засунула ему в рот конфету. — Сейчас ты поймешь, почему тебя… это… держали за болвана. И заметь, я пыталась тебе рассказать, но… в общем, не вышло.

Костя начал с самого начала. С того, как дядя Паша работал картографом, как он искал воду и как нашел клад в своей квартире. Потом рассказал о дядипашиной смерти, о чертовщине на похоронах, о тайниках с деньгами и о дневнике.

— Подожди, — я остановила Костю, достала из ящика стола тетрадь, полистала и стала читать вслух обо всем, что произошло с дядей Пашей на Синем озере.

— Так вот в какую Сибирь вы ездили в отпуск, — барабаня пальцами по столу, сказал Никита. — Кажется, я начинаю понимать, в чем дело. Откуда все эти твои… способности.

— Способности? — переспросил Костя. — А мне вот ничего не сказала… про способности.

— Пожалуйста, соблюдайте хронологию, — попросила Линка. — Значит, вы поехали с Ленкой в Сибирь. И что?

— Я ж тебе рассказывал.

— Мне рассказывал, а Никита вон не знает.

Костя начал с нашего прилета в Красноярск. Мне тоже интересно было послушать его версию, тем более она несколько отличалась от моей. О чем-то — например, о своем стремительном романе с Веркой, он умолчал и вообще говорил в основном о том, что произошло с нами на Синем озере.

— Я почему-то безоговорочно поверил, что со мной произойдет то же, что и с дядей Пашей, — рассказывал Костя. — Настолько поверил, что никак не мог смириться, когда этого не произошло. Все время ходил и пытался смотреть сквозь землю. А вообще все это время я был как во сне. Даже не во сне… Как бы вам объяснить-то? Знаете, бывает так, что несколько ночей подряд не высыпаешься, а потом идешь куда-то и вроде как спишь на ходу. Все вокруг видишь, слышишь, делаешь то, что надо. И в то же время видишь сон. Такой прозрачный, непрочный, но от него никак не отделаться. А еще было такое, что я как будто смотрел на себя со стороны и удивлялся — что это за, прошу прощения, мудила, что же он делает-то?

— Ну, ты и вел себя соответственно, — заметила я.

Костя посмотрел на меня коротко и со значением и продолжил:

— Меня как будто на две половины порвало. Нет, даже не на половины, а на две неравные части. Один Костя был такой маленький, хиленький, робкий, вот он-то как раз со стороны и смотрел. А другой — большой и наглый. Помню, когда Ленка попыталась бросить в костер «погремушку», большой Костя отвесил ей затрещину, а маленький тихо скулил: ну зачем, ну почему.

— То есть ты тоже разговаривал сам с собой?

— Можно и так сказать, — кивнул Костя.

— У меня не было такого ощущения, что я разделилась надвое, но на каждую мою более-менее здравую мысль отвечает какая-то сволочь с моим голосом, моими интонациями, только очень противными, вульгарными. Вы не представляете, как меня это достало, — вздохнула я.

— Ну почему же, я — представляю, — усмехнулся Костя. — В общем, это был какой-то шок, что ли. А потом вдруг на меня начали обращать внимания женщины. Очень сильно. Прямо раздевали глазами. И я никак не мог в это поверить, — он опустил глазами и забарабанил пальцами по столу, но Линка накрыла его руку своею. — Со мной всегда так было — я бегал за девушками, добивался хоть какого-то их внимания, а они или просто меня игнорировали, или старались как-то использовать.

— А Полина? — спросила я. — Мне казалось, что она тебя любит.

— А что Полина? Ей просто очень хотелось замуж. Все равно за кого. А я по дурости позволил ей надеяться. Пока она надеялась, все у нас было более-менее неплохо. Но потом у нее кончилось терпение, мы начали ругаться…

— Ну, Линка, вроде, не пыталась тебя использовать, — ехидно заметила я. — Во всяком случае, в школе.

— Линка — это особая статья. Я же сказал, что просто боялся — задразнят. Так вот, — Костя повернулся к Никите, — я сразу не понял, в чем дело. Почему-то в голову не пришло, что «погремушка» может и другие какие-то желания исполнять. Это Ленка сообразила.

— До меня тоже не сразу дошло. Тетка в поезде сказала: мол, ваш брат — дьявольски привлекательный мужчина.

Говорить о том, что на меня тоже подействовали его чары, я не стала — ни к чему. Слишком уж стыдно. Цензура так цензура.

О своей карьере альфонса Костя упомянул очень вскользь — понятное дело, при молодой жене. Больше он упирал на то, что я отчетливо видела, — бесконечные амурные похождение не приносили ему ни малейшего удовлетворения. Ни в каком смысле.

— Я ведь знал, что все они хотят не меня, а того, кого представляют под действием этой чертовой магии. Смотрел в зеркало и думал: а каким, интересно, они меня видят? Хоть немного похожим на оригинал — или им кажется, что я — это какой-нибудь Брэд Питт или Бандерас — или о ком там вы еще в эротических мечтах грезите?

Я хотела сказать, что выглядел он никаким не Бандерасом, а вполне самим собой, только очень притягательным, но вовремя прикусила язык. А потом пригляделась к нему повнимательнее и не поверила глазам.

А ведь он изменился, да еще как! Куда делся неприятный хамоватый хлюпик с трусливо бегающими глазками и мелкими суетливыми жестами? Напротив меня сидел вполне симпатичный, уверенный в себе мужчина. Не голливудский красавец, но достаточно обаятельный и даже с некой харизмой.

— И все-таки, как тебе удалось отделаться от «погремушки»? — спросила я нетерпеливо. — Я глазам не поверила, когда после больницы пришла к тебе домой и увидела ее в серванте.

— После больницы? А что с тобой было? — забеспокоился Костя.

— Нет уж, сначала ты, — уперлась я.

— В общем, я рассказал обо всем Линке.

— Странно, — перебила я. — Я тоже пыталась рассказать Никите, но мне как будто кто-то рот кляпом затыкал.

— Знаешь, я сначала тоже не мог. А потом… словно щелкнуло что-то. Это был вечер, когда я понял, что люблю ее. И хочу быть с ней. Всегда. Что другие женщины мне больше не нужны. А еще — что она всегда мне нравилась. Даже когда была Коровой. И даже если бы она вдруг утром проснулась не красавицей, а прежней Коровой — я все равно бы ее любил. Ну и… я показал ей «погремушку» и все рассказал. И она мне тоже — о себе.

— Выходит, Линка, я правильно понял, что красота твоя — не просто так? — хмыкнул в усы Никита.

— Ты правильно понял, — кивнула я, мельком бросив взгляд на покрасневшую Линку. — Муж и жена — одна сатана. Очень в тему. И вовсе не случайно они встретились, кто бы сомневался. Только, пожалуйста, в очередь, господа. Котяра еще не закончил.

— А дальше ничего такого особенного, Лен, — Костя крутил в руках рюмку с ликером и смотрел в нее так пристально, словно надеялся увидеть в ней лохнесское чудовище. — Мы поговорили и решили, что надо как-то от нее избавляться. Выбросить я ее не мог, сама понимаешь. Унести куда-то, спрятать, закопать — тоже. Оставалось только одно — убежать от нее. И от всего, что меня с нею связывало. И от тебя в том числе — ты уж извини.

— Ты думаешь, я бы не поняла, если б ты меня предупредил?

— Не знаю, Лен. Но тогда мне казалось, что поступаю правильно. Еще раз — извини. К тому же мне нужно было, чтобы ты ее забрала. Сама. Не по моей просьбе. Просто — пришла и забрала. Так ведь и было, да?

— Да, так и было. А хочешь, — я посмотрела Косте прямо в глаза, — посмотреть на нее?

Последние слова вырвались помимо моей воли — как будто кто-то заставил меня их сказать. Закусив губу и сдвинув брови, Костя смотрел на меня и молчал.

— Да, — наконец сказал он твердо. — Хочу.

— Может, не стоит? — Линка побледнела и схватила его за руку.

— Нет, рыба, стоит, — он мягко высвободился. — Не бойся.

Я встала, подошла к «стенке» и достала «погремушку» из шкафчика с откидной дверцей. Похоже, она была недовольна публичной демонстрацией — вместо тепла от нее исходил колючий холодок. Подойдя к столу, я выпустила шар из рук. На несколько секунд «погремушка» неподвижно повисла в воздухе, потом дернулась было в сторону Кости, отпрянула, чуть-чуть сдвинулась в сторону Линки. Она словно изучала обстановку. И в конце концов поплыла обратно ко мне. Ткнувшись в мою руку, «погремушка» довольно зазвенела и расцвела перламутром. Я прижала ее к груди и села за стол.

— Ну и?.. — спросил Никита.

— Что «и»? — удивился Костя.

— А то, что я ничего не вижу. Значит, в тот раз мне не показалось, что ты держишь в руках… что-то.

— Твое счастье, что ты ничего не видишь, — вздохнул Костя. — Хотел бы и я… не видеть. Впрочем… Я вижу в Ленкиных руках просто прозрачный шарик. Больше ничего.

— Я тоже, — кивнула Линка.

— Ничего? — не поверила я. — Ну Никита — это понятно, он явно не из нашей стаи. Но вы оба? Просто прозрачный шарик? Не звенит? Не переливается? Не пахнет фиалками?

— Нет, — глуповато улыбнулся Костя. — Не звенит, не переливается и не пахнет. И мне, по правде, глубоко на него наплевать. Наверно, я даже смог бы выбросить эту дрянь в окно. Легко!

«Погремушка» тихо зашипела и поднырнула под мои ладони. Я невольно прижала ее к себе покрепче.

— «Легко»! — передразнила Костю Линка. — А как ты по ночам бредил? Как я дверь в гостинице запирала и ключ прятала, чтобы ты не рванул домой — без вещей, без денег, без документов? Как ты на меня орал, чтобы я тебя выпустила? Ты реально был как наркоман в ломке.

— А потом однажды утром проснулся и понял, что все. Что мои первые мысли — о Линке, а не о «погремушке». И что «погремушка» мне больше не нужна. В тот же день мы пошли в загс и расписались. А еще через пару дней позвонила полицейская тетка и обрадовала, что я в розыске.

Когда Костя закончил, начала рассказывать я. Об исцелениях и попытке самоубийства, о том, что видела за гранью жизни, и о визите дьявола в больницу. О новом искушении — вплоть до эпизода с зеркалом. Никита внимательно смотрел на меня, я заметила, как он усмехнулся, когда я пропустила некоторые пикантные подробности.

— Травяная гора… — задумчиво сказала Линка. — А ведь я об этом то ли слышала, то ли читала. Давно. Теперь уже и не вспомню, что это было. Кажется, воспоминания вышедшего из комы. Ни ада, ни рая, только гора, поросшая травой. И никого. И ничего не происходит.

— По правде говоря, я не верю во все эти воспоминания, — покачал головой Никита.

— Что значит «не верю»? — возмутилась я. — Ты думаешь, я все это выдумала?

— Ну зачем же? Не в том смысле «не верю», что этого не было. Не верю, что это действительно загробная жизнь. Кома, клиническая смерть — это все-таки не настоящая смерть, как ни крути. И потом далеко не все, пережившие это, что-то видели. По-настоящему оттуда еще никто не возвращался. Ну, кроме Лазаря, конечно. Но он не в счет. И зомби тоже. Мне кажется, он просто морочил тебе голову. Ты понимаешь, о ком я.

— Беда в том, что я уверена в этом на девяносто девять процентов и еще много девяток после запятой. Но оставшаяся неуверенность все равно беспокоит. Не получается у меня окончательно сказать «не верю», плюнуть и забить. Он сам сказал, что на эту удочку меня и поймал. И не только меня.

— А еще — на готовность отдать за исполнение желания то, чего нормальные люди никогда не отдадут, — вздохнула Линка.

— И что же ты готова была отдать ему за красоту? — спросила я…

Ангелина. Скульптор тела

Я вошла в прихожую, поставила на пол сумку с макаронами и гречкой, стянула сапоги, на автопилоте сунула ноги в тапки. Повесить пальто на крючок, бросить шапку и шарф на тумбочку, потом следующий пункт обязательной программы — взгляд в зеркало и тяжелый вздох.

Корова и есть корова.

Хоть смотри в зеркало, хоть не смотри.

Еще пара лет — и я стану точной копией мамы, царствие ей небесное. Разве что масть другая, а так — один в один. И рожа кирпичом, и фигура параллелепипедом. Тумба на ножках. Нет, у мамы хоть ноги красивые были, а у меня — тощие и кривые. Правда, я пока еще не бреюсь, но скоро, наверно, буду — пинцет уже не справляется. Или не буду? Спешите видеть: чудо природы — бородатая женщина. Причем в мохеровых кальсонах. Ирка вчера: «Гелечка, а ты воск не пробовала? Есть и для ног, и специальный, для лица. Хочешь, могу заказать тебе, мне знакомая из Финляндии привозит». Да-да, воск из Финляндии. Еще фотоэпиляцию посоветуй. На зарплату библиотекарши. Тебе-то что, муж-бизнесмен, можешь и бесплатно на рабочем месте книжки читать, если дома скучно.

Я отнесла сумку на кухню, выгрузила продукты и пошла в комнату переодеваться. Хорошо хоть зеркало на внутренней дверце шкафа, а то еще полюбовалась бы на себя в неглиже — совсем тоска смертная.

Пятница. Первая пятница на неделе, последняя пятница на неделе — какая разница. На этой неделе выпали два выходных подряд, а не в разбивку. Суббота и воскресенье. Сидеть перед телевизором, читать и есть. Все. Можно пойти погулять. Но не хочется. Одной не хочется. В гости — не к кому, к себе пригласить — аналогично. Как не было друзей-подруг, так и нет. Всего двадцать восемь, а как будто все шестьдесят восемь. Не жизнь, а унылая каторга. Умирать буду — а вспомнить нечего.

Застегивая халат, я попыталась ну хоть что-нибудь яркое из памяти выудить. Детство? Ой, нет. Меня или дразнили, или не замечали. И в садике, и в первой школе, и во второй. Мама с бесконечными нотациями — ты должна-должна-должна. Папа от нее зря, что ли, сбежал, его тоже запилила, надо думать. Только и оставалось, что учиться, учиться и учиться. И книги читать. Училище? Да то же самое, что и в школе. Интересное дело, там девчонки были, если честно, и пострашнее меня. Но вели себя, как королевы. Так их все и воспринимали. А мне оставалось только в уголок забиться и ветошкой накрыться. Ну, закончила с красным дипломом, ну поступила в педагогический на автопилоте. Радость, да? Ну, мама рада была. Да и я тоже. Только лучше бы я туда не поступала. И с Рудиком бы не встретилась.

Сколько лет прошло, а передергивает каждый раз, как вспомню. Рудик… Рудольф — имя-то какое противное. И сам он был противный. Маленький, тощенький, с жиденькой козлиной бородкой. Нет, это я сейчас понимаю, что противный, а тогда он мне понравился. Ну, не то чтобы понравился — просто чем-то Костю Белкина напомнил. Тот тоже был невысокий, худощавый. Впрочем, наверно, ничего бы и не было, если б нас вдвоем не назначили тот капустник к окончанию первого курса готовить.

Как все произошло — обрывки какие-то в памяти. Вино — я же не пила тогда вообще. А мы сидели с ним вдвоем в маленькой комнатке за сценой, разговаривали. Он достал бутылку. Думала, только попробую — символически. Оказалось, вкусно. Выпила полстакана, потом еще. Потом он меня обнимал, говорил что-то, и мне даже приятно было. А потом… боль, мерзость, отвращение… Задержка, тест… Разговор после занятий в скверике у Казанского. Он мне в лицо смеялся, а что говорил — нет, вот это уж точно лучше не вспоминать.

Врач в женской консультации. Еще нестарый, лицо породистое, руки, как у пианиста. Он ими без конца мои бумажки перебирал. В голосе — цинизм и жалость, странный коктейль.

— Детка, мой совет — рожай.

— Не могу, — шепчу, умирая от стыда.

— Плюнь на все и рожай. Сделаешь аборт — второго шанса не будет. Прости за прямоту, тебе и так повезло. Ты явно не Афродита — это раз. У тебя вон усы пробиваются, как у гусара — это два. И анализы… мама, не горюй — это три. Чудо, что забеременела. А после аборта — на что угодно спорю, больше не получится.

Если б мама узнала — убила бы. А еще… Может, после такого прогноза я и решилась бы. Только вот все было по пьяному делу. Кто знает, кого бы я там родила.

А из института ушла. Не могла Рудика видеть. Перевелась в университет культуры на библиотечный. Училась. Закончила. Нашла работу. Ни подруг, ни парней. Да какие там парни. Даже если б на меня кто-то и обратил внимания — я бы от него шарахнулась, как от чумы.

Вот и выходит, что единственное светлое даже не пятно, а пятнышко в моей жизни — Костя Белкин. И плевать, что он меня только терпел. Спасибо ему уже и за это. С ума сойти. Единственное приятное воспоминание в жизни — об однокласснике, который просто стоически переносил мою робкую симпатию.

Повесив в шкаф свою библиотечную униформу — серую юбку-трапецию, мамину голубую блузку с воротом-бантом, маскирующим второй подбородок, и серый бесформенный кардиган, — я пошла на кухню готовить ужин. Задумалась ненадолго: пельмени или макароны с сосисками. Пока мама была жива, я еще старалась что-нибудь вкусное, необычное придумать. А сейчас — лишь бы сытно и побольше. Потому что скуку и хандру я банально зажирала. Чтобы потом встать на весы и еще пострадать на предмет лишнего веса. Да какая, собственно, разница? Что изменится, если я буду весить не девяносто килограмм, а, скажем, семьдесят? Только юбку новую придется покупать, а это при моих доходах не слишком приятно.

Мама умерла год назад от инсульта. Вот когда я тысячу раз вспомнила слова гинеколога. Потому что одиночество стало просто невыносимым. Так бы хоть ребенок был. Пусть даже больной, неполноценный. Пусть бы мне пришлось устроиться еще на три работы уборщицей какой-нибудь, чтобы его прокормить. И в то же время я понимала, что так лучше. Ребенка надо любить, а не спасаться им от тоски.

Я даже и не заметила, когда втянулась в это.

Журналы в библиотеке, телевизор дома. На улице, в транспорте я замечала только красивых женщин. Нет, у меня не появилось противоестественной тяги к своему полу. Я смотрела на них, отбирала у них лучшее — для себя. И мечтала.

Ночь. Я сплю в своей постели. Вдруг комната озаряется зеленым неземным светом. Я просыпаюсь и не могу пошевелиться. Странная фигура с огромной головой и вертикальными глазами стоит у изголовья. Слова, которые я не слышу, а вижу — как бегущую строку: «Ангелина, мы выбрали тебя как объект для изучения. Наблюдая за тобой, мы узнали о людях много важного. В награду мы исправим несовершенства твоего внешнего облика». Ослепительная вспышка, я теряю сознание и прихожу в себя только утром. Встаю с постели и вижу в зеркале ослепительную красотку…

Или так. Прямо на улице ко мне подходит интересный мужчина и говорит: «Девушка, простите мою прямоту, но вы не красавица. Не спешите обижаться. Я могу вам помочь. Я пластический хирург, разрабатываю новые операции, которые не делают еще нигде в мире. Они полностью могут изменить ваш облик. Но это опасно, потому что еще не проверено. Не хотите ли вы?..». И я соглашаюсь — что мне терять? Больница, операции — разумеется, все бесплатно, это ведь эксперимент. И вот снимают последние бинты. Хирург протягивает зеркало, а сам не сводит с меня влюбленных глаз…

В общем, вариантов было много, от теоретически возможных (например, с хирургом) до совсем бредовых (инопланетяне или добрый волшебник). Промечтав сам процесс преображения (варианты чередовались), я приступала к деталям. Вот тут-то и шли в дело подсмотренные в модных журналах, в телевизоре и в реальности черты красивых женщин, прически, макияж, одежда. Я лепила новую себя, как скульптор. Закончив и осмотрев придирчиво, принималась сочинять себе новую жизнь — яркую, интересную, полную любви, приключений и материального благосостояния — куда же без него, ведь бриллиант требует достойной оправы.

Так я могла мечтать часами, пока мечты плавно не перетекали в такие же приятные сны. Зато просыпалась я в самом скверном настроении, день ото дня все хуже. Из зеркала на меня смотрела вовсе не красавица, а все та же толстая Лина с короткой шеей и заплывшими глазами. Прокручивая в голове раз за разом мечту о чуде, я невольно поверила, что рано или поздно оно произойдет. Но ждать было просто невыносимо. А отказаться от этих фантазий я уже не могла, это было что-то сродни наркотику.

В финал все же вышли пельмени. Решающим аргументом стала необходимость мытья только одной кастрюли вместо двух при макаронно-сосисочном варианте. Навалив на тарелку изрядную горку, я полила пельмени сметаной, а сверху натерла сыр. Теперь можно и к телевизору.

Показывали унылый сериал, который раздражал меня сюжетом, как будто нарушал мою монополию на мечту. Мышка-дурнушка натиралась волшебным кремом и превращалась в красавицу. Фыркнув раздраженно, я переключила канал и попала на рекламу антицеллюлитного крема «Скульптор тела».

«Моделируйте ваше тело!» — призывала рекламная девушка, которой целлюлит не мог присниться даже в страшном сне.

— Идеи Михал Афанасьича живут и побеждают, — пробурчала я, умирая от зависти. — Дался вам всем этот крем волшебный. Вранье это все. Был бы настоящий — полжизни бы не пожалела!

— Ну зачем же так много? — с добрым смешком произнес мягкий, как бархат, баритон. — И полугода хватит.

Я дернулась, тарелка перевернулась, пельмени лягушками заскакали по столу, спрыгнули на пол.

Элегантно опираясь на буфетную полку, в углу кухни стоял невероятной красоты мужчина в черном костюме. Он был похож на киноактера. Точнее, на всех киноактеров сразу, потому что лицо его было каким-то зыбким, нечетким, черты постоянно менялись, как в пластилиновом мультфильме. Странно, но это нисколько его не портило, хотя немножко раздражало.

О чем это ты думаешь, курица, спохватилась я. В твоей квартире неизвестно откуда появляется посторонний мужик, а ты пытаешь понять, на какого артиста он похож, и раздражаешься, что не получается.

— Ангелина, вы же ждали чуда, — незнакомец подошел поближе, я судорожно вжалась в спинку кухонного диванчика. — Вот чудо и свершилось. Вернее, свершится, если мы с вами договоримся.

— Кто вы такой и откуда взялись? — проблеяла я.

— Тяжело с вами, цивилизованными. Раньше люди сразу смекали, кто я и откуда. А теперь у вас только два варианта: глюк или инопланетяне. Так вот, Ангелина, я ни то ни другое.

— А-а-а-а?..

— Не устаю радоваться Твоей неудаче, Создатель, — усмехнулся незнакомец. — Они на редкость… эээ… недогадливы. Я то, что вы называете нечистой силой, дорогая.

— А-а-а-а… — все так же тупо протянула я.

— Бэээ, — передразнил меня он. — Ближе к телу. Вы действительно готовы отдать часть жизни за возможность кардинально измениться?

— Бред какой-то, — прошептала я.

— Ну бред так бред. Я пошел. Не пожалеете? А то будет как в анекдоте про дурачка, который всю жизнь просил у Бога главный выигрыш в лотерею, но не догадался купить лотерейный билет.

— Подождите! — я вскочила из-за стола, поскользнулась на пельменине, попыталась удержаться, вцепившись в его рукав, но рука окунулась в пустоту, и я позорно растянулась на полу.

— Осторожнее, — он протянул мне руку, которая вдруг обрела телесность и крепость. — Сядьте и успокойтесь. Это не бред, Ангелина, это реальность.

Я заметила, что мое имя он каждый раз произносит с какой-то тенью то ли усмешки, то ли отвращения. Странным образом это помогло мне поверить.

— Значит, вам нужна моя душа?

Дьявол скривился, как будто откусил пол-лимона:

— Да на кой ляд мне ваша душа, дорогая? Как я устал от идиотов, которые сами набиваются, пытаясь выпросить что-то в обмен на душу. Для тех, кто на бронепоезде, повторяю: ваша душа вам не принадлежит, следовательно, сделка ничтожна.

— Но как же тогда?..

— А вот так же. Вы можете сделать все, от вас зависящее, чтобы предоставить свою душу в мое безраздельное пользование, но получу я ее только после вашей смерти… возможно. Вот представьте, ваш дедушка подарил вашей маме, допустим, квартиру. Но сам продолжает в ней жить, к тому же прописан он там. А ваша мама завещала квартиру вам. И вот вы при живых маме и дедушке захотели квартиру продать, поменять или превратить в маленький свечной заводик. Сможете вы это сделать? Нет. Во-первых, завещание вступит в силу только после маминой смерти. А во-вторых, хотя формально ваша мама и хозяйка квартиры, но де факто ее хозяин по-прежнему дедушка. И если вы захотите его оттуда выселить, попотеть придется изрядно. Он ведь у вас крепкий старичок, юридически подкованный. Впрочем, мама может с ним справиться и выставить на улицу — она такая, слона на скаку остановит и хобот ему оторвет.

— Тогда я ничего не понимаю.

— А что тут понимать? Я совсем не меценат, не филантроп, напротив. Я просто даю вам возможность выселить дедушку из квартиры еще до маминой смерти. Потому что если мама умрет раньше, вам с ним точно не справиться, он так там и останется.

— А вот теперь я поняла. — Меня была крупная дрожь, но почему-то было совсем не страшно. — Мама, дедушка, квартира… Вы даете мне, допустим, красоту, полагая, что ваш подарок сделает мою жизнь такой, что в ней не останется места для Бога, так? И тогда после смерти я стану вашей?

— Умная девочка, садись, пять. Я не полагаю, я знаю. И люди знают, но их это не останавливает. Каждый думает, что уж он-то особенный, не такой, как все. Что мои дары он непременно употребит на благо всей вселенной и никак не во вред себе.

— И вы так легко мне об этом говорите? Не думаете, что я могу отказаться? — удивилась я. А еще удивлялась тому, что общаюсь с нечистой силой на вы. Но почему-то не самому факту общения.

— Cara[4] Ангелина, неужели вы думаете, что я прихожу с предложениями к каждому, кто о чем-то мечтает? Отнюдь. Только к тем, для кого слово «хочу» намного весомее здравого смысла. Только такие люди готовы пожертвовать ради удовлетворения своих прихотей чем-то очень важным.

— А зачем вам полгода моей жизни? — я еще барахталась, но уже тонула, хотя и убеждала себя — как все те другие, — что я смогу, я не позволю «маме», то есть самой себе, выгнать «дедушку» из «квартиры».

— Как зачем? — ласково засмеялся дьявол. — Чтобы сделать вожделенный крем. Эдакий «Скульптор тела». Открою маленькую тайну. Некоторые крема от морщин, целлюлита и прочей дамской глупости, очень дорогие — это просто попытка воспроизвести химическим путем то, что я даю таким, как вы, Ангелина. Они действительно могут что-то подтянуть, подправить, но не более. Потому что в них нет главного — энергии жизни. Судите сами, чтобы привести ваши, мягко говоря, непривлекательные тело и лицо в соответствие с вашим именем, нужно очень, очень много энергии. А в чем еще может быть столько энергии, как в жизни? Полгода вашей жизни — это поступки, мысли, чувства. Плюс простая физиологическая энергетика. Механическая, кинетическая, электрическая.

Вот тут наконец мне стало страшно, и он это почувствовал.

— Не бойтесь, Ангелина. Полгода жизни… Вы же не знаете, когда умрете. И я не знаю. Может, через шестьдесят лет. А может, завтра. Хотя нет, точно не завтра. Я бы почувствовал, что вы не мой клиент. Так вот, вы же не рвете волосы, не бьетесь в истерике: «Ай-яй-яй, может быть, я вот-вот умру». Вы — не только вы, cara, все люди — живете так, как будто не умрете никогда. Даже те, кому врачи вынесли приговор, надеются, что это ошибка, что они протянут побольше, чем обещанные пара месяцев. Даже приговоренные к смертной казни до последнего надеются, что их помилуют. Так что в плане ожидания смертного часа для вас не изменится ничего. Какая вам разница, на метр дальше или ближе дерево, если в темноте вы его все равно не видите. Врежетесь лбом — тогда и узнаете, где оно было.

Дьявол взмахнул рукой, как фокусник, и на его ладони появилась голубая баночка, ничем не отличающаяся от тысяч других баночек, продающихся в магазинах косметики и парфюмерии.

— Итак, cara Ангелина, это ваша будущая красота и ваши полгода жизни. Нет, лучше поставим в другой последовательности. Это ваши полгода жизни — и ваше новое тело. И вся оставшаяся жизнь в этом новом теле. Еще можно все вернуть — пока вы не взяли крем в руки.

Может, я и правда проживу еще шестьдесят лет. Шестьдесят лет уродливой коровой. Прекрасные мечты по ночам, насмешка зеркал днем. Тоска и одиночество. На полгода больше или меньше — какая разница.

Я протянула руку и взяла баночку. Она была прохладной, пальцы покалывало тоненькими иголочками, как будто я держала их над стаканом холодной газировки, только что налитой из бутылки. Крышка легко отвернулась. Крем был нежный-нежный, бледно-голубой с темно-синими искорками, он пах какими-то белыми цветами — то ли нарциссами, то ли ночной фиалкой.

— Осторожно, — дьявол остановил меня, когда я хотела дотронуться до поверхности пальцем. — Не торопитесь. Во-первых, дождитесь полуночи.

— Полуночи? — удивилась я. — А, ну да, конечно. Колдовство ведь.

— Хватит молоть чепуху, — скривился дьявол. — Колдовство! Метаболизм! У вас не все пельмени ускакали, часть вы успели употребить по назначению. Так что дайте им время благополучно уйти из желудка. Во-вторых, надо будет полностью раздеться и полностью намазать все тело. Лицо и волосы тоже. Чтобы ни одного не намазанного сантиметра не осталось.

— А хватит? — засомневалась я.

— Тут на двух таких, как вы, хватит. Но не экономьте, мажьте все, до последней капельки. Вам все равно больше не понадобится, а на других не подействует — ведь это же ваша жизнь. А потом, cara, встанете у зеркала и начнете мысленно лепить себя новую. Не упускайте ни одной детали. Нужно управиться за полчаса, пока тело будет мягкое, как нагретый воск. Потом исправить что-то будет уже нельзя. Ну, вы это уже проделывали в мечтах сотни раз, справитесь.

— А если оставить немного крема — ну, для корректировки? На всякий случай?

— Нет, я же сказал, все сразу. Второго шанса не будет. Всего хорошего, cara Ангелина. До встречи.

Он исчез, как будто и не было. Только открытая баночка в руках, пельмени на полу и лопнувший по шву халат. Я закрыла крем и поставила на стол. Собрала пельмени, выбросила в мусорное ведро, тщательно вытерла мокрой тряпкой пол.

Следующие несколько часов прошли как в лихорадке. Я то ходила по квартире, то усаживалась перед телевизором, но вскакивала уже через несколько минут. Стрелки будильника, казалось, не двигались вовсе. Несколько раз на меня накатывала волна страха и сожаления, но «хочу» тут же убеждало, что страх этот напрасный. «Ха-ра-шо, все будет харашо», — пела я голосом Верки Сердючки и показывала язык своему отражению. Я искала его везде — в прихожей, в ванной, на внутренней дверце платяного шкафа и даже на выпуклом боку электрочайника. Может быть, прощалась с ним — ненавистным, но все же родным, привычным, бывшим со мной почти три десятилетия. Мысли о том, какой будет моя новая жизнь, я старательно гнала прочь. Она начнется уже завтра. Вот завтра и подумаем в этом направлении.

Наконец настал час Ч. И правда — «час Ч». «Час черта». Если и были сомнения, то я их успешно задавила. Впрочем, какая разница. Ведь полгода моей жизни все равно находились в этой банке. И даже если б я вдруг отказалась от идеи стать дивно красивой, никто бы мне их обратно не вернул.

Я включила в комнате свет, открыла дверцу платяного шкафа, разделась и встала перед зеркалом, в последний раз разглядывая свое безобразие. Дряблые щеки, двумя валиками стекающие на короткую толстую шею и сливающиеся со вторым подбородком. Темная поросль на верхней губе, грубые темные волоски на подбородке. Утонувшие в мешках глаза-щелочки — даже цвет не разглядеть. Брежневские брови-щетки. Нос, похожий на утиный клюв. Прыщи на лбу, которые так и не подумали пройти вместе с подростковым возрастом…

Проинспектировав лицо, я опустила глаза ниже и поморщилась. Мама еще в школе цитировала мне Чехова: «Нет того урода, который не нашел бы себе пары». Честное слово, она не хотела меня обидеть, наоборот — подбодрить и внушить уверенность, что даже на мою сомнительную красоту найдется восторженный поклонник. Однако ключевым для меня стало слово «урод». Нет, я вполне допускала, что где-нибудь на другом конце света, на Огненной земле или в Гонолулу, живет человек, который при виде меня впал бы в экстаз. Но вряд ли он когда-нибудь додумается приехать в Петербург, чтобы раздеть Ангелину Коврову и начать восторгаться. Тут, конечно, была логическая нестыковка, ведь захотел же меня когда-то Рудик, иначе вряд ли бы у него что-то получилось. Но единственный свой сексуальный опыт, приобретенный под алкогольным наркозом, я постаралась как можно дальше запрятать на задворки памяти. В самый дальний чулан, закрытый на много-много замков.

Неловко пошевелившись, я услышала звук, похожий на тот, который издает сырая свиная котлета, брошенная на разделочную доску. Это шлепнулись одна о другую мои ляжки — тяжелые, рыхлые, бугристые, в сосудистых звездочках и красно-лиловых полосках растяжек, похожих на следы от бельевой резинки. Ниже жир неожиданно сходил почти на нет, бесстыдно обнажив кривоватые волосатые мослы, словно решил осчастливить собою только верхние две трети моего организма. Наверно, чтобы было теплее…

В детстве у меня была книжка с бабой-ягой на обложке. Наверняка сказки. Я давно уже забыла, о чем там говорилось, а вот картинку помнила. У бабы-яги был длинный нос, похожий на баклажан, который сливался с острым подбородком в некое подобие полумесяца. Каждый раз, когда я смотрела в зеркало на свой торс, изящный профиль бабы-яги всплывал у меня перед глазами. Примерно так же норовили соединиться мои обвисшие, с противными пупырышками вокруг сосков груди-баклажаны и живот, наводящий на мысль о двухлетней беременности слонихи. Где заканчивалось одно и начиналось другое, определить было сложно. Во всяком случае, в одетом виде. А вот чего у меня точно не было — так это талии. Я вполне могла двигать свою несчастную юбку от подмышек до того места, где предполагаются тазовые кости — и везде она сидела одинаково плотно. Для полного комплекта — трясущаяся, как желе, задница, жирные, покатые плечи и руки раскормленного младенца, в ямочках и перевязочках.

— Гуд-бай, Жирная Жопа, — сказала я, стаскивая резинку-махрушку с жидкого хвостика волос.

Открыв баночку, я села на кровать и намазала ступни. Сначала по ним побежали мурашки, потом стало горячо, но приятно горячо. Чтобы дать крему впитаться, я сидя покрыла кремом волосы, лицо и шею. Попало в глаза, начало щипать, пришлось крепко зажмуриться, чтобы не дать слезам смыть его. Теперь будильник тикал как-то особенно быстро, а ведь мне надо было не только намазаться, но и вылепить себя. Руки, грудь, живот, ноги. Спину оставила напоследок — это было труднее. Дьявол сказал, что не должно остаться ни одного не намазанного сантиметра, а мне никак было не обхватить себя так, чтобы сделать это.

Наконец все мое тело горело, кожу щипало и покалывало. Я чувствовала себя какой-то теплой мягкой субстанцией, которая чудом удерживает заданную форму. Казалось, еще чуть-чуть — и она растечется по паркету липкой лужей.

Точно так же, как это было в моих мечтах и снах, я встала перед зеркалом, мысленно провела руками по волосам, представляя, что они становятся длинными, густыми, вьющимися. Цвета спелого каштана, выбравшегося из своей колючей шкурки и освещенного ярким солнцем. И вдруг в зеркале отразились две руки, прикасающиеся к голове. Это были не мои руки, они тянулись ко мне из струящихся потоков воды за моей спиной. Зеркальная Лина стояла не на фоне облезлых обоев и репродукции левитановской «Золотой осени», а на камнях перед водопадом. Мне показалось, что я чувствую запах свежести и мокрой травы, на разгоряченной коже — холодные брызги воды, слышу плеск и пение птиц.

Повинуясь моим мыслям и прикосновениям волшебных рук, волосы стали такими, какими я их себе представила. Не поверив отражению, я скосила глаза, рассматривая длинную прядь — она действительно была вьющейся, потрясающего темно-рыжего цвета.

Больше всего я боялась не успеть. Мне было жарко, к горлу подкатывала противная дурнота, голова кружилась. Руки в зеркале, красивые, с длинными изящными пальцами, подчинялись моим мысленным приказам, как курсор на экране монитора — движениям мыши. Я — настоящая — чувствовала прикосновения сильных пальцев, похожие на энергичный массаж. По телу разбегались волны достаточно сильной, но странно приятной боли. Мое тело и лицо принимали очертания, о которых я так сильно мечтала, которые я столько раз представляла себе в мельчайших подробностях.

У меня даже осталось в запасе несколько минут, чтобы сделать последние штрихи — приподнять грудь еще на пару миллиметров, сделать более плавной линию бедер, подправить линию скул. А потом руки нырнули обратно в струи водопада, отражение в зеркале потускнело, пошло мелкой рябью. Сквозь воду все отчетливее проступала «Золотая осень» и пятно на обоях. Наконец водопад исчез. Убогость отразившейся в зеркале обстановки только подчеркивала мою совершенно нереальную красоту.

Ощущение тепла пропало, теперь меня бил сильнейший озноб. Показалось, что тело, только что такое мягкое, податливое, превратилось в камень. Я не могла пошевелиться, не могла вдохнуть воздух. В глазах потемнело, пол стремительно вздыбился и ударил меня по лбу…

Примечания

1

Femme fatale — роковая женщина (фр.)

2

Если прочитать написанное письменными буквами слово «чепуха» так, как будто буквы латинские, получится «renyxa» — «реникса». См. А.П.Чехов. «Три сестры».

3

«Der Hölle Rache kocht in meinem Herzen» — «В груди моей пылает жажда мести» (нем.).

4

Cara — милая, дорогая (лат.).

Content

Татьяна Рябинина
Чертова погремушка

Примечания