Татьяна Ефремова

Смертельная верность

Глава 1

Человек в нелепом красно-синем костюме неторопливо бежал по жухлой осенней траве. Бежать было тяжело — костюм, конечно, здорово защищал, но при этом плохо гнулся, сковывал движения, да и весил, судя по всему, немало. Удивительно, как человек вообще ухитрялся бегать в подобной одежде.

— Пуск!

С противоположного конца огороженной хлипкими ленточками площадки сорвалась черно-рыжая молния и устремилась вдогонку.

В несколько прыжков огромная овчарка настигла убегающего и, прыгнув, повисла на плече рядом с горлом.

Раздались аплодисменты.

Человек крутился на месте, пытаясь сбросить зверя, стряхнуть, оторваться. Только руками он себе совсем не помогал, если не считать методичных ударов гибкой резиновой палкой.

— Ай, молодец! — раздалось сбоку. Вот только непонятно, кто удостоился похвалы — собака, висевшая почти на шее или человек, не прекращающий попыток освободиться.

Я украдкой посмотрела по сторонам. Зрители не скрывали восторга от происходящего.

— Прекратить! — раздалась усиленная мегафоном команда.

Красно-синий вдруг замер на месте. Коренастый парень, стоящий на другом конце площадки, крикнул коротко:

— Ша!

В ту же секунду черно-рыжий зверь легко отпустил добычу и, подбежав к коренастому, замер у левой ноги.

Зрители снова захлопали и загудели одобрительно.

— Краса-а-а-авец! — протянула стоявшая рядом со мной тетка в ярко-красной куртке. — У-у-умница!

Я оглянулась на Ларку, надеясь, что она испытывает те же смятенные чувства, что и я. Где там! Лара, похоже, поддалась общему восторгу. По крайней мере, никакого недоумения на ее лице я не заметила. Радуется, в ладоши хлопает. Мама дорогая, куда я попала?

Попала я сюда как раз благодаря Ларке. Эта особа мало того, что сама постоянно вляпывается в истории, так еще и виртуозно втягивает в них окружающих.

Надо сказать, Лариса Веденева не похожа ни на кого из моих многочисленных знакомых. Она вообще мало на кого похожа. В первую очередь своим незамутненным восприятием окружающей действительности. Про таких в народе говорят: «жизнь ничему не учит». Каждый день Лариска будто приходит в наш мир заново. Смотрит на него чистыми глазами, всему радуется и удивляется. И совершенно ничего не боится. С одной стороны это хорошо — жить в постоянном страхе значит лишать себя половины жизни. Но лишенная страха Лариска не соблюдает элементарных правил личной безопасности. Открывает дверь всем подряд, даже в глазок не посмотрев, бродит поздно вечером по неосвещенным пустырям, если через них дорога короче, бросает кошелек и мобильник на видном месте. Никакие уговоры и запугивания на нее не действуют. Я даже, отчаявшись хоть как-то повлиять на эту святую душу сама, попросила однажды своего приятеля, Димыча Захарова, работающего опером в городском убойном отделе, порассказать каких-нибудь «страшилок» из милицейской практики. Может, хоть это заставит ее задуматься.

Димыч отнесся к делу ответственно, живописал все с леденящими кровь подробностями. Даже не поленился несколько фотографий принести из последнего дела. Лариска слушала, затаив дыхание, ахала и охала, испуганно прижимала руки к груди. А над фотографиями несчастной девчонки, изнасилованной и зверски убитой два месяца назад на окраине дачного поселка, даже заплакала. И призналась потом, что фотографии эти ей несколько дней снились.

Но по темным переулкам ходить не перестала.

Правда, надо признать, что расплачиваться за свое легкомыслие Ларке приходится не так часто. Видно, ангел-хранитель ей попался ответственный. Обычно ее необдуманные действия неприятных последствий не имеют.

Но в тот раз все было иначе.

Лариска бежала через пустырь, ежась от холода. Выходила она из дома днем, когда солнце припекало совсем по-летнему, на небе не было ни одного облачка, и прогнозам синоптиков, обещавших кратковременные дожди и похолодание, верилось слабо. На всякий случай она прихватила с собой легкую курточку, досадуя, что придется теперь весь день таскать ее в руках.

К вечеру, действительно, резко похолодало, побрызгало холодным осенним дождиком, и Лара, замерзшая как цуцик в короткой юбке и легкой кофточке, радовалась, что хоть в куртку может закутаться частично.

Стемнело, по ее представлениям, рано. Часов в восемь вечера еще можно было что-то разглядеть, а к девяти, когда она вышла на своей остановке, было совсем темно. Все-таки, конец сентября — это вам не лето с его короткими, словно ненастоящими, ночами.

Чтобы поскорее оказаться дома, в теплом кухонном уюте, Ларка припустила почти бегом через заброшенный сквер, доходящий до самого ее двора, но не освещенный ни одним фонарем. Только лампочка над дверью в продуктовый павильон слегка высвечивала пятачок перед входом.

Из-за шороха листьев под ногами да своего сбивчивого дыхания она не сразу услышала шаги за спиной. А когда услышала, решила, что ей показалось. Мало ли, что ночью в лесу почудится. Лара прибавила шагу, но в тот же самый момент ее резко дернули за ремень висящей на плече сумочки, так что с трудом получилось устоять на ногах. Вцепившись в ремень обеими руками, она повернулась, пытаясь разглядеть причину, и прямо за спиной увидела, похолодев, темный мужской силуэт, от которого невыносимо воняло дешевым табаком.

Сама Лариска была заядлой курильщицей, но граждан, курящих плохие дешевые сигареты не переносила в буквальном смысле на дух.

— Дай сюда, — сказал мужик и еще разок дернул сумку. Ларка крепче сжала пальцы и замотала головой. — Ты че, не поняла?

Мужик дергал сумку с одной стороны, Ларка не отпускала с другой.

— Пусти, сука! — прошипел потерявший терпение грабитель и ударил ее в левый висок. В голове зазвенело, и моментально брызнули слезы.

— Эй! Ты что творишь? — раздался сбоку от них женский голос. — А ну отпусти ее!

Грабитель ударил Лариску еще разок и, не давая ей опомниться, сдернул с плеча сумку и бросился бежать сквозь деревья.

— Стой! — крикнула невидимая женщина. — Стой по-хорошему!

— Сумка, — всхлипнула опомнившаяся Ларка, не особенно надеясь, что ее кто-то услышит, а главное, сможет хоть чем-то помочь.

Но ее услышали. Тот же голос крикнул коротко и непонятно, и в поле зрения вдруг появилась собака. Мелькнула она всего на секунду, Ларка даже испугаться толком не успела. А в следующий момент раздался дикий вопль убегающего грабителя.

Оцепенев от страха, смотрела она на катающегося по земле, истошно вопящего мужика, и молча треплющую его овчарку.

— Сумку бросай, придурок, — прокричала, пробегая в ту же сторону невысокая полненькая женщина. — Бросай, хуже будет!

Продолжая орать, мужик выпустил из рук сумку и даже попытался оттолкнуть ее подальше от себя.

— Аус! — крикнула загадочная тетка, и пес выпустил из пасти изрядно уже порванный рукав.

Мужик перевернулся на пузо и резво уполз в ближайшие кусты. Там, судя по звукам, он вскочил на ноги и, не разбирая дороги, стал ломиться подальше от этого места.

Все произошло в считанные секунды, Ларка даже в себя толком не пришла, а неожиданная спасительница уже протягивала ей сумку. Рядом сидел, вывалив язык, здоровенный пес.

— Спасибо! — с чувством поблагодарила Лариска и покосилась на зверя. Тот не выказывал никакого интереса, вертел башкой по сторонам и громко дышал.

— Не за что, — отозвалась хозяйка. — Ты чего по темным местам бродишь? А если бы нас рядом не оказалось?

— Вы ведь тоже бродите, — пожала плечами Ларка.

— Так я с собакой. Мне чего бояться? Его, кстати, Гектором зовут. А меня Светланой. А ты?

— Лариса. А почему вы его отпустили? Его надо было в милицию сдать.

— Милиции нам только не хватало. От них потом не отвяжешься.

— Почему? Вы же преступника задержали.

— Ага, задержали. А как? Он заяву напишет, что я его, бедненького, собакой травила, и виноватыми окажемся мы с Гектором. Нет уж! Пусть милиция сама его ловит.

Ларка потрясенно пыталась понять только что сказанное.

— Как же так? Он меня чуть не ограбил, а виноваты вы? Несправедливо.

— А в жизни вообще справедливости мало, — махнула рукой Светлана. — Формально я не имела права собаку пускать на задержание. Так что, если этот хмырь додумается пожаловаться, штрафа нам не избежать. Плюс компенсация вреда и морального ущерба. Окажется, что куртка его бешеных денег стоит, вот увидишь. Мы через это уже проходили. Ты, кстати, дай мне свои координаты — если что, я тебя свидетелем назову. Ну, чтобы не вышло, что я просто так людей собаками травлю на улице.

Обменялись телефонами и адресами. Оказалось, что живут Светлана и Гектор в соседнем доме. Они проводили дрожащую от холода и остаточного страха Лариску домой. Помощь ее как свидетеля не понадобилась, но знакомство на этом не закончилось. Очень уж запал в Ларкину душу умница-Гектор.

— Вот он, мой спаситель! — торжественно представила она его сегодня нам с сыном. Спаситель вывалил набок длинный розовый язык и смотрел мимо нас. По его скучающему виду можно было догадаться, что таких вот спасенных дурочек, вроде нашей Ларки, у него — как у аса-истребителя сбитых самолетов. Впору звездочки на фюзеляже рисовать.

Сынуля мой шестилетний моментально впал в экстаз и полез с Гектором обниматься, предварительно глянув вопросительно на Светлану. Хорошо хоть догадался спросить разрешения, а то хлопнулась бы я при всем честном народе в обморок при виде этих жарких объятий. Но Светлана разрешила, и я немного успокоилась, рассудив, что злобного пса она бы гладить не позволила. Ребенок от такого развития событий окончательно воспрял духом и пошел «в народ» — отправился вдоль шеренги зрителей, останавливаясь возле каждой собаки и завязывая приятные знакомства.

Собак было много. Очень много. И все, на мой взгляд, страшные и опасные. В основном, овчарки и ротвейлеры. Оставалось только поверить Светлане, заверившей нас, что собаки не опасны, главное, спрашивать разрешения и гладить только тех, чьи хозяева не возражают.

— Понимаешь, не все собаки любят детей, — объяснила она, сразу перейдя на ты. — Тебе кажется, что собака мирная и спокойная, а ее, может, в детстве ребенок обижал. Хозяева знают, как собака на кого реагирует, поэтому могут и не разрешить гладить. Это не из вредности, а для вашей же безопасности. А вообще, не бойся, здесь все псы дрессированные — другие в «Русском ринге» не участвуют. Ничего твоему пацану не грозит.

Соревнования тем временем продолжались. После вызвавшего всеобщий восторг овчара выступили еще двое ротвейлеров, приближалась очередь Светланы и Гектора.

— Только бы успеть, пока Юра не выйдет, — начала вдруг волноваться Света.

— А Юра — это кто?

— Это фигурант. Он только что с Райсом своим выступал. А сейчас оденется и на площадку выйдет, на замену. Не хотелось бы «под него» попасть, если честно.

Судья выкрикнул в мегафон фамилию следующего участника, и Светлана убежала на старт.

После этого я смогла убедиться, что кусается Гектор в самом деле отменно. Молниеносная атака, прыжок — и вот уже огромный пес висит, как приклеенный на плече у фигуранта.

Надо сказать, наша «группа поддержки» выгодно отличалась от остальных зрителей.

— Гектор, любовь моя! — орала восторженная Лариска, ничуть не заботясь, какое впечатление ее вопли производят на окружающих. Сынуля, радуясь, что его никто не одергивает, верещал в голос, подбадривая «нашу собачку». А мне оставалось только смириться и принимать посильное участие — аплодисментами. Все-таки, орать: «Любовь моя!» в адрес лохматого зверя я не готова.

Светлана вернулась очень довольная, прямо светилась вся.

— Не Райс, конечно, но тоже кое-что можем, — сказала она в ответ на наши похвалы.

— А Райс — это кто?

— Ну как же! В начале выступал. Яркий такой немец. Юркин пес. Мне повезло, что Юрик еще не на площадке, а то, боюсь, постарался бы он подгадить конкурентам.

— Как это?

Света обреченно махнула рукой.

— Фигурант, если сильно захочет, любую собаку может «сломать». И ничего никому не докажешь. Все согласно правилам. А Юрка на этот счет товарищ гниловатый. Всего можно ждать. Райсу и так конкурентов нет, но он все равно может подгадить, из вредности.

Батюшки, и тут интриги. А я думала, собачники — святые люди. Животных любят и душой рядом с ними отдыхают. А у них все не просто, оказывается.

Надо отдать должное Светлане, она очень терпеливо и подробно объясняла, что происходит на площадке, так что через некоторое время я уже могла и сама увидеть, какая собака работает «формально», а какая от души. Кто хватает «полной пастью», а кто только обозначает хватку. Оказывается, у каждой собаки своя тактика. А я думала, кусаются все одинаково.

— Что ты! — рассмеялась Света. — Они все разные. Разный темперамент, разная физическая подготовка. Это же спорт. Самый настоящий. Спортивное единоборство, только противник у собаки — человек. Сейчас следующий этап будет — «двойка» — там еще интереснее.

— Двоих кусать будут? — встрял мой невоспитанный ребенок.

— Точно! Собака сначала за одним погонится по команде, а в это время на хозяина второй нападет. А собака будет хозяина защищать.

Сын слушал, раскрыв рот, да и мы с Ларкой увлеклись не на шутку.

Тем временем на поляне разворачивались поистине трагические события. Собака, как и предсказывала Света, погналась за первым «злодеем», и почти уже догнала, почти вцепилась в толстый рукав. Но убегающий вдруг повернулся лицом к преследователю и направил на пса невесть откуда взявшийся пистолет. Раздался выстрел, второй — мы вздрогнули от неожиданности.

— Он хотел собаку убить? — прошептал ошеломленный ребенок.

— Нет, это стартовый пистолет, из него не убьешь. Он просто проверяет, испугается собака пистолета или нет.

Пес пистолета совсем не испугался, ринулся в атаку как ни в чем ни бывало. Когда он уже висел, рыча, на плече «вооруженного бандита», из-за щита с рекламой соревнований, стоящего тут же неподалеку на поляне, вдруг появился второй, одетый в такой же толстый защитный костюм, только зеленого цвета. «Зеленый» побежал в противоположную сторону — к хозяйке, топтавшейся на очерченном белым стартовом квадрате.

— А-а-а-а-а! Ко мне-е-е-е-е-е! — истошно завопила хозяйка.

Мы с Ларкой снова вздрогнули. Да уж, натурально у них тут все: и выстрелы, и крики. Мне вдруг подумалось, что если бы я не была заранее подготовлена Светланой к происходящему, то и поверила бы, пожалуй. Вот иду я, скажем, от автобусной остановки в лесочек прогуляться, и вдруг из-за деревьев слышу выстрелы и крики. Что тут можно подумать? Грабят кого-то или даже, судя по выстрелам, убивают.

Они бы хоть объявление повесили на остановке, чтобы несведущие граждане в милицию не звонили почем зря. Вот смешно будет, если кто-нибудь ментов вызовет, и они приедут на «разборки со стрельбой». ОМОН какой-нибудь. Уложат всех лицом вниз вместе с собаками. Доказывай потом, что это просто такие соревнования. Чистый спорт, никакого криминала.

Тетка завывала все громче, с переходом на банальный бабий визг. «Зеленый» подбежал к ней и замахнулся резиновой палкой. В ту же секунду на руке у него повис подоспевший пес. Тетка моментально перестала изображать жертву и завопила с азартом:

— Так его! Взять! Хорошо, Арчи!

Арчи рвал «злодея» самозабвенно, даже отпустил не сразу. Хозяйке пришлось оттаскивать его за ошейник.

— Это плохо, — охладила наши восторги Светлана. — Собака должна по команде сниматься, без механического воздействия. За «механику» штрафные баллы начисляются. Собака не только кусаться должна хорошо, но и быть управляемой в любой ситуации.

После Арчи выступили еще пять или шесть собак. Потом объявили пятиминутный перерыв и на площадку вышли два других фигуранта, сменив предыдущих. Света внимательно следила за их перемещениями и в конце концов вздохнула облегченно:

— Юрка во «вторые» пошел. Это нам очень на руку. Пусть лучше в засаде сидит, чем собак приличных калечит.

Ненавистный Юра, ставший из-за дрессировочного костюма еще коренастее, в самом деле ушел «в засаду» — спрятался за щит и даже присел там на корточки, оперевшись затылком на крашенные доски.

— А почему один дяденька в каске, а второй нет? — напомнил о себе притихший было сын.

— Это не каска, это шлем защитный.

— А почему второй без шлема?

— Выделывается, — коротко объяснила Светлана.

Это было, пожалуй, самое точное определение всех последующих действий Юры. Все, что он делал — сидел ли в засаде, расслаблено откинувшись на щит, выбегал лениво или имитировал нападение на участника-хозяина — все это он делал напоказ, демонстрируя публике себя, любимого, и свое пренебрежительное отношение к возможным трудностям. Складывалось впечатление, что пришел он сюда, на соревнования по «Русскому рингу» после долгих уговоров и слезных просьб, безо всякого интереса для себя, опытного и мудрого кинолога.

Света эти мои впечатления полностью разделяла. Она потихоньку начинала нервничать — им с Гектором предстояло скоро отрабатывать «двойку» с участием вальяжного Юры.

На старт вызвали худенького паренька с огромным ротвейлером. Следующими должны пойти наши.

Судья в мегафон поинтересовался, готовы ли фигуранты и участники, и скомандовал:

— Начали!

Крупный ротвейлер неожиданно быстро для такой-то туши догнал убегающего человека, и, проигнорировав выстрелы, вцепился в рукав.

Собака трепала фигуранта уже достаточно долго, но Юра не торопился «нападать» на тщедушного хозяина. Так и сидел, привалившись спиной к щиту, свесив голову на грудь.

— Совсем обнаглел, — прошипела Света. — Собака первого отработала, сколько можно тянуть-то? Это он нарочно, паразит!

Судья тоже заинтересовался необычным поведением фигуранта.

— Второй пошел! — рявкнул он. — Уснул что ли? Юра!

Тот никак не отреагировал, даже не пошевелился.

— Прекратить!

Первый фигурант замер на месте, паренек отозвал ротвейлера.

Света всплеснула руками.

— Нет, ну вы поглядите, что этот гад делает! Собака перегорела, сейчас даже если повторный пуск разрешат, так хорошо он уже не выступит. А ведь реальный претендент на призовое место. Ну Юрик, ну скотина!

Среди болельщиков согласных с такой версией событий было большинство. Раздавались возмущенные крики и ропот.

К Юре, не реагирующему на недовольные зрительские вопли и крики судьи, направились два боковых арбитра. Подойдя вплотную к строптивому фигуранту, один из них — высокий жилистый дядька — схватил его за плечо и довольно резко встряхнул.

Юра мотнулся за дядькиной рукой и вдруг медленно, словно опять делая одолжение собравшимся, повалился на бок.

Второй судья, шустрая невысокая тетечка, наклонилась к нему и вдруг отпрянула, зажав рукой рот. Дядька растерянно озирался по сторонам.

Почуяв неладное, вокруг них стали собираться зрители.

Мы со Светой одновременно крикнули: «Сидеть!» — она Гектору, а я сыну — и тоже бросились в густеющую на глазах толпу.

Юра лежал на боку, скрючившись, и издалека походил на сваленную как попало кучу телогреек. Он терялся в недрах стоящего колом дрескостюма, видна была только голова, на которой не было защитного шлема.

Он прижимался левой щекой к свалявшейся траве и смотрел неподвижным взглядом на ворох желтых листьев прямо перед своим носом. На правом виске темнела начинающей подсыхать кровью маленькая аккуратная дырочка.

— Вот ни фига себе! Это как он так? — Света растерянно посмотрела вокруг.

Все молча переглядывались и дышали друг другу в затылок, пытаясь протиснуться и рассмотреть.

С противоположного конца поляны, из-под деревьев, понесся, набирая силу, протяжный собачий вой.

— Это Райс, — сказал кто-то.

Вой подхватили одна за другой все собаки, привязанные по периметру площадки. Он плыл над осенним лесом, забивая уши, перечеркивая недавние азарт участников и восторг зрителей, стирая солнечные блики на ярких листьях, гася окончательно Юрин остановившийся взгляд.

— Жуть какая, — прошептала Ларка, впиваясь в мою руку холодными пальцами. — У меня прямо мурашки по коже.

Глава 2

Идея квасить капусту пришла мне в голову неожиданно. Раньше и без этого прекрасно обходилась, в крайнем случае, покупала эту несчастную капусту у бабушек на рынке. А тут вдруг захотелось. Да нет, не захотелось, а просто жить оказалось невозможно без капустных запасов. Чтобы все, как у людей — чтобы борщи из своей собственной капустки, а не непонятно откуда взявшейся.

Я боролась со странными желаниями целую неделю, но к субботе сдалась. Купила шесть здоровенных кочанов, притащила, оттягивая руки, домой, и остановиться уже не смогла. Тут ведь главное начать, а дальше хозяйственные хлопоты множатся сами собой, затягивая тебя все глубже. Остаток субботы я потратила на поиски достаточного количества банок, шинковки для капусты и тазика внушительных размеров.

Главный трудовой подвиг — собственно квашение — был назначен на воскресенье.

Проснулась я, полная энтузиазма, рано. Не терпелось приступить к незнакомому для меня процессу. Даже завтракать не стала, только кофе выпила наскоро. Вот ребенок часика через два-три проснется, тогда вместе и позавтракаем.

— Ну, приступим, — сказала я решительно, надевая фартук.

Еще раз проверила, все ли необходимое под рукой, и водрузила на стол первый кочан.

Звонок в дверь прозвучал как выстрел, подбивающий утку на взлете. Я чуть капусту не выронила. Нехорошие предчувствия зашевелились в душе. Приятных новостей в восемь утра в воскресенье ждать бессмысленно. Кто в это время может так настойчиво звонить в дверь? Телеграмма? Милиция? МЧС с известием о срочной эвакуации в связи с обнаруженной в подвале бомбой? Маловероятно, к сожалению. А вот наиболее вероятный вариант хуже всего. Милиции можно не открывать, крикнув через дверь, что их не вызывали, от эвакуации гордо отказаться… А вот что делать с той напастью, которая, скорее всего, поджидает меня за дверью?

Я обреченно посмотрела в глазок. Так и есть — на площадке стояла сияющая Ларка.

Этой через дверь не крикнешь. Пропала моя капустная вакханалия.

Я рывком открыла дверь и уставилась на Ларку мрачным взглядом. Может, испугается и передумает заходить?

— Наташка, какая ты в фартуке смешная! — Она и не думала пугаться. Напрасно я злое лицо корчила.

Ларка впорхнула в прихожую и сунула мне в руки букет осенних листьев.

Я стояла матрешка матрешкой — в фартуке, с листьями и глупым выражением лица.

Букет, надо признать, выглядел просто роскошно. Золото и багрянец, пара зеленых, чуть тронутых желтизной, бликов — умела Ларка создавать красоту из ничего. Это же она где-то в сквере бродила с утра пораньше — рядом с моим домом рябины не растут, а тут, пожалуйста, и рябиновая веточка — собирала эти листья, друг к другу прикладывала, оценивала. Чтобы все красиво и гармонично, чтобы мне настроение с утра поднять. Чтобы осень не ощущалась только нудным холодным дождем, ветром в лицо и промокшими ногами. Чтобы вот эту роскошь багряно-золотую на стол поставить и понять вдруг, что жизнь прекрасна не смотря ни на что. Ларка умеет сделать из ничего праздник. А я…

Стало стыдно за злое лицо, с которым я встретила свою непутевую подругу. А еще больше — за раздражение и недовольство, которых Лариска видеть не могла.

— Чего тебе в такую рань не спится?

— Да какая рань? Ты что! — Ларка была бодрой и полной энтузиазма.

Даже слишком бодрой, по-моему. Не к добру это.

Вид капустных кочанов привел ее в полный восторг. Конечно, сразу же оказалось, что Лариска капусту квасит просто мастерски, и может в два счета, прямо здесь, научить меня этому нехитрому делу.

— Когда это ты квасила? — не поверила я. — Что-то не помню я у тебя капусты.

— Ну, не у меня, — легко согласилась эта врушка. — Но я видела, как бабушка квасит. Сто раз видела. Там ничего сложного и нет. Вот смотри…

Я отобрала у нее на всякий случай ножик и силой усадила на стул.

— Давай лучше кофе выпьем!

Ларка согласилась и на кофе. Она вообще человек компанейский — хоть кофе пить, хоть ремонтом заниматься, хоть поехать на другой конец города за какой-нибудь срочной надобностью. На Лариску всегда можно рассчитывать. Главное, не дать ей понять, что то, о чем ты ее просишь, очень важно и необходимо. В этом случае она развивает деятельность, пугающую масштабами. Дай ей волю, она не остановится на моих жалких шести кочанах. Порубит в мелкую труху их, а потом сбегает на рынок за новыми. Да еще и меня прихватит в качестве тягловой силы. В результате я буду иметь промышленные запасы капусты и досаду по поводу потраченного непонятно на что воскресенья. А еще надо будет придумать, куда деть ту прорву капусты, которую я буду иметь, если вовремя не нейтрализую Ларку.

Кочаны я спрятала под стол, от греха подальше, убрала с глаз долой все ножики-шинковки и выставила на стол чашки и вазочку с печеньем.

Лариска цапнула печенюшку и начала, глядя на меня невинными глазами:

— Наташ, а ты Димыча своего давно видела?

Нехорошие предчувствия заворочались в душе с удесятеренной силой. Неспроста это все: и ранние визиты, и интерес к моей личной жизни. Когда все по отдельности, еще ничего. А вот когда все разом, да еще в воскресенье утром, да еще спустя всего неделю после убийства, невольными свидетелями которого мы стали…

— Давно, — я налила кофе в чашку и подвинула ее ближе к Ларке. — И видела давно, а когда разговаривала, вообще не помню. И расспрашивать ни о чем не буду, предупреждаю сразу. Он все равно ничего мне не расскажет. А ты пей кофе, пока не остыл. Пей, не отвлекайся.

Пару минут помолчали. Я придумывала, как увильнуть от непростого разговора, а Ларка — как половчее меня в этот разговор втянуть.

Знакомство с капитаном Захаровым снова начинало осложнять мне жизнь. Я потому и не афиширую особо его место работы, что все знакомые, узнав, что мой близкий друг работает в милиции, начинают передавать ему разные просьбы. От «сделать техосмотр» до «посадить соседа-пьяницу». Димыч за много лет научился от таких просьб отмахиваться, а я не могу. Я сначала ломаю голову, какими словами передать это Димычу, чтобы он не послал меня сразу, а потом, когда пошлет, придумываю, как передать отказ просителю, чтобы не сильно обидеть. И то, и другое обычно получается плохо, я чувствую себя виноватой и стараюсь не попадаться на глаза недовольным знакомым.

Отказывать Ларке особенно неприятно — очень уж она искренний и бесхитростный человек. Но придется. Я ведь знаю, зачем она пришла ко мне с утра пораньше. Наверняка, попросит, чтобы я узнала у Димыча, как идет расследование убийства фигуранта Юры. Есть ли уже подозреваемые, и когда схватят убийцу?

— Значит так! — сказала я решительно и посмотрела ей прямо в глаза. — Я у Димыча ничего узнавать не буду. И не проси. Он мне ничего не расскажет. К тому же, если помнишь, мы с тобой не стали дожидаться милицию. Сбежали с места преступления, можно сказать. Как ты думаешь, Димка нас за это похвалит?

Ларка смотрела на меня жалобно и даже не напомнила, что «сбежали с места преступления» мы по моей инициативе. Она-то готова была принимать активное участие в следственных действиях, если бы ее к этому допустили. Уж по крайней мере, рассказать все, что видела. Но я малодушно решила, что видеть мы толком ничего не видели, свидетели из нас бесполезные, а связываться лишний раз с милицией ни к чему. Поэтому я решительно схватила за руки сына и Лариску и потащила их к остановке.

Бегства нашего никто не заметил — на соревнованиях мы были людьми случайными. Кроме Светланы нас никто не знал, а ей было в тот момент не до того. Самой Светлане пришлось все же иметь дело с милицией, хоть она этого и не любила. Ее, как и всех остальных участников «Русского ринга», записали в свидетели и уже несколько раз допрашивали. При этом вопросы задавали все время одни и те же, а в ответ ничего не рассказывали. Такое ощущение, что убийцу и не ищет никто, а свидетелей таскают на допросы просто так, чтобы создать видимость работы.

Все это мне рассказала Ларка со слов Светы. Теперь понятно, откуда ветер дует! Отчаявшись добиться подробностей от правоохранительных органов, свидетели преступления решили выведать все окольным путем. Тем более, что Лариска широко распространила информацию о моих связях в милиции.

— Кто тебя за язык тянет? — не выдержала я. — Сколько раз уже об этом говорили. Не рассказывает мне Димка ничего про работу. Иногда только, когда уже дело закроют, преступника посадят, может рассказать в общих чертах. А пока следствие идет, он будет дурака валять и говорить, чтобы не лезли не в свое дело. Ты же его знаешь!

— Знаю, — согласилась Ларка. — А давай признаемся, что тоже там были. Тогда это будет уже наше дело. Может, он тогда что-нибудь расскажет.

— Тогда он нас сам убьет. Лично. Чтобы не портили картину раскрываемости. И как мы будем признаваться? «Ах, простите! Мы сначала сбежали, а потом передумали»? Поздно теперь признаваться, надо было сразу.

* * *

Солнце припекало совсем по-летнему. Не грело толком, но обещало, манило. Хотелось снять куртку, а заодно и свитер, и брести куда-то, загребая ногами листья. Жмуриться, подставив лицо солнцу, и ни о чем не думать.

С последним было труднее всего. Не думать не получалось. Потому что сын испытывал те же чувства, но решил все эти внезапно возникшие желания тут же и осуществить. Снял и куртку, и свитер, и шапку куда-то ухитрился закинуть так, что мы с Ларкой безуспешно искали ее битых полчаса. Ребенок делал вид, что не помнит, в какой момент лишился шапки, делал честные глаза и в поисках совсем не помогал. Скорее мешал, потому что был самой незаинтересованной в успехе стороной.

Принес шапку Гектор. Может, сам, а может, Светлане надоело наблюдать, как мы мечемся по лесу с перепуганными лицами. В общем, умная псина ткнулась мордой в землю, покружила для виду немного неподалеку, а потом подошла спокойно к куче листьев и, разрыв ее лапами, явила миру злополучный головной убор.

Я приняла обмусоленную шапку, отряхнула ее, как могла, от осеннего древесного мусора и нахлобучила на голову своему малолетнему балбесу.

— Ну что, все еще хочешь собаку? — поинтересовалась Света у моего насупленного отпрыска.

Тот подумал немного и молча кивнул.

Вот еще напасть на мою голову! Я, конечно, готовила себя морально к тому, что рано или поздно ребенок попросит завести какую-нибудь животину. Но надеялась, что удастся сойтись на хомячке или, на худой конец, морской свинке. Места занимает немного, прокормить не сложно, да и выгуливать ежедневно не надо. Красота! Или черепашка какая-нибудь. Те вообще, говорят, на зиму в спячку впадают. Или это ежики? Неважно. Главное, я надеялась удовлетворить детскую любовь ко всему живому чем-то мелким и необременительным.

А возникли Светлана с Гектором.

И если после соревнований ребенок ограничивался тонкими намеками, то сегодня заявил открытым текстом, что больше всего на свете хочет собаку, причем непременно овчарку. И даже предательство Гектора, отыскавшего тщательно спрятанную ненавистную шапку, его мнения не изменило. Только овчарку. Обязательно. И лучше прямо завтра.

Да еще Ларка влезла с неожиданной поддержкой.

— Наташ, а правда, почему бы вам собаку не завести? Это же такая красота!

— Лара, ты думай, что говоришь. — Я постучала себя кулаком по лбу, пытаясь донести до нее всю абсурдность подобных заявлений. — Какая собака? Кто с ней гулять будет? А воспитывать? Это один раз хорошо по лесу прогуляться, палочки побросать, — я посмотрела вслед убегающим за одной палкой Гектору и сыну, — а содержать собаку постоянно — совсем другое дело.

— Вечно ты все усложняешь, — вздохнула Ларка. — Боишься чего-то заранее. А собака — это друг. И защитник. Если у тебя будет собака, к тебе никто в темном переулке не пристанет.

— А если у меня не будет собаки, я не окажусь в том темном переулке. Зачем мне туда ходить?

— Нет, ты не понимаешь. А я вот решила завести собаку.

Я даже остановилась от неожиданности. Ларка и собака — это совершенно несовместимые понятия. Как, впрочем, не совместима моя подруга ни с чем, требующим хоть какой-то ответственности.

— У тебя даже тамагочи сдох, — напомнила я ей мстительно. — Не помнишь? У тебя цветы засыхают все время. А тут собака. Живое существо, между прочим. Ее кормить надо каждый день.

— А вот собаки, кстати, очень хорошо дисциплинируют, — подала голос до этого молчавшая Светлана. — Совершенно безалаберные люди иногда меняются в лучшую сторону.

— Вот именно, что иногда. А если в нашем случае этого не произойдет? Не жалко собаку?

— Ну, собака так просто не сдастся, — засмеялась Света. — Это вам не тамагочи. Она хозяйке расслабляться не даст. Будет наша Лариса и кормить, и гулять как миленькая. Еще и на дрессировку пойдет. Без дрессировки приличной собаке никак нельзя.

Лариска, кажется, слегка испугалась предстоящих хлопот, и Светлана поспешила ее успокоить.

— Нет, можно, конечно и без особой дрессировки обойтись. Так, по мелочи, курс послушания пройти и все. Если собаку завести не крупную. Сейчас очень много пород есть.

— Я не хочу некрупную, — заупрямилась вдруг Ларка. — Я овчарку хочу.

Очень она в этот момент была похожа на моего сынулю. Со своей дурацкой решимостью и желанием настоять на своем во что бы то ни стало. Но тот хоть ребенок еще. Там я могу сказать свое веское родительское слово. А вот Ларке не запретишь — она сама уже взрослая и самостоятельная. Чего доброго, и правда собаку заведет.

Светлана тем временем продолжала красочно расписывать все преимущества жизни с собакой. Начиная от всем известного «ты домой приходишь — оно тебе радуется» и заканчивая исключительной пользой для здоровья ежедневных прогулок на свежем воздухе.

— Вы только представьте, — говорила она с жаром, — нельзя передумать или не захотеть. В любую погоду, при любом самочувствии, утром и вечером. А еще лучше три раза в день. Берешь себя в охапку и выгоняешь на улицу. На часик-полтора. Потому что нельзя иначе. В дождь и в мороз, в выходные и в праздники — каждый день утром и вечером.

Мне не по себе стало от таких перспектив. А Ларка ничего — со всем заранее согласна. И кормить, и гулять, и тащиться в дождь на улицу даже в выходные. И на дрессировку готова ходить. Света ей уже и телефон инструктора диктует.

— Лара, опомнись! — взвыла я. — Не сходи с ума! Какая тебе собака? Ты не справишься.

— А давай вместе заведем. Овчарок. Будем на занятия ходить. И гулять вместе будет веселее. Правда, Свет?

— Правда. Щенкам полезно вдвоем гулять. Они играть смогут и нормально развиваться физически. Кстати, скоро неплохой помет ожидается. Родители очень достойные. Если хотите, могу поговорить с хозяевами. Можно и в рассрочку купить, если сразу всей суммы нет…

Сумасшедший дом на прогулке! Они обе меня как будто не слышат. Уже предстоящие расходы обсуждают.

— Мне прямо не терпится щеночка домой принести, — мечтательно сказала Ларка. — Будет у меня свой маленький Гектор. А потом вырастет, поумнеет…

— Тебе, кстати, лучше суку заводить, — охладила ее пыл Света.

— Почему? Я не хочу суку. Я хочу, чтобы он меня защищал, вот как Гектор твой.

— Защитить тебя и сука сможет, мало не покажется. Ты вот не обратила внимание на соревнованиях, как Гюрза работала. Вот уж точно, имя определяет характер. Получше многих кобелей. А умница какая! Да если на то пошло, я своего Гектора взяла из-за матери. Специально ждала, пока Дана щениться будет, заранее записывалась. Такая мамашка у нас героическая, что ты! Она за хозяина на нож ходила. Сейчас уже старая совсем, болеет… Так что, зря ты так скептически к сукам относишься.

— Да я не скептически… просто, хотелось такого как Гектор.

— Кобеля неопытному владельцу лучше не заводить. Тем более, порода серьезная. Начинающему собачнику сука — в самый раз. Они дрессируются легче, и не агрессивные, и ужиться с ними проще — не придется выяснять, кто из вас двоих главный. С кобелем у тебя могут проблемы возникнуть. Ты человек мягкий, неопытный — он тебе на голову сядет.

Я уж было обрадовалась, что Лариска, напуганная возможным усаживанием любимца на голову, откажется от своей безумной затеи. Но она неожиданно легко согласилась на суку.

А Света продолжала, как птица Сирин, петь о счастье и радости, которые обязательно настигнут того, кто решится завести собаку.

— Девочки, а как они нас любят! Вот нигде такой искренней любви не найдете. Для собаки хозяин — это все, вся ее собачья жизнь. Им не важно, какой он человек. Главное, что он есть. И в нем весь смысл существования.

Света вдруг задумалась, глядя сквозь редеющие кроны невысоких липок, и сказала совсем по-другому, задумчиво, словно сама не до конца верила:

— Вот странно, собаки любят даже тех, кого любить совсем не за что. Взять хоть Юрку, царство ему небесное, обормоту. Ведь дерьмовый человек был. А собаки его любили. За что — непонятно.

— Ты же сама говоришь, что собака хозяина любит ни за что, а потому, что в нем смысл собачьей жизни. Чему же ты удивляешься?

— Так в том-то и дело, что Юрку не только его собаки любили! — Света оживилась, и мне вдруг подумалось, что не просто так она вывела разговор на убитого Юру. — Его и чужие собаки признавали. Он же индивидуальной дрессировкой занимался. Брался за совсем уж безнадежных — и агрессивных, и совсем трусливых. Любого лентяя мог растормошить.

Света рассказывала о Юриных способностях взахлеб, как будто не она совсем недавно говорила, что человек он был так себе. Даже дерьмовым называла. А теперь выходило, что погибший был дрессировщиком от бога, внимательным, терпеливым. Просто чудеса творил. И хозяева к нему чуть ли не в очередь становились, чтобы хоть несколько занятий провел с проблемными питомцами.

— Ну да, — согласилась Света, — человек он был неприятный. А вот кинолог — талантливый. Это и обидно, что такие способности достались такому балбесу. Он собак чувствовал как-то. Щенков когда выбирал, так даже обнюхивал их, представляете. Ему все эти тесты дурацкие с ключами не нужны были. Он в глаза щеникам смотрел и понимал, что из кого вырастет.

— Что за тесты с ключами? — оживилась Ларка.

— Да есть такой знаменитый тест. Якобы, когда щенка выбираешь, надо бросить перед ним на пол связку ключей и посмотреть на реакцию. Вроде сразу будет понятно, кто трусливый, кто любознательный, а кто агрессивный. На самом деле фигня это все. Ничего там нельзя понять с одного раза. Чтобы определить, кто есть кто, за щенками наблюдать надо долго. Как едят, как играют. А ключами этими только напугать можно собачьих детей. Про этот способ во всех книжках про собак написано. Их же сейчас все пишут, кому не лень. Вот народ и кидается ключами, специалистов из себя корчат. А надо просто наблюдать. Или вот, как Юрка, в глаза смотреть. Он никогда не ошибался. Его часто просили помочь щенка выбрать… Неплохие деньги Юрик на этом делал.

— Так он что, за деньги помогал?

— А он вообще бесплатно ничего не делал. Он только с собаками хорошим был. А с людьми не церемонился. Если где можно было заработать, никогда мимо не пройдет. Поговаривали, что со щенками этими мог и два раза денежку взять — и с хозяина, и с заводчика.

— С кого?

— Ну, с хозяина суки. Заводчику щенков надо продать, вот он Юрику денежку и платит, чтобы тот покупателя к нему вел. А Юрик и с него возьмет, и с покупателя за экспертные советы. Ничего не стеснялся. Иногда откровенно плохих собак впаривали новичкам. Люди ему доверятся, возьмут щенка, на которого он покажет. А потом на первой же выставке такое описание получат, что хоть плачь.

— А потом? Что они потом делают, когда понимают, что их обманули?

— Да многие и не понимают, что их обманули. Юрик же только неопытных собачников так разводил. Опять же, всегда можно списать плохую кондицию собачкину на то, что владелец ее неправильно выращивал. А начинающего собачника в этом убедить проще всего. И тут уже зависит от того, что за человека Юрик с заводчиком облапошили. Чаще всего, успевают к собаке привязаться, полюбить. Тогда просто забывают о выставочной карьере и держат собаку для души. Как у нас говорят, «на диван». Ну, а если владелец слишком амбициозный, то может и усыпить не оправдавшую надежды псину. Или на улицу выбросить. Знала я и таких.

Я взглянула на Ларку и чуть не ахнула. Таких суровых фактов из жизни собаковладельцев она явно не ожидала. Мне даже показалось, что она вот-вот заплачет.

— Лар, ты чего? — осторожно позвала я.

— Я своего никогда не выброшу, — шепотом сказала она. — И не усыплю. Не нужны нам эти выставки. Без них обойдемся. Я своего любить буду просто так.

Утешили, как смогли, Ларку. Света заверила ее, что большинство собачников как раз такие, как она — любят своих питомцев любыми. А брошенных собак обычно пристраивают в добрые руки. И вообще, не надо думать о плохом.

— А дрессировщиком Юрка был классным, — вернулась Света к прерванному разговору. — Чему хочешь мог научить. Даже собак-телохранителей готовил. Его отговаривали многие, а он не слушал никого. Говорю же, для Юрика деньги все затмевали. Какие там уговоры? Какой здравый смысл? Главное — денег побольше заработать. Ну, и себя показать, какой он классный кинолог.

— А почему отговаривали?

— Да не дело это — телохранителей готовить всем желающим. Это, девочки, страшно. И опасно. По-настоящему опасно.

— Да что страшного в том, что собака защищает хозяина? — не поняла Лариска. — Гектор твой разве нее телохранитель для тебя?

— Упаси бог! — Замахала руками Света. — Гектор мой просто хорошо обученная собака. Плюс «Русский ринг». Он людей как потенциальную опасность не воспринимает. Вон смотри, с Наташкиным пацаном носится, чуть ли не верхом на себе разрешает кататься. С ним по улице ходить не опасно.

— А как же тот мужик? — напомнила Лариска. — Ему-то было очень даже опасно.

— Вот тут-то и главное отличие! Обученная собака нападает только по команде. Хозяин решает, нужно это или нет. Это я тогда его пустила на задержание. Я решила, что мужик опасен. А Гектор просто выполнял команды. По команде схватил, по команде отпустил. А собаки-телохранители решают сами, на кого нападать. Они не ждут команды. Устраняют любую угрозу для хозяина. Подошел человек слишком близко — опасность. Поднял рядом с хозяином руку — опасность. Для этого щенков отбирают с определенными качествами, доминантных, тех, кто готов самостоятельно все решать. И делают из них автоматы для убийства. В городе такую собаку держать нельзя. В девяностых это модно было, время такое. Юрка тогда как раз начинал. Потом мода прошла, но желающие все равно были. Кинологи в основном отказываются за такую работу браться. А Юрка соглашался… Я когда вижу по телевизору сюжет о том, как собака ребенка покусала ни с того ни с сего, или на прохожего набросилась без причины, всегда боюсь, что это кто-то из Юркиных воспитанников. Слушайте, а может, его и убили из-за этого? Может, отомстил кто?

Глава 3

К Димычу я шла не с пустыми руками. Давно ведь известно, что добиться расположения у мужчины можно только предварительно подкормив. Вот и тащила я с собой банку кофе, пачку сахара и еще по мелочи — пару пакетов с печеньем.

В кабинете Димыч был один. Сидел за компьютером и вдумчиво смотрел в монитор. Чтобы проверить догадку, я подошла к столу и заглянула в монитор сбоку. Так и есть! Сосредоточенный опер резался в «Сапера». При этом хмурился и закусывал нижнюю губу. Неподготовленный человек запросто мог решить, что присутствует при раскрытии преступления века.

— Кофе будешь? — спросил Димыч вместо приветствия. — Мне тоже налей.

Я протиснулась к нему за спину и начала выкладывать на подоконник принесенные гостинцы. Заглянула в стоящий здесь же, на подоконнике, чайник. Воды, конечно, не было.

Когда я вернулась с полным чайником, Димыч все так же пялился в монитор и шепотом матерился. Кого он тут стесняется в пустом кабинете?

Отвлекся он только, когда я поставила перед ним кружку с кофе и пакет с печеньем.

— Откуда печенье? Ты принесла, что ли? Это хорошо, а то мы утром искали, с чем бы чаю попить, и ни у кого ничего нет, представь. Или зажали просто, с них станется.

— А где все? — спросила я, обводя взглядом пустые рабочие места.

Из-за этих рабочих мест — столов и стульев — числом четыре, да из-за здоровенного сейфа в углу, места для свободного перемещения в кабинете не оставалось. Я всегда поражалась, как Димыч ходит по кабинету и не натыкается на столы. При его-то внушительных габаритах.

— Работают, — ответил Захаров, запуская лапу в пакет с печеньем. — Чего просто так на месте сидеть? Тем более, никто же не знал, что появится добрая девушка Наталья с бочкой варенья и корзиной печенья. Ты чего пришла, кстати? Просто так или по делу?

Я открыла было рот, но Димыч сказал вдруг с нажимом:

— Лучше бы просто так. Дел мне и без тебя хватает. Не знаю, за какое первым хвататься.

— Решил сначала с «Сапером» разобраться? Это тоже дело? Все остальные такие же?

— «Сапер» — это для разрядки. Мозг тоже отдыхать должен. Так чего пришла?

Я вдохнула поглубже и начала, придвигая поближе к Димычу печенье:

— Ты слышал что-нибудь про убийства фигуранта на соревнованиях по «Русскому рингу»? В прошлое воскресенье. Его убили у всех на глазах, можно сказать.

— Допустим, слышал. И что?

— А можешь отвести меня к тому, кто этим делом занимается?

— Зачем? Ты к этому делу каким боком?

Я попыталась принять беспечный вид и поболтала почти остывший кофе ложкой.

— Никаким. Просто я знаю двух свидетелей, которые оттуда ушли. А теперь хотят дать показания.

— А что, есть что показывать? — Димыч совсем не проявлял заинтересованности в этом деле. Его больше печенье интересовало, судя по всему. — И почему сразу ушли? Чего боялись?

— Да ничего не боялись. Просто подумали, что все равно ничего не видели, вот и ушли.

— А сейчас, значит, совесть гражданская замучила? Или вспомнили что-то?

— Да не то, чтобы вспомнили… просто… они же там были… надо же рассказать…

Я мямлила, а Димыч смотрел на меня в упор и меланхолично, как корова, жевал печенье. Нет, не корова. Как буйвол. Или высокогорный як. Но это дела не меняет — он вдумчиво жевал и смотрел на меня, не отрываясь. И под этим его взглядом я совсем забыла, что собиралась сказать, когда сюда шла. Была же у меня какая-то довольно приличная версия событий. Как-то я объясняла мысленно свой интерес к этому делу. А сейчас вылетело все из головы.

Отчаявшись выдавить из себя сколько-нибудь правдоподобное объяснение, я вздохнула и преданно уставилась на Димыча.

Он невозмутимо отхлебнул из кружки и поинтересовался:

— Чего это мы пьем? Вкус непривычный.

— Это кофе. Растворимый.

— Ты принесла, что ли? А чего он так от нашего отличается? У нас, вроде, тоже кофе…

— Этот хороший, — вздохнула я, не ожидая ничего хорошего.

Если Димыч предпочитает на отвлеченные темы беседовать, значит, плохи мои дела. Не расскажет он мне ничего, это уже не раз проверено.

Димыч забросил в себя еще одно печенье, отхлебнул из кружки и поинтересовался как бы между прочим:

— А вот это все — кофе, печенье — это не взятка, случайно? Может, твои знакомые тебя подослали, чтобы узнать, как расследование продвигается? И никакой гражданской совестью тут не пахнет, одно сплошное любопытство.

Ответа ему не требовалось. Сам обо всем догадался. Я поерзала немного на неудобном стуле и снова преданно уставилась на капитана Захарова. А что мне оставалось делать?

Димыч вытер руки носовым платком, потянулся с хрустом и велел, устраиваясь поудобнее:

— Давай, рассказывай.

Пришлось рассказывать. И про Ларку, и про соревнования, и про наше позорное бегство с места преступления. И про настойчивые просьбы узнать, как продвигаются поиски убийцы.

Димыч мрачнел просто на глазах.

— Чего тебя понесло туда? Ты как будто чувствуешь, где назревает что-нибудь… непонятное. И специально туда лезешь. С каких это пор тебя собаки кусачие заинтересовали?

Я помалкивала. Сейчас он поворчит немного, попричитает, а потом успокоится. Это тоже проверено не раз. С Димычем главное — сразу в полемику не вступать и не торопиться оправдываться. Пусть пар выпустит, потом можно и поговорить.

— Ладно, черт с тобой! — Димыч устало махнул на меня рукой и снова полез в компьютер. Видно, судьба у меня такая. Паспорт с собой?

— Зачем?

— Показания с тебя снимать буду. Ты же теперь свидетель у нас… На мою голову. И Лариске своей скажи, чтобы пришла.

Как и следовало ожидать, показания мои Димычу совсем не понравились. Он заявил, что таких свидетелей, которые ничего толком не видели, у него полно и без нас. Велел вспоминать подробно. Подробно я ничего вспомнить не могла, и вместо этого рассказала о предположениях Светы насчет мести кого-то, пострадавшего от воспитанных Юрой собак-убийц.

Димыч хмыкнул и велел нам со Светой поменьше фантазировать не по делу.

— Какая там месть? Обычное дерзкое и хладнокровное убийство. Хотя… Надо поднять сводки, не было ли недавно случаев покусов. Может, правда, у этого типа собака ребенка порвала, и он на дрессировщика вышел.

Я воспряла духом и стала пересказывать все, что узнала вчера от Светы. И вдруг спохватилась:

— Дим, а почему ты-то меня спрашиваешь? Ты, что ли, этим делом занимаешься?

— Молодец! Догадалась! — похвалил меня Захаров, лицом, впрочем, особой радости не выражая. — А я как чувствовал с утра, что какая-то ерунда должна случиться. Уже думал, еще один глухарь нарисуется. А это ты. Замученная гражданской сознательностью и любопытством. Еще неизвестно, что хуже.

И это вместо того, чтобы спасибо сказать. Если бы не я, ему бы никогда в голову не пришло, что Юру могли убить из-за того, что он когда-то из собаки телохранителя сделал. Интересно, почему та же Света в милиции этого не рассказала?

— А ведь мне никто не рассказывал про собак-телохранителей, — словно услышав мои мысли, сказал Димыч. — Ни словом никто не обмолвился, заразы.

— А что рассказывали?

— Да ничего толком. Они вообще странные ребята, эти спортсмены-собачники. Себе на уме. Про собак своих могут говорить, сколько хочешь. Только уши развесь. А как до дела — так никто убитого толком не знал, ни о чем постороннем с ним не говорил, водки вместе не пил. Только собаками его травили, а что за человек был — никто не знал. А теперь выходит, что знали, да только говорить не торопятся. Вот не люблю я дела иметь с такими вот закрытыми группами.

— Что значит «закрытые»?

— Ну вот эти вот, увлеченные чем-то. Не как все. У них там свои правила и законы. Между собой грызутся, но сор из избы не выносят. И своих покрывают до последнего. Я как-то с филателистами работал. Замочили одного, а он марки собирал уже лет двадцать. Начали мы копать в этом их марочном болоте. Елки-палки! Я думал филателисты эти — тихие люди, даже убогие. Сидят себе, марочки пинцетом туда-сюда перекладывают. А там такие интриги, такие страсти кипят! Я удивляюсь, как они все друг друга не поубивали. Тоже никто ничего не рассказывал, все делали вид, что изо всех сил скорбят.

— Так его что, свои же убили? Из-за марки какой-нибудь?

— Да нет. Его племянник родной замочил. Надеялся квартиру получить.

— Ну и при чем тут тогда марки? — Мне стало обидно за всех увлеченных людей. И филателистов, и собачников.

Димыч пожал плечами. Он заранее был настроен против всех людей с интересами и менять точку зрения не собирался.

Он потер с силой затылок и, решившись, предложил:

— Ладно, все равно ведь не отстанешь. Давай договоримся. Ты мне помогаешь узнать кое-что у этих твоих собачников, а я, так уж и быть, буду тебе рассказывать, как продвигается расследование. Только без особых подробностей. В общих чертах.

— А про «кое-что» можно подробнее? Что тебе про них интересно?

— Да не знаю еще. Но со мной они откровенно говорить не станут. А тебе, может, и расскажут чего. Вот Светлана эта, например. Или еще кто. — Димыч посмотрел на мою недовольную физиономию и добавил: — Ты не думай, я тебе тоже расскажу что-нибудь. Прямо сейчас могу. Там, правда, рассказывать пока нечего.

* * *

Убитый неделю назад Юрик — Кузнецов Юрий Борисович, тридцати восьми лет от роду — был, на первый взгляд, вполне обычным человеком. Ничего особенного: ни криминального прошлого, ни сомнительных знакомств, ни даже неоплаченных штрафов.

Школа, физкультурный техникум, армия, работа. Пожилые родители, бывшая жена, шестилетняя дочка, которую видел от силы раз в год. Все как у людей, все как обычно…

Необычным было только увлечение Юрия Кузнецова. Вернее, даже не увлечение, а страсть, которой он поддался в детстве, и которую пронес через всю жизнь. Собаки.

Не просто собаки — овчарки. Казалось бы, что в этом особенного? Многие люди любят собак. Многие не представляют себе жизни без собаки в доме. Многие остаются на долгие годы поклонниками одной породы. Но такая одержимость, которую все без исключения опрошенные свидетели замечали в убитом, встречается не часто.

Первая овчарка появилась у Юры в пятом классе. Кто-то из знакомых отца принес «засидевшегося» щенка. Покупателя на него никак не находилось, щенок из забавного колобка превратился в голенастого нескладного подростка, требовал внимания и своей, растущей с каждым днем, порции каши. Родители посмотрели на прижавшихся друг к другу сына и собачьего подкидыша, вздохнули и согласились.

Отцовский знакомый забрал символический рубль, а в качестве приданого оставил щенячий мягкий ошейник, поводок и книжку «Дрессировка служебных собак» шестьдесят седьмого года издания в потрепанной обложке.

По этой-то книжке Юрик и начал дрессировать своего Рекса. Сам, без инструкторов и дрессировочных площадок. К трем годам Рекс был известен всему району. На удивительную собаку, которой можно было командовать буквально движением одного пальца, приходили посмотреть даже те, кто к собакам относился с неприязнью и ни в какой их особый ум не верил.

Рекс носил сумки из магазина, приносил из почтового ящика газеты, играл в футбол. Даже телефонную трубку снимал, вот только ответить не мог…

Потом у Юрия Кузнецова было еще великое множество собак, и своих, и чужих. Но такого, как Рекс, не было больше никогда. Это сам Юрий так говорил в минуты откровенности.

И книжку потрепанную шестьдесят седьмого года выпуска не выбрасывал. Хотя, знал ее уже наизусть, да и много других полезных книжек прочитал, повзрослев.

После армии устроился он поначалу тренером в секцию рукопашного боя. Как-никак диплом об окончании техникума физической культуры и спорта у него имелся.

Собаки на тот момент у него не было, и он подумывал завести щенка. А пока бродил в местах выгула, перезнакомился с руководителями породы во всех городских клубах — присматривал родителей своего будущего пса. Знакомился с владельцами, возился с собаками. Однажды забрел на дрессировочную площадку одного из центров дрессировки.

Овчарок было много. Правильнее было сказать, почти все собаки, оказавшиеся в тот момент на площадке, были овчарками. Сидели, лежали, привязанные к деревьям и столбикам. В дальнем углу перед привязанной собакой егозил пожилой лысый мужик в дрессировочном рукаве. То наступал на беснующуюся овчарку, выставив вперед защищенную правую руку, то, сгорбившись, отбегал на пару шагов. В конце концов позволил псу ухватить рукав и, выскользнув из него, оставил на растерзание. Овчарка, крутя головой и рыча, трепала рукав пару минут, потом была уведена и привязана подальше. На ее место привели следующую.

Юра подошел поближе, на ходу потрепав по голове пару чужих собак. Никогда раньше не приходилось ему видеть вживую дрессировку по защитной службе. То, что это именно она, парень не сомневался. Книжка шестьдесят седьмого года выпуска была все же с иллюстрациями, хоть и очень схематичными. Да и теория специального курса дрессировка там была прописана на совесть.

Лысый глянул мельком на подошедшего Юру, но ничего не сказал. Продолжал работать. Рубаха на спине у него взмокла, как у пахаря. Когда и эта собака начала радостно трепать отданный рукав, он объявил перерыв и направился к стоящему под деревом Юре.

— Спортсмен? — определил он с ходу. — Собак, я гляжу, не боишься?

Юра дважды кивнул утвердительно. Лысый вытер пот со лба и сказал совсем неожиданное:

— Фигурантом не хочешь попробовать? А то у меня парнишка сегодня не вышел, а я староват уже в одно лицо работать. Иногда отдых нужен. Ты ведь с собаками дело имел, правильно?

Юра потом несколько раз спрашивал Сергеича — так все звали лысого инструктора, известного на весь город, не Иван Сергеевич, а просто по отчеству — как тот понял и что спортсмен, и что с собаками дело имел, и что очень хотел попробовать быть фигурантом? Ведь хотел он этого больше всего, пока наблюдал, стоя под деревом, за работой Сергеича. «Чего там понимать? — усмехался тот. — У тебя на лице все написано. Собачника сразу видно».

Через пару месяцев Юра уволился из тренеров и стал заниматься тем, чем хотел всегда — дрессировкой. Сначала бегал в тяжеленном дрескостюме, понукаемый Сергеичем, потом и сам стал занятия проводить для новичков.

Сергеич его хвалил. Секретами делился. Про собак рассказывал часами, благо, нашел такого же увлеченного слушателя, как сам.

Через два года Сергеич умер в очереди в поликлинике. От сердца. Тогда, в начале девяностых, у многих сердце сдавало. Все его группы руководство передало Юре. Думали, временно, пока не найдут замену, а оказалось — навсегда.

Женился он поздно, уже после тридцати. Невеста была на десять лет моложе, к собакам относилась поначалу равнодушно, а после нескольких месяцев семейной жизни возненавидела. Развелись они, когда дочке было четыре месяца.

Последние шесть лет Юра жил один, с бывшей женой и дочкой почти не общался, к родителям заезжал не часто. С людьми сходился неохотно. Считался одним из лучших в городе дрессировщиков, на соревнованиях выступал и в качестве участника, и фигурантом.

Шестого октября во время очередных соревнований по «Русскому рингу» был убит выстрелом в голову.

* * *

Я смотрела на Димыча с недоумением и обидой. Рассказал, называется. Добавил подробностей. Преступление, казавшееся дерзким и неординарным, в основном благодаря нестандартности занятий убитого, в Захаровском пересказе стало серым и скучным. Как отчет об основных экономических показателях. Мой начальник Валера, когда планерки проводит, и то поживей рассказывает. Я ждала каких-нибудь интересных фактов из жизни человека неизвестной мне профессии. Да что мне! Уверена, большинство простых людей ровным счетом ничего не знают про кинологов-дрессировщиков. Поэтому хочется думать, что все у этих героических людей не так, как у нас, простых смертных. По-другому как-то.

А Димыч пробубнил совершенно заурядную биографию. Такого и убивать не за что.

— Так за что его убили-то?

Димка развел руками и ухмыльнулся.

— Как только мы поймем, за что его убили, убийство можно считать раскрытым. Я тебе сто раз говорил, что главное — мотив. Ищи, кому выгодно.

— И кому выгодно убийство этого Юры?

Он опять развел руками. Потом посмотрел на мою унылую физиономию и сжалился.

— Не переживай! Не бывает, чтобы убили просто так. Просто так только по пьянке друг дружке головы табуретками проламывают. А это, как ты понимаешь, совсем не наш случай. Значит, было, за что убить гражданина Кузнецова. Просто мы пока этой причины не видим. Пока все обычно, ничего особенного. Хотя нет, вру! Есть и в этом деле очень необычная подробность…

Димыч замолчал, наслаждаясь произведенным эффектом. Потом откинулся на стуле и торжественно произнес:

— Застрелили гражданина Кузнецова не как лоха какого-нибудь, не из банального «Макарова». Застрелили его из малокалиберного оружия. Калибр пять целых шесть десятых. А это что значит? Это значит, что был это либо редкий пистолет импортного производства, либо, учитывая высокую точность стрельбы, пистолет спортивный. Вот так! Налей мне еще кофе.

Глава 4

Заметка эта попалась мне на глаза сразу. Как будто кто-то специально подсовывал: «Вот же оно, вот! Читай, вспоминай, делай выводы!». Только вчера Светлана рассказала мне о подготовленных Юрой собаках-убийцах, сегодня утром Димыч задумчиво сказал, что надо бы посмотреть сводки происшествий за последние пару недель — и вот, пожалуйста! Первая же информация, на которую я наткнулась, открыв в интернете новостной портал, не оставляла никаких сомнений в том, что все предыдущие разговоры были неспроста.

«Собака-убийца загрызла старушку и ребенка» сообщали всем желающим добросовестные интернет-журналисты. Рядом для наглядности красовалась фотография окровавленной собачьей пасти.

Заранее ежась от страха, я щелкнула по ссылке.

Продолжаются нападения собак бойцовых пород на людей. На этот раз жертвами собаки-монстра стали четырехлетний мальчик и пожилая женщина. Бабушка с внуком гуляли в сквере Революции, когда на них напал огромный кобель бойцовой породы. Собака набросилась на ребенка и успела несколько раз укусить его за лицо и руки, пока за него не вступилась бабушка. Женщина закрывала ребенка своим телом, поэтому пострадала больше. В настоящее время оба пострадавших находятся в больнице с многочисленными ранами. Очевидцы этой трагедии утверждают, что собака, на которой не было намордника, напала на людей совершенно без причины.

Я посмотрела на дату — новость появилась в сети первого октября. Значит, события, в ней описанные произошли в конце сентября. Примерно за неделю до убийства Юрия Кузнецова.

Димыч к телефону подошел не сразу. Сначала я долго слушала гудки. Даже подумала, что он забыл сотовый где-нибудь в кабинете, а сам уехал. Хотя, на него это совсем не похоже. Не успела я это подумать и начать беспокоиться, как длинные гудки в трубке сменились недовольным Захаровским баритоном:

— Ну чего тебе еще?

— Я нашла тебе убийцу, — начала я сразу с главного. — Пока, правда, только собаку-убийцу, но думаю, и человек-убийца там где-то недалеко. Потому что, мотив там есть. И как раз в конце сентября.

— Куда?! Другим боком заносите, — заорал вдруг Димыч. — Так не пройдет. Давай назад. Так что ты там говорила про человека-убийцу и мотив в конце сентября?

Я зачитала ему заметку. Пару раз он прерывал меня криками, обращенными к кому-то, кто заносил что-то там не тем боком. Потом обратил и на меня внимание.

— Ты бы поменьше новостей в интернете читала, вот что я тебе скажу. Они тебе и про рыбу с человеческими ногами напишут, не поморщатся. Ладно, не сопи, проверю я по сводке эту твою загрызенную старушку. Когда, говоришь, это было?

Он позвонил часа через два.

— Ты сейчас на работе? Можешь выскочить на часок?

— Зачем?

— Дело есть. Давай, я тебя внизу жду.

Я неслась вниз, не дожидаясь лифта, на ходу попадая в рукава куртки. В кои-то веки у Димыча ко мне дело. Воображение рисовало картины одна другой привлекательней. И выслеживание преступников, и погони с перестрелками, и сидение в засаде. Нет, пожалуй, в засаде сидеть мне не нравится, от засады надо будет решительно отказаться.

Димыч топтался на крыльце нашего офисного центра и курил, задумчиво разглядывая припаркованную рядом машину.

— Ну, зачем звал? — я встала перед ним, как Сивка-Бурка, готовая ко всему.

— Да так, соскучился. Пошли кофе попьем где-нибудь.

— Дурак ты! — сказала я в сердцах. — Я думала, ты про загрызенную старушку что-то узнал, а ты…

— Какая ты кровожадная! — Димыч оторвался от чужой легковушки и начал внимательно разглядывать меня. — Ведь ты же женщина. Ты должна быть мягкой, пугливой, при виде крови в обморок падать. И интересоваться чем-то красивым. Мной, например. А ты собаками-убийцами интересуешься.

Он махнул рукой и поднял глаза к осеннему небу. Небо казалось совсем прозрачным и невесомым. А Димыч — грустным и во мне разочарованным. По опыту я знала, что эта клоунада не будет долгой, поэтому терпеливо ждала, переминаясь рядом.

— Ну ладно, раз тебе так хочется про загрызенную старушку, пойдем прогуляемся немного. Тут недалеко. Я тебе по дороге все расскажу.

Я радостно ухватилась за подставленный Димкин локоть и мы пошли «тут недалеко».

Как и следовало ожидать, информация, выложенная в интернете, оказалась верной лишь отчасти. Действительно, были внук и бабушка. Правда, бабушка оказалась не ветхой старушкой, а вполне себе бодрой и энергичной шестидесятилетней женщиной. Судя по всему, решительной и хладнокровной. Потому что, когда появившийся неизвестно откуда пес действительно набросился на ее внука и, повалив на землю, начал трепать ребенка, схватив за капюшон курточки, бабушка не стала голосить и звать на помощь. Собаку она отогнала решительными пинками и потом еще какое-то время прикрывала собой перепуганного мальчишку, получив при этом множественные укусы рук и ног. Пса отогнали камнями и палками подоспевшие мужики, а потом и хозяйка нарисовалась, прицепила разъяренную псину на поводок и утащила в подъезд, даже не поинтересовавшись состоянием потерпевших.

Вот к этой-то хозяйке мы сейчас и шли. Аккуратненько расспросить о подробностях происшествия. И узнать заодно, не работал ли в свое время с собакой покойный Юра Кузнецов.

— Только давай так: говорить буду я, а ты помалкивай, в крайнем случае, сочувственно улыбайся.

— Чему там сочувствовать? — не поняла я. — Это же не хозяйку собака покусала, а бабушку с внуком. Как они, кстати?

— Мальчишка нормально, только испугался очень. А у бабушки раны серьезные, да еще и сердце прихватило потом. Она в больнице сейчас.

Мы зашли в подъезд обычной блочной пятиэтажки. Домофон на двери был сломан, так что в нужную квартиру мы позвонили без предупреждения.

Я ожидала услышать из-за двери неистовый собачий лай и на всякий случай спряталась за широкую Захаровскую спину. Вспомнилось вдруг, что идем мы в гости к хозяйке собаки, запросто покусавшей двух человек. Как-то не по себе стало от этой мысли. И активно участвовать в расследовании что-то расхотелось. Но было уже поздно — за дверью послышались шаги и женский голос спросил: «Кто там?». Видно, дверному глазку хозяйка не доверяла.

— Милиция, — успокоил Димыч, тыча в глазок развернутым удостоверением.

Мне предъявить было нечего, поэтому я, вспомнив Димкин совет, постаралась сочувственно улыбнуться. Не знаю, получилось ли у меня изобразить сочувствие, или красные корочки успокоили хозяйку квартиры, но дверь она нам открыла.

Хозяйка, невысокая худая женщина, куталась в теплый халат и смотрела на нас настороженно. Время от времени она шмыгала носом, отчего кончик его смешно приподнимался. Этим своим подвижным носом и юркими глазками хозяйка квартиры здорово напоминала мышку-норушку. Только умиляться, глядя на нее, совсем не хотелось.

— Елена Петровна? — уточнил Димыч и, дождавшись, утвердительного кивка, продолжил. — Мы из милиции. По поводу вашей собаки.

Мышка-норушка вдруг воспряла духом, даже как будто выше ростом стала. Радостно засуетилась, приглашая нас проходить. Тапочки предложила. Правда, ни мне, ни Димычу не подошли те микроскопические шлепанцы, что выложила перед нами враз преобразившаяся хозяйка. Прошли так, без тапочек.

Дождавшись, пока мы сядем рядком на диван, Елена Петровна юркнула в кресло напротив и затараторила, комкая в руке платочек:

— Вот спасибо, что пришли! А я всегда знала, что милиция наша в беде не оставит. А дочь мне: «Брось мама, бесполезно». А я верю, что законы наши граждан защищают от произвола. Это участковому нашему дела нет до наших печалей. А я ему сразу сказала, что дела этого так не оставлю, и прокурору напишу, как он преступников покрывает.

Я посмотрела украдкой на Димыча. Тот сидел с невозмутимым видом, слушал тетку, кивал и помечал что-то в блокноте.

— А ведь он мне как родной, вот как ребенок прямо. Я ему: «Джоник, сыночек», он подойдет, положит мне голову на колени и смотрит так внимательно, как человек прямо.

Хозяйка вдруг всхлипнула и промокнула глаза платочком.

— Елена Петровна, а вы с каким дрессировщиком занимались?

— С каким таким дрессировщиком? — тетка убрала от лица платочек и посмотрела на Димыча с недоумением.

— Ну, Джоника вашего вы дрессировали? К кому на площадку водили? Фамилию не помните? Или хоть имя.

— Этого я не знаю. Мне ведь его дочка с зятем отдали, когда ему уже два года было. Они все время на работе, им некогда за Джоником ухаживать. А я на пенсии. Времени много, да и веселее мне с ним было. Так что, про дрессировщика ничего не скажу, не знаю. Может, и водили к кому, это надо у дочки спрашивать. А я не водила. Он и без всяких дрессировщиков все понимал, прямо как человек. Да и как бы я его дрессировала, я же женщина. А он здоровый такой. Как начнет тянуть, так, не поверите, прямо руки все выворачивал. А эти все говорят, мол, на поводке надо водить. Попробовали бы сами такого на поводке. Без рук останешься. Да и незачем — он же умный, он и так все понимал.

Тетка снова всхлипнула, словно спохватившись. Потом продиктовала Димычу адрес и телефон дочки. После этого опять вернулась к рассказу о том, каким умным — «прямо как человек» — всегда был Джоник.

— И не слушайте никого, не агрессивный он. Я сколько раз говорила, от собаки нельзя убегать. Конечно, он догонять бросался. Он же думал, с ним играют так. Я вот в книжке читала, что у них это инстинкт такой. А они орали да угрожали. Лучше бы детям своим наказали, что от собак нельзя бегать. Сами виноваты.

Елена Петровна всхлипывала, вытирала глаза и носик платочком, а сама смотрела поверх него на нас, проверяла реакцию. Я, совершенно ошарашенная, пыталась изо всех сил улыбаться как можно сочувственнее, а Димыч слушал очень внимательно. Вот что значит профессионал. Или ему на самом деле про Джоника слушать интересно?

Кстати, а что это Джоника нигде не видно?

— Елена Петровна, а где ваша собака? — воспользовалась я возникшей паузой.

Она посмотрела на меня почти с ужасом, будто с размаху на стену налетела.

— То есть, как это где? Вы же из милиции? По заявлению? Так что же вы спрашиваете?

В этот момент Димыч наступил мне на ногу, и я захлопнула рот. А хозяйка Джоника еще пуще залилась слезами.

— Нет больше мальчика моего! Нету! А какой умный был. А ласковый какой. Подойдет, голову на колени положит и смотрит, смотрит. И как только рука поднялась, на такую чистую душу! Я говорила им, что он играть хочет. А эта дура старая давай ногами махать. Конечно, он разозлился. Любой бы разозлился, если пинают да орут. Сами виноваты, а пострадала невинная душа.

— Джоник? — осторожно уточнил Димыч.

Елена Петровна кивнула.

— А что с ним случилось?

— Как же? Вы же из милиции. Я же все в заявлении написала, — она перестала плакать и посмотрела на нас с подозрением. — Вы по какому вопросу, вообще?

— По этому, по этому, — успокоил Захаров. — Вы расскажите все подробно.

— А чего рассказывать? Я все в заявлении написала. Вышли мы, значит, из дома с Джоником, я его и с поводка еще отпустить не успела. Вот, кстати, отметьте у себя, что в этот момент собака на поводке была, никаких правил мы с ним не нарушали, врет все участковый наш. Идем, никого не трогаем. И тут мордатый этот, из двенадцатой квартиры. И с ним Лешка, алкаш местный, все время во дворе ошивается, больше всех ему надо. И Лешка этот мордатому на нас показывает: «Вот, мол, они». Мордатый к нам. Подошел молча, ни слова не сказал. Достает пистолет. Я как увидела, у меня все прямо затряслось внутри. Стою, вдохнуть не могу, ноги отнялись. А он подошел совсем вплотную и в Джоника выстрелил. Да не один раз, много. Я кричу: «Что же ты, бандит, делаешь?». А он мне: «Скажи спасибо, что патроны у меня кончились!». И матом на меня. Я за рукав его схватила, давай милицию кричать, только их ведь нет никогда, если нужны. Вот и участковый наш такой же. А мордатый, он здоровый такой, почти как вы, только пониже, меня оттолкнул и пошел себе в подъезд. Я к Джонику, а он уж и не дышит. И в крови весь. Я в милицию — это же убийство среди бела дня. Да и денег собака стоит немаленьких, порча имущества, как-никак. А в милиции наш участковый. И знаете, что заявил? Что давно пора было Джоника моего пристрелить, да у него руки все не доходили.

Тетка сделала паузу, чтобы высморкаться и перевести дыхание. Мы с Димычем переглянулись уже в открытую.

— А что за мордатый-то? Вы его знаете?

— Да из двенадцатой квартиры же! Кравчук этот. Месяца два всего как заехали, а уже порядки свои наводит, стреляет среди бела дня. Погодите, он еще их всех перестреляет, если не посадят. Попомнят потом мои слова, да поздно будет.

— А за что он Джоника застрелил? — Я отодвинула ногу подальше от Димыча, так, на всякий случай.

— Ну как же! Бабка-то эта, что пиналась — она же этому Кравчуку мать. А пацан — сынок его. Да только не слушайте вы никого, Джоник не кусал его совсем, он поиграть хотел. А бабка налетела, давай ногами махать. Каратистка чертова! Да она сама Джонику руки в пасть совала, если хотите знать. А сынок ее бешеный на следующий день Джоника и застрелил. А он у нас, между прочим, породистый, больших денег стоит. А участковый у нас коррумпированный, убийц покрывает. Вы разберитесь с ними.

Димыч вылетел из подъезда и направился куда-то вглубь микрорайона.

— Ты куда?

— Пошли, к участковому зайдем. У них тут опорный пункт во дворе, я знаю. Пообщаемся с коррумпированным милиционером, покрывающим убийцу-Кравчука.

Опорный пункт оказался в соседнем дворе, на первом этаже жилого дома. В небольшой комнатке с надписью на двери «Участковый» пахло застарелым табачным дымом и почему-то ливерной колбасой. Отъявленный коррупционер оказался парнем лет двадцати пяти, светловолосым и круглолицым. Такой Иванушка-дурачок из сказки, еще до того, как он обвел всех вокруг пальца и отхватил себе в жены царевну. Ничем не примечательный такой Иванушка.

Поговорить, правда, сразу согласился. Предложил только выйти во двор, покурить на воздухе.

Так и разговаривали — они с Димычем курили, а я, бросившая это дело три года назад, слонялась вокруг, навострив уши.

Участковый рассказал то же самое, что и хозяйка Джоника, с той лишь разницей, что совсем не считал пса невинно пострадавшим. Наоборот, по его словам выходило, что собака была совершенно неуправляемой, держала в страхе всю округу, а хозяйка, души в нем не чаявшая, ни на какие замечания, уговоры и даже законные требования не реагировала.

— Да эта зверюга всех здесь достала, — горячился участковый. — Детей страшно было на улицу выпустить. У меня знаешь сколько жалоб на эту тетку с ее псом лежит! Одного покусал, другому одежду порвал. На ребятишек нападал сколько раз. Пекинеса разорвал на глазах у хозяйки. А другая свою шавку на руки подхватила, так Джоник этот ей все руки погрыз и пальто порвал. У меня самого сколько раз руки чесались его пристрелить. Да тетка там сильно склочная, чуть что — жалобы пишет.

— Да, с крупной собакой проблем хватает.

— Да при чем тут размер? — не понял участковый. — Вон в том подъезде, видишь, «кавказец» живет. Уж куда крупнее. А ни одной жалобы на него. Водят на поводке, команды он знает, в песочницу не гадит. И никаких проблем. Хоть слона заводи, только другим не мешай. Тут хозяйка на всю голову ударенная. Джоник у нее умный, а все дураки. А тут Кравчук этот заселился. Он же офицер бывший, чуть ли не из горячих точек. Так-то тихий, ничего не скажу. А как зверюга этот пацана его и мамашу порвал, так он не стал жалобы мне писать. Пошел, да и пристрелил. И я тебе скажу, правильно сделал.

— Пистолет изъяли?

— Нет, — с вызовом ответил участковый. — Не изъяли. Он у него спортивный. Спортом мужик занимался, имеет право. Да у меня письмо коллективное в поддержку этого Кравчука. Пусть старая ведьма умоется.

Димыч посмотрел вдаль, затушил окурок и сказал вкрадчиво:

— Пистолет придется изъять. Временно. На экспертизу. Калибр там какой? Пять и шесть?

— Да, — парень был озадачен не на шутку. — А зачем тебе экспертиза.

— Проверить надо. Ты давай, поговори с этим Кравчуком осторожненько, пусть сдаст добровольно.

Глава 5

Ларка сидела на полу и заливалась соловьем:

— Ты моя хорошая. Ты моя девочка маленькая. А что у нас здесь? Смотри, какая штука. Иди сюда, моя ласточка.

Я смотрела на подругу с ужасом. Вот оно, началось. Лариска совершенно потеряла голову, и не то что позволяет этой маленькой прохвостке сесть себе на шею, она ее сама подсаживает, чтобы удобнее было. Что же дальше будет? Когда «ласточка» вырастет.

Объект Ларкиного обожания тем временем придирчиво изучал меня. Сначала разглядывала издалека, спрятавшись за углом шкафа — видно было только черный нос-пуговицу и правое ухо конвертиком. Это мне Ларка объяснила, что уши у ее «девочки» сейчас конвертиком. А потом будут домиком. И только потом, к полугоду, встанут окончательно, как положено по породе.

Лариска, как все увлекающиеся люди, отдалась новым ощущениям с головой. Ни о чем другом она говорить просто не могла, только о своей драгоценной Лизе.

— Ты зачем ее человеческим именем назвала? — поинтересовалась я на всякий случай.

— Ну надо же ее как-то называть. Не по паспорту же — там она Персона Грата Аманда Кристел.

— Назвала бы Амандой.

— Нельзя. «Аманда Кристел» — это заводская приставка. Она у всех щенков одинаковая. А клички все на букву «П». Моя вот Персона Грата. Света сказала, что мало кто зовет собак по паспорту, все придумывают домашние клички, какие нравятся. Моя будет Лизой. Нам понравилось.

Сил возражать у меня уже не было. Что я, в самом деле, привязалась к Лариске с кличкой этой? Пусть зовет, как хочет, хоть горшком. Мне-то что? Я от этих ее собачьих дел демонстративно устранилась. И щенка выбирать с ней не ездила, и миски с игрушками не покупала. Знаю я эти дела — сначала просто сходим вместе в магазин, потолкаемся у прилавка, заваленного резиновыми мячиками и искусственными косточками. Потом будем придирчиво выбирать подстилку, как будто не собаку собираемся заводить, а принимать у себя наследного принца далекой страны с суровыми законами гостеприимства. Потом поедем «просто посмотреть» очередной помет. Выкатятся нам навстречу штук восемь пушистых колобков, возьму я одного в руки и не смогу отдать обратно. А эта провокаторша Лариска еще уговаривала ребенка с собой взять. Чтобы действовать наверняка. Ведь если из своих рук я щенка отдать смогу, то отказать родному сыну — никогда. Сидела бы я сейчас рядом с Ларкой на полу, сюсюкала, как ненормальная. Хорошо, что я с ней никуда не поехала.

А щенка, надо признать, Ларка купила забавного. Я и не думала, что овчарки в детстве такие симпатичные. Просто игрушка плюшевая, только живая, с холодным шустрым носом. Она свыклась с моим присутствием в квартире, вышла из-за шкафа и даже разрешила себя погладить. Вид при этом у нее был снисходительный. Как будто смирилась собаченция со своей ролью и терпеливо переносила неизбежные приставания восторженных гостей.

— Ну посмотри, какая она хорошая!

Я согласилась, что вот эта самая Лиза, которая Аманда Кристел на букву «П» — лучшая собака из всех, встреченных мной в жизни. Пусть будет так. Тем более, щенок, набегавшись, заснул, устроившись на моем тапке. И во сне выглядел умильно, как все дети, хоть человеческие, хоть собачьи. Я осторожно вытащила из тапка ногу, и наполовину босая поплелась следом за Лариской на кухню пить чай.

Правда, разговоры все опять вертелись вокруг Лизы. Ни о чем другом Ларка просто не могла сейчас думать. Поэтому подробно рассказывала мне, что через неделю они пойдут вторую прививку ставить, а месяца через полтора уже гулять начнут. А потом и на дрессировочную площадку отправятся, она уже и с инструктором договорилась.

— Ой, так ведь через полтора месяца уже холодно будет, — Лариска споткнулась на полуслове. — Как же мы на дрессировку будем ходить по снегу? А если до весны отложить, не поздно будет? Как ты думаешь?

Отчаявшись получить от меня внятный ответ по «собачьему вопросу», она помчалась звонить Светлане. Вернулась озадаченная еще больше.

— Представляешь, завтра повторные соревнования по «Русскому рингу». В прошлое воскресенье же все сорвалось. Вот, завтра опять будут.

Еще бы я не представляла! Димыч туда как раз собрался, чтобы посмотреть на месте, как все происходит. Воссоздать картину преступления в полном объеме. И меня с собой тащит. Как я не старалась отвертеться, он сказал, что компания моя ему просто необходима, а если надумаю отлынивать, ничего от него больше не узнаю.

Придется идти.

* * *

— Да сволочь он был, Юрик ваш, — Коротко стриженная женщина лет пятидесяти смотрела на нас с вызовом и возмущенно поджимала губы. И только руки часто-часто перебирали брезентовую петлю поводка, выдавая сильное волнение. — Сволочь и гадина. Он мне чуть собаку не угробил весной, а вы хотите, чтобы я про него что-то доброе сказала? Нечего мне про него говорить. Плевать, что покойник, и все такое.

Димыч терпеливо слушал, кивал и соглашался. А я смотрела по сторонам. Вряд ли эта свидетельница нам что-то новое скажет. И нервничает она не потому, что скрывает важные сведения, а потому, что выступает первой, если верить номеру на рукаве.

Вообще, все опрошенные перед началом соревнований люди четко делились на две группы. Одни, как наша собеседница, считали Юрия Кузнецова негодяем и мерзавцем. Другие относились к нему равнодушно, близко знакомы не были, в неприятные ситуации из-за него не попадали. Некоторые вспоминали, что он любил собак.

— Да никого он не любил. И собак тоже. Он на них деньги делал. Вы того, кто про его любовь к собакам рассказывает, спросите, как долго они у него задерживались. Максимум год! Он брал щенка перспективного, подращивал. Попутно на всех выставках светился, где только можно. Иногда успевал даже юного чемпиона закрыть. А потом продавал подороже. Там же, на выставках, и находил покупателей. Подрощенный перспективный щенок совсем других денег стоит. Это не полуторамесячный кот в мешке, из которого неизвестно, что вырастет.

— Так ведь, чтобы щенок перспективным был, его выбрать надо правильно, — подала я голос. После Светиных прогулочных лекций я уже запросто могла о выборе щенка рассуждать.

— Ну да, — слегка споткнулась собеседница. — Уметь надо. Это он умел, тут ничего не скажешь. Собаки у него все были очень достойные. Он и выращивал их правильно, надо отдать ему должное. Да вы сами можете увидеть, сегодня два бывших Юркиных кобеля выступают. Ниже пятого места точно не займут, вот увидите. Если бы хозяева их не ленились, так вообще чемпионами могли бы быть. Хотя, Райса сегодня нет, все, что угодно может получиться.

— А Райс — это, если не ошибаюсь, собака Кузнецова?

— Его самого. Уникальный пес. Просто чудо какое-то. Он, кстати, единственный у Юрки подольше задержался. Видно, даже такому хапуге жалко было продавать. Сокровище, а не пес. А как Коля его у Юрки выпрашивал, какие деньги предлагал! Собака столько не стоит, хоть самый чемпионский чемпион. А Юрка ни в какую. Уперся, как баран, и не продал. Тоже, наверно, из вредности.

— Это как?

— Да у них с Колей какие-то давние терки. Чего уж не поделили, не знаю. Только кажется мне, что, если бы кто другой предложил Райса купить, Юрка, может, и продал бы. А Коле отказал.

— Коля — это кто?

— Фигурант наш. Вон стоит, который слева. Чего уж они с Юркой не поделили, не знаю? Вроде, и вместе не работали почти, только на соревнованиях и встречались. А терпеть друг друга не могли. Да вы не туда смотрите — Коля светленький такой мальчик, слева стоит, переминается.

Мы посмотрели в направлении, указанном теткой, пытаясь в группе фигурантов разглядеть светленького мальчика Колю. Задача, прямо скажем, была невыполнимой. Сначала фигурантов было трое, потом, небрежно помахивая стеком, подошел еще один. И все они для нас были на одно лицо. Вернее, на один костюм. И кто там из них светленький, а кто темненький, разглядеть было невозможно. Четыре широченных неуклюжих силуэта маячили возле столика секретаря соревнований, разговаривали между собой, здоровались с подходившими регистрироваться участниками.

Ну да, если присмотреться внимательней, один был немного светлее остальных. Видимо, это и есть тот самый Коля, который безуспешно пытался купить удивительного пса Райса.

Димыч, насвистывая, прогулялся до секретарского столика и вернулся, очень довольный собой.

— Ну да, это Коля. Рыбкин Николай Александрович. Он у нас одним из главных свидетелей проходит, работал в паре с Кузнецовым, когда того завалили. Вот только про свои неприязненные отношения с убитым Николай Александрович ничего не рассказывал. И про то, что собачку сильно хотел купить, тоже умолчал. Как ты думаешь, почему?

Я пожала плечами. Откуда мне знать, почему Коля Рыбкин не вывернул душу наизнанку перед старшим опером Захаровым? Может, посчитал, что его мечты об удивительной собаке Райсе к делу не относятся. А Димычу только дай зацепку, он за любую ерунду ухватится и душу вынет.

Димы вообще сегодня выглядел очень довольным, даже руки потирал в предвкушении:

— Удачно все складывается. Я спросил у секретаря, сегодня все те же участники, что и в прошлое воскресенье. Кроме Кузнецова, конечно. Практически следственный эксперимент. Еще бы зрителей расставить на те же места, что неделю назад.

— Боюсь, это невозможно, — охладила я его пыл. — Ну, если хочешь, мы с Ларкой встанем туда, где стояли. Я помню, где. А многие, мне кажется, переходили с места на место. Участники, опять же, до поры до времени среди зрителей стоят, а потом, когда выступят, снова возвращаются. И не всегда на свое место.

— В том и беда, — поморщился Димыч. — У нас фотографии есть того сектора, где убийца стоял. Несколько человек фотографировали собак, ну и зрители в кадр попадали. Фотографии не очень четкие, но все равно видно, что люди на заднем плане менялись. Отходили, подходили… Половина свидетелей вообще толком не могут вспомнить, где стояли в момент убийства.

Пока Захаров ныл и жаловался на бестолковость свидетелей, начался первый этап соревнований. Все, как в прошлый раз. Фигурант убегает, участник по сигналу судьи пускает ему вслед собаку. Димыч сначала пристально вглядывался в лица зрителей и участников, но на восьмой или десятой собаке, расслабился и начал азартно следить за происходящим на площадке.

— Красавцы какие, — сказал он вдруг завистливо. — А я, видно, так и проживу всю жизнь без собаки.

— А ты собаку хочешь, что ли? — не поверила я своим ушам.

— Хотел раньше. Даже с мужиками нашими, кинологами, договаривался, насчет щенка. Да только куда мне собаку, сама посуди. Я же иногда сутками на работе пропадаю. Кто с ней гулять будет? Да и вообще, с собакой разговаривать надо, а я на работе наговорюсь так, что фамилию свою не сразу вспоминаю. Какая уж тут собака?

Он отвернулся от меня и стал смотреть на работу чужих собак. Такой сильно выросший Малыш, не дождавшийся своего Карлсона. Захотелось вдруг погладить его по голове. Просто так, без всякого злого умысла.

— А Лариска щенка завела, — сказала я тихонько. — Овчарку. Хорошенькая такая, пушистая.

— Лучше бы она ребенка родила, — сказал Димыч, не оборачиваясь.

— Да ну. За ребенка ответственность какая.

— Зато ребенок рано или поздно вырастет и разговаривать начнет. И скажет ей все, что про нее думает. А собака — тварь бессловесная, будет терпеть молча. Собаку жальче.

Пока я раздумывала, обижаться мне за Ларку или согласиться с такой точкой зрения, первый этап закончился. Объявили небольшой перерыв. Секретарь подсчитывала набранные собаками баллы и выписывала их в итоговую таблицу, пришпиленную на информационный стенд. Участники отпустили собак побегать. Первое время мне было немного не по себе от того, что несколько десятков крупных собак носятся просто так, ничем не сдерживаемые по открытой поляне. Я даже за Димкин рукав ухватилась по привычке. Он глянул на меня вопросительно, но рукав не отобрал. Только по руке похлопал успокаивающе. Через пару минут я и сама поняла, что бояться нечего. Собаки не проявляли к присутствующим совершенно никакой агрессии, носились друг за другом, грызли палки, приносили хозяевам раздобытые где-то под кустами пустые пластиковые бутылки, звали поиграть. А может, было не страшно потому, что никто из присутствующих собак откровенно не боялся? Все ходили по площадке, смотрели результаты, обсуждали работу собак и какие-то житейские мелочи. Трепали по голове подбежавшего на минуту питомца. Почему же, когда я встречаю собаку на улице, мне становится не по себе? Вот не была бы я знакома со Светланой и ее Гектором, допустим. Встретила бы их на улице. Наверняка задрожала бы внутри противно какая-то жилка. Захотелось бы пройти поскорее мимо такого «страшного» зверя. А здесь этот же самый зверь валяется сейчас пузом кверху на куче листьев, жмурится совсем по-человечьи от солнца и никаких других чувств, кроме умиления, не вызывает. Почему же на городских улицах я собак боюсь до дрожи, а здесь — нет? Может, все дело в общем настрое? В том, что для присутствующих здесь собаки — друзья и любимцы, а для прохожих на улице — источник опасности? А опасности-то никакой и нет. Только наши страхи, бережно в себе самих взращенные. А как же Джоник? Для хозяйки он был другом и любимцем. А пожилая женщина, спасавшая от него внука, сейчас в больнице.

Очнулась я от раздумий, когда увидела совсем близко от себя овчарочью морду. Громадный лохматый зверюга подбежал к нам и замер, пристально вглядываясь. Димыч присел на корточки и потрепал его за шею. Воображение тут же нарисовало красочную картину моментального отгрызания нахальной руки видневшимися в пасти крепкими зубами. Но никакого кровопролития не произошло. Пес отряхнулся, будто только что вышел из воды, гавкнул приветливо и убежал прочь. Я перевела дух и посмотрела на Димку с восхищением.

— Их просто не надо бояться, — пояснил он мне. Нормальные собаки ни с того ни с сего не нападают.

— А Джоник?

— Джоник был ненормальный.

Как у него все просто. Еще бы понять, чем внешне отличаются нормальные и ненормальные собаки.

Перерыв закончился. Объявили второй этап соревнований. На площадку вынесли здоровенный деревянный щит с рекламой спонсора — производителя сухих кормов. За ним спрятались участники «двойки». Потом, по сигналу главного судьи, один из них показался из-за укрытия и побежал, увлекая за собой спущенную собаку. Второй в это время устремился к оставшемуся беззащитным хозяину…

— Вот ни фига ж себе! — Димыч повернул ко мне изумленное лицо. — Вот это я удачно зашел! И ведь никто, падлы, мне об этом не рассказал.

— О чем? — опешила я.

— Да о том, что оба фигуранта какое-то время за щитом этим вдвоем находятся. И почти никто их не видит. А потом один, значит, убегает, а второй оказывается мертвым. И собачку, значит, купить сильно хотелось…

Глава 6

Осень — коварное время года. Погода, а с ней и настроение, меняется несколько раз на дню. Только вчера светило нежаркое октябрьское солнце, золотило листья под ногами, настраивало на лирический лад. Жизнь казалась не такой уж скверной. Хотелось свежезаваренного чаю с мятой и помечтать. О том, как пройдет осень, наступит зима, обязательно снежная, наметет сугробы по колено, укутает в белые шарфы деревья. Как встанем мы на лыжи и побежим между этими сугробами, подставляя лицо крупным неторопливым снежинкам. А потом придет Новый год, и мы загадаем под елкой желания, и они обязательно исполнятся. А потом еще много чего хорошего случится. Когда придет зима.

Сегодня с самого утра зарядил нудный холодный дождь, и все сразу стало серым. И небо, и деревья, враз оголившиеся, и дома, и лужи на асфальте. Ветер рвал из рук зонтик, одежда и волосы пропитались сыростью, ноги промокли. О будущем думалось с неприязнью. Предстоящая зима уже не радовала, а скорее пугала. Морозами, ранними сумерками, воющей за окном тоскливой вьюгой. Из окна на кухне будет тянуть холодом, и правое плечо у меня будет постоянно мерзнуть, потому что стул мой на кухне стоит к окну правым боком. Вдобавок еще простуды, примятая под шапкой прическа и посленовогоднее безденежье.

Нет, ни о чем хорошем мне под дождем не думалось. И даже когда оказалась я в сухом и теплом офисе, мысли все равно остались унылыми. Видно, это очень хорошо читалось на моем лице, потому что даже мой начальник Валера, бывший на свою беду еще и моим хорошим знакомым, все утро поглядывал на меня вопросительно. Я делала вид, что не понимаю его взглядов, и, насупившись, смотрела неотрывно в монитор. В мониторе была картинка, а на ней — снежные сугробы и елки. Это наша офис-менеджер Надя так готовит нас морально к смене времен года. Летом выставляет на рабочих компьютерах в качестве заставки осенние виды, осенью — зимние. После новогодних каникул картинка тоже обновляется, на что-нибудь жизнерадостное, с подснежниками. Иногда Надя излишне торопится, и тогда подснежники появляются на мониторах уже в конце декабря. Тогда мы дружно вспоминаем сказку про двенадцать месяцев и мечтаем отправить Надю в лес. Чтобы она пропала там как-нибудь ненароком и не сбивала с толку коллектив.

Сегодня зимние виды на мониторе казались мне особенно зловещими. Даже мелькнула мысль спрятаться в туалете и поплакать немного над своей горькой судьбой. Но, поразмыслив, я отказалась от этой идеи. До туалета нужно было идти по холодному коридору, по дороге можно было встретить кого-то, кто спросит, почему у меня такой печальный вид, а ответить мне на это нечего. Это, кстати, было еще одной причиной, почему я отказалась от возможности прореветься в местах общего пользования. У меня не было конкретной причины для слез. Осенняя хандра не в счет, от этого нормальные люди не плачут.

Валера, почитывающий на досуге книжки по популярной психологии и пытающийся применять полученные знания на практике, в покое меня не оставлял. Кружил коршуном по кабинету, с каждым витком все больше приближаясь. При этом делал вид, что оказывается рядом случайно, по служебной надобности. Для этого он хватал со столов все подряд бумаги и делал вид, что внимательно их изучает. Находившиеся здесь же, в кабинете, девчонки-менеджеры цепенели от страха. Им казалось, что начальник выискивает повод придраться к кому-нибудь, чтобы потом этого кого-то безжалостно уволить. Почему-то все в нашем журнально-издательском коллективе были уверены, что увольнения грядут. Никакие мои заверения, что менеджеров, приносящих в фирму живые деньги и получающих в качестве вознаграждения фиксированный процент от этих сумм, увольнять не имеет смысла, в расчет не принимались. Коллектив был твердо уверен, что увольнять будут обязательно. Вопрос только, кому не повезет первому. Все-таки, кризис на дворе, должны увольнять…

Из меланхоличного оцепенения меня вывел звонок мобильника. Ларка. Я нажала кнопку и медленно-медленно поднесла телефон к уху. Поэтому поспела только к середине выпаленной взахлеб фразы:

— … Все время на правом боку. И глазки такие грустные-грустные. Что мне делать?

— С глазками? Или с боком?

— Да нет, — слегка притормозила озадаченная Ларка, — со всей Лизой. Что мне с ней делать?

— А что с Лизой?

— Ну я же тебе говорю, она грустная какая-то с утра. Лежит все время и на меня смотрит. Пристально. Вдруг она заболела?

Я попыталась представить лохматую Лизу, лежащую на правом боку и пристально наблюдающую за хозяйкой. Ничего трагичного в этом нет. Я вот тоже с утра грустная и за Валерой пристально наблюдаю. Что же мне теперь, звонить во все колокола по этому поводу? Обычная осенняя хандра. Грустно, не грустно — никому нет дела. Поднимайся и иди на работу. Это маленькой лохматой мерзавке хорошо, сделала грустный вид — и у хозяйки вселенская катастрофа. Телефонные совещания и поиск единственно правильного решения. Хорошо быть собакой!

— Хорошо быть кисою, — задумчиво сказала я в телефон, — хорошо собакою… Ты, кстати, почему не на работе?

— Я отпуск взяла, пока Лиза маленькая. Чтобы рядом с ней быть, пока она привыкает.

— Отпуск по уходу за собакой? Неплохо.

— Ты скажи лучше, что мне с ней делать? Может, ветеринара вызвать?

— Оставь ее в покое, — посоветовала я. — Ей просто грустно. Осень на дворе, меланхолия. Она думает, как жить дальше.

— Вот и Света сказала, чтобы я ее в покое оставила. Лизу, не Свету. Тоже сказала, что грустно. А я боюсь, вдруг она заболела.

— Не бойся, — успокоила я Ларку. — Если твоя Лиза заболеет, она тебе скажет.

Отключив телефон, я снова уставилась на болтающегося по кабинету Валеру. Эх, я бы сейчас тоже с удовольствием на правый бок легла. Неплохо это — лежать дождливым осенним днем на боку, следя за кем-то взглядом. А этот кто-то будет за тебя переживать, беспокоиться, спрашивать, не заболела ли. Вот оно счастье! Ну почему так везет только собакам?

— Наташ, ты не заболела, случайно? — Валера стоял возле моего стола и, наклонившись, обеспокоенно меня разглядывал. — Вид у тебя какой-то нездоровый.

Чем ему мой вид не нравится? Обычный вид. Тоже мне, диагност! По внешнему виду самочувствие определяет.

— Может, тебе домой пойти? — не унимался начальник. — Отдохнешь, отлежишься. Лекарства какие-нибудь попринимаешь. А то в такую погоду и заболеть недолго. А ты нам здоровая нужна.

Я от такой заботы чуть не прослезилась. Надо же, какие люди меня окружают. Чуткие и внимательные. Даже неудобно врать, что заболела. Но не рассказывать же Валере, что мне просто работать не хочется. Пусть думает, что заболела. Ему приятно будет чувствовать себя внимательным и великодушным.

— Да, что-то неважно я себя чувствую, — подтвердила я, опустив глазки. — Пойду, пожалуй, отлежусь денек. Или два.

Я не стала ждать, пока Валера попросит меня дважды и, схватив сумку и куртку, выскочила в коридор.

Сердце пело. Это надо же, как повезло! Не успела рабочая неделя начаться, как тут же и закончилась. У кого-то может понедельник — день тяжелый, а у меня вот какой везучий. И даже погода уже не казалась слишком мрачной. Погода как погода. Осенняя. Тем более, дождь почти перестал. Идти домой было просто глупо, и я позвонила Димычу.

Он как будто ждал моего звонка, ничуть не удивился.

— Ты где сейчас? Давай приезжай ко мне, дело есть.

— Что за дело?

— Съездим к этому их главному собачьему судье. По совместительству директору дрессировочного центра.

* * *

На крыльце городского управления внутренних дел стоял, ежась, почти весь Захаровский отдел. Все трое: рыжий вертлявый Толик, всегда спокойный и какой-то сонный Серега, в своих круглых очочках и растянутом свитере напоминающий программиста-неудачника, и квадратный Боря — неисправимый добряк, занимающийся на досуге гиревым спортом. Борю, несмотря на его внушительные габариты, мне всегда почему-то хочется назвать Бориской. Обычно я сдерживаюсь, но иногда «Бориска» срывается с языка. Боря на меня не обижается, он вообще ни на кого не обижается, хотя сразу об этом и не догадаешься. Бориска всегда задумчив и сосредоточен. Улыбается он редко, соображает медленно. Я поначалу недоумевала, что такой тормоз делает в отделе, где надо хоть иногда шевелить мозгами? Но после одного случая изменила свое мнение о Боре на прямо противоположное. Решения он принимает всегда верные и часто неожиданные. И я ведь уже говорила, что он добряк?

Вся троица топталась на пятачке крыльца, укрытом от дождя небольшим козырьком над входом. Курили и поглядывали время от времени за угол здания.

— Привет! — поздоровалась я со всеми сразу. — Вы куда это все собрались? Захаров не с вами, случайно?

— Нет, он свидетельницу опрашивает. Хитрый. Выбрал себе занятие по душе. Сидит теперь в теплом кабинете, с девушкой симпатичной беседует. А мы тут, как три тополя на Плющихе.

Это Толик. Если его сразу не заткнуть, потом словесный поток уже не остановишь. Ему все равно, о чем говорить. Как он ухитряется в протоколах ответы свидетелей записывать, если все время трещит без умолку?

— А вы чего тут торчите? — перебила я Толика. — Он вас выгнал, что ли?

— Нас выгнать невозможно, — заржали они хором. — Мы сами ушли. Сейчас машину дождемся и поедем кататься, трупы по кустам собирать.

Я махнула на них рукой и зашла внутрь. Привычно соврала дежурному, что капитан Захаров вызвал меня ровно на двенадцать часов, и, получив временный пропуск, начала петлять по коридорам управления.

В кабинете Димыч, действительно, был не один. Спиной к двери на стуле для посетителей сидела маленькая стройная женщина ничем не примечательного вида. А может, это была девушка. Лица мне видно не было, а стандартная одежда — джинсы, тонкий свитер и короткая кожаная курточка — определить возраст посетительницы не позволяли. Так одеваются многие, и школьницы, и почти пенсионерки. Я вот тоже, к примеру, сегодня в джинсах и свитере. Только у меня он темно-синий, а у опрашиваемой свидетельницы цвета молодой травы.

Димыч заметил мою просунутую в дверь физиономию и молча кивнул на свободный стул за крайним от входа столом. Я юркнула на предложенное место и стала украдкой разглядывать посетительницу. Собственно, разглядывала я ее из-за этого самого травяного свитера. Когда я покупала свой, там было еще несколько расцветок на выбор. В том числе и вот этот вот дикий зеленый цвет. Я его именно так и определила тогда для себя — «дикий зеленый». И не купила, остановилась на более нейтральном. А она купила, не побоялась. И, надо признать, не прогадала — смотрелась она гораздо ярче и привлекательней. И это при том, что волосы мы с ней красили в очень похожий рыжий цвет. Зря я, все-таки, не выбрала тогда зеленый. Я подперла кулаком щеку и стала ждать, когда посетительница повернется ко мне лицом. Чтобы или окончательно пасть духом и уверовать в собственное ничтожество, если она окажется ярче и привлекательней меня не только со спины, или внутренне восторжествовать, если впечатление от лица окажется не таким сокрушительным, как от яркой одежки.

Свидетельница тем временем прочитала подсунутый ей протокол, расписалась, где показали, и, поднявшись, направилась к выходу.

— До свидания! — сказала она Димычу. И добавила зачем-то: — Спасибо!

— Не за что!

— До свидания! — она остановилась напротив меня и смотрела, слегка наклонив голову.

Похоже, она заметила, что я ее беззастенчиво разглядываю, но не стала злиться на бестактную дуру а решила удовлетворить мое любопытство таким вот непринужденным способом. Воспитанный человек, ничего не скажешь. Воспитанный и великодушный. Не то, что я. И свитер у нее ярче, и сама она моложе и привлекательней.

Настроение вмиг испортилось. «До свидания!» — пробормотала я, не поднимая от стыда глаз. Девушка (она оказалась все-таки девушкой лет двадцати пяти) кивнула мне на прощание и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Ты чего мне дамочку смущаешь? — подал голос Димыч. — Уставилась на нее, как солдат на вошь, и смотрит. Раньше надо было приходить, насмотрелась бы вволю. А я бы заодно реакцию ее посмотрел. А то сидит вся такая неприступная.

— А кто это?

— Жена Кузнецова. Вернее, теперь уже вдова. Или все же жена, только бывшая? Как ее назвать, если они в разводе, а его убили?

— Гражданка Кузнецова, — подсказала я.

— Можно и так, — легко согласился он.

— Что рассказывает гражданка Кузнецова?

— Ничего интересного. С мужем развелись почти шесть лет назад. Виделись редко. Алиментов он не платил, с дочкой почти не виделся. Проблемами бывшей семьи не интересовался. И семье тоже был до фонаря. Ничего эта Ольга — так гражданку Кузнецову зовут — про убитого толком не знает. Ни круга общения, ни последних событий. Она вообще замуж выходит за американца, ей Кузнецов теперь совсем неинтересен.

— Слушай, а не могла она его убить?

— Ничего нельзя исключать. Хотя, мотивов у нее на первый взгляд нет. Не из-за алиментов же. Будем копать, — пообещал он, поднимаясь. — Ты чего сидишь, кстати? Поехали в дрессировочный центр.

Дрессировочный центр оказался, вопреки ожиданиям, крохотным одноэтажным домиком, спрятанным среди деревьев, недалеко от той самой площадки, на которой и убили Юрия Кузнецова. В комнатке, куда нас пригласили, было тесно от разнокалиберных стульев и уютно от развешанных по стенам фотографий. Большинство были черно-белыми, порядком выцветшими, и от этого особенно трогательными. В углу были горой свалены дрессировочные костюмы старого, «телогреечного» образца. Пара новых — красно-синий и желто-зеленый — ярких и нарядных, как карнавальные, висели на гвоздях, вбитых в стену.

Пахло, как на лыжной базе: старым деревом, чайной заваркой и немножко пылью.

Руководитель центра, Петр Алексеевич Давыдов, оказался совершенно свойским дядькой. Велел нам снять мокрые куртки и повесить их рядом с обогревателем, а сам стал хлопотать «насчет чайку». Был он таким же уютным и незамысловатым, как и комната. Высокий, крупный, лет шестидесяти. Непривычно крепкий и бодрый для своего возраста. Разглядывая предъявленное Димычем удостоверение, надел очки — тоже основательно, не торопясь. И чай заваривал сейчас тоже не торопясь. Ополоснул большой фарфоровый чайник кипятком, отмерил ложкой заварку. Налил ровно половину чайника, потом, подержав его немного под крышкой, долил еще кипятка. Мы следили за этими манипуляциями заворожено.

— Это у нас целый ритуал, как чай заваривать, — заметил наше внимание Петр Алексеевич. — Кто-то придумал много лет назад, и прижилось. Теперь только так и делаем. А почему, сами не знаем. Традиция.

Он засмеялся и придвинул поближе к нам большие керамические кружки.

Я обхватила кружку замерзшими руками и блаженно замерла.

— Ну что вам про Юрку рассказать? — начал Петр Алексеевич, неторопливо, словно пробуя ногой почву прежде, чем сделать первый шаг. — Сложный он был человек. Не скажу, что плохой, нет. Бывают и похуже. А вот непонятный какой-то. Нелюдимый. Вроде, и букой не был, а в душу к себе не пускал. Сколько раз мы вот тут чай пили, да и чего покрепче, что уж скрывать. А вот спросили вы меня сейчас, и понял, что рассказать-то особо нечего. Он про себя мало говорил, все больше про собак. Собак любил, это точно. И понимал. Таким талантом мало кто похвастаться может. Сергеич вот покойный таким был. Слышали про Сергеича-то? Уникальный был дрессировщик, от бога. Юрку ведь он разглядел. У нас даже говорили, что Сергеич что-то типа колдуна был. Потому и Юрку к себе приблизил, что собирался ему силу свою передать. Ерунда, конечно, но теткам нашим нравится. Когда таинственно, то всегда интереснее. А Сергеич, и правда, Юрку за несколько лет научил с собаками работать. Тоже не особо разговорчивый был. Мы ведь с ним примерно в одно время начинали, с Сергеичем-то. Я тоже много чего от него взял. У него ведь как было? Хочешь учиться? Приходи, смотри, учись. Рассказывал мало, в основном все на личном примере. Нетерпеливые думали, что он жадничает, хочет единственным крутым специалистом быть. Обижались на него. Я сам по молодости обижался, было дело. А потом понял, что дурак. Смотреть надо внимательно, повторять, тогда и знания придут. Теория что! Теорию и в книжках прочитать можно. А вот как спецы настоящие работают, мало где можно увидеть. Вам, небось, про Юрку наболтали уже всякого? Нажаловались? Как собак калечил, да как бывшим своим питомцам подыгрывал?

Давыдов смотрел на нас внимательно и грустно улыбался. Видимо, посчитав наше молчание знаком согласия, продолжил:

— Не верьте всему подряд. Люди разные. Кто-то в неудачах себя винит, а кто-то все виноватых ищет. У меня после каждых соревнований по несколько протестов. То судьи плохо судили, то фигуранты плохо работали. На всех ведь не угодишь. А Юрка еще и не рассусоливал ни с кем, мог и по матери послать, и собачку тупой и ленивой обругать в сердцах. Вот на него особо нежные дамочки и обижались. В основном дамочки. Хотя, было пару раз, что и мужики скандалить пытались. В драку даже лезли. Как дети малые.

— Так что же, на Кузнецова зря обижались? Никаких собак он не калечил, никому не подыгрывал?

— Вот именно, что не подыгрывал! — взорвался вдруг Давыдов. — Не подыгрывал, и ни в чье положение не входил. И рукав в пасть никому не пихал.

— Это как?

— А так! Собачкам же помогать нужно, психику ни в коем случае не травмировать. Вот и бегают за некоторыми фигуранты с протянутым рукавом, — Петр Алексеевич дернул подбородком в сторону сваленной кучей амуниции, указывая на лежащий сверху дрессировочный рукав. Конструкция, надо сказать, была внушительной. Укрепленный внутри какой-то дополнительной защитой, рукав возлежал в полусогнутом положении, топорща внушительный локоть с темной джинсовой заплатой.

— Прямо в пасть его суют иногда, только чтобы собачка хватку обозначила. Позорище! Зато хозяева довольны. Как же! В соревнованиях участвовали, условного злодея задерживали. Гордятся, какого защитника воспитали. А какие из них защитники? Дай бог, чтобы не пришлось с настоящим злодеем столкнуться. Вот с такими Юрка и не церемонился. Такие собачки, когда ему попадались, очень жалко выглядели.

— А хорошим собакам, значит, Кузнецов не вредил? — вкрадчиво поинтересовался Димыч.

— Ну… всякое бывало, — неохотно признался Давыдов. — Я же говорю, он сложный человек был. Мог и обидеться на кого. Все мы люди, все не без греха. Иногда и излишне прессовал собак. А начнешь ему говорить, он сразу на дыбки: «Я с диванными собаками работать не собираюсь. Не нравится — никого не держу».

— Что за диванные собаки?

— Да это у нас так говорят. Когда собаку заводят не для выставок и не для работы, а просто, чтобы была. Вот и получается, что собака ест, пьет, гуляет от силы по полчаса в день. А все остальное время на диване лежит, жиром зарастает. Для служебной породы самое последнее дело. Породы ведь все для чего-то выводились. Кто для охоты, кто для охраны, кто овец пасти. Овчарки, кстати, это же пастушьи собаки. Да-да, не удивляйтесь. «Овчарка» от слова «овца». Все породы, в которых есть «овчарка» выводились как пастушьи. И кавказцы наши и бернские овчарки, и «бельгийцы». Все пастухи изначально.

— А немецкие овчарки? Неужели тоже пастухи? — не поверила я.

— Немцы — это уникальная порода, — глаза у Петра Алексеевича загорелись, он оживился, откинулся на спинку стула, расслабившись. — Немецкая овчарка — это чудо. Эта порода — памятник ее создателю. Больше века прошло, а лучшей породы никто не вывел. Универсальная собака. И пастух, и охранник, и защитник. И конвойная служба лучше всего у немцев идет, хоть об этом и не принято сейчас говорить. Уникальная порода. Была.

— Почему была? Вас, Петр Алексеевич, не поймешь. То породе больше века, то вдруг «была». Вот же они, немецкие овчарки, навалом.

— Собак навалом, — согласился он. — А настоящих немецких овчарок мало. Макс фон Штефаниц выводил собаку универсальную, рабочую, годную для любого вида службы. А то, что мы сейчас видим, очень далеко от прежних немецких овчарок. Вы, наверно, думаете, что это я ворчу по-стариковски. Мол, раньше все лучше было, даже собаки. Может, и ворчу. А только такого безобразия, как сейчас, я не помню. Сейчас ведь практически две породы образовалось: немецкая овчарка выставочная и немецкая овчарка рабочая. И друг на друга эти собаки мало похожи. Те, что на выставках экстерьером блещут, ни для какой службы непригодны. Психика слабая, темперамент ни к черту — сплошные холерики. Это мягко сказано, холерики. Неврастеники настоящие. На такую собачку крикнешь погромче, она за хозяина прячется. А то и писается со страху. Какой это защитник? Смех один. А те, что защищать могут, на выставках не появляются, у них шансов там никаких.

— Неужели все так плохо?

— Почти, — Давыдов был неумолим. — Бывают, конечно, исключения, но очень редко. У фанатиков породы еще встречаются собаки, которых и на выставку можно, и на соревнования. Ну, или уникумы, вроде Райса.

— Райс — это собака Кузнецова? — уточнил Димыч, заранее уже зная ответ.

— Он самый! Уникальная собака. Чудо природы.

— Петр Алексеевич! Я от вас уже не первого слышу, что Райс — уникальная собака. Объясните мне, ни разу не кинологу, в чем уникальность-то? Чем таким этот Райс от других собак отличается? Он что, очень умный? Или Кузнецов его дрессировал как-то хитро? Чем он так уж хорош, что все про него говорят с придыханием?

Давыдов посмотрел на нас долгим взглядом, будто сам впервые задумался над феноменом удивительной собаки. Потом заговорил не спеша, словно обдумывая каждое слово.

— Слишком много в этой собаке совпало. Взять хотя бы то, что он выставочный. Причем, не просто так выставляется, для галочки. Он уже все титулы собрал, какие только можно. К нему невесты со всей страны в очередь записываются.

— А невесты-то тут при чем? — опешил Димыч.

— Как это, при чем? Кобель — носитель породы. А у Райса и титулы, и рабочие дипломы — все в лучшем виде. Райс — та самая немецкая овчарка, которую выводили. Универсальная. И щенки от такого кобеля — это золотой запас породы, если хотите. Райс в международных каталогах «женихов» числится. Прибыльное дело, между прочим.

— Это как понимать? Кузнецов что, деньги брал за то, что его пес э-э-э… щеночков делал?

— А чему вы так удивляетесь? Это нормальная практика. Вязки не бесплатные. Владелец суки либо деньгами отдает, либо одного-двух щенков, как договорятся. Слышали такое понятие «алиментные щенки»? Вот это те самые щенки, которыми с владельцем кобеля за вязку рассчитываются. У него право первого выбора, и алиментные щенки, как правило, самые удачные. А особенно у Юрки, учитывая, что он щенков умел выбирать, как никто.

— Так он щенками брал?

— Когда как. И щенками, и деньгами. Он как-то хвастался, что Райс сам себя кормит, и хозяина мог бы прокормить, если бы у того запросы были поскромнее. И щенками брал. Подращивал, а потом продавал подороже. Почти все его собаки из алиментных. Райс, кстати, тоже алиментный щенок. Был у Юрки такой очень эффектный кобель, Ганс. Красавец просто. Вот от него и Райс.

— Сколько же у него собак было?

— Много, — нахмурился Давыдов. — Собаки у него долго не задерживались. Он после Ганса вообще не хотел их подолгу держать. Привыкать не хотел. И Райс у него засиделся потому, что заболел не вовремя. Какую-то кишечную инфекцию подхватил или сожрал чего на улице, не знаю. А только покупателя на этого доходягу в то время не нашлось бы, вот Юрка его и оставил. А потом уже разглядел. А так бы был у Райса сейчас другой владелец, и неизвестно еще, что из него выросло. Юрка ведь, кроме него, ни одну собаку долго не держал после того случая.

— Какого случая?

— Так ведь Ганса убили на выставке.

— Как?

— Укольчик поставили незаметно, — объяснил Петр Алексеевич, посчитав, что наше «как?» вызвано исключительно техническим интересом. — Несколько раз отравить пытались, да только он у чужих не брал ничего и с земли не поднимал. Вот его и ткнули в суматохе. Он там же, у Юрки на руках и помер за пару минут. Вот после этого Юрка и не хотел собак надолго заводить, чтобы не привыкать. Говорил, что когда привыкнешь, всегда терять больно.

— За что же собаку убивать?

— Зависть. Простая человеческая зависть. Говорю же, слишком Ганс эффектным был, если он на выставке появлялся, ни у кого другого шанса не было. А многим этот шанс ох как нужен был.

— Нашли? — спросил вдруг Димыч.

— Убийцу-то? Нет, не нашли. Да и не искали. За собак у нас не судят. Все знали, конечно, кто мог, да только свидетелей нет. Да и что толку? Ну доказали бы, что именно тот человек собаку угробил, а дальше что? Ущерб возместить? Пса-то уже не вернешь. Хорошо хоть, два помета щенков успело родиться, не пропали крови совсем бесследно.

Давыдов встал, чтобы снова вскипятить чайник. Проходя мимо стены с фотографиями, показал на одну из них.

— Вот он, Ганс. Здесь ему года два, только в силу вошел. Красавец!

Мы дружно повернули головы, чтобы получше рассмотреть фотографию. Была она черно-белой, явно любительской, поэтому увидеть какие-то выдающие особенности именно этой собаки я не смогла. Но раз Петр Алексеевич говорит, что красавец, пусть так и будет.

Давыдов тем временем вернулся за стол и продолжил, снова наливая-доливая в чайник:

— Так вот, про Райса. То, что он универсальный пес — и выставочный и рабочий — я вам уже сказал. По нынешним временам и это редкость. Но он не просто рабочая собака. Он гений. Чего вы улыбаетесь? Думаете, свихнулся мужик со своими собаками, да? Понимаете, какое дело. «Русский ринг» — это спорт. Вам про это тоже сто раз говорили. И для собак здесь не только зубы важны, но и спортивные качества. Упорство, целеустремленность, азарт спортивный. Воля к победе, если хотите. И способности. Это как у людей-спортсменов. У всех по две руки, две ноги, но не все могут стать олимпийскими чемпионами. Только самые достойные. А бывают гении. Спортивные гении. С которыми даже соревноваться глупо. Вот как Майкл Фэлпс в плавании, например. То, что он творит, просто за гранью человеческих возможностей. Он не просто чемпион, он гений.

— Так что же, Райс — такой же гений, как Фэлпс в плавании? — уточнила я.

— Именно! Юрка с ним, конечно, занимался больше, чем другие владельцы со своими собаками. Но не только в этом дело. Это гениальная собака, хотите верьте, хотите нет. То, что он на площадке творил, это словами не опишешь, это видеть надо. Потрясающий был пес.

— Почему был? — насторожились мы. — Ведь он жив.

— Пока жив, — кивнул Давыдов. — Только ненадолго. Знаете, что такое собака, излишне ориентированная на хозяина?

— Петр Алексеевич, — попросил Димыч, — нам бы попроще. Без этих ваших терминов.

— Если попроще, то сдохнет Райс скоро. От тоски сдохнет. Собаки, ориентированные на хозяина — это палка о двух концах. С одной стороны, такая преданность подкупает, собака не убежит никуда, с чужим не уйдет и хозяина ни на что не променяет. Для такой собаки хозяин — это все. Весь мир. Вся ее собачья жизнь. Такую собаку ни на кого не оставишь и в гостиницу собачью не пристроишь. Слыхали, небось, истории про псов, которые умерших хозяев годами приходят на остановку встречать. Вот это как раз такие, излишне ориентированные. Многие на этих остановках и подыхают от тоски и голода. Нет хозяина — значит ничего нет. Мир рухнул, — Петр Алексеевич отхлебнул чаю и сказал совсем тихо. — Вот и Райсу недолго осталось. Вторую неделю уже не ест ничего.

— А где он сейчас? Кузнецов ведь один жил. У кого сейчас его собака?

— Коля забрал. Он давно к Юрке приставал, чтобы продал Райса. А тот ни в какую. Колька как чумной от этой собаки. Прямо любовь с первого взгляда. Мы над ним даже смеялись, помню. Он еще со щенков Райса купить пытался. А тут вот как все повернулось. Коля его к себе и забрал сразу. Нет, вы не думайте, он деньги Юркиным родителям отдал, и договор подписали. Родителям-то не до собаки, конечно, они бы и так Райса отдали. Но Колька хочет, чтобы все по закону. Уговаривает, чтобы в права наследства вступили, на Райса, значит, и по закону ему продали. А пока договор совладения подписали.

— А разве можно наследовать собаку?

— А чего же нельзя? Такое же имущество, как и все остальное. Документы на него оформлены. Да только не получится у Кольки ничего. Наследство — это через полгода только. К этому времени наследовать нечего будет. Сдохнет Райс. От него уже ничего, считай, не осталось — кожа да кости. И взгляд потухший. Не жилец.

— Что же он его, не кормит, что ли?

— Колька-то? Да вы что! Кормит, еще как. Говядину с рынка подсовывает. Только не ест пес ничего. Тоскует. Вторая неделя уже пошла. От прежнего Райса там совсем ничего не осталось. Доходяга. Теперь уже недолго. Не везет Кольке с этой собакой, хоть плачь.

Глава 7

Ольга Кузнецова брела по улице и пыталась унять колотившееся сердце. С чего она так разволновалась вдруг? Обычные формальности. Человек погиб — опрашивают родственников. Даже бывших. Вот зачем она за Кузнецова тогда замуж пошла? Не терпелось поскорее «окольцеваться». Вот и расхлебывает теперь. Главное, тревожиться совершенно не из-за чего. Обычные вопросы задавали, как всем. В конце концов, у них общий ребенок. Ксюша, кстати, наследница. Сама Ольга ни на что претендовать не может, она ему больше не жена. А вот дочка — вполне. Дети бывшими не бывают. Стоп! Вот про наследство-то она и не подумала. У Юрки ведь квартира была и машина. Вот и наследство. Да и деньги, наверняка, у него имелись. Не может быть, чтобы у такого, как Кузнецов, и не было чего-то в загашнике. Всегда прижимистым был, каждую копейку считал, чтобы лишнего не потратить. Да еще родители его говорили, что какой-то чудик к ним приходил, уговаривал пса Юркиного продать. Даром не стал забирать, хоть и предлагали, хочет, чтобы все по закону. А по закону если, так собака — это имущество, а значит, наследство. А значит, и Ксюшина доля во всем этом есть. Как же она раньше об этом не подумала?

Ольга остановилась. Не резко, словно наткнувшись на что-то, нет. Воздух вдруг стал вязким, словно в воду входила, и ноги, будто ватные. Каждый шаг давался все труднее, и в конце концов она остановилась посреди тротуара, оцепенев от ужаса. Как же она сразу не подумала про наследство?! Ведь это мотив. Пусть наследницей только Ксюша считается. Она маленькая, а Ольга — мать. И больше других заинтересована, чтобы дочка это наследство чертово получила. И значит, подозревать ее могут запросто. Наверняка, уже и подозревают. Опер этот сегодня хоть и спрашивал, сколько прожили, да почему разошлись, наверняка думает, что мотив у нее есть. Только виду не подавал. И баба эта еще, что под конец разговора пришла. Не просто так она села и на нее молча уставилась. Явно ждали, что Ольга нервничать начнет и себя выдаст. Хорошо, что она только сейчас об этом догадалась. А то, действительно, занервничала бы, начала мямлить, путаться. И тогда бы они точно решили, что она в смерти бывшего мужа была заинтересована. А что? Очень удобно. Бывшая жена убивает бывшего мужа, чтобы обеспечить наследство их общему ребенку. А то, что наследство там небольшое, так это не беда. Им, голодранкам, и это сойдет. Да им двухкомнатная квартира — просто подарок небес. И пойди потом, рассказывай, что не нужна тебе эта его квартира. И вообще ничего от него не нужно. Все, что тебе нужно сейчас — это свалить из этой страны как можно скорее, и забыть всю эту жизнь, как страшный сон. А наследство пусть родители Юркины забирают. И квартиру, и машину, и собаку эту, пропади она пропадом.

Трясущимися руками она достала из сумки пачку сигарет, долго не могла подцепить ногтями плотно прижатый к другим фильтр. Долго чиркала дешевой зажигалкой. Наконец закурила, с силой затягиваясь успевшей отсыреть сигаретой. А ведь собиралась бросить. Даже пачку эту покупать не хотела. В последний момент взяла, сама себя ругая за нетвердый характер. Бросать надо. Стиву-то она сказала, что не курит. Они же там, в Америке, на здоровом образе жизни помешаны все. Вот и приходится соответствовать. Она даже волосы отрастила подлиннее, потому что тетка в брачном агентстве сказала, что иностранцы в русских женщинах ищут мягкости и женственности. А феминисток у них своих хватает.

Ольга закрыла глаза и представила Америку, как она представляла ее последние полгода. Маленький домик на берегу океана, пляж и они с Ксюшей, бегущие по песку. И никакой долгой и снежной зимы, никаких промерзших насквозь трамваев по утрам, никаких слипшихся макарон вечером. Море, пляж и здоровый образ жизни. И последнюю сотню не надо будет растягивать до зарплаты.

В кармане запиликал мобильник. Ну конечно, Лелик. Кому же еще быть? Вот тоже напасть, не отвяжешься. Скорее бы уже уехать, забыть и Лелика тоже. Всего недельку осталось потерпеть, а там сядут они с Ксюшей на самолет и улетят в другую жизнь.

— Всего неделя, — проговорила она, как заклинание, и нажала на кнопку. — Ну, чего тебе? Я же говорила, чтобы ты мне не звонил больше.

* * *

Петр Алексеевич пошел проводить нас до крыльца. Стоял, сунув руки в карманы поношенной куртки, смотрел на резво бегущие по небу тучи.

— Смотри-ка, распогодилось. А уж думал, придется грязь месить. У меня группа сегодня в пять часов, — пояснил он. — Общий курс дрессировки, щенки в основном. А тут и солнышко даже проглядывает. Погодка, как по заказу.

Солнышко не просто «проглядывало» — оно пригревало уже совсем по-летнему, словно пытаясь напоследок, под вечер, загладить вину за нудный промозглый день. Мы топтались на невысоком, в две ступеньки, крылечке, не решаясь шагнуть на мокрую, скользкую землю.

— Петр Алексеевич, а какие отношения были у Кузнецова с Рыбкиным?

— Наболтали уже? — Покачал он головой. — Вот народ! Все выложат: и что было, и чего не было.

— Чего не было, можно не рассказывать. А вот, что было, хотелось бы услышать, — не унимался Димыч.

— Да никаких особых отношений не было у них. Сцепились пару раз, так этого у нас сколько угодно. Я тоже с Юркой ругался, бывало. Однажды чуть не подрались. Он мне потом сказал, что по морде не съездил только потому, что я его отца старше буду. Тоже мне, гуманист нашелся! Да я бы его сам отделал, мало не показалось бы. Возраст он мой вспомнил, сопляк! Так что, сложные отношения у Кузнецова были со всеми. Проще сказать, с кем он не ругался. Может, пара человек таких и найдется. А так, всех можно арестовывать. Меня первого — я сколько раз грозился его уволить к чертовой матери.

— А при чем тут «арестовывать»?

— Ну, вы же не просто так про их отношения с Рыбкиным спрашиваете. Вы же думаете, раз они друг друга терпеть не могли, так Коля запросто его убить мог. Тем более, Райс теперь ему достался. Ведь так? А я вам скажу, что ерунда это все. Не мог Коля никого убить. Не такой он человек. Я скорее поверил бы, что Юрка кого-то пришить может. А Рыбкин не такой.

— А какой он, ваш Рыбкин?

Давыдов задумался на секунду и сказал твердо:

— Добрый. Вот какой. Добрый и жалостливый. Бывают, представьте себе, и такие люди. Он, кроме нашего центра, еще во дворце пионеров кружок ведет. С ребятишками возится.

— Что за кружок?

— «Юный кинолог» или что-то вроде этого. Школьники туда со своими мелкими шавочками ходят. Общий курс дрессировки, аджилити, да всякие цирковые номера. Колька им про собак рассказывает, как ухаживать, да как воспитывать. Щенков каких-то вечно пристраивают. Ребятишки его любят, между прочим. Да и не только ребятишки. Светлый он какой-то. Нет в нем злости, что из Юрки лезла. Хотя, тоже бывший спортсмен.

— Рыбкин?

— Ну да. Мы и не знали, что он спортом серьезно занимался, пока дружок его по секции к нам не забрел.

Димыч передумал уходить. Оперся спиной о стену, протянул Давыдову сигаретную пачку, закурил сам. Петр Алексеевич от сигареты не отказался, затянулся с видимым удовольствием и продолжил, в ответ на Захаровский вопросительный взгляд:

— С месяц назад пришел к нам на занятие парень один. Мы как раз к соревнованиям готовились, собачек натаскивали. И Коля тоже в костюме бегал. Он его не сразу и заметил. А парнишка видно, что не наш. Без собаки пришел, и на чужих смотрел без особого интереса. К нам приходят часто без собак. Узнать, сколько занятия стоят, да в группу записаться. Но таких сразу видно — они на собак смотрят, щенкам умиляются. А этот сел на скамейку, как неродной, и сидит, по сторонам смотрит. А как у Кольки перерыв случился, так он прямиком к нему. Мне показалось, что Коля его и узнал-то не сразу. А потом ничего, разговаривают, смотрю. Потом парень тот ушел, а мы у Коли спросили, кто это был. Вот тогда он только и рассказал, что спортом раньше занимался, а парень тот, Игорь, по секции знакомый. Лет десять, говорит, не виделись, а тут вспомнил, появился.

— А зачем приходил, не сказал?

— Да вроде, фигурантом тоже хотел попробовать, приходил узнавать, что и как. Я Коле сразу сказал, что не выйдет из его знакомца фигуранта. Он собак боится, сразу видно.

— Больше не приходил?

— Да нет, приходил еще пару раз. Повертелся тут, посмотрел. И больше не появлялся. Понял, видно, что не для него это занятие.

— А каким спортом они занимались? — спросил Димыч как бы невзначай.

— Пулевой стрельбой. Никогда бы на Кольку не подумал, что он стрелок. Совсем не для его характера спорт. Может, потому и бросил.

Димыч вмял окурок в жестяную банку, стоявшую тут же, на перилах, и попросил:

— Петр Алексеевич, а вот те пара человек, что с Кузнецовым никогда не ругались, они кто?

— Какая пара? — не понял Давыдов.

— Ну, вы говорили, что проще назвать, кто с Кузнецовым не ругался.

— Так это я для красного словца, — засмеялся Давыдов. — А вы сразу и прицепились. Пару человек не назову, уж больно сложный характер у Юрки был, царство ему небесное. А вот, если хотите, что-то хорошее про него услышать, поговорите с Таней Ковалевой. Они дружили, вроде.

— В каком смысле «дружили»?

— Про смыслы не скажу, не люблю сплетничать. Но общались часто, и клиентов ей Юрка подкидывал, рекламировал, можно сказать. Татьяна — хендлер очень неплохой.

— Кто? — обессилено уточнил Димыч. — По-русски это как будет?

— По-русски это будет «демонстратор собак». Человек, который показывает собаку на выставке. Тоже целое искусство. Сейчас Татьянин телефон принесу, был у меня где-то, на всякий случай.

С Таней Ковалевой Димыч созвонился тут же, едва домик центра дрессировки скрылся за деревьями. Договорились встретиться завтра, часиков в двенадцать. Я сообщила, как бы невзначай, что свободна в любой день на этой неделе. Захаров сделал вид, что не понимает моих намеков и снова взялся звонить кому-то.

— Это Захаров из городского, — сообщил он собеседнику. — А организуй-ка ты мне этого вашего народного мстителя Кравчука на беседу. В добровольном порядке, для его же пользы. Как это не может? Я же тебе объясняю — для всех будет лучше, если он явится добровольно. В первую очередь для него. Чего? И когда? Ладно, отбой.

Димыч повернул ко мне обескураженную физиономию и сказал, разводя руками:

— Кравчук-то наш, похоже, ни при чем. Он четвертого числа ногу сломал, лежит дома в гипсе. Так что, никак не мог шестого на соревнованиях оказаться. А если бы и оказался, то мужика с загипсованной ногой мне бы несколько свидетелей обязательно вспомнили. Не из-за Джоника убили Юру Кузнецова, совсем не из-за него.

Справа от тропинки, по которой мы шли, показалась дрессировочная площадка. Барьеры, лестницы, бумы, вкопанные торчком в землю автомобильные покрышки. И среди всего этого великолепия — две неподвижные фигуры. Человек и собака.

— Давай подойдем, — сказал Димыч, вглядываясь. — На ловца и зверь бежит. Коля Рыбкин, стрелок-спортсмен, собственной персоной.

Мы свернули с тропинки и стали продираться сквозь мокрые кусты. Я вжала голову в плечи, чтобы уберечься от особенно крупных капель, и старалась держаться точно в фарватере Захарова. Это дало неплохой результат — Димыч собрал на себя почти всю воду и на выходе выглядел совсем удручающе. Как будто не пересидел дождь в теплой комнате, а терпеливо ждал под открытым небом. Я на его фоне выглядела гораздо благополучнее. Он заметил мою хитрость и помрачнел еще больше. А уж когда в паре метров обнаружилась тропинка, по которой мы могли бы пройти на площадку без всякого урона для себя, смотреть на Димку стало просто страшно.

Коля Рыбкин гулял с Райсом. Пес лежал почти в центре площадки, вытянув по земле шею и неподвижно глядя перед собой. А Коля бродил, загребая ногами листья в радиусе метров трех. Кто кого выгуливал, непонятно. Заметив нас, Коля пошел навстречу. Райс на наше появление никак не отреагировал. Ему было все равно.

— Скучает по хозяину, — объяснил Коля его поведение. — Ко мне пока не привык. Переживает. Он Юрку очень любил.

— Собака, излишне ориентированная на хозяина? — блеснул знаниями Димыч.

Коля молча кивнул и посмотрел на Захарова с интересом.

— А что делать будешь, если он к тебе так и не привыкнет?

— Привыкнет, — тихо сказал Коля. — Ему просто время нужно. Сейчас ему не до меня, у него весь мир рухнул. Вот как будто стоял дом много лет, в нем было тепло и спокойно, было куда возвращаться. А потом этот дом вдруг разрушился. И тебя обломками придавило. В такой ситуации надо сначала выжить, из-под завалов выбраться. А потом уже думать, как дальше жить, новый дом строить. Вот и он сейчас так, под завалами. Ему пока не до меня. Он вообще ничего не хочет: ни есть, ни гулять. Я его на площадку привожу, ему здесь раньше нравилось, а теперь с места не сдвинешь. Ляжет и лежит. Говорят, заставлять надо, на снаряды гнать даже силой — для овчарки работа прежде всего. А я думаю, ему отойти надо сначала. У него горе.

Коля говорил все это с виноватым видом, будто оправдываясь, поминутно оглядывался на лежащего пса, потирал ладонь правой руки большим пальцем левой. Нервничал? Боялся, что спросят, как у него оказалась собака убитого напарника? Или просто стеснялся незнакомых людей?

— Коля, что за приятель приходил к тебе в начале сентября? — прервал его Димыч. — Сюда, на занятия.

— Игорь, что ли? Да не приятель он. В одной секции когда-то занимались. Я потом бросил, а он остался. Мастера спорта закрыл даже. Мы не виделись лет десять.

— Десять лет не виделись, а тут вдруг объявился? Соскучился, что ли?

— Да нет. Он не ко мне пришел. Он просто пришел посмотреть, что это такое, работа фигуранта. Говорит, хотел устроиться, подработать немного. А меня тут случайно увидел, узнал. Вот и подошел в перерыве.

— Подработать хотел? Фигуранты хорошо зарабатывают?

— Да нет, — засмеялся Коля. — Больших денег на этом не заработаешь. Это со стороны кажется, что раз работа опасная, то и платить должны хорошо. А здесь деньги небольшие, все на энтузиазме. В фигуранты идут те, кто собак любит, или кому адреналина не хватает.

— А этот Игорь…

— Сиротин, — подсказал Коля.

— Ага, Сиротин Игорь. Он что же, раздумал в фигуранты идти? Или ты его отговорил?

— Я отговаривал, конечно. Он же собак боится, ему не надо на такую работу. Но он и сам передумал потом. Пришел несколько раз, посмотрел, и передумал. Хотел на соревнования прийти, но накануне позвонил, сказал, что уезжает куда-то, вроде.

— Не пришел?

— Нет, я его не видел. Говорю же, мы и не приятели, так, занимались когда-то вместе.

Коля вдруг замер на полуслове и уставился на что-то, позади нас. Мы, не сговариваясь, оглянулись.

Райс, лежавший до этого в нескольких метрах от нас, брел, понурив голову к ближайшему буму. Подошел, внимательно обнюхал наклонную доску с прибитыми поперечными брусками и шагнул на нее дрожащей лапой.

— Смотрите! — восторженно прошептал Коля. — Я же говорил, что оживет постепенно. Ты мой хороший!

Коля сорвался с места, не попрощавшись. Он вообще, кажется, про нас забыл. Носился кругами возле бума. Подбадривал идущего мелкими неуверенными шагами Райса.

Обратно сквозь кусты мы уже не полезли, прошли, как все нормальные люди, по тропинке.

— Неужели ты думаешь, что вот этот вот восторженный пацан мог застрелить напарника? — нарушила я затянувшееся молчание.

— Восторженность делу не помеха, — буркнул Димыч неохотно. — Я на всех думаю. У меня работа такая. Кравчука вот теперь вычеркиваем из списка подозреваемых, а остальных будем отрабатывать потихоньку. И Рыбкин, как бы он ни был лично тебе симпатичен, подозреваемый номер один.

— Почему это?

— Мотив есть.

— Райс? Ты что, всерьез думаешь, что можно убить человека из-за собаки?

— Да ты посмотри на него! — взорвался Димыч. — Он же на собаке этой просто помешанный. Маньяк кинологический. Вбил себе в голову, что ему нужен этот Райс, и несколько лет пытался его добыть законными способами. А когда потерял надежду решить дело миром, пришил несговорчивого Кузнецова и всего делов.

— Ты так говоришь, как будто уверен, что это Коля убил Кузнецова, — заорала я в ответ.

— Я пытаюсь тебе объяснить, почему его можно рассматривать в качестве подозреваемого. Мотив есть, это первое. Какое-то время они с Кузнецовым находились за щитом, где их толком никто не видел. И вдобавок, Рыбкин еще стрельбой занимался. А Кузнецова застрелили, если помнишь, из спортивного пистолета.

— Или из импортного малокалиберного, — напомнила я из чистого упрямства. Не нравился мне тон, которым Димыч о Коле рассуждал. А вот Коля как раз нравился. Поэтому хотелось спорить с Захаровскими доводами просто из принципа.

— Или из импортного, — согласился он. — Но скорее всего, это был спортивный пистолет.

— Ты сам себе противоречишь. — Я остановилась и повернулась к Димычу. — Сначала говоришь, что Коля оставался с Кузнецовым какое-то время за щитом. Потом вспоминаешь, что он спортсмен-стрелок. А разве для того, чтобы застрелить человека в упор (а именно так и пришлось бы стрелять Коле там, за щитом), обязательно быть спортсменом? Попасть в рядом сидящего человека можно и без специальной подготовки.

— Ну да, — Димыч картинно почесал затылок, но тут же нашелся: — Я не говорю, что надо быть спортсменом, чтобы попасть. Я в том смысле упомянул, что Рыбкину, как спортсмену проще было стрелять именно из спортивного пистолета. Он с ними знаком хорошо. Да и достать спортивное оружие ему, наверняка, легче. И к тому же, в такой костюм, что был на Рыбкине, спрятать пистолет с глушителем вполне можно. Туда хоть ручной пулемет можно спрятать.

— А почему именно с глушителем?

— Потому что выстрела никто не слышал. Значит, стреляли из оружия с глушителем. Тогда звук совсем тихий получается, его вполне можно было не услышать из-за собачьего лая и всяких там посторонних шумов.

— Там кроме собачьего лая еще и из стартового пистолета стреляли, — напомнила я.

Димыч посмотрел на меня подозрительно, потом кивнул.

— Точно, было. Значит, могли и без глушителя стрелять, если подгадать время. Но тогда Рыбкин не мог никого застрелить — он как раз из стартового палил в это время, да собаку на себе таскал. Но в любом случае, хоть Рыбкин убил, хоть кто другой, убийца наш — тип очень хладнокровный и выдержанный. Стрелять в таких условиях — это крепкие нервы надо иметь. И причину серьезную. Интересно, кроме Коли Рыбкина, у кого из стрелков-спортсменов могли быть счеты с Кузнецовым? И главное, где он спортсменам-то дорогу перешел? Сиротин этот еще зачем-то тут крутился. Раз на тренировки приходил, значит и Кузнецов его видел. А Сиротин, как я понял, особо и не скрывался. Какие у него могут быть причины Кузнецова убивать, если они даже не знакомы?

Глава 8

Я — человек мягкий. Это только на вид я грозная, как туча. А в душе я очень трепетная. Поэтому, когда сталкиваюсь с ультимативными заявлениями, сразу теряюсь. Мучительно подбираю слова и теряю драгоценное время. Димыч, например, давно подметил эту мою особенность и теперь не церемонится. Но это Димыч — он вообще очень наблюдательный, работа такая.

Утро началось как раз с ультиматума. Хмурый ребенок, вместо того, чтобы спешно собираться в садик, явился ко мне на кухню в естественном виде — в трусах и майке — и потребовал завести собаку. Овчарку, разумеется. В противном случае пообещал не умываться, не ходить в садик, школу тоже игнорировать и в результате остаться неучем и лоботрясом. Так и сказал, уперев руки в боки и отставив одну ногу: «Останусь неучем и лоботрясом. Тогда посмотришь». Это все Ларкино влияние. Вчера вечером она позвонила мне рассказать, что Лиза ее драгоценная перестала лежать на боку с грустным видом, и вообще жизнь налаживается. Я в это время развешивала мокрое белье, поэтому к телефону подошел сын. И минут пятнадцать они мило беседовали, как оказалось о собаках вообще и овчарках в частности. Ларка, надо сказать, может разговаривать с кем угодно, независимо от возраста, образования и мировоззрения. Так что и шестилетний пацан ей в качестве собеседника сгодился. Да еще тема такая, интересная для обоих. В общем, в результате разговора ребенок окончательно утвердился в желании стать собаковладельцем, о чем и заявил мне наутро, все тщательно обдумав.

— Мы собаку не прокормим, — попыталась отвертеться я.

— Ничего, будем экономить. Я могу ему свою кашу отдавать. А сам буду питаться в садике.

— То есть, в садик все же пойдешь?

— Придется, если будет собака.

— Это называется шантаж, — сообщила я отпрыску, но он только пожал плечами. — Давай, вечером обсудим?

Он кивнул важно и ушел чистить зубы. Временную передышку я себе обеспечила. За день можно будет обдумать еще разок все доводы против появления в нашем доме собаки. Заодно и Лариску отругать за то, что ведет подрывную деятельность.

Лариска нарисовалась сама. Как только я вернулась из садика, зазвонил телефон. Голос в трубке не обещал ничего хорошего. Ларка рыдала.

— Что случилось? — попыталась я пробиться сквозь ее всхлипы и завывания. — С Лизой что-то?

— Да нет, не с Лизой. Со мной. Она мои сапоги осенние съела.

— Как съела?

Воображение рисовало картины одну чудовищней другой. Маленькая Лиза, впихивающая в себя, как удав, высокие сапоги на каблуках-шпильках.

— Лара, что значит «съела»? Целиком? Твою Лизу надо врачу показать срочно. Что ты молчишь-то?

— А мне не в чем ее к врачу тащить, — вдруг мрачно сообщила Лариска. — Я теперь по ее милости босиком осталась. А на дворе, между прочим, осень. Холодно.

— Ну, у тебя ведь еще ботинки есть, — напомнила я. — Можно какое-то время в них…

— Ботинок тоже нет. Ботинки это животное еще раньше сгрызло.

— А как она добралась-то до них? Тебе же Света велела обувь убрать пока с глаз долой.

— Я убирала. А она научилась шкаф открывать. Овчарки — они ведь очень умные. Сначала ботинки сгрызла. Я ее наругала, думала, она все поняла. Думала, не будет больше. А она ничего не поняла. И съела. Какая-то она неправильная овчарка, глупая совсем.

— Она просто маленькая еще, — заступилась я ни с того ни с сего за совершенно чужую мне собаченцию. — Вырастет, поумнеет.

— Поумнеет, — согласилась Ларка уныло. — Слушай, Наташ, пока она не поумнела, займи мне денег на сапоги. А то зарплата у меня только через две недели, а к тому времени и снег может выпасть.

Договорились, что я заскочу к Ларке с деньгами по дороге к Димычу. От совместного похода по обувным магазинам пришлось решительно отказаться. Очень уж хотелось увязаться на встречу с Татьяной Ковалевой. Единственным человеком, который мог рассказать про Юрия Кузнецова что-то хорошее.

Жила Таня в одном из новых районов. Дома здесь росли быстро, а вот деревья за ними не успевали. Поэтому выглядел район новостроек слегка ущербно, не смотря на причудливой конфигурации дома, автомобильные парковки, с которыми вечные проблемы в старых «хрущевских» районах, и разноцветные детские площадки в каждом дворе. Все-таки, отсутствие зелени угнетает человека особенно сильно. Как бы ни пытались мы оторваться от матушки-природы, никогда нам это окончательно не удастся. Проще пережить отсутствие парковок, чем наблюдать ежедневно из окна пару чахлых прутиков, вкопанных весной на показательном субботнике под объективами новостийных телекамер.

Да еще почему-то ветер гулял в новостройках особенно свободно, рвал из рук зонты и сумки, лез в душу.

Димыч выслушал эти мои рассуждения и заявил, что я просто завидую владельцам квартир в новостройках, поэтому и наговариваю всякого. А деревья обязательно вырастут. И вот эти самые чахлые прутики будут загораживать свет для жителей первых трех этажей. И жители эти будут писать гневные письма, требуя деревья срубить.

— А ты говоришь, тяга к природе, — сказал он, придерживая для меня подъездную дверь. — Лучше бы лампочку вкрутили, а то не видно ни черта в этом их элитном доме.

Про элитный дом — это он, конечно, погорячился. Никакой он не элитный. Просто дом, построенный пару лет назад. С просторными квартирами и индивидуальной планировкой в них. Похоже, я, и правда, завидую немного местным жильцам.

Дверь нам открыл долговязый подросток в джинсах и длинной белой майке навыпуск. Димыч показал удостоверение, которого в темноте прихожей все равно не было видно, и сказал:

— Нам бы Татьяну Ковалеву.

— Это я, — сказал подросток неожиданно мягким девичьим голосом. — Проходите.

В комнате, куда мы прошли, ошалевшие от внешнего вида гражданки Ковалевой, было очень уютно, и главное, светло. А то я уже подумала, что экономить на освещении считается у владельцев новых квартир хорошим тоном. Но это во мне снова зависть зашевелилась, не иначе.

При дневном свете Таня Ковалева оказалась вполне миловидной девушкой лет двадцати пяти. Фигурой она сильно смахивала на подростка, но не было в ней подростковой разболтанности и нескоординированности движений. И лишнего жира не было, это я с тоской отметила в первую очередь. Она оперлась рукой о кресло, потянувшись за телевизионным пультом, и стало видно, как под кожей тонкой руки перекатываются вполне ощутимые мышцы.

— Таня, а вы спортом серьезно не занимались? — поинтересовался Димыч, оценив свободную одежду, мускулы и короткую стрижку на светлых волосах.

— Занималась, — кивнула она. — А что?

— Стрельбой?

— Нет, легкой атлетикой.

— Сейчас тоже занимаетесь?

— Приходится, — улыбнулась Таня. — Жизнь заставляет. Я ведь инструктором по фитнесу работаю. Хочешь не хочешь, а будешь в форме.

— Инструктором? — Димыч удивленно поднял брови. — А нам говорили, что вы хендлер.

— Ну да. И хендлер тоже. Но это ведь только на выставках. Временная работа. Платят хорошо, но ведь выставки не каждый день бывают. Вот и взялась группу вести. Мне деньги нужны, у меня квартира в ипотеку куплена.

Ковалева обвела взглядом стены и вздохнула. Непросто ей, видно, досталось это элитное гнездышко. Она тряхнула светлой челкой и добавила:

— А хендлеру, кстати, хорошая физическая форма гораздо нужнее, чем инструктору. На занятиях и пофилонить можно, а на выставках приходится выкладываться по полной.

— А зачем вообще нужен хендлер? Это ведь «демонстратор собак», правильно? Почему хозяева сами своих собак не демонстрируют?

— По разному бывает, — улыбнулась Таня. — Кто-то и сам свою собаку выставляет. Новички особенно. Или жадины. Те, кто считает, что платить чужому человеку за то, что он с собакой в ринге побегает — глупые траты. А если хозяева на результат нацелены, тогда на хендлерах не экономят. Я же говорила, чтобы собаку выставлять, надо в хорошей физической форме быть. В ринге знаете, сколько бегать приходится. И темп держать, чтобы собаку в движении показать как следует. Особенно, если породы служебные. С немцами теми же так иногда набегаешься — ног не чувствуешь. А еще собачку надо уметь правильно поставить.

— Это что значит?

— В стойку поставить. Эксперты на выставках смотрят собаку в движении и в классической стойке. Собак с идеальной внешностью, как и людей, не бывает. Все зависит от того, как себя подашь. Ну, собаку, то есть. Если ее грамотно поставить, можно почти любые недостатки спрятать. Надо просто знать, как. У хендлеров свои приемы.

— Погодите, это что же получается? — Димыч выглядел озадаченным. — Одна и та же собака может победить или проиграть, смотря кто ее в стойку ставит?

— Примерно так, — кивнула Таня. — Экспертные оценки — вещь субъективная. Понравится собака судье, оценки будут высокие. Опытные хендлеры учитывают даже, на что тот или иной эксперт внимание обращает.

— А не проще эксперта подкупить, например?

— Нет, что вы! Эксперты с именем на это не пойдут никогда. Собачий мир тесен, все слухи моментально расходятся. Эксперт с подмоченной репутацией работать уже не сможет, его не пригласит никто.

— А собак Кузнецова тоже вы выставляли?

Никак не могу привыкнуть, что Димыч так резко меняет темы в разговоре. Только что выставочными подробностями интересовался, и вдруг про убитого Юру спрашивает. Татьяну такой переход ничуть не смутил.

— Да нет. Юрка своих собак сам выставлял обычно. Я помогала только иногда, если у него несколько щенков было одновременно. Но так редко бывало. Юрка и сам хорошим хендлером был, куражливым. Умел товар лицом показать.

— Товар?

— Ну да, он ведь собак себе не оставлял. Брал щенков алиментных или покупал. Подращивал, на выставках светил. Иногда даже «Юного чемпиона» успевал закрыть. А потом продавал подороже. Специалисты ведь на выставках себе собак ищут, а не по объявлениям на столбах.

— Тань, я вот одну вещь понять никак не могу, — сказал вдруг Димыч задушевным голосом. — Вот про Кузнецова все говорят, что собак он любил. Даже те, кто на него обижен за что-то или просто недолюбливал при жизни. Ругать могут за что угодно, но что собак он любил, признают все. Как же так получается, что один и тот же человек любит собак больше всего на свете, но при этом рассматривает их только как товар. Выращивает на продажу. Не стыкуется у меня это. Может, объясните, как это могло быть? Вы же с ним, говорят, близко общались.

Таня вертела в руках бесполезный телевизионный пульт и смотрела мимо нас, куда-то в угол комнаты. Ответила не сразу и нехотя, словно подбирала каждое слово.

— Он мне сказал как-то, что боится к ним привыкать. Боится начать считать их своими собаками. «Свое больно отдавать» — сказал он. Я еще удивилась тогда, что он «отдавать» сказал. Обычно ведь подразумевается, что терять больно тех, кто тебе дорог. А он — «отдавать». Я еще тогда спросила, зачем он себя так накручивает, можно ведь и не отдавать, если не хочется. А он сказал, что могут ведь забрать, не спросив. А свое отдавать больно.

— А Райс? Его он тоже на продажу выращивал?

— Нет, к Райсу он как раз привык. Этого пса он ни за что не продал бы.

— А говорят, что он не продавал его, потому что хотел насолить тому, кто очень хотел купить…

— Это вы про Колю Рыбкина, что ли?

— Про него. Откуда знаете?

— Да про это все знают. Собачий мир тесен. Только тут не в Рыбкине дело. Райса и другие купить пытались. Юрка его просто не хотел никому отдавать, вот и все. Он вообще на этот счет ненормальный был. Пунктик такой у человека — ничего своего никому не отдавать. Многие его жадным считали. А он не жадный. Мне кажется, это от одиночества все — он очень одинокий всю жизнь был, вот и цеплялся за вещи всякие. Я у него как-то сумку спортивную попросила на время, мне надо было вещи перевезти. Так не дал. «Извини, — говорит, — у меня принцип, ничего своего никому не давать». А денег мог занять, без проблем. Денег ему не жалко было.

— Тань, а какие вас с ним отношения связывали?

— Дружеские, — ответила она твердо и посмотрела Димычу прямо в глаза. — Никаких других, не слушайте никого. Мы сначала просто на выставках пересекались. Потом ко мне несколько клиентов пришли по его рекомендациям. Я еще, помню, так удивилась. Не просила ни о чем, а он как-то сам догадался, что мне клиенты нужны. Я тогда только начинала, ни имени, ничего… Юрка потом уже признался, что просто помочь мне захотел, поддержать. Ему понравилось, как я работаю, вот и помог просто так. Мы потом уже подружились. Ну, я думаю, что подружились. Разговаривали иногда по душам. Правда, он больше слушал и советы полезные давал. Потом вообще выручил сильно…

Таня замолчала и снова уставилась в угол комнаты. Потом вздохнула и заговорила решительно, словно в холодную воду бросилась с размаху.

— Я три года назад в ситуацию попала неприятную. Подписалась поручителем за одну особу. Она кредит крупный в банке брала, попросила меня быть поручителем. Я, конечно, сама дура — это ясно. Но это начальница моя была, так что отказаться значило работу потерять. Да и деньги у нее водились, вроде, даже и мысли не возникло, что может не отдать. А она отдавать и не думала, как оказалось. Получила деньги и свалила в неизвестном направлении. Так что, и работу я потеряла все равно, и долг этот банк на меня повесил. На меня и еще одну такую же дуреху из наших. По триста тысяч на каждую. Сначала вежливо просили, а потом угрожать начали, ребят каких-то подсылать, на вид сильно грозных. Вторая поручительница комнату в коммуналке продала, ей от бабки в свое время досталось, да и рассчиталась с ними. А мне и продавать было нечего. И взять негде. И вообще, жить не хотелось тогда. Даже мысли появлялись, закончить это все разом, ну вы понимаете. Попыталась у знакомых занять, да где там. У одних нету, другие не дают, потому что в курсе, что отдавать мне все равно нечем. У Юрки я даже не спрашивала, тоже слышала, что он жадный и прижимистый. Да и не были мы тогда так уж хорошо знакомы, чтобы денег взаймы просить. А он сам ко мне заехал зачем-то. Ну, и увидел, в каком я состоянии, выспросил все и уехал молча. А через пару часов привез мне эти триста тысяч, представляете.

Она перевела дух и снова взяла паузу, словно прокручивая еще раз в голове только что сказанное, соображая, не сказала ли чего лишнего. Потом добавила:

— Вы не думайте, я эти деньги у него не просто так взяла. Я отдаю потихоньку. Отдавала. А Юрка меня не торопил никогда и даже про сроки не заговаривал.

— А просто простить вам этот долг он не предлагал?

— Зачем же? — испугалась Таня. — Вы не думайте, я его кидать не собиралась. Он один тогда ко мне отнесся по-человечески. А то, что сумку потом не дал, так он же объяснил, почему. Я и не обиделась. Хотя, странно это показалось. Денег, значит, дал, а сумку паршивую пожалел. Говорю же, пунктик у него был. Чтобы своего, значит, никому не отдавать.

— А с женой бывшей у них какие отношения были, не рассказывал?

— Да никаких не было, как я поняла. Они и не виделись почти. В последнее время только она к нему приходила, когда замуж за границу собралась. Какие-то бумаги ей надо было подписать, что ли.

— А как он отнесся к тому, что она замуж еще раз собралась? Не считал, что у него пытаются бывшую жену отобрать?

— Да нет, ему все равно было. С женой они развелись, так что, своей собственностью он не считал. Один раз она уже собиралась замуж, здесь, за какого-то одноклассника бывшего. Так Юрка об этом совершенно спокойно рассказывал, смеялся даже.

— Над чем смеялся?

— Да этого одноклассника так смешно звали — Лелик. Юрка говорил, что не понимает баб. Как можно идти замуж за Лелика? Наверняка хлюпик и маменькин сынок.

— А он хлюпик?

— Лелик-то? А кто его знает. Юрка же его не видел никогда. Он вообще не особенно женой интересовался после развода. Он и рассказал мне тогда, потому что его очень это имя смешило — Лелик.

— А к тому, что жена за границу собралась, он тоже легко отнесся?

— Не совсем, — замялась вдруг Таня. — Она же дочку увозить собралась, а Юрка против был.

— Так дочку любил?

— Не знаю, — пожала она плечами, — не замечала. Он с ней тоже почти не виделся и не рассказывал никогда. А тут ему просто поделиться хотелось, вот он и пожаловался, что бывшая жена хочет дочку увезти. Зря он, конечно, уперся. До ребенка ему все равно дела не было, а жена хоть жизнь устроит.

— А он, значит, уперся?

— Да не знаю я ничего, — взорвалась вдруг Татьяна. — Говорю же, не рассказывал он мне ничего про семью. Зря я вам сказала.

Димыч благоразумно примолк. Переждал, пока Ковалева немного успокоится и спросил:

— Таня, а откуда у него триста тысяч взялись? Фигуранты хорошо зарабатывают? Или на продаже подрощенных щенков можно капитал сколотить?

— Да нет. Больших денег на этом не заработаешь. Так, на жизнь только. А у Юрки же бизнес свой был. Не совсем свой, правда, на пару с компаньоном. Что-то автомобильное, не то сервис, не то мойка. Точно не знаю. Но деньги у него были. Вы у родителей его спросите лучше, они должны в курсе быть.

Выйдя из подъезда, Димыч схватился за мобильник:

— Найди мне быстренько адрес и телефон родителей Кузнецова. Которого на соревнованиях собачьих убили. Какие бабки? Скажи, нет меня, и до завтра не будет. И завтра тоже не будет. Скажи, на задании я.

Он отключил телефон и раздраженно затолкал его в карман.

— Нет, ты представь, какая сволочь этот участковый! Я ему уже сказал, что Кравчук его нам не нужен. И ногу он сломал вовремя, и экспертиза подтвердила, что пистолет не тот. Все! Нет вопросов у нас к гражданину Кравчуку! А этот гад ко мне активистов всяких подсылает, с петициями. Они там подписей насобирали по округе в защиту народного мстителя Кравчука и теперь ходят к нам целыми делегациями.

Вид у него был возмущенный, но при этом очень жалобный.

Глава 9

За три месяца до…

Ольга дожидалась бывшего мужа во дворе дома. На лавочку у подъезда садиться не стала, чтобы не давать повода для сплетен местным бабулькам. Они эту лавочку простреливали взглядами из окон почти непрерывно. Когда сами на ней не сидели. Странно, кстати, почему сегодня ни одной у подъезда не видно? Жара, что ли, всех разогнала?

Ольга отошла от подъезда подальше, на детскую площадку и втиснулась на сиденье качели. До земли было совсем близко, и даже с ее небольшим ростом пришлось подогнуть ноги. Она раскачивалась туда-сюда, упираясь в утоптанную пыль подошвами, и поглядывала в ту сторону, откуда мог появиться Юрка. В сотый раз прокручивала в голове предстоящий разговор, и досадовала, что нужных слов, похоже, так и не подобрала. А от того, сможет ли она подобрать нужные слова, зависело очень многое. Сможет убедить Юрку, значит, и все задуманное получится. А это ей, Ольге Кузнецовой очень нужно. Ну просто очень-очень. Вот как в детстве хочется — сильно-пресильно, что даже глаза зажмуриваешь, чтобы сбылось. Сейчас зажмуривание глаз ничем помочь не сможет, сейчас все зависит от человека, которому до нее нет дела. Ему плевать, как сильно хочет чего-то Ольга. Он не захочет ей помогать. Пусть. Главное, чтобы не захотел мешать.

Юрка подошел к подъезду совсем с другой стороны. Вернее, подошли — слева от него, словно приклеенный вышагивал его пес. Ольга поморщилась — собаку она побаивалась, сама не знала, почему. Прожив с Кузнецовым совсем недолго, она все же успела узнать про собак очень много. В том числе и то, что просто так обученная собака не нападает. Да и необученная тоже. Нападают от страха, предупреждая агрессию со стороны человека. Поэтому самое главное — не проявлять эту агрессию по отношению к уверенным в себе собакам. А неуверенным, наоборот, стоит обязательно продемонстрировать, что настроен ты решительно. И никогда не убегать от собаки. И не смотреть незнакомым собакам в глаза. И не делать резких движений рядом с хозяином. Все это Ольга помнила. А пса Юркиного все равно боялась. Хоть и отдрессирован он был на совесть — без команды даже не шевельнется.

Бывший муж заметил ее и пошел в сторону площадки. Не доходя пары шагов, бросил что-то коротко псу, и тот остался сидеть там, где застигла его команда, внимательно наблюдая за хозяином.

— Здравствуй, Юра! — Ольга вскочила, неловко подвернув ногу и ухватившись за столбик качели, чтобы не упасть.

Юрка усмехнулся, глядя на ее суетливые телодвижения. Он всегда над ней, неспортивной, смеялся. Даже когда ухаживал. Сначала Ольга думала, что он только вид делает, что смеется, а потом поняла, что всерьез. Стыд и обида захлестнули ее, очень хотелось сделать то, о чем давно мечталось — послать Кузнецова подальше открытым текстом, крикнуть, как она его ненавидит. И всегда ненавидела. И совсем, ну просто ни капельки, не любила никогда. А замуж вышла, только чтобы из дома сбежать…

Ничего этого кричать было нельзя. Особенно сейчас, когда предстоял такой важный разговор. Нужно потерпеть еще немного. Совсем чуть-чуть. А потом, когда случится все, о чем она так мечтает, можно будет сказать этому уроду все, что хочется. Но не раньше. Сейчас нужно потерпеть.

— Привет! — ответил он, все так же ухмыляясь. — Чего тебе?

Простой вопрос. Самый важный. Чего ей, собственно, от него нужно. И ответ на него простой и четкий. Насколько проще было бы выпалить сейчас, что именно ей нужно. Это ведь такая малость. Но нельзя. Нельзя так сразу. Надо сначала подготовить почву. Расположить его к себе не удастся, ему на Ольгу наплевать, но хоть заставить смотреть без неприязни. И без усмешечек вот этих. Ему, конечно, все смешно. Все, что с ней происходит. А ей это важно. Нет, сразу отвечать нельзя.

— Да так, — улыбнулась она. — Ничего особенного. Давно не виделись просто. Вот, пришла узнать, как у тебя дела.

— Нужны тебе мои дела, как же.

— А я замуж выхожу.

— Опять? И за кого же? Снова за этого своего хлюпика? Как его там, Лелик, вроде?

— Нет, не за Лелика. Я за иностранца выхожу.

— За таджика, что ли? — Он открыто над ней издевался, это было видно. — Или за китайца? Ты смотри, мать, эти ребята ушлые. Им от тебя гражданство нужно, не иначе. Ты уж лучше за Лелика выходи. Или он тебя больше не зовет?

— Зовет, — зло ответила она. Не сдержалась, сорвалась. Очень уж хотелось показать этому самодовольному хмырю, что и она тоже чего-то стоит. — Зовет, представь себе. И он не хлюпик.

— Так что же ты за него не идешь? Нафига тебе иностранец?

Она пожала плечами. Не объяснять же, в самом деле, зачем замученной беспросветной жизнью бабе понадобился иностранный жених. Для того, чтобы поменять что-то. Пусть даже одну беспросветность на другую. Главное, хоть что-то поменять, начать жизнь сначала. Потому что здесь у нее ничего толком не получается, и от этого хочется выть и кусать руки до крови, страдая от бессилия. Юрка этого не поймет. Он сильный. А она слабая. Она давно уже поняла, что одной ей не выплыть. Единственный ее шанс — прилепиться к кому-то сильному, у кого хватит сил на двоих, кто и сам не утонет, и ее вытащит. Юрка ее тащить не захотел, считает, что каждый должен выгребать в этой жизни сам. И если начать ему объяснять, что не у каждого на это хватит сил, а жить хочется каждому, он просто не поймет. Ухмыльнется опять, а то и смеяться начнет в открытую.

— Что за иностранец-то?

— Американец.

— Ого! Да это прогресс! Нашла себе ковбоя? В шляпе и кожаных штанах? Поздравляю!

Он веселился, стараясь уколоть побольнее. Ничего, она потерпит. Есть, ради чего терпеть.

— Никакой он не ковбой. С чего ты взял?

— Ну как же? Раз американец, значит ковбой. Крутой мужик на лошади. Ты ведь крутого мужика нашла, правда. Хлюпик у тебя и здесь есть, ради этого не надо в Америку переться. Или это он к тебе переедет?

— Нет, я к нему.

— Ну, поздравляю! Желаю счастья. Так ты пришла, чтобы рассказать, что замуж за американца выходишь?

Ольга кивнула.

— Считай, я принял к сведению. Даже, можно сказать, благословил. Выходи за своего фермера. А мы уж как-нибудь здесь, на исторической родине. Пошли, Райс!

Юрка повернулся и зашагал к подъезду, насвистывая явно напоказ. Пес молча пристроился у его левой ноги.

Двигались они очень слаженно, как будто составляли одно целое. Собака ни на шаг не опережала человека, не отставала, не отходила в сторону. Ольга в который раз подивилась таким собачьим возможностям. Хотя Юрка ей сто раз говорил, что ничего нет удивительного в умении собаки ходить по команде «Рядом», и каждая собака должна это уметь, главное, чтобы хозяева не ленились. Сам он не ленился, поэтому даже поводком пользовался только когда обучал щенков. А Райс всегда без поводка обходился. Сейчас поводок, наверняка у Юрки в кармане лежит, чтобы было что предьявить, если кто-то начнет возмущаться. Но глядя на вышколенного Райса, возмущаться никто и не думал никогда…

Только когда эта парочка скрылась за дверями подъезда, Ольга вспомнила, что так и не сказала бывшему мужу самого главного.

* * *

Фотоальбомов в семье Кузнецовых было много. Самых разных: и старых — в потертых плюшевых обложках, и поновее — в чехлах из клеенки, и современных — с прозрачными кармашками для фотографий. Все они лежали грудой на низком столике, и я перелистывала их один за одним. Остановиться было нельзя. Как только я откладывала в сторону просмотренный, Зоя Васильевна Кузнецова тут же подавала мне следующий. Лицо у нее при этом было жалобным, просящим. Как будто, разглядывая семейные фотографии, мы оказывали ей неоценимую услугу. Ей очень важно было показать хоть кому-то, что у нее был сын. Вот он совсем маленький, видите? А вот это мы на Черном море, в санатории. Юрочке здесь лет пять, видите? А это он в первый класс пошел. А это он в деревне у тетки. Там коза была и Юрик маленький ее очень боялся. Вот он, с двоюродными братьями на рыбалке, видите?

Ей было важно, чтобы про ее мальчика знало как можно больше народу. Казалось, что если все будут знать, что он был, сын не умрет совсем, окончательно. Будет память, или как там это называется? Будет не так больно. И она совала нам с Димычем эти альбомы, ворошила настойчиво страницы, с которых смотрело прошлое. Ее прошлое, ее мальчик, ее жизнь. Муж сидел рядом — безмолвный и безучастный. Только иногда поворачивал голову и пристально смотрел на нее. Будто проверяя, что она все еще здесь, на месте. На нас он, кажется, совсем не обращал внимания. Застыл, как в капле смолы, в вязком мареве горя.

Я листала альбом со старыми, еще черно-белыми фотографиями и боялась поднять глаза. Димыч задавал какие-то вопросы. Судя по усталому и равнодушному тону Кузнецовой, задавал он их уже не в первый раз.

Пролистнув несколько страниц, я наткнулась на фотографию Юры-подростка в обнимку с овчаркой.

— А это Юрочка с Рексом, — заметила мое внимание Зоя Васильевна. — Собака такая у него была. Ох, умнющий! Юра сам его дрессировал, представляете. Никто не помогал, все сам. И собака получилась просто загляденье. Ему нравилось с собаками возиться.

Она всхлипнула и прижала к лицу мокрый, хоть выжимай, платочек.

Я перевернула страницу. Опять Юра и Рекс. На каждой фотографии — только вдвоем. Иногда с кем-то из приятелей. Иногда с родителями. Но всегда — растущий от фотографии к фотографии Юра и матереющий Рекс. На улице, на пляже. Дома, на фоне дефицитного настенного ковра. Под новогодней елкой, Юра в дурацкой маске зайца и Рекс со свертком в зубах. Совсем почти взрослый Юра, с уже пробивающимися усиками, и лежащий у его ног Рекс на залитой солнцем летней улице…

На следующей странице Рекса не было. Вообще не было собак. Юра на диване все под тем же ковром. Один. Юра возле школы. Юра на выпускном.

Перевернув еще пару страниц, я нашла прозрачный пакет с грамотами и дипломами. Зоя Васильевна заметила и оживилась:

— А это Юрочкины грамоты. Олимпиады всякие. И школьные, и районные. Он даже однажды в городской участвовал, второе место занял. Его учительница по математике очень хвалила.

— По математике? — не поверил Димыч и выдернул у меня из рук грамоту. — Так он в олимпиадах по математике участвовал, что ли?

— Да. И по физике еще. А что вы так удивляетесь? Юра очень умный мальчик был, его все учителя хвалили. Он на медаль шел, если хотите знать.

— Погодите, Зоя Васильевна. — Димыч замотал головой, будто пытаясь поскорее проснуться. — Так Юра ваш что, учился хорошо?

— Конечно! — кивнула она гордо. — Я же вам говорю, он на медаль шел.

— А чего же он тогда в физкультурный техникум пошел после школы?

Родители переглянулись, мне даже показалось, что испуганно.

— Ну… Он сам так захотел.

— Как так захотел? Медалист, и вдруг техникум. Да еще такой, где физика с математикой вообще никому не нужны.

— Да не медалист он, — сказала Кузнецова, снова испуганно переглянувшись с мужем. — Медали-то у него не получилось.

— Почему?

— Да он в десятом классе учиться перестал. Знаете, возраст такой трудный, переходный. О будущем не думают совсем, делают все родителям назло. Вот он нам назло в техникум и пошел. А мог бы и в институт поступить, конечно. — Зоя Васильевна снова беззвучно заплакала. — Мне его классная руководительница тогда чуть не каждый день домой звонила: «Юру надо спасать. Юра сам себя губит». А что я могла сделать? Что ни скажу — все в штыки. Все наперекор делал. И техникум этот выбрал нам назло.

— У вас плохие отношения были, что ли?

— Нормальные отношения. Как у всех. Это возраст такой.

— У всех возраст. Но не все от института отказываются. Чего он вдруг взбеленился-то?

Кузнецова всхлипнула громче обычного, ей явно не понравилось слово «взбеленился», которое ляпнул, увлекшись, Димыч. О своем погибшем сыне она хотела говорить только красивыми, хорошими словами. Забыв о прежних обидах и конфликтах.

— Зоя Васильевна! Борис Владимирович! Что произошло тогда у вас с Юрой? Ведь он себе всю жизнь перекурочил, вы же понимаете. Должна быть причина для этого.

— Обиделся он на нас, — подал вдруг голос отец. — Вот и стал перечить во всем.

— За что обиделся?

— Не помню уже, — быстро сказала Зоя Васильевна. И добавила, снова переглянувшись с мужем. — Лет-то сколько прошло. Уже и не вспомнишь. Поругались мы с ним. А из-за чего, не помню.

— Мутные они какие-то, — сказал Димыч. — Ничего не помнят, ничего не знают. У них сына убили, а они в несознанку идут.

— Может, правда, не помнят?

— Ага, как же! Грамоты, значит, до сих пор хранят. Что парень на медаль шел, помнят прекрасно и при каждом удобном случае об этом рассказывают. А из-за чего он так психанул, что жизнь себе сломал, не помнят. Амнезия повальная просто. Не помнят потому, что не хотят помнить. Потому что виноватыми себя чувствуют до сих пор.

— Почему сразу «жизнь сломал»? Может, он как раз хотел спортом серьезно заниматься? Видел себя в будущем великим спортсменом. Тогда и ссора здесь не при чем. Она могла стать просто поводом, а возникла из-за ерунды. Вот родители и не помнят точно. Может, Юре просто повод нужен был в спорт пойти?

— Да не нужен ему был спорт. И никакого особого будущего ему там не светило. Я был в техникуме. Его там толком не помнит никто. Он ничем не выделялся, ничем не запомнился. Великий спортсмен из него не получился бы никогда. И великий тренер тоже. Его будущее — учитель физкультуры в школе. По-твоему, это стоило того, чтобы в институт не идти? Для парня, который выигрывал физико-математические олимпиады? Нет, что-то у них произошло. Что-то такое, за что родителям Кузнецовым до сих пор стыдно.

— А может, ты все усложняешь? — предположила я. — Может, им та ссора не кажется существенной, и никогда не казалась. Просто они сейчас об этом вспоминают и думают, что если бы сын тогда на них не обиделся, то и в техникум не пошел бы. Поступил в институт, занимался наукой, добился чего-то. И в дрессировщики не пошел бы. А значит, не оказался бы в тот день на соревнованиях, и его бы не убили. Понимаешь? Все могло быть по-другому, если бы не эта дурацкая ссора, о которой они успели забыть. Вот они и казнят себя сейчас.

— Рассуждаешь правильно, — одобрил Димыч. — Но все равно ерунду говоришь. Даже если они до этого не помнили, из-за чего поссорились тогда, сейчас, когда они по сто раз в голове прокручивают, что было бы, если бы Юра все же пошел в науку, они бы вспомнили все до мелочей. Да и не забывали они. Они себя винят, поэтому и говорить не хотят.

Он помолчал немного и добавил:

— И вообще, все твои рассуждения верны только если Кузнецова убили из-за его профессиональной деятельности. Если все дело в собаках.

— А разве может быть по-другому?

— Ну а бизнес как же? Ведь деньги ему приходили в основном оттуда. На собачках, как мы выяснили, на квартиру не заработаешь. А Кузнецов за последние пять лет три квартиры поменял. Нет, я все понимаю, он одну продавал, другую покупал. Но ведь каждая квартира лучше предыдущей. На доплату серьезные деньги нужны. Он, когда с женой развелся, только комнату в коммуналке имел — квартиру-то они разменяли. Жене с дочкой — однокомнатную, Кузнецову — комнату. А последняя квартира у него очень приличная, в престижном районе. Ты хоть представляешь, сколько денег на это потребовалось? А просто так Ковалевой триста тысяч найти за пару часов, по-твоему, просто? Так что, была у гражданина Кузнецова еще и другая жизнь, собачьим фанатам неизвестная. Вот там и стоит покопать тщательно. Пора встречаться с его компаньоном. — Димыч достал из кармана блокнот и прочитал, то что продиктовали ему Юрины родители. — С армейским другом, а нынче соучредителем фирмы Долгуновым Сергеем Вадимовичем.

У Лариски с Лизой случился первый выход в свет. Светлана сказала, что пора уже начинать прогулки, нечего здоровому щенку писать дома на газетки. Это не кошка. И вообще, гулять полезно. На первую Лизину прогулку вышли внушительным составом: сама виновница торжества, переживающая за все подряд Лариска с полными карманами сыра в качестве угощения, Светлана — для полезных советов и немедленной помощи, Гектор — для социализации, мы с сыном — для компании и придания особой торжественности моменту.

Гулять Лиза поначалу отказывалась — жалась к Ларкиным ногам и просилась на ручки. При этом скулила жалобно и смотрела вокруг безумными глазами.

— Ничего страшного, — успокоила нас Света, — освоится постепенно. Слишком много для девушки впечатлений разом.

«Девушка» тем временем отошла от хозяйской ноги, озадаченно принюхиваясь. Маленькими осторожными шажочками она отходила от Лариски все дальше. Неуверенно тронула лапой большой тополиный лист. В эту минуту рядом с ней в два прыжка оказался Гектор. Лиза пронзительно заверещала и бухнулась на спину, растопырив, как черепашка, все четыре толстенькие лапки.

— Спокойно! — потребовала Света, хватая в охапку побелевшую Ларку. — Жертв не будет.

Гектор рыкнул тихонько и носом поддел Лизу в мягкое пузо. Мы с Ларкой дружно зажмурились. Когда открыли глаза, увидели удаляющегося неторопливой рысью Гектора. Лиза бежала за ним, путаясь в собственных лапах и пыталась на ходу ухватить за хвост.

— Не боись! Солдат ребенка не обидит, — смеялась Света. — Зато познакомились. А вы не вздрагивайте так из-за всякой ерунды. Нормальные собаки щенков не трогают. По крайней мере до полугода.

— А потом?

— А потом могут. К году щенки взрослеют, начинают наглеть. Вот взрослые собаки их и учат правилам поведения. Иногда довольно жестко.

— А сейчас он разве ее не трогал? — запальчиво поинтересовалась Лариска. — Чего же она так визжала тогда?

— Нормальное щенячье поведение, — пожала плечами Света. — Она так напоминала, что она еще щенок и трогать ее нельзя. Поэтому и пузом кверху бухнулась, чтобы показать, что признает его превосходство. Не вскидывайся ты на каждый ее визг, она если чего и испугается, так это твоей паники.

Лиза тем временем освоилась окончательно. Бегала за взрослым псом по пятам, кусала за хвост и лапы, даже попробовала утащить у него из-под носа палку. Такой наглости Гектор уже не смог простить и зарычал громко и внушительно. Лиза снова хлопнулась на спину и даже глаза прикрыла, замерев.

— Гектор-то, погляди, носится, как молодой, — Света откровенно любовалась питомцем. — Ой, а щенком он был еще похлеще Лизы. Совсем не удержать было, как будто шило у него в одном месте. Сейчас-то остепенился, важный стал. Но иногда впадает в детство, как видите.

Гектор в это время тоже завалился на спину в кучу прелых листьев. Я посмотрела, как самозабвенно он собирал на свою богатую шерсть осенний мусор, и спросила:

— А сколько ему лет?

— Уже семь. Скоро стареть начнет. Но ничего, мы так просто не сдадимся. Будем форму поддерживать, витаминки опять начнем принимать. Старость нас так просто не одолеет.

— А сколько овчарки вообще живут?

— Лет десять-двенадцать.

— Двенадцать лет? — Я мысленно подсчитала, сколько лет должно было быть Рексу. — Значит, если собаке лет пять, она еще не старая?

— Конечно! Самый расцвет.

— Значит, умереть в пять лет овчарка не может?

— Ну почему? Может и в пять. Если болячка какая-нибудь. Сейчас вон у собак городских онкология очень часто встречается. Да и кроме этого разных болячек полно. И сердце тебе, и почки, и печень с желудком. Если собака болела, то и в пять лет могла умереть, конечно.

— А если не болела? — не отставала я. Что-то не припомню я, чтобы кто-то хоть словом обмолвился, что Рекс болел. Все только хвалили, какой умный был, а про слабое здоровье и разговора не было.

— Нет, — решительно сказала Света. — Если овчарка ничем серьезно не болеет, то пять лет для нее — это очень мало. И до пятнадцати живут, знала я парочку таких псов.

Нет, неспроста мне не понравились фотографии в семейном альбоме Кузнецовых. Грызла душу невнятная мыслишка, покоя не давала. А сейчас и Света мои сомнения подтвердила.

Рекс появился у Юры Кузнецова в пятом классе. А в десятом, выпускном, его нет ни на одной фотографии. Всего пять лет прошло. Куда же подевалась совсем еще не старая собака?

Глава 10

Дверь за спиной открылась бесшумно. Ни скрипа, ни звуков отпираемого замка — ничего. Просто в какой-то момент я почувствовала вдруг, что за спиной у меня кто-то стоит. Причем, не просто так. Этот кто-то наблюдал за мной, я затылком чувствовала заинтересованный взгляд.

А если одними только взглядами не обойдется? Богатое воображение тут же нарисовало зловещую картину. Как подкрадывается ко мне этот ловкий кто-то и отоваривает «тяжелым тупым предметом» по бестолковой голове. А зачем еще смотреть молча в спину, если не с целью обезвредить? Хотя, чего меня обезвреживать? От меня и вреда-то никакого, одна головная боль, как говорит Димыч. Он, кстати, мне говорил, чтобы самодеятельностью не занималась и не корчила из себя частного детектива. Надо было слушать Захарова, тогда бы и не холодела сейчас от ужаса под чужой дверью.

Я убрала руку от дверного звонка и медленно обернулась.

Из квартиры напротив выглядывала яркая круглолицая блондинка лет двадцати пяти. Пожалуй, слишком яркая для начала дня. При полном параде дамочка — бирюзовые тени, ярко-красная помада, кипение обесцвеченных кудряшек над головой. «Мэрилин Монро, блин!» — подумала я со злостью. Злилась больше на себя, помня свой непонятный ужас. Чего испугалась, спрашивается? Попался человек неравнодушный, выглянул посмотреть, кто это к соседям по площадке в дверь трезвонит с утра пораньше. А я нафантазировала себе всякого.

Блондинка бочком протиснулась на площадку, и сразу стало заметно, что на секс-символ всех времен и народов она похожа только кудряшками и красной помадой. Весу в ней было на целых две Монро.

— А вы ведь из милиции? — поинтересовалась девица.

Я кивнула, сраженная такой осведомленностью. Интересно, как я буду выкручиваться, если она попросит предъявить удостоверение?

Однако, документов моих соседке не понадобилось. От меня вообще требовалось только вовремя кивать головой, подтверждая слова блондинки.

— А я видела, как вы к Кузнецовым приходили. С таким здоровым дядькой. Интересный, кстати, мужчина, хоть и милиционер. А сейчас снова, Кузнецовых допрашивать, да?

Я добросовестно кивала, подтверждая и мужскую неотразимость Димыча, и свои сегодняшние намерения.

— Так их дома нет, — радостно сообщила блондинка. — Они с утра еще на кладбище уехали. Сегодня же Юрке девять дней. Да вы заходите! Чего на лестнице разговаривать?

Таким неожиданным предложением грех было не воспользоваться, и я зашла в квартиру вслед за хозяйкой.

В тесноватой прихожей кое-как разминулись с дородной «Мэрилин», я получила во временное пользование розовые тапочки с заячьими ушами, и прошлепала в них на кухню.

На правом тапке одно ухо почему-то не торчало задорно вверх, как остальные, а болталось, делая зайца похожим на спаниеля. На это ухо я очень боялась наступить ненароком, поэтому отставляла правую ногу как можно дальше в сторону и шаркала при этом левой.

Соседка внимательно посмотрела на мой способ перемещения, вздохнула, но ничего не сказала. А я уже начала бояться, что она спохватится и спросит у меня хоть какие-то документы. Хороша же я буду в тапках-зайцах, состоящих в родстве с собаками, и с растерянным лицом.

— Меня Лида зовут. Лидия Владимировна Новикова. Вам паспорт показать?

— Зачем? — опешила я.

— Ну как зачем? Вы разве протокол оформлять не будете?

— Сейчас не буду, — сказала я, вспомнив, как это делал Димыч. — Мы пока просто поговорим, без протокола. А потом к вам зайдет капитан Захаров, тот интересный мужчина, что со мной был в прошлый раз, и все оформит.

Такой вариант Лиду Новикову вполне устроил. Она снова повеселела и даже предложила мне чаю. К чаю полагались булочки с корицей, еще теплые, пахнущие на всю квартиру, и я не нашла в себе сил отказаться. Что-то, а хозяйкой Лида была, как видно, отменной.

— А вы его еще не нашли? — поинтересовалась Лида, придвигая ко мне тарелку с булочками. — А заказчика? Это же заказное убийство, да? Я сразу так и поняла, когда услышала. Он же бизнесмен, Юрка-то. А бизнес — штука опасная. Там это запросто, конкурентов заказать. Вы конкурентов-то его проверяли?

— Пока нет. А кто его конкуренты?

— Этого я не знаю, — Развела она руками. — Вы милиция, вы и выясняйте.

— Так может, его не из-за бизнеса убили. Он, кстати, чем занимался, не знаете?

— Автомобильным чем-то. Не то сервис, не то автомойка. Точно не скажу. Но деньги у него водились. Он родителям каждый месяц подбрасывал. Прямо как почтальон — первого числа приезжал. Деньги отдаст, посидит полчасика, и до следующего месяца пропадет. До первого числа.

— А просто так он к родителям не приезжал, что ли?

— Нет, просто так не приезжал, — замотала головой Лида. — У них какие-то отношения были непонятные. Вроде родственники, а как чужие все равно. Но раз денег давал, значит, не считал себя чужим, правильно?

— Правильно. А может, они поссорились из-за чего-то, — попыталась я направить Лидочкин словесный поток в нужное русло. — Вы вообще, давно их знаете?

— Лет десять. Как мы сюда переехали. А Кузнецовы тут раньше жили.

— А Юру хорошо знали?

— Да не очень. Мы когда переехали, он уже отдельно жил. Так, в гости заезжал иногда. Пока женат был, чаще приезжали, Ксюшку к бабушке с дедом привозили. Ольга ко мне забегала поболтать, от нее все новости и узнавала. А когда они развелись, так и приезжать перестали.

— Что, даже и внучку не привозят?

— Да внучка им, по-моему, до лампочки, — Лида подлила мне еще чаю и продолжила, усевшись поудобнее. — Такое впечатление, что Кузнецовы про нее не вспоминают даже. Была — хорошо, нет — тоже неплохо. Юрка ведь тоже не сильно по дочке скучал. Это он потом опомнился.

— Когда это потом? — навострила я уши.

— Да когда Ольга замуж за америкоса собралась. Тут же уперся, как баран. Из принципа, чтобы Ольге досадить. Он хоть и говорил, что ему плевать, что с ней теперь будет, а как до дела дошло, так оказалось, что не плевать. Эгоист чертов!

Я безуспешно пыталась осмыслить все, что вывалила на мою голову Лида. Получалось плохо, не было у меня навыка работы со свидетелем. Но ведь понять нужно. Вдруг эта соседка что-нибудь важное припомнит. Я сделала еще одну попытку разложить информацию по полочкам.

— Лида! Давайте по порядку. Куда Кузнецов уперся как баран? Почему он эгоист? И при чем здесь свадьба Ольги с америкосом?

— Он не хотел, чтобы Ольга еще раз замуж выходила, — Лида немного сбавила темп и рассказывала мне медленно, как умственно отсталой. — Он и в прошлый раз, когда ее Лелик звал, был против. Смеялся над ними прямо в открытую. Лелика обзывал по-всякому, хотя даже не видел его никогда. И добился своего, гад. Ольга тогда замуж не вышла. Но ей и Лелик не сильно нравился, если честно. Он просто за ней бегает еще со школы, вот она от отчаяния к нему и кинулась. А потом подумала хорошенько, да и не пошла.

— А про американского жениха Кузнецов тоже гадости говорил?

— Пытался. Только здесь этот фокус не прошел, Ольге на его слова плевать было. Со Стивом у них все серьезно. Она очень в Америку уехать хотела. Вот прямо мечта у нее была такая. Она даже когда в агентство это пришла, ну которое международными знакомствами занимается, сразу сказала, что жених ей нужен только из Америки. И нашли. Ольга прямо расцвела вся. А Юрке это как кость в горле. Вот ведь человек! Сам развелся и другим не отдает. Как собака на сене, честное слово.

Постепенно картина прояснялась. Я даже смогла как-то разобраться в круговерти русско-американских женихов Ольги Кузнецовой. Во-первых, существовал некий Лелик, бывший одноклассник, не чаявший в ней души еще с третьего класса. Сама Ольга к настойчивым ухаживаниям Лелика относилась снисходительно. Не гнала от себя, но и особо не приближала. Так, держала при себе на всякий случай. После развода с Кузнецовым она очень переживала первое время. Осунулась, потеряла интерес к жизни. А самое главное, потеряла уверенность в собственной женской привлекательности. В это время и возник верный Лелик, для которого она была самой лучшей на свете женщиной. Ольга дрогнула и согласилась выйти за верного поклонника замуж. Но за пару недель до намеченной свадьбы вдруг передумала и все отменила.

— Да не любит она его просто, — подвела итог Лида. — Так, терпит возле себя. Опять же, польза от него иногда есть. Починить там чего, или на машине отвезти. Мужская сила, одним словом.

Помыкавшись какое-то время, и успокоившись постепенно, Ольга решилась на отчаянный шаг. Она обратилась в брачное агентство, специализирующееся на поиске женихов за границей.

— И представляешь, нашли ей жениха! — Лида незаметно перешла на ты и даже придвинулась ближе, навалилась внушительной грудью на стол. — Нормальный такой мужик, Ольга мне фотку показывала.

— Когда? Она же не появлялась тут после развода.

— Ну да, не появлялась. А месяца два назад появилась.

— Зачем?

— Да говорю же, Юрка против был, чтобы она замуж за Стива шла. Вот Ольга и пришла с его родителями поговорить, чтобы они как-то на него повлияли. Ну, чтобы уговорили его.

— Лида, погодите! Это бред какой-то. О чем его надо было уговаривать? Чтобы бывшую жену замуж отпустил? Это же абсурд.

— Не знаю, может и абсурд, — надулась Лида. — А только Ольга приходила и потом вот здесь у меня, на этой кухне плакала горючими слезами. Родители Юркины ей помочь отказались, вот она и ревела у меня.

— Да в чем они ей могли помочь?

— Говорю же, Юрку чтобы помогли уговорить. Чтобы бумагу он эту подписал.

— Какую бумагу?

Лида вдруг задумалась, поджав губы. Потом растерянно посмотрела на меня.

— А черт его знает, какую бумагу? Вроде, не возражает он, чтобы они в Америку уезжали. Я и не помню точно. Да от Ольги тогда чего-то добиться сложно было. Она ревела в голос да все повторяла, какой Кузнецов гад. Мол, сам не пользуется и другим не дает. И родители его тоже хороши. Ну что им, жалко, чтобы у Ольги все удачно сложилось? Что им стоило с сыночком своим поговорить, правда? А отказались наотрез. Она потом еще раз приходила их упрашивать, так ее даже на порог не пустили.

* * *

Мы пришли рано. Занятие в щенячьей группе еще не закончились, и Давыдов знаками попросил нас немного подождать. Мы сели на невысокую скамеечку на краю дрессировочной площадки и стали наблюдать, как старательные хозяева пытаются сладить с жизнерадостным собачьим молодняком.

Щенки на площадке были самых разных возрастов. И совсем крохи, чуть постарше Ларкиной Лизы, и голенастые собачьи подростки. К огромному моему удивлению, никто никого поедом не ел, малышей не обижал. Носились разношерстной кучей по поляне во время перерывов и послушно расходились к хозяевам, когда перерывы заканчивались.

Наконец занятие подошло к концу, хозяева окружили дрессировщика плотным кольцом, а щенки, спущенные с поводков, разбежались по поляне. Я, засмотревшись на их игры, вздрогнула от неожиданности, когда в руку мою вдруг ткнулся мокрый и холодный нос. Возле нас стоял маленький амстаф и улыбался. Честное слово, на его скуластой рыжей мордахе играла самая настоящая улыбка. Я протянула руку и потрепала его по затылку. Шерстка была совсем короткая и очень мягкая, словно бархатная. И сам щенок был очень теплый и приятный на ощупь. Не удержавшись, я наклонилась с нему и протянула руки. Собачий ребенок радостно тявкнул и бросился с размаху ко мне в объятия, облизывая лицо.

— Димыч, смотри какая прелесть!

— Точно, прелесть, — тут же отреагировал он. — Маленький Джоник. Тоже умный и тоже все понимает.

— В каком смысле?

— Ну Джоник же тоже амстафом был. И он не сразу взрослым родился. Тоже, небось, ко всем целоваться лез в детстве. А потом вырос и стал собакой-убийцей.

Я оцепенела от ужаса и растерянности. Как мне теперь быть? Продолжать гладить это маленькое чудовище по мягкой шерстке? Или сбросить его с себя, пока не поздно, и бежать отсюда как можно дальше? Выручила меня молодая рыжеволосая женщина, сидевшая на скамейке справа от нас. До этого она молчала, наблюдая за щенками на площадке, а тут не выдержала.

— Да что же вы такое говорите? Ерунда какая! Наговариваете на собаку ни за что ни про что. Да амстафы, если хотите знать, очень умные и доброжелательные. И по стандарту породы к людям совершенно лояльны.

— По стандарту — может быть, — согласился Димыч. — А по жизни получается то, что получается. И если такая хорошая порода амстаф, почему тогда у вас-то самой на поводке ротвейлер?

Я поежилась, ожидая неминуемого скандала, но к моему удивлению, женщина вдруг заливисто рассмеялась. Хохотала она от души, не стесняясь. На нас обернулись, кажется, все присутствующие на площадке, и люди, и собаки. Кроме ее собственного ротвейлера — тот сидел невозмутимо, даже ухом не повел. Привык, видно, к таким вот хозяйкиным закидонам.

Отсмеявшись, она придвинулась к нам поближе и представилась:

— Меня Лена зовут. Лена Воробьева. А у вас кто?

— В каком смысле?

— Ну собака какой породы? Щенок или взрослая? Вы уже на занятие или просто посмотреть пока?

Вопросы из Лены Воробьевой сыпались как горох из рваного мешка. Она даже пауз не делала, чтобы мы могли ответить. Тараторила самозабвенно, иногда отдувая от лица рыжую прядь.

Димыч молча достал из кармана удостоверение и так же молча сунул его Лене под нос. Она глянула мельком, но ничуть не смутилась. И вопросы тоже не иссякли.

— А вы из милиции, значит? А что случилось-то? Покусали кого? Так это не наши. Дрессированная собака никого просто так не покусает, не верьте никому. Если покусала, ищите причину. Наверно тот, кого покусала, к хозяину приставал, или во двор лез без спросу. А собака же территорию охраняет, вот и бросается. И кстати, если это двор частного дома, то закон на стороне собаки, то есть, хозяина, конечно. Так что расспросите для начала пострадавшего, а то сейчас много умников развелось, которые хотят с владельцев собак денег получить. Или вы не по этому поводу? А по какому тогда?

— По поводу убийства, — ввернул, наконец, Димыч.

— Какого убийства? У нас убили кого-то, что ли? А, по поводу Юрки! Так это ведь давно уже было, вторая неделя пошла. Я думала, еще кого-то убили. Даже испугалась. А что с тем убийством? Нашли, кто Юрку того?

— Ищем, — заверил Димыч. — А вы на тех соревнованиях были?

— Нет, нас тогда в городе не было. Так жалко!

— Чего же жалко?

— Ну так я же не видела ничего. Меня даже как свидетеля не допрашивали. Так обидно.

— А вам есть, что сообщить в качестве свидетеля?

— Конечно! — Лена придвинулась к нам еще ближе и понизила голос. — Я же видела, как они ругались. Вот прямо как вас сейчас вижу. Сцепились прямо у меня на глазах. Чуть не подрались. Я вот так же на лавочке сидела, своей очереди ждала, а они рядом переодевались. Слово за слово — и поругались. И в драку прямо. Знаете, как страшно было!

— Кто они? — не выдержал Димыч. — О ком речь вообще, объясните мне, убогому.

— Да Юрка с Колей, — заорала в ответ рыжеволосая свидетельница. — Кто же еще? Или вы думаете, кто-то вот прямо со стороны пришел и Юрку убил? Да кому он нужен? А вот с Колей они поругались накануне. Дня за два.

— А что, Рыбкин такой горячий парень, что скорее за пистолет схватился? Все говорят, что он, наоборот спокойный.

— Так ведь любого спокойного довести можно. А Колька еще на собаке Юркиной помешан просто. И обратите внимание, Райс теперь у Коли живет. А если бы Юрку не убили, черта с два бы он Райса получил. Вот и смотрите, кому это убийство выгодно?

— По-вашему получается, что выгодно оно было только Рыбкину?

— Ну а кому же еще? — Димкина тупость начала раздражать собеседницу. Но она все же не теряла надежды втолковать ему хоть что-то. — Вы сами посмотрите, Колька его уже несколько лет уговаривал собаку продать. А Юрка ни в какую. Да если хотите знать, он тогда вообще орать начал, что Райса Коле не видать как своих ушей, и что лучше он его отравит, чем Рыбкину продаст.

— Даже так?

— А что, очень даже запросто. С Юрки станется. Вернее, сталось бы. Для него собаки — просто расходный материал, способ заработать.

— Но вот так вот взять, и отравить собственную собаку — это непросто даже если она для тебя средство обогащения. Разве не так?

— Для нормальных людей, может, так и есть. А Юрка вполне мог. Вы про Ганса слышали?

— Ну слышали, — осторожно подтвердил Димыч. — Так Ганса, вроде, завистники убили.

— Ха! Вы слушайте больше. Какие там завистники! Да сам он собаку и порешил. У Ганса подозрение на дисплазию было. Если бы подтвердилось, накрылась бы вся Юркина племенная работа. Никто бы с Гансом сук вязать не стал. Вот и прощайте денежки. А заодно и Юрочкина репутация офигенного кинолога. Хорош специалист — не смог дисплазию разглядеть. А если разглядел и все равно вязал кобеля, так это еще хуже. Так что, никаких злодеев там не было. Собаку свою он сам убил. А представил все так, будто на выставке конкуренты отравили. Да об этом все знают, только предпочитают вслух не говорить. И Коля знал. Поэтому и испугался, что Юрка на самом деле Райса отравить может. Так что, вполне мог его убить, чтобы собаку спасти. А заодно и себе забрать наконец. Райс ведь теперь у него живет, вы знаете? Ну да, я же говорила уже. В общем, все сложилось как надо. Вот и судите сами, кому это было выгодно.

Глава 11

Вещи были давно собраны и уложены в две вместительные сумки. Хотя, казалось бы, какие у них с Ксюшкой вещи? А вот поди ж ты, голь перекатная, а барахла, с которым расстаться невозможно, на две сумки набралось. С одной стороны много, для двух нищебродок. А с другой стороны, это ведь вся предыдущая их жизнь в эти две сумки уместилась.

Ольга в сотый, наверно, раз перебирала аккуратно сложенные Ксюшкины маечки и свитерочки. Разглаживала, расправляла складочки. Хотя, никаких складочек там и в помине не было. Просто надо было себя чем-то занять, как-то отвлечься. Каждый день в ожидании. Всего неделя осталась, шесть дней, всего пять. Всего пять дней. И две эти сумки, вместившие всю ее прошлую несуразную жизнь. Бросить бы их здесь, начать все с чистого листа. Была такая мысль — явиться к Стиву налегке. Но потом подумалось, что будут они с дочкой выглядеть совсем уж жалко, с пустыми руками-то. Вот и потащат они через океан свои дешевые тряпочки, чтобы показать, что не совсем уж они голодранки, и у них имущество имеется… Хотя, какое там имущество, если совсем начистоту? Дешевка рыночная. Напоминание о том, что жизнь у нее, Ольги Кузнецовой, не задалась с самого начала, если к двадцати семи годам не нажила она ничего, кроме этих жалких тряпок, да поперечных морщинок на лбу от вечных раздумий на тему «Как жить дальше».

Ольга решительно застегнула молнию и поставила сумку в угол. С глаз долой. Подумала, что надо чем-то полезным заняться, но вместо этого взяла с полки конверт с документами. Документы она тоже перебирала по десять раз на дню. Перекладывала с места на место, вчитывалась в мелкие буковки, помнила уже наизусть.

Вот их с дочкой паспорта. Ксюшка на фотографии такая серьезная, не ожидала от нее. А может, не серьезная, а испуганная просто? Ольга внимательно вгляделась в снимок, даже к свету повернула, чтобы получше рассмотреть. Да нет. Никакая она не испуганная. Все в порядке. Она тоже этого переезда ждет не дождется. Каждый вечер спрашивает, как они будут жить там, в Америке. Ольга рассказывает это ежедневно, как сказку на ночь. Про море, про песок, про счастливую жизнь. Рассказывает и сама верит. Потому что, если во все это не верить, то совсем тоска. Тогда получается, что вообще нет никакого выхода. Нет уж, пусть лучше будет сказка про Америку.

Значит, паспорта, визы, билеты до Москвы, билеты до Нью-Йорка… Ольга положила обе ладони на тонкую стопочку документов. Господи! Неужели все получилось? Неужели весь этот кошмар закончился? Как будто и не было последних двух месяцев, когда она все время уговаривала, упрашивала, плакала. А никому до нее не было дела. Никто даже выслушать толком не хотел. И смотрели на нее так, будто она перед ними в чем-то виновата. А в чем она перед Юркой и его родителями виновата, спрашивается? Ну в чем? Про Ксюшку они сразу вспомнили. Как же, внучка, родная кровь. А когда эта родная кровь в дырявых сапожках по лужам шлепала, где они были? Когда врачиха из поликлиники лекарства выписывает и про апельсины с морсом что-то говорит, а у тебя не то что на апельсины, на хлеб денег нет. Какие уж там лекарства. Где были эти любящие бабушка с дедушкой, спрашивается? Про родного отца даже и вспоминать не хочется. Жил припеваючи столько лет, и не вспоминал, что дочка у него живет где-то. А тут вдруг взвился: «Ты хочешь отнять у меня моего ребенка!». Как он орал тогда! Тоже, любящий папаша нашелся. «Мой ребенок, — кричит, — моя кровь! Черта с два увезешь!». И родители его такие же, подняли вой. Никто ее понять не хотел. Только Лелик. Тот ее всегда понимал, или вид делал, что понимает. Может, зря она тогда за него замуж не пошла? Не было бы сейчас позади всего этого кошмара.

Нет, даже думать об этом нельзя. Столько она своего добивалась, столько перетерпела ради этого. А сейчас что же, пожалеть обо всем? Ну уж нет! Пять дней всего осталось. Вот и дата на билетах. Пять дней. И забыть все, как страшный сон. И Лелика забыть с его благородством и сочувствием. Тошно уже от его благородства, как он сам-то этого не понимает. Звонит каждый день, хоть она ему сразу сказала, чтобы никаких контактов. А он звонит, молчит в трубку. Раньше все про любовь свою канючил, а теперь просто молчит. И стыдно перед ним, и по-другому нельзя. Скорее бы уж улететь.

Телефонный звонок заставил вздрогнуть. Боялась она в последнее время телефонных звонков. Ничего хорошего от них не ждала. Трубку взяла ледяными от страха пальцами.

— Ольга Владимировна? Это капитан Захаров. Нам бы встретиться еще разок, уточнить кое-что. Да нет, не надо приезжать. Я тут неподалеку, могу сам заскочить на полчасика. Вот спасибо. Сейчас буду.

Она положила трубку и вытерла о футболку разом вспотевшую ладонь. Мельком глянула на свое отражение в стеклянной дверце серванта. Ну и вид! Бледная, как смерть, глаза перепуганные. Так этот опер все, что угодно, про нее подумает.

* * *

Димыч пил мелкими глотками остывший чай и разглядывал исподтишка сидевшую напротив «гражданку Кузнецову». Изменилась она за полторы недели. Похудела, осунулась. И заторможенная какая-то, разговаривает медленно, будто каждое слово подбирает. Сразу после убийства бывшего мужа, она гораздо бодрее была. А сейчас что же, прониклась утратой? Да какая там утрата, она и думать забыла про бывшего мужа, тем более замуж собирается.

— А вы когда улетаете?

— В пятницу. А что?

— Да ничего. Просто надо успеть закончить кое-какие следственные действия, пока вы здесь. Ну, не вызывать же вас потом из Америки. — Димыч улыбнулся, приглашая оценить его шутку. Но ответной реакции не получил — Ольга сидела такая же внешне безучастная, смотрела мимо него.

Уставшая она какая-то. И не радостная совсем. Вроде, приятное событие впереди, замуж выходит. Не поймешь этих баб, чего им надо? То замуж рвутся, аж пищат. А как дело на мази, так сразу грустные, о суровой женской доле задумываются. Вот и Ольга сидит, как неживая. Будто не под венец ей скоро, а на эшафот.

— Оля, а зачем вам в Америку?

Кузнецова будто проснулась разом, даже на стуле выпрямилась.

— Как это зачем? Я замуж выхожу за американца.

— Это я помню. А почему именно американец? Разве здесь мужиков мало?

— Вам-то какое дело? — неожиданно зло спросила Ольга.

— Просто интересно.

— Ах, вам интересно! — Ольга взвилась неожиданно, зашипела как кошка, сжимая под столом кулаки. — Вам интересно! Думаете, наверно, что это блажь такая, да? Мужиков, говорите, и здесь полно? Да где они, мужики-то? Нет, не те, у которых в штанах доказательство. А тех, кто готов на себя заботу взять. Да-да, элементарную заботу о своей женщине и ее детях. Чтобы можно было о детях думать, а не о том, где денег до получки достать. И нечего не меня так смотреть! Да, я слабая, я никчемная. Это мне и Юрка всегда говорил. Он-то себя слабым не считал, и другим этого права не оставлял. А как быть, если слабый? Ну как быть? Ведь жить-то всем хочется, только не все умеют.

Ольга вдруг расплакалась, закрыла лицо руками. Капитан Захаров смотрел на нее без всяких эмоций. Привык. Подумал, что Ольга, пожалуй, не притворяется, не давит на жалость, не пытается слезами расположить к себе неугомонного мента. Искренне плачет, потому что наболело.

Димыч поднялся, налил в стакан воды из-под крана, поставил перед Ольгой. Снова сел напротив, наблюдая, как гражданка Кузнецова пьет воду с хлоркой и еще черт знает чем, стуча о край стакана зубами. Жалкая она какая-то. Пришибленная. Вот и водой этой давится, старается допить до конца. Интересно почему? Время тянет или правда такая размазня? Интересно, если бы он ей в воду рвотного порошка всыпал, она бы тоже пила не отрываясь? Курица чертова! Мужчину ей надо, дурехе, чтобы ответственность за нее взял. Как же, возьмет он, держи карман.

Димыч вытащил из Ольгиных рук недопитый стакан, поставил на стол, протянул висевшее тут же полотенце. Ольга сидела не шелохнувшись, и только всхлипывала, как заведенная. Димыч поднялся решительно, обошел стол, вытер полотенцем Ольгино лицо. Поколебавшись пару секунд, высморкал гражданку Кузнецову в это же полотенце, отложил его подальше.

Ольга начала успокаиваться. Всхлипывала реже и смотрела на Димыча глазами бездомной собаки. С благодарностью и робкой надеждой.

«Дура беспомощная! — подумал Димыч. — Еще в Америку собралась, кулема.» Ольга Кузнецова раздражала его все больше. Вместо сочувствия она вызывала недоумение. Двадцать семь лет, а к жизни совершенно дамочка не приспособлена. Куда на такой жениться? Ее удочерять впору. Точно, прямо двоих разом и удочерять — и ее, и дочку.

— Вы что же, думаете, в Америке легче жить?

— Думаю. Мне ничего другого не остается. Устала я от нищеты, понимаете. От того, что каждую копейку считать приходится. Выгадывать, выкручиваться. Я вот в брюках хожу все время. Думаете почему? Да у меня колготок целых нет просто. И денег нет. А я не хочу, чтобы моя дочь, когда вырастет, все время в брюках ходила. Это же унизительно, понимаете? Изображаешь из себя пацанку, а на самом деле просто не можешь себе позволить быть женщиной. Денег нет на колготки, понимаете?

Ольга опять наладилась плакать. Капитан Захаров, чтобы прекратить эти стенания про целые колготки, от которых у него уже голова шла кругом, спросил:

— Враги у вашего бывшего мужа были? Может, поругался с кем? Или денег занял и не отдал?

— Я же говорила уже, мы с ним почти не общались в последнее время.

— Ну мало ли, — Димыч покрутил рукой перед носом. — Может, вспомнили чего.

— Ничего я не помню. И вспоминать мне нечего. Мы не общались.

— А как он отнесся к тому, что вы собрались за границу уезжать?

— Да никак, — ответила Ольга, помедлив. — Ему все равно было. А знаете что, вы с его компаньоном поговорите. С Долгуновым. По-моему, они ссорились в последнее время. Вроде, Долгунов этот хотел весь бизнес себе забрать, а Юрку ни с чем оставить.

— Это откуда же такие сведения? Кузнецов сам об этом говорил.

— Ну да, — кивнула Ольга и вдруг осеклась. — Хотя нет. Чего это я? Мы же с ним и не общались почти. Это он не мне говорил, а другим. А мне потом просто рассказали.

— Кто рассказал?

— Да не помню я! — закричала Ольга и снова ткнулась лицом в ладошки.

Димыч вздохнул и подвинул поближе стакан. Разговор, как видно, предстоял долгий.

Глава 12

Я приехала к дому родителей Юры Кузнецова рано утром. Без пяти девять. А что? По моим меркам это очень даже рано. Я в такое время только просыпаюсь окончательно. Поднимаюсь часа на два раньше — мне же сына в садик нужно отвести — а вот просыпаюсь только к девяти. Подниматься в квартиру мне не хотелось. Очень хорошо я помнила вязкую от горя атмосферу этого дома. Оказаться там второй раз и снова страдать от невозможности хоть как-то помочь этим людям было просто невыносимо. Поэтому я решила дождаться кого-то из Кузнецовых во дворе, у подъезда. Ведь выходят они из дома когда-нибудь. Хотя бы за хлебом.

Я уселась на скамейку возле нужного подъезда и приготовилась ждать. Для этого натянула на голову капюшон куртки и сунула руки в карманы — по утрам было уже совсем холодно.

Грохот подъездной двери вывел меня из оцепенения, в которое я впала незаметно для себя. Может, я уснула на этой скамейке? Я тряхнула головой, прогоняя остатки сна, и повернулась, чтобы увидеть, кто вышел.

Лучше бы я и дальше спала на этой чертовой скамейке, тогда бы у меня был шанс остаться незамеченной.

Прямо ко мне, широко улыбаясь, шла Лида Новикова. Лучше бы я к Кузнецовым поднялась.

— Здравствуйте! А вы опять к нам? — Лида, похоже, была очень рада неожиданной встрече.

— Да нет, я просто мимо проходила, — внезапно сообразив, что сидя на скамейке, нельзя «проходить мимо», я поспешила исправиться, на сколько это возможно в такой дурацкой ситуации. — Я здесь недалеко была по делу, да вот присела отдохнуть. Красивый у вас двор.

Лидочка обвела двор удивленным взглядом. Две реликтовые скрипучие качели, песочница со слежавшимся до твердости базальта мокрым песком и пара скамеек. Любоваться было особенно нечем. Но Лида Новикова была патриоткой. А может, просто не захотела меня расстраивать, поэтому согласилась:

— Да, у нас уютно. А может, ко мне поднимемся? Чайку попьем.

— Я бы с удовольствием, да времени совсем мало. А вы ведь тоже куда-то спешили?

— Да нет, я просто прогуляться вышла. Заодно хотела печенья купить к чаю.

Она села рядом и закинула ногу на ногу. Печеньем она решила пожертвовать ради интересного разговора. Я в пятьдесят второй, наверно, раз пожалела, что не пошла сразу к Кузнецовым.

— Лида, а вы кем работаете? — спросила я для поддержания разговора. — Вам на работу сегодня не надо, что ли?

— Так я же продавцом в гастрономе. Неделю работаю, неделю дома. У меня выходной сегодня.

Да уж, отделаться от Лиды не так-то просто. Я смирилась с тем, что все мои планы летят кувырком, и приготовилась слушать соскучившуюся по общению Лидочку. Правда, через какое-то время мне снова удалось впасть в то благостное оцепенение, из которого меня вывела хлопнувшая дверь. Я пригрелась в капюшоне, вытянула ноги, откинулась на спинку скамейки… Лидочкино жужжание убаюкивало, солнышко пригревало, жизнь была вполне сносной.

— А как он ее любил! Мама дорогая, такое даже представить трудно. Вроде сопляк совсем, класс пятый или даже четвертый, а уже любовь. Причем, настоящая, не детские глупости какие. Все как положено. Да он ради нее на все готов был. И сейчас тоже. А она дура! Вот чего, спрашивается, не пошла тогда замуж? Ведь ясно же, что никто ее так любить не будет, как он. Вот чтобы про себя совсем не думать, а только чтобы ей было хорошо.

— Это вы о ком сейчас рассказываете? — проснулась я. Что-то заинтересовала меня эта история про настоящую любовь с четвертого класса.

— Ну как же? — опешила Лида. — Про Ольгу с Леликом, конечно. Вы же сами спросили, как они познакомились. Вот я и рассказываю, как он к нам в четвертом классе пришел и сразу в Ольгу втюрился.

— Погодите, Лида. Что значит, к вам в класс? Вы с Ольгой Кузнецовой одноклассницы, что ли?

— Конечно! А откуда же я, по-вашему, это все знаю? Мы с Ольгой с первого класса дружили. Сейчас, конечно, редко видимся. Работа там, дела всякие. А раньше-то, в школе, каждый день или я у нее, или она у меня. Она и с Юркой у меня познакомилась. Вернее, вот в этом самом дворе, где мы с вами сидим. Это уже после школы было. Она ко мне в гости забежала как-то, а тут Юрка. Ну и покорил. Мне иногда кажется, что она и замуж за него пошла потому, что он на Лелика совсем не похож был. Ну поведением, я имею в виду. Лелик-то за ней просто хвостом ходил, а Юрка независимый. Сразу и не поймешь, нужна ты ему или нет. А Ольге к тому времени Лелик надоел со своей любовью хуже горькой редьки. Вот она и пошла за Юрку. Только знаете, мне кажется, она потом сто раз пожалела об этом. Мне-то, конечно, не признавалась, да только я и сама все видела. Ей такой, как Лелик нужен. Чтобы заботился, всего себя отдавал. А она ищет непонятно что.

Вот это да! Хорошо, что Димыч меня сейчас не видит. Он бы надо мной всю оставшуюся жизнь потешался, если бы узнал, какой неожиданностью стало для меня известие о том, что Новикова и Кузнецова — бывшие одноклассницы. Ведь я уже второй раз с этой Лидой разговариваю, терпеливо выношу ее болтовню, даже вот спать под нее пытаюсь. И мне даже в голову не пришло поинтересоваться, откуда она знает про сердечные дела Ольги Кузнецовой. Нет, Димычу об этом рассказывать нельзя. Нечего давать лишний повод для насмешек.

Пока я мысленно ругала себя последними словами, подъездная дверь снова открылась, выпуская пожилого сутулого мужчину. Я вгляделась повнимательнее и узнала в нем отца Юры Кузнецова. Сейчас, при солнечном свете, да еще на открытом пространстве двора он казался гораздо меньше, чем при нашей первой встрече. Меньше и жальче. Я бросилась за ним вслед, вспоминая на ходу, как же его зовут. Борис Владимирович? Борис Андреевич? Отчество вылетело из головы начисто. Кажется все-таки Владимирович.

— Борис Владимирович, здравствуйте! Вы меня помните? Я к вам с милицией приходила.

Кузнецов молча кивнул.

— У меня к вам вопрос очень важный.

Он и не думал останавливаться, брел, как и прежде, в сторону проспекта. Я крутилась вокруг него, путалась под ногами и пыталась поймать взгляд. Бесполезно. Кузнецов Борис Владимирович (все-таки он Владимирович, теперь я это вспомнила отчетливо) не собирался отвечать ни на какие мои вопросы. Он меня вообще как будто не замечал.

— Борис Владимирович, что случилось с Рексом?

Он резко остановился и оглянулся на меня.

— Что, простите?

— Что случилось с Рексом? Куда он подевался? Ведь он был не старый.

— Не помню.

Я забежала вперед и преградила ему дорогу.

— Вы врете, — сказала я не заботясь о том, как это выглядит со стороны. Плевать, что он меня в два раза старше. — Вы не можете этого не помнить. Ваш сын очень любил эту собаку. Это не школьный учебник и не спортивная форма. Это был его друг. Возможно, единственный. Они на всех фотографиях вместе. А в десятом классе его нет. Куда он делся?

Кузнецов поднял на меня глаза, совсем прозрачные и тоскливые.

— Отдали мы его, — сказал он тихо.

— Как отдали?

— Думали, десятый класс, в институт поступать, готовиться надо. А Юрка все с собакой возится. Боялись, что времени на уроки не будет, а ведь поступать. Вот и отдали Рекса, чтобы не отвлекал.

— Как отдали? Кому?

— Не помню.

Он обогнул меня и пошел дальше, сутулясь и шаркая ногами. Я снова припустила вслед.

— Подождите! Да стойте вы! А Юра? Он как к этому отнесся?

Кузнецов не отвечал, делал вид, что не слышит и не видит меня. И тогда я, разозленная не столько его поведением, сколько мелькнувшей догадкой крикнула ему вслед:

— Я знаю, что было дальше! Юра не простил вам, что вы отдали его единственного друга. Поэтому и в институт не пошел. Ему не нужен был институт такой ценой. Он вас не простил!

Кузнецов вздрогнул и остановился. Постоял, не оборачиваясь, пару секунд и побрел дальше, сутулясь еще сильнее.

Поднявшись со скамейки и открыв от удивления рот, эту безобразную сцену наблюдала Лидочка Новикова, про которую я совсем забыла.

Я ворвалась к Тане Ковалевой все еще клокоча от недавнего разговора с отцом убитого Юры. Разговором это, правда, назвать трудно. Как вспомню себя, орущую вслед сломленному горем человеку, так стыдно до тоски. Но еще тоскливее становилось, когда начинала думать, как оно все было много лет назад. Когда заботливые родители, конечно же желающие своему ребенку только добра, лишили его самого главного в жизни. Я была уверена, что именно в этом причина того давнего конфликта, о котором родители постарались забыть. И мне нужны были подтверждения моим догадкам.

— Таня, — выпалила я с порога, — вы единственный близкий для Юры человек!

Кажется, я попала в точку. С тем, что она была Кузнецову близким человеком, Таня согласилась сразу же. Только удивилась немного. Интересно, что она вкладывает в это понятие?

— Только вы мне сможете помочь. Вернее, рассказать. Вы знаете о том, что его родители отдали кому-то собаку, когда Юра был в последнем, выпускном, классе? Чтобы Рекс не мешал ему к институту готовиться.

— Знаю. Только они его не отдали. Это они так говорят.

— А на самом деле?

— Юра считал, что Рекса убили. Некуда им было отдавать. Юра тогда всех знакомых объехал, никто ничего не знал. Не отдавали они его.

Потом мы сидели с Таней рядком на диване и ревели на пару. Слезы будто смыли барьер, которым Таня отгородилась от наших расспросов в прошлый раз. И она рассказывала, рассказывала. Про то, как вернулся шестнадцатилетний Юра Кузнецов от тетки, из деревни, куда отправили его на неделю за какой-то хозяйственной надобностью. Как удивился еще в прихожей, когда Рекс не выбежал ему навстречу. Как родители отводили глаза и рассказывали про институт и необходимость серьезной подготовки к нему. Как врали о том, что отдали Рекса хорошим людям в деревню, где ему будет гораздо вольготнее жить. О том, что родители ему врали, он догадался, холодея от мыслей, почти сразу. Но не хотел верить в жестокое предательство родных людей. И потом две недели, когда метался по городу, расспрашивая всех знакомых о судьбе собаки, не хотел верить, что поиски его бессмысленны. Понимал, что случилось самое страшное, но верить не хотел. Как скандалил и плакал бессильными мальчишескими слезами, умоляя рассказать, что случилось на самом деле. Ну может, под машину попал? Может, украли? Родители молчали и предложенных вариантов не подтверждали, стояли на своем. И именно это упорство окончательно убедило Юру, что Рекса он потерял навсегда. Верного пса принесли в жертву ради светлого будущего хозяина. Родителей Юра возненавидел. И от светлого будущего такой ценой отказался.

— Так значит, он поэтому в институт не стал поступать?

— Да. Для него это вообще таким ударом стало. Как-то же это называется у психологов. Психотравма, что ли. Он про тот случай даже говорить спокойно не мог. В лице менялся. Знаете, как будто мертвый. Смотрит на тебя и будто не видит. И монотонно так рассказывает, к кому сначала побежал про Рекса узнавать, к кому потом. Вот честно, страшно было за него в такие моменты. Знаете, я думаю вот эта его привычка ничего никому не давать как раз оттуда родом. Он потерял однажды что-то для себя дорогое, и теперь боится, что снова придется.

— Ну вы сравнили! Там собака, живое существо. А тут сумка какая-то.

— А все равно, — упрямо тряхнула головой Таня. — Мне кажется, это все оттуда идет. Он ведь и к собакам старался не привыкать именно поэтому. Всех ведь невозможно себе оставить, рано или поздно придется отдать. Вот он и не привыкал, чтобы не считать своими. Поэтому, может, и заводчиком не стал.

— Потому что щенков жалко отдавать?

— Ну да. И отдавать жалко, и выбраковывать.

— Как это?

— Ну как… — замялась Таня. — Для заводчика ведь главное породу сохранять и по возможности улучшать. Если, конечно, это настоящий заводчик, а не разведенец, которому главное денег побольше получить. Поэтому у настоящего заводчика должны быть только «правильные» щенки. По крайней мере, здоровые. А в любой породе не бывает без брака.

— Это как? — все еще не понимала я.

— Больные, с врожденными дефектами. Иногда даже окрас может быть браком. Оставлять таких щенков нельзя. Приходится выбраковывать. Без этого нельзя быть заводчиком. А Юрка не мог. Вот не мог, и все. Потому и щенки у него были только алиментные. А мог бы стать классным заводчиком, с его-то чутьем. Вы слышали, как он щенков выбирал?

— Слышала. А выбраковывать — это значит…

— Убивать, — закончила за меня Таня и посмотрела прямо в глаза. — Что, жалко? Вот и Юрке было жалко. Людей он никогда не жалел, а собак любил. Вот хоть Райса взять. Юрка его не продал вовремя, как других щенков, и прикипел сердцем. Он его и не продавал поэтому. А многие думали, что просто покупателя ищет побогаче, или, что из вредности не продает. Мол, просто Коля Юрке не нравился, вот он над ним и измывался таким образом.

— А это не так?

— Не так. Может, покупатель ему и не нравился, только собаку Юрка не поэтому не хотел продавать. Просто это была его собака. Его, понимаете. И он его никому отдавать не хотел.

* * *

Димыч моему рассказу ничуть не удивился. Обрадовался, это да. Но не удивился совершенно.

— Я же тебе говорил, что финтят они чего-то, — сказал он удовлетворенно и от души, с хрустом, потянулся. — И стыдно им, дуракам, до сих пор за содеянное. Потому и не рассказывают никому. Отмазки лепят как в детском саду: не видели, не помним, ничего не знаем. Само упало и само разбилось. Испортили пацану жизнь своей заботой.

Димыч с силой потер ладонью затылок и добавил уже другим, деловым, голосом:

— Ты молодец. Вот только информация эта нам никак не поможет.

— Почему это?

— Ну а как это может вывести нас на убийцу, сама посуди? Сто лет назад родители угробили у Кузнецова по сути единственного друга. Да-да, характер у него всегда был сложный, так что особых друзей среди ровесников и не было никогда. Пес этот был. Для Юрика он был другом, а для родителей его — помехой в учебе. Убрали они эту помеху, парень на них обиделся, ни в какой институт поступать не стал. Стал заниматься тем, что ему нравилось — собаками. Это все. Больше ничего мы из этой истории не выжмем. Теперь понятно, почему он в техникум пошел с такой-то светлой головой. Но до сих пор не понятно, кому он так насолил, что чудак за спортивный пистолет схватился? И главное, где он пересекся-то со стрелками этими? Пока у нас только один стрелок на примете, вернее два: Коля Рыбкин и Игорь Сиротин. У одного был мотив, но, похоже, не было возможности. У второго как раз могла быть возможность, если он в толпу зрителей затесался, но непонятно, нафига ему было Кузнецова убивать. Они ведь даже знакомы не были.

— А вы этого Сиротина еще не допрашивали?

— А что мы ему можем предъявить? Видел я его, поговорили. Кузнецова он знать не знает, приходил к Рыбкину, с которым лет десять не виделся. Хотел подработать немного, но понял, что с собаками у него не получится ничего. Боится он их с детства, и никакой защитный костюм этого страха не перебьет. Непонятно, правда, зачем он вообще тогда к Рыбкину поперся, но это уже его дела. Мало ли, на что не пойдешь, если деньги нужны. А так обычный мужик. Спокойный, рассудительный. Я бы даже сказал, хладнокровный. Но это и понятно, он же стрелок, там нервы нужны крепкие и выдержка. А он мастер спорта, между прочим. С Кузнецовым он вообще никак не пересекался. Это даже и доказывать не надо, когда он на тренировку приходил, Кузнецов его видел и не узнал.

— Может, он киллер?

— Иди ты нафиг с киллерами своими, — ласково посоветовал мне Димыч. — Везде они тебе мерещатся. Ты поменьше сериалов по телевизору смотри, а побольше думай. Кому надо этого Кузнецова заказывать? Он кто? Крупный бизнесмен или политик? Или криминальный авторитет? Он дрессировщик собак всего-навсего. При такой работе самым реальным кандидатом в его убийцы был Кравчук. И то только в состоянии аффекта. Но с Кравчуком мы в пролете, сама знаешь. Он очень вовремя ногу сломал. Слушай, а может это он и нанял Сиротина?

Димыч посмотрел на меня пару секунд и, не дождавшись нужной реакции, сам и заржал над своей шуткой. Тоже мне, остроумец выискался. Я хоть какие-то версии предлагаю, а он сидит и талдычит одно: «Некому было убивать дрессировщика Кузнецова».

— А кстати, почему ты говоришь, что Кузнецов не был бизнесменом? Ты же собирался с его компаньоном пообщаться. С тем, который хотел весь бизнес себе захапать.

— С компаньоном я пообщался. Ты, кстати, помнишь, что о его подлых намерениях нам говорила только бывшая жена убитого? Ни Ковалева, которая знала Кузнецова лучше всех, ни родители об этом ни словом не обмолвились.

* * *

Сергей Долгунов оказался мощным, заметно растолстевшим к неполным сорока годам мужиком. Поначалу, когда он ввалился в их небольшой кабинет, закрыв собой весь дверной проем, Димыч решил, что ему предстоит иметь дело с типичным представителем бандитской части населения. Очень уж типаж был подходящим: плотный, круглоголовый со сломанным сто лет назад, слегка кривоватым носом. Прямо мечта оперативника. Димычева душа радостно затрепетала в предвкушении.

Правда, за то время, что Долгунов шел от двери до стола и осторожно, словно боясь раздавить, усаживался на хлипкий «свидетельский» стул, радость несколько поблекла. А потом и вовсе испарилась, уступив место предчувствию обычной рутинной работы. Бандитом, ни бывшим, ни настоящим, Сергей Вадимович Долгунов не был. А был он простым российским мужиком бульдожьей породы. Небось, и нос ему сломали в уличной драке.

Долгунов положил на стол паспорт и повестку, сложил руки на коленях, как школьник. Даже на спинку вальяжно не откинулся, чем окончательно убедил Захарова в том, что и на этот раз он тянет пустой билет.

— Вы спортом каким-нибудь занимались? — спросил он без особой надежды.

— Ага. Вольной борьбой. И самбо немножко.

— Нос там сломали? — Димыч злился на себя за бестолковые вопросы. И на Долгунова злился за то, что тот старательно отвечает и даже вида не подает, что удивлен. А может, и не удивлен он нисколько. Может, хочет искренне помочь следствию, вот и припоминает сейчас, где его угораздило свернуть нос набок.

— Нет, это в армии, — ответил он смущаясь. — Там случай такой был…

Димычу стало совсем тоскливо. Чтобы избежать подробного рассказа про случай в армии, он поскорее задал следующий вопрос:

— С Кузнецовым давно знакомы?

— Так с армии. Мы же земляки. Нас в роте всего двое было, с одного призыва. Вот и держались друг за дружку.

— А после армии часто виделись?

— Часто. У нас же бизнес с ним был. Ну как бизнес? Не то, чтобы вместе работали, но виделись часто, конечно.

— Давай про бизнес подробно, — потребовал Димыч, незаметно для себя переходя на ты.

Он приоткрыл окно, с силой дернув размокшую старую раму, и поставил посередине стола пепельницу.

Долгунов обрадовано полез в карман за сигаретами, закурил и начал подробно:

— Мы с Юркой после армии и не виделись почти. Я, как вернулся, сначала две недели гудел, всех знакомых обошел, к себе в гости зазвал. Девчонки там, все дела. Потом время прошло, надо как-то устраиваться. А я до армии училище закончил, на автомеханика. Права получить успел. Сначала думал водилой куда устроиться. У меня же все категории были открыты, кроме автобусов. Думал даже подучиться, чтобы и на автобус можно было. А потом посмотрел вокруг, людей послушал — ни черта водилой не заработаешь. Это же в девяносто третьем было. Зарплату никому не платили по полгода. Один был выход — левачить, да бензин потихоньку продавать. А я же молодой, страшно чего-то стало. Да и противно, честно говоря. Нет во мне коммерческой жилки, видно.

Димыч хмыкнул, услышав это заявление от владельца сети автосервисов, но промолчал, стал слушать дальше.

— А тут бати моего знакомый автосервис открыл, люди нужны были. Вот батя меня туда и пристроил. Там с зарплатой проблем не было, клиенты же деньгами рассчитывались, а не обещаниями. Вот я там пару лет и кантовался. Сначала-то думал, сервис, бизнес, не для средних умов занятие. А потом присмотрелся — ничего там сложного нет. Если сам в этом деле сечешь, то и другими руководить можно. Этот батин знакомый еще в Советском Союзе на станции техобслуживания автомехаником работал. А тут в люди выбился, начальником стал. Нет, вы не думайте, мне на него обижаться не за что. Зарплату всегда вовремя платил, премии там за срочность. Нормальный хозяин был, чего там. Только у меня все время мысль свербила, что и я так мог бы. Чего там сложного? Тем более, я у него за два года не только механиком, но и жестянщиком поработать успел. А когда покрасочную камеру купили импортную, он меня на нее поставил, чтобы разобрался и других научил. Я и разобрался. Опять ничего сложного. Там вообще ничего сложного, если оборудование нормальное, а не на коленке все делать. Вот в оборудовании главная загвоздка и была. А я вам не сказал, разве, что решил свой сервис открыть? Ну как решил? Мысли такие были, мечты, можно сказать. Все думал, что будь у меня свой сервис, вполне бы я справился. Я даже в бухгалтерию потихоньку лезть стал, только там у меня облом случился, — Долгунов засмеялся добродушно, вспоминая. — Бухгалтерия мне не далась. Там с этими их бумажками сам черт ногу сломит. Я-то думал поначалу, что все просто. Вот нам деньги заплатили, вот мы за запчасти отдали, разницу себе. А там столько всего. Нет, бухгалтера надо толкового искать, не экономить на этом. Это я сразу так решил. А только толку с моих решений тогда не было никакого — денег-то нет. Зарплату я, конечно, получал вовремя. Да только скопить все равно никак не удавалось. То одно, то другое. Да еще женился я, пацан родился, потом второй. Семью кормить надо. А чтобы сервис открыть совсем другие деньги нужны, по десятке с зарплаты не наоткладываешься. И взять негде. В долг тоже никто не дает, отдавать-то мне пока не с чего.

Долгунов затушил сигарету, с силой вдавив ее в пепельницу. Окурок после этого выглядел совсем жалко, как пожеванный. Димыч оторвал от него взгляд и поторопил предавшегося воспоминаниям собеседника:

— Ну а с Кузнецовым как?

— Ну так я же уже почти дошел до того места, — ничуть не обиделся Сергей и продолжил с прежним энтузиазмом. — Думаю я, значит, где денег взять на оборудование. Ничего придумать не могу, уже всю голову сломал, а никаких идей. Хоть плачь. И тут встречаю случайно на улице Юрку. Мы с ним два с лишним года не виделись. Как дембельнулись, так все времени не было созвониться. Хоть в одном городе жили, идиоты. Ну, встретились, разговорились, пива выпили. И выясняется, что у Юрки-то как раз деньги есть. Он собак дрессировал, платили за это хорошо, вот и скопил. И лежат они у него просто так. Говорит, надо бы вложить куда, да думать неохота…

— Это что же, он на дрессировке собачек хорошо зарабатывал? Да еще в девяностые, когда собак этих кормить не на что было, не то что дрессировать. Ничего не путаешь?

— Не путаю, — замотал головой Долгунов. — Он же просто так дрессировал — «сидеть-лежать». Он в частном порядке собак готовил крутым всяким. Слыхали про собак-телохранителей?

— Ну слыхал. Только ведь туфта это все. Легенды. Не бывает таких собак.

— Да как же не бывает, когда Юрка мне сам рассказывал? И откуда тогда у него деньги, сам посуди?

Димыч неопределенно пожал плечами, и Долгунов стал доказывать с еще большим жаром.

— Да были такие собаки, зуб даю. В самый разгар девяностых. Это теперь говорят, что легенды. А тогда вполне реальные были собачки. Насмерть жрали просто. Юрка рассказывал, что дрессировали они их сразу в горло вцепляться и рвать. И платили за это, конечно, по особому тарифу. Вот тогда он и заработал нормально. Только семьи у него тогда не было, а на себя он особо не тратил. Потому и деньги лежали нетронутые. Вот тогда он мне и предложил вместе поработать. Вернее, работать буду я, а оборудование на его деньги купим. Ну, и с крышей обещал договориться, чтобы не сильно наседали. У него среди заказчиков на собачек полно было нужных знакомств.

— Значит, Кузнецов свои деньги в бизнес вложил, так?

— Так.

— А работал ты.

— Я. И еще несколько человек, которых я нанял.

— А прибыль как делили? Поровну?

Долгунов, открывший было рот, вдруг замолчал на полуслове и уставился на Димыча недоуменным взглядом.

— Да вы чего, думаете, что это я Юрку замочил, что ли?

Димыч молчал, наблюдая за догадливым свидетелем. Долгунов беспомощно оглянулся на сидящего за соседним столом Толика, но тот тоже молчал, в упор глядя на него.

— Да вы чего, мужики? Мне-то это зачем? Да мне, если хотите знать, от Юркиной смерти одна сплошная головная боль. Ну, вы даете!

— Тогда расскажи нам подробно про эту свою головную боль. Чем так невыгодна тебе смерть компаньона? По-моему, наоборот, сплошное удовольствие. Прибылью-то теперь делиться не надо ни с кем, все тебе достанется.

— Да какой там прибылью, — продолжал причитать Долгунов. — Оборудование-то все — Юркино. Я его, типа, в аренду у него брал. И платил, как за аренду, конкретную сумму. А все, что кроме этого — мне оставалось. Он сразу сказал, что в бизнес мой лезть не собирается. Не понимает он в этом ничего, и вообще, с собаками ему интереснее, чем с железяками. Он просто хотел деньги пристроить так, чтобы какой-то навар с них иметь. Ну не в банк же ему их было нести, сами посудите. Вот мы и договорились, что сервис мой будет, он и по документам мой, можете проверить. Юрка и не был там учредителем никогда. Я вообще индивидуальный предприниматель. А оборудование я у Юрки арендую по договору. Да у нас все оформлено, мы договор каждый год новый заключали, и сумму в нем указывали. Зачем мне его убивать?

— А чего же ты до сих пор на чужом оборудовании работаешь, не пойму? Сколько лет уже прошло, дела идут нормально. Давно бы уже сам все купил и не платил ничего Кузнецову.

— Умные вы какие! — насупился Долгунов. — Со стороны-то, конечно, все всем понятно. Чужие деньги все считать умеют. А нету у меня своих денег на оборудование. Мы что заработали, во второй сервис решили вложить. И опять Юрка все купил. И в третий, и в четвертый. Потом автомойку открыли — снова Юрка вложился. Я же говорю, он деньги особо не тратил. К тому же, оборудование всегда продать можно, так что считай, те же деньги. И мне проще было, затрат-то меньше гораздо. А скопить никак не получалось. У меня же семья, да мама, батя помер два года назад, да сетра младшая с мужиком своим разошлась, трое детей — тоже я кормлю. Вот и посчитайте, сколько их у меня. Три женщины да пятеро ребятишек, если с сеструхиными считать. А добытчик один я. Какое уж тут свое оборудование? Да Юрка для меня просто находкой был. В дела не лез, раз в месяц деньги получал и никаких тебе разборок. А вот как сейчас все повернется, я и не знаю.

— А что сейчас? В чем загвоздка-то. И кому это оборудование достанется, кстати?

— Вот в том-то и дело! Наследникам оно достанется. А наследники там родители. А мамаша Юркина давно его подзуживала, что я его обманываю, типа, мало денег плачу. Все ей казалось, что я сыночка ее накалываю. И не объяснишь ей ничего. И как теперь быть мне? Выкупить у нее это оборудование не смогу — денег у меня нет таких. На пару сервисов, может, и наскребу. А остальные? А за аренду получать вдруг не захотят? Или захотят, но больше, чем я Юрке платил? Да и вообще, как с ними разговаривать, не знаю. Упертые они какие-то, если втемяшат себе что, не сдвинешь.

Долгунов закурил еще одну сигарету и сказал с тоской:

— И зачем Юрка с бабой своей развелся? Не развелся бы — она бы наследницей была. Уж с Ольгой я как-нибудь договорился бы. А сейчас не получит она ничего, уж мамаша Юркина за этим проследит. Жадная она, не приведи господь.

— Ольга замуж собралась за границу. Ей наследство это ни к чему.

* * *

— Думаешь, он не врет, Долгунов этот?

— Думаю, нет. Он потом документы все принес. Свидетельства всякие о регистрации, договор аренды. Они все оформляли, как положено, Кузнецов на этом настоял с самого начала. И алиби у него имеется. Он шестого числа весь день с семьей на даче был, соседи его видели.

Да, не тянул Сергей Долгунов на убийцу.

— Дим, а может, он просто скрывает что-то? Почему вы так сразу ему верите?

Димыч посмотрел на меня ласково, как на душевнобольную, и успокоил:

— Мы никому сразу не верим. Мы всех проверяем. И Долгунова этого тоже. Но ты не забывай все же, что про якобы разногласия их с убитым Кузнецовым мы узнали только от Ольги.

— Думаешь, она хотела выставить убийцей Долгунова? Зачем ей это?

— Кто ее знает. Может, искренне считает, что только ему это выгодно. Может, зуб давний на него имеет, мало ли. А может, хочет направить нас по этому пути, чтобы мы не пошли по правильному. Как тебе такой вариант?

— Ты что же, думаешь, ей самой убийство бывшего мужа было выгодно? Чем? Она же теперь не наследница.

— Она нет. Но ты не забывай, что у них дочка имеется. И ребенок — наследник в любом случае. Даже если бы Кузнецов завещание написал и все свое имущество, включая замечательную собаку Райса, отписал первому встречному, несовершеннолетний ребенок все равно получает какую-то там часть. В любом случае.

Глава 13

— Мы завтра на первое занятие идем, — заявила Ларка, с гордостью демонстрируя мне сложную конструкцию, собственноручно сшитую из старых джинсов.

Конструкция являла собой многочисленные карманы и кармашки, сшитые между собой и дополненные двумя ремешками с застежкой. Все это великолепие было украшено разноцветными тесемочками и кисточками из цветных ниток.

— Нравится? — поинтересовалась Ларка, посасывая уколотый палец.

— А это что такое будет?

— Сумочка для лакомства.

— Чего? — оторопела я.

Ларка вытащила палец изо рта и начала демонстрировать мне свое изобретение в действии, попутно пачкая его выступающими капельками крови. Это обстоятельство ее ничуть не смущал и, надо сказать, внешнего вида джинсового сооружения не портило. Дополняло кисточки и тесемочки.

— Вот смотри: цепляешь вот так вот на пояс, а сюда, в кармашки, разные вкусности насыпаешь.

— Например? — встряла я.

— Можно сухой корм, можно кусочки сыра, можно мяско меленько порезать. Можно печеньки маленькие, но печеньки вообще-то вредно.

— А потом?

— Потом поощряешь во время занятия. Называется «положительное подкрепление». Собака запоминает, что когда все делает правильно, то получает лакомство, и в другой раз тоже старается.

— А бывает еще и отрицательное подкрепление?

— А как же! Бывает и отрицательное. Но его на запрещающих командах применяют. Ну, например, когда учат у чужих еду не брать, то эти чужие могут по морде лупить, если взял. У собаки остаются плохие впечатления.

И когда только Ларка успела так поднатореть во всяких дрессировочных хитростях? Совсем другой человек стала, не узнать.

— Ты откуда это все знаешь?

— Мне Света посоветовала, какие книжки почитать. Запастись теорией, так сказать.

— Так может, вам и на занятия не надо? Ты теперь сама теоритически подкована, сможешь не хуже специалистов свою Лизу дрессировать.

— Нет, самой мне еще рано. Одной теории мало, надо со специалистом обязательно работать.

— А как же Юра Кузнецов? Он же, говорят, по книжке какой-то древней всему научился.

— Ну, у него талант был. Света говорит, что таких дрессировщиков, как Кузнецов по пальцам пересчитать можно. Но он все равно не только по книжке учился. Говорят, был какой-то очень хороший дрессировщик, который в свое время его под свое крыло взял, научил всему, что сам знал.

— Ну да. Был такой Сергеич.

— Вот, сама все знаешь, а вопросы дурацкие задаешь, — слегка обиделась Ларка. — Дрессировка — это очень ответственно, если хочешь знать. Сама я не справлюсь, только психику собаке испорчу. Да и вообще, Лизе социализироваться нужно, с другими собаками общаться. А на площадке щенков много, будет с кем поиграть.

Это у кого с психикой проблемы могут возникнуть, еще посмотреть надо. Лиза как раз спокойнее любого удава. Валяется на пузе, смешно растопырив передние лапы, грызет косточку из зоомагазина. Пытается голову пристроить половчее, чтобы кость из пасти не выскакивала. Ее, по-моему, никакими занятиями, пусть даже не по правилам, не прошибешь. А вот Ларка в последнее время издергалась вся. Все время боится что-то не так сделать. Такая ответственная оказалась, даже не подозревала я в ней такого. Может, ей, в самом деле, ребенка пора рожать? Надо будет намекнуть при случае.

Я покрутила в руках сумочку, похвалила Лариску за изобретательность и фантазию. Она перестала на меня дуться и снова принялась рассказывать, какое это ответственное дело — воспитывать собаку, и как важно все делать правильно. В конце концов, для пущей наглядности она нацепила на себя чудо-сумочку, сгребла в охапку ничего не подозревающую Лизу и стала показывать, как проводится положительное подкрепление. Чтобы не огорчать хозяйку, Лиза несколько раз послушно села по команде, получая за это каждый раз по куску сыра. Но потом ей это надоело, а может, хитрая псина просто наелась. Когда Лариска в очередной раз повернулась ко мне с гордым видом, приглашая оценить эффективность положительного подкрепления в дрессировке, Лиза за ее спиной повалилась на бок и замерла, прикрыв блаженно глазки. Пузо ее, полное честно заработанного сыра, сильно напоминало мячик.

— Лара, а ты ее не перекормишь? — Я показала глазами на результат занятий. — Может, вам пока рано дрессироваться?

Лариска посмотрела озадаченно на раздувшуюся Лизу. Я ждала, что начнется привычная паника по поводу самочувствия лохматой хитрюги, но подружка моя проявила несвойственное ей раньше хладнокровие.

— Нет, на занятия все равно идти пора, — решила она, доедая оставшийся сыр с ладошки. — Просто кусочки надо поменьше резать. И подсушить немного, а то от них сумочка мажется.

— Зачем тебе вообще эта сумочка? Нельзя просто в карман насыпать?

— В карман нельзя.

— Почему?

— Не знаю. Раз Света сказала придумать сумочку на пузо, значит так надо. Положено!

* * *

Я увязалась вместе с Лариской на занятие. Хотелось посмотреть, как это происходит. Кроме того, моя помощь могла пригодиться, если занятие закончится так же, как вчерашняя демонстрация. Должен же кто-то помочь Лариске в транспортировке обожравшейся Лизы. Она, кстати, заметно подросла, и таскать ее на руках стало непросто.

К моему немалому удивлению Димыч тоже решил ехать с нами. На мои подозрительные расспросы он заявил, что тоже хочет посмотреть, как собачью мелюзгу учат правилам поведения в приличном обществе.

— Мало ли что, — заявил он. — Вдруг я все же заведу себе собаку. Надо заранее все узнать, завести нужные знакомства.

Занятие по дрессировке собак началось с общего построения. Обескураженные хозяева нервно оглядывались по сторонам и время от времени подтягивали на поводках разбегающихся щенков. Девушка-инструктор медленно прохаживалась вдоль неровной шеренги и не торопясь, рассказывала что-то про дисциплину и порядок на площадке.

Я смотрела на все это с восхищением. Человек, которому удалось в буквальном смысле построить нашу Ларку — это уникальное явление природы. Девушка-инструктор вызывала во мне просто какое-то мистическое уважение. Это надо же, как ловко у нее все получилось. Раз-два, и неугомонная, свободолюбивая Лариска стоит, как миленькая, переминается с ноги на ногу, смотрит преданно.

Я обернулась, чтобы пригласить Димыча тоже полюбоваться этим невероятным зрелищем.

Димыча рядом не оказалось. Его вообще нигде не было. Я вертела головой, пытаясь разглядеть его массивную фигуру где-нибудь в окружающих зарослях, и не хотела никак поверить, что все мои усилия тщетны. Капитан Захаров, напросившийся с нами под благовидным предлогом, слинял куда-то при первой же возможности. А еще про нужные знакомства рассказывал.

Стало вдруг так обидно, словно он пообещал на мне жениться, но в последний момент сбежал из-под венца. Хотя, такое сравнение мне совсем не понравилось. Замуж я как раз не рвалась совершенно. Я там уже была однажды. К тому же, Захаров в качестве потенциального жениха мной совершенно не рассматривался. Несколько лет тесного знакомства показали, что дружить с ним хорошо, а вот в мужья брать — неразумно. Бывают такие мужчины, с которыми лучше дружить.

Совсем некстати вспомнилась вдруг история про Ольгу Кузнецову и ее верного поклонника с нелепым именем Лелик. Покойный Юра был прав — мужчина с таким именем представляется хлюпиком и маменькиным сынком. Интересно, какое у этого Лелика полное имя? Леонид? Алексей? А может, что-нибудь совсем экзотическое, вроде Леля? А что, я как-то залезла в список славянских имен, и там обнаружила много интересного. Лель там точно был. Может, мама этого Лелика романтичная особа. Начиталась «Снегурочки» или оперы одноименной наслушалась, вот и решила соригинальничать.

Надо будет спросить у Лиды, как зовут этого Лелика на самом деле. Правда, встречаться лишний раз с Лидочкой совсем не хотелось, но любопытство сильнее меня.

Но куда же подевался Димыч? Если предположить, что пришел он сюда совсем не для того, чтобы на Лариску с Лизой любоваться, а с целью что-то разузнать? Если так, то на площадке, где все делом заняты, его искать глупо. Он сейчас к кому-нибудь с разговорами пристает, пытаясь разузнать что-то, о чем люди на допросах умалчивают.

Я поднялась со скамейки и пошла в обход площадки, с каждым кругом все больше углубляясь в лес. Навстречу попадались гуляющие с собаками хозяева, но Димыча нигде не было. Оставалось только одно место, где он мог быть — домик центра дрессировки. Вот он, кстати, за деревьями виднеется. Если не выбираться на тропинку, а пойти прямо через кусты, можно здорово сократить путь.

Через пару минут я об этой идее пожалела. Продираться сквозь заросли шиповника было не просто трудно, а почти невозможно. Я натянула рукава куртки на кисти рук и такой вот импровизированной защитой раздвигала колючие ветки. Правда, капюшон надеть я догадалась не сразу, поэтому несколько раз пришлось останавливаться и отцеплять с веток волосы. Один раз я все же не успела увернуться и тут же почувствовала на щеке обжигающий хлесткий удар. Теперь, чего доброго, еще и царапина останется на пол-лица.

Наконец проклятый шиповник закончился, и я вывалилась на едва заметную в траве тропинку, ругаясь в голос и обещая себе никогда больше не быть такой идиоткой. Руки, несмотря на натянутые рукава, оказались расцарапанными. Про лицо даже думать не хотелось. Я пригладила, как могла, волосы, одернула куртку и присела, чтобы затянуть потуже шнурки на кроссовках.

Как только я оказалась на корточках, мне стало не до шнурков. И не до своего жалкого внешнего вида.

Прямо передо мной на желтых березовых листьях поблескивали в лучах заходящего солнца пятна крови. Свежие, еще ярко-красные, не успевшие потемнеть. Кровяная дорожка начиналась от тропинки, на которую я с таким трудом выбралась, и уходила дальше, в темнеющий на глазах березняк.

Я с трудом проглотила появившийся непонятно откуда комок в горле и беспомощно обернулась. Голоса с площадки едва слышны. Домика совсем не видно. Наверно я сбилась с нужного направления, сражаясь с колючками. Вокруг никого. Некого позвать на помощь. Хотя, помощь мне пока и не требовалась. Мне требовалась компания, чтобы не было так страшно идти в этот чертов березняк. Можно, конечно, вернуться, отыскать Димыча и вместе с ним посмотреть, что там сейчас происходит, и откуда взялось столько крови на траве. Но я была уверена, что если уйду сейчас, потом ни за что не найду это место. А значит, придется идти одной. Ведь просто так кровь на земле не появляется. А если вспомнить, что десять дней назад неподалеку отсюда застрелили человека и убийцу до сих пор не нашли, то этот факт становится очень важным. Придется идти одной.

Я вдохнула поглубже, пытаясь успокоиться, и шагнула с тропинки. Ноги предательски дрожали но все же несли меня все дальше, в направлении, обозначенном цепочкой кровавых следов.

* * *

За месяц до…

Он следил за объектом уже вторую неделю.

Про себя сразу решил, что так и будет его называть: «объект». Было в этом что-то мальчишеское, от игры в шпионов что-то. Он и воспринимал это поначалу как игру. «Казаки-разбойники». Выследить, найти, догнать, взять в плен. Только в его случае никакого плена не было предусмотрено. В его случае нужно было убить. Это быстро. Главное, выбрать хорошую позицию, прицелиться без суеты, задержать дыхание на пару секунд. И подумать о чем-то постороннем. Это ему всегда помогало — подумать о чем-то постороннем. Хоть и учили, что надо, наоборот, от постороннего отрешиться и полностью сосредоточиться на оружии и мишени, он всегда делал по-своему. Соглашался с тренером, кивал, а сам делал по-своему. И побеждал. Главное для него было почувствовать в самый последний миг, что победить ему не очень и хочется. Когда очень хочешь победить, ничего не получается. Удача как-будто отворачивается, дразнит, не дается в руки. Если чего-то очень хочешь, никогда не получается. Он об этом всегда помнил. Почти всегда. Но исключения только подтверждали это нехитрое правило — когда он забывал эту простую формулу, начинал хотеть чего-то всей душой, всегда все срывалось в последний момент.

В этот раз сорваться не должно. Слишком важно было сделать все как следует. Выследить, найти, догнать. Совместить мушку с прицельной планкой, задержать дыхание, подумать о чем-то постороннем. Это не долго. И не сложно. Главное — суметь подобраться к объекту на нужное расстояние.

Вот с этим-то главная загвоздка. Подобраться не было никакой возможности. Все портила проклятая собака. Всю такую простую схему. Выследить найти, догнать. Подойти близко к объекту не получалось. Он нигде не появлялся один. Только в сопровождении проклятого зверя, моментально замечающего любое движение в окрестностях. Не лаял, не бросался, ничего такого. Но смотрел не отрываясь, фиксировал взглядом каждое его движение. И взгляд был такой… Не осмысленный, нет. Не верил он в то, что животные могут мыслить. Всегда смеялся, когда ему рассказывали, какие умные все эти собачки да кошечки. Животные — они и есть животные, какие уж там мысли. Но этот пес смотрел так, словно знал заранее, что может произойти дальше. Словно чувствовал его намерения. Чутьем своим звериным. Он вообще не был похож на домашнего питомца. На дикого зверя он был похож, хоть и в ошейнике. Сильного, расчетливого, уверенного в себе.

Пару раз он пробовал подойти к объекту, чтобы проверить, на сколько подпустит его собака. Первый раз удалось подойти метра на два, потом пес зарычал тихонько, вздыбил шерсть на загривке, приподнялся на лапах.

— Не подходи близко, — сказал объект вполне миролюбиво. — Чего хотел, приятель?

— Закурить, — выдавил он, оцепенев под собачьим взглядом.

— Извини, не курю.

Он кивнул понимающе и стал отступать назад… Повернуться к собаке спиной не решался. Объект улыбнулся понимающе и посоветовал:

— Приятель, ты у собачников закурить не спрашивай. Так безопасней. Подходи к тем, кто без собаки.

Он кивал и отступал мелкими шагами, не в силах оторвать взгляд от собаки. Знал ведь, что в глаза им лучше не смотреть, но ничего не мог с собой поделать. Пес следил за ним пристально, время от времени беззвучно приподнимая верхнюю губу, словно демонстрировал клыки перепуганному человеку.

Честное слово, чертов пес его запомнил. Потому что в следующий раз, дня через четыре, не подпустил уже и на два метра. Вскочил на лапы и вздыбил шерсть, едва завидев на другом конце двора. И потом отмечал его в толпе, стоило только появиться в поле зрения.

О том, чтобы подойти на достаточное расстояние, нечего было и думать. А издалека стрелять глупо. Марголин для этого совсем не подходит.

* * *

Каждый следующий шаг давался мне труднее предыдущего. Ноги тряслись, сердце бухало где-то у горла. Еще немного, и я начну стучать зубами на весь лес. Может, тогда кто-нибудь услышит и прибежит составить мне компанию?

Я шла медленно-медленно, будто оттягивала изо всех сил волнующий момент встречи с тем, чья кровь осталась на земле возле тропинки. Ступать я старалась бесшумно. Но, как это обычно бывает, от моих стараний было только хуже — шуршала я на весь лес. Вот ведь загадка: когда просто идешь, тебя может быть слышно, а может и нет. Но когда специально стараешься не издавать лишних звуков, получается наоборот. Это проверено многими поколениями старательных неудачников.

А вот интересно, если я найду сейчас кого-то раненного, но еще живого, что буду делать? Тащить его на себе у меня вряд ли получится, особенно если он окажется достаточно крупным. Да и куда тащить? Мне бы самой как-то определиться с направлением. Плутать по лесу с раненным человеком на плечах — не просто глупая идея, а верх идиотизма. Кстати, по причине того, что я не представляю, где нахожусь, звонить в «Скорую» тоже бессмысленно. Может, тогда в МЧС обратиться? Пусть они ищут нас с вертолета, в конце концов.

Идея со спасателями придала мне бодрости. Безвыходных положений не бывает, это нужно помнить твердо. Осталось только найти истекающую кровью жертву.

А что, если рядом с жертвой окажется и убийца? Успею ли я тогда хотя бы прокричать в трубку, что меня убивают? Что еще останется делать преступнику, застигнутому на месте преступления? Только свидетеля убирать, других вариантов нет. Может, плюнуть на все и попросту сбежать? Попытаться выйти обратно к дрессировочной площадке, а там уже организовать людей на поиски.

Я была уже почти готова к такому малодушному поступку, но вдруг заметила какое-то шевеление справа, за кустом рябины. Бежать было поздно. Я подошла поближе и, вытянув шею, заглянула за куст.

На земле лежал лабрадор какого-то невероятного шоколадного цвета. Просто собачий красавец. Лежал он очень условно, все время пытался подняться на лапы и на земле оставался только потому, что его удерживал сидящий рядом на корточках мужчина лет тридцати.

— Девушка, у вас платка носового не найдется? — спросил он, заметив меня.

Я молча протянула платок. Трава вокруг этой парочки была щедро залита кровью.

— Лапу порезал, — пояснил хозяин лабрадора, заметив мой испуганный взгляд. — Крупные сосуды не зацепил, но порезал глубоко, шить надо. И кровища хлещет. А я не сразу заметил. Нам бы перевязать пока, чтобы кровь остановить как-то. Вы мне не поможете?

Я опустилась рядом и коснулась собачьего лба. Пес вдруг изловчился и лизнул мне руку.

— Вы его не бойтесь, он мирный. Подержите вот так платок, а я перетянуть попробую. Тихо, Джек! Для тебя же стараемся. Лежи смирно.

— Чем это он?

— Да стекло, видно, в траве лежало. Вроде лес, а от двуногих дикарей нигде не спрячешься. Наверно, осколок бутылки — вон как лапу раскроил. Ничего, мы сейчас перевяжем и в больницу поедем, зашьем лапу. Вот уже и лучше. Спасибо вам, девушка! Вы извините, мы побежим, время дорого.

— А как к дрессировочному центру выйти? — крикнула я, спохватившись.

— Да вон туда, по тропинке. Здесь недалеко.

Он подхватил на руки собаку и, отклоняясь назад под тяжестью ноши, бегом скрылся за деревьями.

Я поплелась следом, радуясь, что не успела устроить переполох. Хорошо бы я выглядела, если бы организовала поиски убийцы и истекающей кровью жертвы, а вместо этого нашла несчастного пса и его решительного хозяина.

Пусть у них все будет хорошо. Пусть они благополучно доберутся до собачьего доктора. Пусть лапа у Джека поскорее заживет. Пусть все собаки на свете будут здоровы, а их хозяева счастливы.

К домику центра дрессировки я вышла на удивление быстро. Он оказался совсем рядом, в двух шагах буквально. Интересно, каким замысловатым маршрутом я продиралась по кустам? Мне показалось, что зашла я далеко-далеко, а на самом деле крутилась по окрестностям. Не буду, пожалуй, рассказывать Димычу про это свое приключение. А то засмеет.

Еще в коридоре я услышала крик из-за двери.

— А я вам еще раз официально заявляю, что не мог Рыбкин никого убить! И вы мне тут намеки свои не стройте. И никаких ваших фактов я не признаю никогда.

Ну точно, Димыч здесь. Кому же еще быть, как не ему? Интересно, кто же так разоряется? Неужели милейший дядечка Петр Алексеевич?

Я тихонько приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Так и есть, Димыч в своем репертуаре. Сидит, развалясь, на стуле, наблюдает с едва заметной ухмылкой за собеседником. А на Давыдова уже смотреть страшно — красный, как рак, руками размахивает. А ведь пожилой человек, давление, небось, скачет. Димыч все-таки скотина. Это у него метод такой. Доведет человека до белого каления и навострит уши. Он считает, что в таком вот состоянии человек теряет всякое самообладание и в запале может рассказать то, что старательно скрывал до этого. Интересно, какой у этого варварского метода коэффициент полезного действия? Сколько важных сведений удается разобрать Димычу в потоке ругани, которая на него обрушивается? Мне бы точно было не до того, я вообще плохо переношу, когда на меня кричат. Переживаю, нервничаю и заметно тупею. Это потому, что я не могу быть вне ситуации. Так Димыч говорит. Вот он это умеет. Наблюдает за происходящим как бы со стороны. Вот оперативник, вот подозреваемый или свидетель. Свидетель мечет громы и молнии, орет, обещает пожаловаться начальству, а опер на это никак не реагирует. Потому что он — Димыч — не отождествляет себя с тем опером, на которого кричат. То есть, с самим собой. Что-то я окончательно запуталась. Помню, когда Димка мне это рассказывал, все было понятно и логично. А без него никакой логики не получается. Не понять мне, как это можно наблюдать со стороны, как орут на тебя самого. И близко к сердцу этого не принимать, потому что ведь со стороны наблюдаешь. Вообще конечно, навык полезный. Захаров вот утверждает, что это умение здорово пригождается, когда вызывают к начальству на ковер. У него это бывает часто, ведь многие свидетели на самом деле жалуются на него.

Димыч заметил меня и махнул рукой, чтобы заходила.

Я юркнула в комнату и присела на ближайший к двери стул. Место было не самое удачное. Стул был старый и колченогий, сидеть приходилось на самом краешке, боясь лишний раз пошевелиться. Тут уж я сама виновата — думать надо было, куда садишься. Неспроста ведь этот мебельный инвалид оказался в самом углу. Специально убрали с глаз долой, чтобы никто на него не сел. А тут я, боящаяся лишний раз обратить на себя внимание. Вот и сижу теперь в неудобной позе, рискуя в любой момент оказаться на полу среди мебельных обломков. К тому же рядом на другом стуле, покрепче, навалены горой дрессировочные костюмы. Внушительная такая гора с дорессировочным рукавом на вершине. Он все так же топорщит согнутый локоть, и от этого кажется, что там внутри что-то есть. Вернее, кто-то. Какая-нибудь отдельно живущая рука. Ерунда какая в голову лезет! Это потому, что я не могу толком сосредоточиться на разговоре Димыча с Давыдовым — мне почти ничего не видно.

— Да вы не нервничайте так, — предложил Захаров собеседнику. — Я же просто спросил, без всяких намеков.

— Да какое, к черту, просто?! Я же вижу, что вы уже Кольку в убийцы определили. Сами себе решили, что он виноват, а теперь любую белиберду принимаете как доказательство.

— Да с чего вы взяли? — фальшиво изумился Димыч.

— Вы дурачка из меня не делайте! — снова заорал Петр Алексеевич. — Я не пацан зеленый, я пожил уже. И повидал вас таких, хитромудрых.

— Да не делаю я из вас дурачка. Я просто уточняю полученную информацию. Как у специалиста. Вы ведь в этом лучше разбираетесь.

— Лучше! И в людях я лучше вас разбираюсь. Поэтому еще раз говорю: Рыбкин не мог никого убить. И причин у него не было Юрку убивать. А то, что подрались, так это у нас тоже бывает. Тем более, характер у покойника был сволочной. С ним не один Рыбкин дрался.

— А кто еще?

— Да пошли вы! — не выдержал Давыдов и махнул обреченно рукой. — Ничего я вам больше не буду рассказывать. Вы вон как все мои слова поворачивает. Как вам надо, так и трактуете. И вообще, на допросах адвокат должен быть.

— Так это на допросах. А у нас просто разговор. Уж и спросить ничего нельзя.

Оба разом замолчали, только сопели обиженно. Как дети малые.

Я выглянула из-за кучи дресскостюмов.

Давыдов с Димычем сидели друг напротив друга за столом и смотрели исподлобья. Димыч вдруг спросил совершенно мирным тоном:

— Так что там с дисплазией-то?

— Да ерунда, — махнул рукой Петр Алексеевич. — Вы больше слушайте сплетниц наших. Они вам такого расскажут, замучаетесь проверять.

— Петр Алексеевич, ну а если допустить, что у Ганса могла быть эта самая дисплазия, что тогда Кузнецов стал делать? Ведь это в самом деле могло скандалом закончиться.

— Собаку свою он точно не стал бы травить. К собакам он относился гораздо лучше людей. Вязать бы точно не стал, но и не убивал бы. Только ерунда все эти ваши предположения. Не было у Ганса никакой дисплазии.

— Откуда такая уверенность? Слухи ведь на ровном месте не рождаются.

— Послушайте вы меня, — устало сказал Давыдов. — Только внимательно послушайте и постарайтесь вникнуть. Дисплазия — это не чумка. Она ни с того ни с сего не появляется. Это врожденная болячка. У немецких овчарок, к сожалению, бывает часто. Поэтому при племенном разведении обоим родителям обязательно делают снимки на дисплазию. Без них, да без заключения авторитетных ветеринаров овчарку в разведение не пускают. Если это, конечно, ответственные заводчики, а не разведенцы, которым лишь бы собачку повязать «для здоровья». Но с такими Юрка дела не имел. Он невест очень придирчиво выбирал.

— А ему-то какая разница? — искренне удивился Димыч.

— Была, значит, разница. Он за породу переживал. Да-да, не улыбайтесь. Есть еще фанатики. Я уже говорил вам, что Ганс был кобель очень породный, к тому же красавец редкий. И снимки на дисплазию ему делались неоднократно. Не было у него этой напасти. А самое главное, у предков его тоже не было. Это очень важно, болячка наследственная, может через несколько поколений проявиться. Ганс был очень ценным кобелем. Мог бы породу улучшить.

— Но щенки же остались.

— Остались, только мало. К тому же, не все щенки в помете суперпородные получаются. Бывают и средние и откровенно неудачные. Да еще в какие руки попадут. Двух щенков от Ганса за границу продали. Две очень удачные суки. Теперь заграничные питомники породу улучшают. А у нас из заметных только Райс остался. Очень хорошие крови. И щенки просто на удивление ровные получаются. Плембрака нет. Очень ценный кобель, невесты не зря в очередь записывались.

— Как он, кстати?

— Ожил! Не поверите, выправляется потихоньку. Не тот, что раньше был, конечно, но хоть есть начал. Колька с ним как с родным сыном прямо. А вы говорите. Не может человек, который так за животных переживает, никого убить. Жалостливый он.

Димыч сидел задумчивый, шарил взглядом по фотографиям на стене. Потом вдруг спросил:

— А этот приятель Рыбкина, что на тренировку приходил, больше не появлялся?

— Да вроде нет. Я не видел. Хотя погодите. Помощник мой, Володя, говорил, что парень какой-то тут крутился, Колю спрашивал. Может, он и был.

— А когда крутился?

— Да не помню, я же сам его не видел. Может, пару дней назад, а может, и неделю. Вовка обмолвился, что парня какого-то здесь застал. Спросил, чего, мол, надо. А тот и говорит, что Рыбкина ищет, вот и зашел. Вовка сказал, что Рыбкина сегодня не будет, да и выпроводил его. У нас, конечно, воровать нечего, но все равно непорядок.

— Так он прямо сюда приходил, что ли?

— Ну да. К нам часто забредают. То прокат лыж зимой ищут, а они в лесу чуть подальше, сразу и не видно. То лесничество местное надо. Лесничество с нами в одном доме квартируется, только вход с другой стороны. Кто первый раз, обычно к нам сначала заходят, а мы уже направляем.

— Проходной двор у вас, — заметил Димыч недовольно.

— Так и есть, — улыбнулся Давыдов. — Да мы и не прячемся особо. И ценного у нас ничего нет. Дресскостюмы вот только. Но про то, каких они денег стоят, только спецы знают. А для постороннего человека это просто хлам непонятный. Вон лежит куча. Чего в ней ценного?

Оба они посмотрели в мою сторону. И по закону подлости именно в этот момент стул подо мной зашатался, и я, чтобы не упасть, оперлась рукой на ту самую кучу.

Избежать падения все равно не удалось. Только вдобавок, сверху на меня свалились тяжеленные «дресски».

Да что же за день сегодня такой! Я поднялась на ноги, едва сдерживая слезы.

Димыч уже открыл было рот, чтобы сказать, что он думает о моих способностях находить приключения на свою голову, но сдержался. Наверно, вид у меня был очень несчастный.

— Я сейчас все соберу, — пообещала я Давыдову, но Димыч отодвинул меня в сторону и сам принялся складывать друг на друга негнущиеся одежки.

Стук был совсем слабый, еле слышный. То ли потому, что Димыч не успел поднять «дресску», из которой выпало, слишком высоко, то ли потому, что выпавший предмет сначала шлепнулся мне на ногу (еще один пункт в списке моих сегодняшних несчастий), а только потом ударился об пол.

В общем, стукнуло совсем тихо, и мы бы могли совсем не обратить на это внимания, если бы я не заорала от боли и не задергала ушибленной ногой.

— Ну что опять? — спросил Димыч недовольно и посмотрел вниз. — Ух ты ж мать моя женщина! Вот это сюрприз!

Я посмотрела на «сюрприз» и чуть снова не грохнулась на пол.

Прямо у меня под ногами на полу лежал пистолет.

— Ох, е-мое! — изумленный Петр Алексеевич выбрался из-за стола и тяжело опустился рядом с нами на корточки. — Это откуда же такое?

— А это у вас надо спросить, откуда в вашем центре пистолет Марголина. — Димыч повернулся ко мне и скомандовал: — Давай-ка, метнись на площадку, приведи пару понятых. Можешь даже Лариску свою взять, мне без разницы. Будем оформлять добровольную выдачу. Правда, Петр Анатольевич? Добровольно — оно ведь всегда лучше.

Глава 14

За неделю до…

Решение нашлось неожиданно.

Он уже отчаялся, решил, что дело гиблое, и ничего у него не получится. Таскался за объектом скорее по привычке. Ведь давно уже было ясно, что чертова собака не подпустит на нужное расстояние. Эта сволочь начинала лаять, едва только он появлялся в поле зрения. И объект начинал озираться, высматривать причину беспокойства. Какая уж тут стрельба? Но все равно продолжал следить, мучаясь от осознания собственной никчемности. Ведь такое простое дело, если разобраться. Просто выбрать удобный момент и нажать на курок. В том, что не промажет, он не сомневался. Тут он был в себе уверен. Единственное, что хорошо умел — это стрелять. Но до стрельбы дело может и не дойти, если не придумать, как нейтрализовать собаку. Застрелить ее, что ли, первой? Сначала пса, потом хозяина. Рискованно. Вдруг у объекта реакция хорошая?

Что же ему так не везет-то? Ведь пообещал, обнадежил. Дело поначалу казалось совсем пустяковым. Кто же знал, что сорвется все из-за такой глупости? Из-за того, что он с детства боится собак до дрожи. Стыдно в таком признаваться. Здоровый мужик, а от вида любой шавки мертвеет. Но что есть, то есть. Тем более, здесь не шавка. Здесь мало того, что овчарка, так еще и обученная. Видел он, как пес этот на тренировке мужика рвал. К такому только подойди.

Мужику тому, кстати, он искренне позавидовал. И зауважал даже. Потому что то, чего он боится до смерти, для мужика просто работа. Фигурант. Слово какое-то ментовское.

Сам объект тоже фигурантом работал. Чужих собак задирал, потом от них уворачивался. И не боится же совсем, гад такой. Нервы, наверно, стальные. Они между собой когда в перерывах разговаривали, даже обсуждали, как лучше уходить да подставляться. Профессионалы, блин. У нормального человека при виде несущегося на него ротвейлера паника должна случиться. А эти: «Не дави на него сильно. Видишь, кобель молодой. Дай почувствовать, что побеждает. Дай хватку сделать путем». Придурки! Вот так дадут разок-другой псу почувствовать, что он может человека победить, потом по улицам ходить страшно.

Вот на тренировке он и понял, как можно все это дело провернуть. Сразу и не поверил даже, что решение найдено.

Смотрел, смотрел, как фигуранты работают, ужасался и восхищался одновременно. И вдруг понял, что стоит-то совсем близко к объекту. Метров десять, не больше. Красота!

А собачка где? Почему не бросается, не лает? Да лает она. Лает, старается. Рвется с поводка, хрипит уже, вся морда в пене. Вот только лает она с другого конца площадки, где ее к дереву привязали, чтобы не мешала. Это у них порядок такой: когда фигурант на площадке работает с собакой, все остальные должны быть привязаны крепко. Потому что бывали случаи, когда вторая собака на площадку выбегала и тоже бросалась.

Так что, зверюгу своего объект к дереву привязывал и на лай его особо внимания не обращал. Не до того было. К тому же, в это время на площадке такой лай стоит. Кесается-то одна собака, а остальные в это время гавкают-надрываются. Пойди пойми, от азарта зверюга лает или потому, что это он слишком близко к хозяину подошел.

Вот тут он и понял, что мочить его надо на тренировке. Вот только народу много. Это плохо, но иначе никак. Придется с глушителем работать. Выбрать позицию неприметную, благо деревья вокруг, да момента подходящего подождать, когда все только на собаку смотрят. Рискованно, конечно, да других вариантов нет.

И вдруг такая удача! Кончилась, видно, в его жизни черная полоса.

На очередной тренировке появился вдруг стартовый пистолет в руках у фигуранта. Зачем? А это, говорят, соревнования у нас скоро по «Русскому рингу». Так там фигурант будет в собак будто бы стрелять, реакцию проверять на выстрел. Вот, из стартового пистолета и будет проверять. Так что же, стрелять будет по-настоящему? Ну да, нужно же как-то имитировать выстрел. Вот из стартовика и будет имитировать. Да сейчас сам посмотришь.

Он смотрел и боялся поверить своему счастью. Вот же оно, решение. Ух, как все складно получается. Осталось только соревнований дождаться.

* * *

Ларка бушевала, как гроза в горах. Зрелище было страшное и величественное одновременно.

— Живодерство сплошное! — орала она, потрясая кулаком. — Куда только «Гринпис» смотрит?

Взгляд ее при этом был пламенным, а лицо — решительным. Вылитый Ленин на броневике. Еще бы лысину и кепку.

Представив лысую Ларку, я хихикнула и тут же, смутившись, закрыла рот ладонью. Человек кипит праведным гневом, а я смеюсь. Некрасиво получается. Хватит того, что Света улыбается в открытую, наблюдая за Лариской с нескрываемым интересом.

Бушевала подружка под впечатлением вчерашнего занятия на собачьей площадке. Ужасалась применяемым методам.

— Нет, вы только представьте, щенки маленькие, ну просто крохотули. А эта стерва говорит: «Не жалеем. Резче дергаем за поводок, чтобы через голову кувыркнулись». Представляете? Садистка какая-то. А если ее кто-то послушается? Он же запросто щенку голову оторвет.

— Не оторвет, не бойся, — веселилась Света. — Щенки, они крепкие.

— Вот не понимаю я твоего равнодушия. Ты что же, допускаешь такое обращение с животными?

— Да какое обращение, Лариса? Что ты такого ужасного увидела? Рывки поводком? Нет в этом никакого садизма. Это не строгач и не ЭШО, слава богу.

— А что такое ЭШО, — встряла я.

— Электро-шоковый ошейник. Жуткая штука, но очень эффективная. Если собачка команду не выполняет, ее током лупит. Видела в кино, как фашисты Кротова от заикания лечили? Вот и здесь примерно то же.

— Ужас!

— Согласна. Вот это ужас и есть. А то, что так потрясло нашу Ларису, совершенно безобидные приемы дрессировки. Ошейник там мягкий щенячий. От рывков этих щенку не больно, а неожиданно и обидно. Потому что приходится делать не то, что хочется, а что говорят. На первом занятии все хозяева обычно в шоке. А через пару недель щенки уже дисциплинируются и владельцы успокаиваются.

— Никаких пары недель, — заявила Ларка решительно. — Ноги моей больше не будет на этих занятиях. У меня щенок не лишний.

— А вот это ты зря, — враз посерьезнела Света. — Вам на дрессировку обязательно надо. Лиза твоя и так уже тебе на голову села. А подрастет еще немного, что ты с ней делать будешь. Давай не дури.

— Я другого инструктора поищу. А к этой стервозине больше не пойду.

— А у другого инструктора, думаешь, не то же самое будет? Методы дрессировки у всех одинаковы. А эта, как ты выражаешься, стервозина — очень опытный инструктор. И очень мягкий, кстати. Она вообще сторонник методов дедушки Дурова. Но нельзя совсем без отрицательного подкрепления, понимаешь. Хозяин должен быть главным. Он должен решать, что собаке делать в тот или другой момент. И собаке придется это признать, иначе никакого обучения не получится.

Света вздохнула и, поднявшись с дивана, обняла Ларку за плечи.

— Пойми ты, вот это вот шлепанье мягким ошейником по шее для щенка не больно. Обидно — это да. Поэтому они и верещат так на занятиях.

Ларка орать прекратила, но все равно упрямо мотала головой. Никакие доводы не могли ее сейчас убедить в том, что инструктор действует правильно. Ну или по крайней мере допустимо.

— Мне Лизу жалко, — прошептала она и смахнула слезу. — Она же такая маленькая, а я ее за шею.

— Ничего с твоей Лизой не сделается, поверь. А немножко дисциплины ей только на пользу пойдет. Ты ее совсем разбаловала. Вот почему она у тебя в кресле валяется, например?

— Там мягче.

Света возмущенно всплеснула руками и повернулась ко мне, ища поддержки.

А что я могу сделать? Ларка в своей драгоценной Лизе души не чает. Я не удивлюсь, если та скоро на кровати будет спать, а сама Лариска в прихожей на коврике.

— Лариса, она собака! Со-ба-ка. Ей не надо мягче и удобнее. В собачьих стаях на возвышении спит вожак. И у вас должно быть то же самое. Ты главная, значит ты сидишь в кресле и на диване. А ее место на полу. Сегодня ты разрешаешь ей на кровати валяться, завтра не трогаешь, когда она ест, а послезавтра побежишь в больницу с покусами. Это очень серьезно, я тебе уже сто раз говорила.

— Но мне ее жалко. Она так смотрит.

«Почти как человек» — вспомнилось мне совсем некстати. Перспектива, нарисованная Светланой пугала.

— Ну-ка, брысь отсюда, — я подтолкнула Лизу под мягкую попу с кресла.

Она посмотрела на меня недовольно, но все же спрыгнула на пол и улеглась рядом.

Света одобрительно кивнула головой и постановила:

— Значит так. На занятия ходите как миленькие. И чтобы я вот этих вот стенаний больше не слышала. Вам обеим это только на пользу будет. Собака научится команды выполнять, а хозяйка с собакой правильно обращаться.

— А то пристрелит кто-нибудь твою Лизу, как Джоника, вот тогда будешь знать, — поддакнула я.

Ларка взглянула на нас почти с ненавистью, сгребла Лизу в охапку и принялась целовать в лохматую морду.

Та повырывалась немного, но скоро смирилась со своей участью и замерла, смешно растопырив лапы.

* * *

Номер, который высветился на телефоне, был мне незнаком. Посомневавшись немного, я решила все-таки ответить.

Звонила Лида Новикова. Откуда, интересно, у нее мой телефон?

— Так ты же мне сама его дала, — удивилась она. — Сказала звонить, если что-нибудь интересное вспомню.

— А ты вспомнила?

Когда это я успела дать ей свой номер? Может, Лидочка меня загипнотизировала и выманила его? Не могла же я в здравом рассудке захотеть еще разок пережить поток Лидочкиной болтовни. Но так или иначе, мой номер у нее был. И сейчас она звонила, чтобы сообщить мне что-то невероятно важное.

— Так что ты вспомнила?

— Я не вспомнила. У меня новости.

— Какие?

— Ольга сегодня заходила.

— И?

Почему сегодня из нее все приходится вытягивать клещами? Может, Лидочке необходимо видеть собеседника, а общение по телефону сильно тормозит ее речевой аппарат?

— Она к Юркиным родителям приходила. Ты представь, эта балда отказ от наследства подписала.

А вот это было уже интересно. Постепенно, задавая наводящие вопросы и понукая Лиду ежеминутно, удалось узнать все в подробностях.

Ольга Кузнецова сама на наследство, оставшееся после смерти бывшего мужа претендовать не могла. Брак их был расторгнут официально, а завещания, в котором бы упоминалась бывшая подруга жизни, Юра не оставил. Он вообще никакого завещания не оставил. Не собирался он умирать в ближайшее время. Да и вообще, в нашей стране это не особенно принято, мы все больше на закон полагаемся, а зря. Тут пришлось Лиду прервать иначе она бы еще долго рассуждала о несовершенстве отечественного наследственного законодательства. Она и так уже начала рассказывать в качестве примера историю своей тетки, которая лет десять судилась с родственниками из-за доставшейся ей в наследство деревенской развалюхи.

После Юрия Кузнецова осталась совсем не развалюха, а хорошая двухкомнатная квартира в новом районе. А кроме того машина, тоже не дешевая, деньги на счетах в двух банках и немецкая овчарка Райс, на которую уже имелся покупатель. Все вместе это тянуло на кругленькую сумму.

Сама Ольга, как уже было сказано, на наследство претендовать не могла. А вот ее дочь Ксения Юрьевна Кузнецова, шести лет от роду — вполне. Потому что являлась наследницей первой очереди наравне со своими бабушкой и дедушкой, родителями покойного. Других наследников не было. А значит, Ксюша могла претендовать на третью часть стоимости квартиры, машины и замечательной собаки. Вернее, не сама Ксюша, а Ольга, как законный представитель несовершеннолетней наследницы. Вот этот-то факт и не давал покоя родителям-Кузнецовым. В своей непонятной ненависти к бывшей невестке они начисто забывали о внучке и ее правах. Самое главное для них было — не допустить, чтобы Ольга получила хоть что-то. Никаких активных действий они пока не предпринимали, но разговоры на эту тему вели, жаловались каждому, кто готов был слушать, на невесткино коварство.

Ольга появилась совершенно неожиданно. Ругаться и требовать свою долю она не стала. Мало того, она принесла нотариально заверенный отказ от Ксюшиной доли наследства, чем вызвала еще большие подозрения в своих подлых намерениях. Ведь нормальный человек от денег отказываться не должен. По крайней мере добровольно.

— Лида, зачем она это сделала?

— Я тоже удивилась, как такой дурой можно быть. А она сказала, что ей от них ничего не надо, пусть подавятся. И вообще, она же уезжает послезавтра. Странная такая. Как будто в Америке деньги не нужны. Приехала бы через полгодика, получила свою долю, перевела все в баксы. С деньгами-то в любой стране лучше, чем с пустым карманом. А она знай только твердит, что ничего ей от них не нужно. А я бы, знаешь, на ее месте нарочно не подписывала никакого отказа. Вот за то, что они не хотели ей помочь, когда Юрка не хотел подписывать, и не стала бы. Пусть почувствуют, каково это.

Разговор с Лидой не выходил из головы. Вроде и ничего особенного. Обычные житейские подробности. Разве что, Ольгу Кузнецову можно теперь окончательно вычеркнуть из списка подозреваемых. Ведь единственной возможной причиной убить бывшего мужа в ее случае было вот это самое наследство, от которого она добровольно отказалась.

А может, она отказалась как раз потому, что испугалась разоблачения? Решила всех запутать. Конечно, в этом случае убийство теряет всякий смысл. Но, если Ольга почувствовала, что ее подозревают, тогда могла наплевать и на смысл, и на выгоду. Ведь главное-то остаться на свободе. Если ее посадят, она все равно никаких денег не получит. Да и в Америку тогда ей путь заказан, а туда ей очень хочется.

И все равно какая-то мысль не давала покоя, свербила в голове, вытаскивая из памяти то одну, то другую фразу из разговора с Лидочкой. Что-то она сказала такое, что меня сразу не насторожило, а потом вспомнилось и теперь вот не дает покоя.

Что же это была за фраза? Ольга уезжает послезавтра. Ну и что в этом такого? Я и раньше об этом знала. Ольга отказалась от наследства. Странно, конечно, и глупо. Но это ее дело, в конце концов. Не знаю, как бы я поступила на ее месте. Если честно, вряд ли стала бы играть в благородство и отказываться от денег, которые сами плывут в руки. Да так сделал бы любой на ее месте.

Ольгин поступок выглядит странным, но не более того. Мало ли, какие у кого чудачества. А ведь могла бы поехать в свою Америку с деньгами, права Лидочка. Она бы тоже не стала от наследства отказываться. Сама же сказала, что ни за что не стала бы отказ подписывать, хотя бы ради того, чтобы отомстить родителям Юры Кузнецова. А за что им мстить? За то, что не уговорили сына подписать какую-то бумагу, когда Ольга об этом просила. Вот оно! Вот что меня мучает. Глупость, мелочь, но все равно не дает мне покоя. Что это за бумагу такую не хотел подписывать Юра? Помнится, Лида говорила, Ольге нужна была бумага, что Юра не возражает против ее второго замужества. Бред какой-то. Не требуется никакого согласия бывшего мужа на новый брак. Тогда что? Лида не говорила про согласие на брак, она говорила, что без этой бумаги Ольга с дочкой не могут в Америку уехать. А что именно должен был подписать Юра, она толком не помнила или не поняла.

У кого бы спросить, кроме самой Ольги, что это была за бумага? К родителям идти еще раз не хотелось, и я вспомнила, кто может быть в курсе таких, можно сказать, интимных подробностей из жизни бывших супругов Кузнецовых.

По телефону Таня Ковалева говорила неохотно. Мямлила чего-то, экала и мэкала. Вообще, всячески уходила от разговора. Было ясно, что беседовать со мной ей совсем не хочется.

Откуда, спрашивается, такая неприязнь? В прошлый раз, наплакавшись хором над историей Юры и Рекса, мы расстались очень тепло, почти подругами. А тут вдруг непонятная холодность. Или Тане стало стыдно за те слезы, и она не хочет со мной общаться именно поэтому?

Как бы там ни было, заниматься психоанализом мне сейчас было недосуг, поэтому я предложила Тане срочно встретиться.

— Я не могу сегодня. И завтра тоже. И вообще…

— Таня, это очень важно. Ты свидетель в конце концов. А то, что ты сейчас делаешь, называется отказ от дачи показаний. Ты хочешь, чтобы тебя саму подозревать начали?

Хорошо Димыч меня сейчас не слышит. А то надавал бы по башке за такую самодеятельность.

— Хорошо, — сдалась Таня. — Приезжай. Только я сегодня целый день на выставке. И завтра тоже. Приезжай сюда, в перерыве между рингами поговорим.

Она продиктовала мне адрес и отключилась, как мне показалось, слишком поспешно.

Ехать предстояло на другой конец города. Даже если такси взять, не меньше часа в один конец. А уж если на общественном транспорте, то вообще на полдня застрять можно. Да еще Таня предупредила, что придется подождать, если и она будет собаку выставлять.

Может, Димыча с собой позвать? Можно будет скоротать время за разговорами. К тому же, я могу что-то упустить важное, а он профессионал. Точно, надо звонить Димычу.

Захаров мои намерения одобрил, но сам ехать отказался. Сказал, что некогда.

— Скатайся одна. Развеешься, на собак породистых посмотришь. Ничего ты не упустишь, не выдумывай. Тем более, что нечего там упускать. По большому счету, не так уж и важно, какую бумажку не хотел подписывать Кузнецов. Теперь это уже значения не имеет. Его подпись больше никому не нужна. Да и Ковалева эта скорее всего начнет дружка выгораживать. Она из тех людей, что добро помнят, поэтому ничего порочащего светлую память Юры Кузнецова не расскажет.

— Так может, и не ездить тогда? — я уже пожалела, что все это затеяла.

— Нет, поговорить с ней надо. Вдруг вспомнит что-то важное. А то так и будешь мучиться, что упустила какую-то мысль.

— А ты точно со мной не можешь?

— Точно, — сказал Димыч, как отрезал. — Мне предстоит серьезный разговор со стрелком-спортсменом Рыбкиным. И потом еще с дружком его, который все время вокруг площадки некстати крутится.

— Опять? Дался тебе этот Рыбкин.

— Еще как дался. Пистолет-то, что мы в центре изъяли — тот самый. Из него Кузнецова грохнули. Пальцев на нем, конечно, нет. Протерли аккуратненько. Так что обострился мой интерес и к Рыбкину, и к Сиротину. У одного мотив был, у другого возможность. Слушай, а может, они в паре работали? Как тебе такой вариант?

Собачья выставка проходила в здоровенном комплексе, недавно с помпой открытом. Всем хорош был комплекс — и несколько выставочных павильонов, и гостиница для участников, и кафе-рестораны всякие. Фонтан в холле, опять же. Одно было плохо — добираться туда на общественном транспорте неудобно. Потому что те, кто проектируют комплексы, на автобусах не ездят. И не предполагают, что это делает кто-то другой. Поэтому остановок рядом не проектируют. И тротуаров рядом тоже не густо. И вообще, такое ощущение, что все люди, кроме меня, давным-давно перестали ходить пешком. И только я, верная традициям, продолжаю месить ногами осеннюю грязь, которой вокруг полно как раз по причине недавней стройки.

Неужели я так за собственную жадность расплачиваюсь? Вот пожалела денег на такси, теперь бреду от остановки, которая оказалась в двух кварталах от нужного мне адреса.

Добравшись кое-как до заветной двери, я окончательно упала духом.

Выставка собак поражала в первую очередь масштабами. Куда ни глянь, везде были собаки. Самые разные: большие и маленькие, лохматые, так что с трудом можно было угадать, где там морда, и совсем голые, трясущиеся на сквозняке. Некоторые лежали на подстилках, спокойные и ко всему безучастные. Особенно выделялся красавец сенбернар, смотревший на мельтешащих вокруг людей и собак взглядом царя Соломона. Я уважительно обошла его коврик стороной, чтобы не помешать ненароком философскому созерцанию.

Другие собаки, наоборот, вели себя излишне активно, словно пытались урвать от жизни все возможные впечатления. Они беспрестанно тянули любопытные носы к соседям и прохожим, поминутно вскакивали, потом снова садились, беспокойно озираясь.

К моему немалому удивлению, лая почти не было слышно. Мне-то казалось, что при таком скоплении собак, шум должен стоять невероятный. Но нет, все было чинно-благородно, с достоинством и почти олимпийским спокойствием. Как там Таня говорила? «Надо уметь себя показать»? Эту простую мысль выставочные собаки, похоже усваивают буквально с молоком матери. Большинство из них явно работают на публику и очень довольны произведенным эффектом.

Только вот как же мне на этой собачьей ярмарке тщеславия отыскать Таню Ковалеву?

Я заглянула в павильон, на двери которого красовалась табличка «Ринги № 1–6». Там собак и их владельцев было еще больше, чем в фойе. Немного осмотревшись и успокоившись, я заметила, что здесь собаки явно группируются по породам. Подошла к ближайшей мне группе — это оказались, к огромной моей радости, безобидные на вид таксы — и увидела ринг. Самый настоящий, почти как боксерский. Огороженная цветными канатами квадратная площадка. Вот только канаты расположены все же пониже, чем на боксерском, в полуметре от пола. Внутри стояли две женщины, тихонько о чем-то переговариваясь. А за пределами площадки топтались владельцы такс с номерами на рукавах. Все были какие-то напряженные и сосредоточенные, и я постеснялась лезть с расспросами, отошла в сторону.

На мое счастье, Таня позвонила мне на мобильник сама.

— Выходи в фойе, к фонтану, — предложила она. — Я сейчас туда подойду. У меня как раз перерыв на полчаса.

В фойе она схватила меня за руку и потащила куда-то, ловко лавируя между собаками. Беготня в опасной близости от собачьих морд, полных, между прочим, зубов, меня совсем не вдохновляла. Я зажмурилась и решила не сопротивляться. Таня здесь себя чувствует как рыба в воде, вот пусть она меня и ведет. В крайнем случае, вырвет из пасти собаки-людоеда.

Открыла глаза я только когда мы окончательно остановились. То, что дальше мы никуда не пойдем, я поняла, когда услышала Танино удивленное: «Ну что ты стоишь? Заходи».

Заходить мне предлагалось в женский туалет. Таня была уже внутри. По-хозяйски разместив на подоконнике небольшой рюкзачок, она вытащила из него какой-то сверток, а уже из него вытряхнула светлые брюки.

— Ты что, переодеваться будешь?

— Ага. У меня сейчас собака будет черная, надо брюки сменить на контрастные.

— А сразу нельзя было?

Таня уже сняла другие, черные брюки и нимало не стесняясь, натягивала «контрастные».

— Сразу нельзя, — пояснила она мне. — У меня сегодня все собаки светлые, под них и одевалась. Только один шарпей черный, через полчаса ринг начнется.

— Зачем это все? Какая разница, какого цвета на тебе брюки?

— Не скажи. Собачка не должна на фоне ног хендлера теряться. Ее видно должно быть. Тут мелочей не бывает.

Таня переоделась, затолкала черные брюки в рюкзак и предложила:

— Пойдем в кафешку. Тут прямо на выставке есть недорогая. А то я с утра кручусь, а во рту ни крошки. Надо хоть бутерброд какой слопать, что ли.

В кафе я подождала минут пять, давая Тане возможность спокойно съесть пару бутербродов. Но тянуть слишком долго сил не было, и я сразу приступила к делу.

— Тань, ты же с Юрой в последнее время общалась? Наверняка в курсе его семейных дел. Какую бумагу просила подписать его бывшая жена?

Таня пожала плечами и опустила взгляд. Вот по тому, как пристально она начала разглядывать колбасу в своей тарелке, я и поняла, что Таня Ковалева мне врет. Вернее, пытается это делать. Очень неумело и поспешно.

Пришлось повторить вопрос. Потом, забыв уже окончательно про совесть, напомнить ей об ответственности за дачу ложных показаний.

Таня посмотрела на меня и усмехнулась.

Ну да. Какие там ложные показания? Она со мной вообще говорить не хочет.

— Тань, но ты ведь хочешь, чтобы убийцу нашли?

Она кивнула все так же не поднимая взгляда от тарелки. Детский сад какой-то, ей богу!

— Почему ты не хочешь об этом говорить? Ведь знаешь! Знаешь, да?

— Знаю, — она помолчала и выдохнула совсем тихо, — только не хочу об этом рассказывать.

— Почему?

— Как тебе объяснить. Вот Юрка умер, и оказалось, что никто про него ничего хорошего рассказать не может. Или не хочет. Да я все понимаю, у него характер был тяжелый. Но ведь человек умер! Что же они все, как сговорились, только плохое вспоминают? Ведь он не только мне помогал. Скольким он щенков помогал выбрать, скольким хороших собак помог купить. Да просто дрессировщик был от бога. Хорошо обученная собака знаешь как облегчает своему хозяину жизнь. И никто не хочет про это вспоминать. Все только обиды старые вытаскивают, как будто с ним, мертвым, счеты сводят. До сих пор завидуют, что у него такие хорошие собаки были. Когда Райс после смерти хозяина от еды отказывался, мне многие об этом рассказывали с таким злорадством, просто страшно иногда становилось. А что им собака сделала? Ведь его жалко должно быть, правда? А не жалко никому. И Юрку не жалко. Все только гадости про него говорят. А я не хочу. Я про него только хорошее вспоминать буду.

— Значит, про бумагу эту ты не рассказываешь, потому что в этой истории Юра не очень красиво выглядит?

— Ну да, — сказала она неохотно. — Юрка там, конечно, совсем неправ был. Я пыталась его как-то вразумить, но он уперся, и ни в какую. Ладно уж, слушай…

Глава 15

Димыч явился вечером злой, как собака. Хотя, после знакомства с разнообразными кинологами, дрессировщиками, хендлерами и просто любителями животных, я бы поостереглась использовать такие сравнения. Собаки, как оказалось, не обязательно злые. И даже совсем не обязательно. В большинстве своем они очень миролюбивые существа. Это люди делают из них зверей.

Но как бы там ни было, Захаров был нервным, вспыльчивым и недовольным жизнью. Еще и голодным, что делало общение с ним совсем невозможным. Тут только метод сказочной бабы Яги подходит: сначала накормить и напоить, а потом уже расспрашивать.

К расспросам Димыч оказался не готов даже после ужина. Держался рукой за голову, молчал и пил чай с мрачным видом. По всему выходило, что первым он не начнет.

— Ну? — спросила я, устав ждать милостей от природы.

Он сделал вид, что не понимает моего интереса. Отдал мне пустую кружку и пригорюнился еще больше.

Я налила ему еще чая и приступила к расспросам более основательно.

— Не делай вид, что не понимаешь, о чем я спрашиваю.

Он удивленно поднял брови. Этот наш односторонний диалог начинал утомлять.

— Ты с Рыбкиным разговаривал?

— Пропал Рыбкин.

— Как? Что значит пропал?

— То и значит. Нет его нигде. Ни дома, ни на работе. В центре этом дрессировочном он тоже дня три уже не появлялся. Раньше внимания на это особо не обращали, не пришел и не пришел, мало ли. А как пистолет нашли, пришлось вспоминать подробно. И оказалось, что никто замечательного парня Колю не видел уже три дня. И не слышал ничего. И ни с кем он планами не делился. Просто исчез и все. Вместе с собакой, кстати. Вот ведь фанатик — даже в бега один не пустился, собачку прихватил.

— Почему ты думаешь, что он в бега пустился?

— Ну а где же он, по-твоему? — Димыч смотрел на меня с усталым сочувствием, как на безнадежно больную.

— Да нет, погоди. Если он исчез три дня назад, то это не из-за пистолета. Ведь пистолет только вчера нашли, и Рыбкин об этом не знал.

— Может, просто нервы сдали. Ведь не матерый же он убийца, мог запсиховать.

— А почему тогда он пистолет не убрал из центра? Если это его «Марголин», то логично было бы не оставлять его в том месте, где сам бываешь чаще всего. Это же все равно, что дома оружие держать.

— Ну то, что это его пистолет еще доказать надо. Пальцев-то на нем нет, стерты аккуратно.

— Значит, пальцы стер, а пистолет выбросить не догадался. Когда отпечатки протирал, значит, не нервничал, а потом вдруг испугался и сбежал. Не логично.

— Ты просто не хочешь, чтобы убийцей оказался Рыбкин, вот и все. Поэтому и ищешь какие-то логические оправдания. А в жизни такое порой случается, что никакой логики и близко нет.

— Хорошо, пусть в жизни маловато логики. Но объясни мне тогда, зачем прятать пистолет там, где его обязательно скоро найдут да еще и обязательно с тобой свяжут.

— Тут ты права, — согласился Димыч. — Это имеет смысл, если нужно навести на след конкретного человека. В нашем случае Коли Рыбкина. Сам он вряд ли стал бы прятать пистолет в ворохе дресскостюмов. Не идиот же он, в конце концов. Тем более, знает, что костюмы эти ежедневно используются, а значит пистолет найдут очень быстро. Рыбкин это знал. И тот, кто прятал, знал. Он и прятал не для того, чтобы спрятать, а чтобы мы нашли. Единственный, кто приходит на ум — это Сиротин. Если, конечно, не брать во внимание работников центра дрессировки. Того же Давыдова.

Я возмущенно фыркнула, и Димыч поспешил меня успокоить:

— Давыдова мы в расчет брать не будем. У него ни мотива не было, ни возможности застрелить Кузнецова. Давыдов главным судьей соревнований был, все время на виду торчал. К щиту, где фигуранты прятались, он не подходил ни разу, и пистолет достать и выстрелить незаметно тоже не мог. У него алиби стопроцентное, поэтому не пыхти мне тут возмущенно, никто его не подозревает. Главным подозреваемым в этом деле для меня лично является Сиротин. Он и перед соревнованиями вокруг площадки крутился, и после непонятно как в домике центра оказался. Да еще и в той самой комнате, где потом пистолет нашли. Возможно, он его и подбросил, чтобы перевести подозрения на Рыбкина.

— Ну вот! Сам же понимаешь, что Коля не виноват. Убийца — Сиротин, это же ясно.

— Да ни черта не ясно! — Димыч хлопнул по столу ладонью так, что недопитая кружка подпрыгнула и только чудом не пролилась. — Не ясно самое главное — мотив. Пока это только наши домыслы, и никаких доказательств.

— Как это нет доказательств? А пистолет?

— Не подходит. То, что пистолет принадлежит Сиротину еще доказать надо. Он нигде не числится вообще, пальцев на нем нет, изъяли мы его не у Сиротина, а в центре, куда его мог подбросить любой. Ты вспомни, Давыдов сам сказал, что к ним часто забредают посторонние люди. Да любой адвокат, даже самый неопытный, камня на камне от таких доказательств не оставит.

— Но ведь Сиротина видели в Центре дрессировки перед тем, как там пистолет нашли. Свидетель есть.

— Свидетель чего? Что он видел? Как Сиротин пистолет прятал? Нет. Он видел, что тот из комнаты выходил. Зашел, Рыбкина не увидел и вышел. Ничего не трогал, пистолетов не прятал. Просто ошибся дверью. За это у нас не сажают.

— Как же быть?

— Мотив нужен. Если это Сиротин убил Кузнецова, должна быть причина. Он не гопник и не отморозок, чтобы убивать просто так. Он готовился. Тщательно готовился. Все продумал и рассчитал. Чтобы «спрятать» выстрел за звуком выстрела из стартового пистолета, нужно быть хладнокровным и расчетливым. Нужно попасть в доли секунды буквально. Не занервничать и не дернуться в последний момент. Ведь он же стрелял из-за спин зрителей. А если бы кто-то обернулся? Да от одной мысли об этом, руки трястись начинают. А он все сделал аккуратно. Такое на нервах не сотворишь. Нет, он знал, что делает. Он убивать шел. И чтобы это доказать, мне надо понять, зачем ему это было надо. Причина нужна.

— Он ненавидел Кузнецова?

— Или Рыбкина. Такое тоже возможно. Если убийство было задумано не ради убийства, а для того, чтобы посадить Рыбкина. Причем, посадить наверняка, по тяжелой статье.

— А за что ему Колю ненавидеть? Ведь они десять лет не виделись.

— А Кузнецова за что? Они вообще не знакомы. По крайней мере, Кузнецов его не знал. Глупость получается. Возможно, мы просто зациклились на Кузнецове. В том смысле, что думали, что убить хотели именно его. А если Кузнецову просто не повезло? Если Сиротину было все равно, кого убивать, главное потом свалить все на Рыбкина?

— Тогда надо искать причину такой неприязни.

— Вот именно! Об этом надо с Рыбкиным разговаривать, а он пропал. Мы и так кучу времени потеряли, отрабатывая связи Кузнецова. А его не за что было убивать.

Я сидела, совершенно сбитая с толку. Так привычно было думать, что убили Юру из-за каких-то старых обид, из-за денег. Даже вариант с местью кого-то, пострадавшего от неуправляемых собак, не казался совсем уж фантастическим. Но осознать, что убили его просто потому, что один человек хотел свести счеты с другим, было трудно. Практически невозможно. Ведь в этом случае терялась ценность человеческой жизни как таковой. Был ли Юрий Кузнецов плохим человеком или хорошим, не имело никакого значения. Он был просто пешкой в чьей-то страшной игре. И им, как пешкой, просто пожертвовали ради своих планов. И никому его не жалко, кроме родителей и Тани Ковалевой, которая даже говорить о нем плохо не хочет, чтобы не сливаться с общим хором.

Таня Ковалева, девушка с внешностью подростка, одна-единственная решила противостоять общему мнению. Она единственная была Юре Кузнецову другом. И осталась им после его смерти. Пусть даже своими представлениями о дружбе, она немного искажала общую правдивую картину, ее нельзя за это осуждать.

К тому же, в конце концов она все рассказала.

Вот только никакой ценности эта информация не представляет. Просто еще одно напоминание о Юриной детской психотравме и ее последствиях. Даже и рассказывать сейчас об этом Димычу не стоит.

* * *

В тот самый день…

Погода стояла — как по заказу. В прозрачном воздухе листья на березах казались не просто желтыми, а золотыми. И тишина до звона в ушах, и скупое осеннее солнце теплой ладошкой по щеке. Все это успокаивало и даже как-то умиротворяло. Как будто не убивать шел, а хорошее дело делать.

А может, так оно и есть? Это ведь, как посмотреть. Для кого-то это убийство, а для кого-то — единственный выход.

Он потолкался немного среди зрителей, обошел вокруг площадки, еще раз примериваясь, и убедился, что место, выбранное накануне, самое удачное.

Потом пошел прогуляться в лес, чтобы успокоиться окончательно и глаза возможным свидетелям лишний раз не мозолить.

Щит рекламный поставили на то же место, что и на тренировках. Видно, чтобы собак с толку не сбивать. Вот спасибо вам, братья-дрессировщики за такую заботу! Он ведь тоже место заранее выбрал. И все утро боялся, что если щит переставят, придется быстро искать новую позицию, выбирать, оценивать, корректировать. А тут можно сказать, на все готовое пришел.

Осталось только второго этапа дождаться.

Объект вышел на площадку не с самого начала. Опять повезло — было время приноровиться к интервалам между выстрелами. Он даже шептал потихоньку, стоя за спинами возбужденных борьбой на площадке зрителей. «Раз-два-три-четыре-пошел-пять-шесть-бабах!». И снова: «Раз-два-три-четыре…».

Скоро поймал себя на мысли, что все это ему уже надоело до чертиков. Хочется, чтобы поскорее вышел объект. Сделать свое дело, скинуть ствол, благо кустов вокруг полно, и уходить на остановку. Главное, дыхание выровнять и подумать о чем-то постороннем. А если он до остановки дойдет без проблем, тогда вообще можно расслабиться. Там народу полно, и одет он как все. Джинсы да куртка старая кожаная.

Объект появился — и снова радость неожиданная. Шлем надевать не стал, пижон. Он-то уже примеривался, чтобы в шею стрелять, между шлемом и воротником, а тут такая удача.

Совсем легко на душе стало. И всякие там мысли про то, что убийство грех, и тому подобное, как-то сразу ушли. Спокойно стало. Даже радостно, будто звенит все внутри. И солнышко светит, надежду дарит. Может, все еще изменится, по-другому повернется? Бывают же в жизни чудеса.

Вот так, размечтавшись, он пристроился за спиной толстухи в ярко-красной куртке, ствол вытащил без лишней суеты. Тот в руку лег привычно, словно и не было многолетнего перерыва. И ощущения те же, что раньше на соревнованиях — внешне спокоен, а внутри потихоньку так екает: «Смогу — не смогу?».

Смог.

Прицельную планку с мушкой совместил, цель нашел, выдохнул, задержал дыхание…

А вдруг все изменится?

И только когда объект дернулся еле заметно и обмяк в этом своем панцирном костюме, он понял вдруг, что ничего теперь не изменится.

Вот теперь точно, никакой надежды. Потому что надежду свою он сам только что с линией прицела совместил и плавно на спусковой крючок нажал.

И даже будто солнце погасло. Не стало ничего: ни радости звенящей, ни золота листьев под ногами, ни теплых ладошек на щеке.

И впереди только слякоть, тоска и безнадега. Все как всегда.

Как до остановки добрел, он совсем не помнил. Спохватился уже почти у самой дороги, что пистолет так и не выбросил. Хорошо хоть ума хватило сразу под куртку его сунуть.

Идиот! Какой же он идиот, что согласился.

Со стороны площадки вдруг донесся протяжный собачий вой.

Сначала подумал, что показалось. А потом вой повторился, но уже громче и страшнее. Тоскливый, многоголосный.

И солнце потухло для него окончательно.

Только слякоть и безнадега.

* * *

— Ну что тебе, трудно? — канючил Димыч в трубку. — Сама же обещала помогать, а теперь отказываешься.

— Я не отказываюсь помогать. Но только если серьезно, а не такую ерунду.

— Это не ерунда. В нашем деле ерунды не бывает.

— А по-моему, ты просто хочешь меня услать куда подальше, чтобы я не болталась под ногами.

Димыч замолчал, и это еще больше убедило меня в собственной правоте.

Обидно, между прочим. Я к нему со всей душой, а он меня воспринимает как досадную помеху. И даже не особенно это скрывает.

Он может сколько угодно меня убеждать в том, что мелочей в их деле не бывает. Но как, скажите пожалуйста, расценивать вот эту его просьбу? Съезди, Наташенька, еще разок к Лиде Новиковой. Поболтай о том, о сем. Может Славная болтушка Лидочка вспомнит что-то важное.

Ведь сам вчера вечером объявил, что разработка связей Кузнецова ничего не дала, и, похоже, убили его просто так, чтобы подвести под монастырь Колю Рыбкина. Зачем же снова ворошить прошлое Юры, если это все равно делу не поможет? Да еще таким жестоким способом — беседуя с гражданкой Новиковой. Сам-то, небось, к ней не едет, отговаривается кучей дел.

— Ну и что такого интересного может вспомнить Лида? О чем мне с ней беседовать? На какую хоть приблизительно тему?

— Расспроси ее еще разок про новое замужество Ольги Кузнецовой. Поподробнее. Нет, не про сегодняшнее, с американцем. Тут как раз все понятно. Про тот раз, когда она собиралась замуж за этого хлюпика. Как его там? Вот за Лелика, правильно. Почему та свадьба расстроилась? Только объяснения в стиле «сначала хотела, а потом передумала» меня не устраивают. Даже у вас, баб, ничего не бывает просто так, это вы притворяетесь. Должна быть какая-то причина.

— При чем здесь Ольгино замужество?

— Мало ли. Может, ту свадьбу бывший муженек расстроил на самом деле. А когда попытался и в этот раз такое провернуть, его и застрелили.

— Каким образом он мог расстроить свадьбу, скажи пожалуйста? Они разведены официально. Как ты вообще себе такую ситуацию представляешь? И кто в таком случае убил Кузнецова? Сама Ольга? Или заморский жених приехал на денек?

— Я понимаю, что все это выглядит притянутым за уши. Но это единственный не до конца выясненный момент. И он мне покоя не дает. Съезди, что тебе, трудно? Ты ее быстрее разговоришь. У вас же всякие женские секреты вечно, мне эта Лида может и не рассказать чего-то.

Очень я сомневалась, что для Лиды Новиковой существуют какие-то запретные темы. Но спорить дальше не стала, пообещала напроситься в гости к ценной свидетельнице.

Встретиться с Лидой получилось только вечером, после девяти. До этого она работала и пообщаться всласть не могла — обстановка на работе не та, покупатели все время отвлекают.

В воспоминания про чужую личную жизнь Лидочка ударилась с удовольствием. Даже и просить сильно не пришлось. Рассказывала подробно, не упуская даже самых мелких деталей. Интересно, как она держит все это в голове? Тут про себя ничего толком вспомнить не можешь, не то что про школьных подруг.

Лелик появился у них в четвертом классе. Обычный такой, ничем не примечательный. Пришел первого сентября на линейку, ни с кем особо не разговаривал, сел, куда показали, и промолчал весь день.

Он и потом больше молчал. Был сосредоточенным и задумчивым. Сначала думали, что себе на уме пацан, сторонились даже. Но никаких пакостей со стороны новичка не последовало, и класс потихоньку расслабился и привык. Даже друзья у Лелика появились быстро и незаметно. Вроде недавно сидел молча на третьей парте, тихий и незаметный. И вдруг оказалось, что в друзьях-приятелях у него пол-класса. Да и в другой половине врагов не было. Ровные отношения со всеми. Он ни с кем не ссорился, в драку превым не лез. Но если задевали, спуску обидчикам не давал.

Учился хорошо. По всем предметам, кроме английского, который ему никак не давался. А может, все дело было в англичанке, которая невзлюбила его с первого урока. В чем была причина этой неприязни, никто так и не понял. А сам Лелик или правда не знал, или говорить не хотел. Все склонялись к мысли, что знает, но не рассказывает. Уж больно спокойно он к этому относился. Англичанка, Вера Павловна, вся на нервы исходит, пытается и так и эдак его задеть побольнее. А ему будто дела нет, какая там оценка по «инглишу» выйдет за четверть.

В аттестате по английскому у него четверка была. Не то англичанка сдалась, не то директриса на нее надавила, чтобы не портила картину успеваемости. По всем остальным-то предметам у Лелика пятерки были в основном. Вроде и в отличниках не ходил особо, а аттестат получил получше многих. Потому что к учебе относился серьезно и основательно.

Он вообще ко всему в жизни так относился. И влюбился так же. На всю жизнь.

Оленька Сидорович сидела на соседней парте. Маленькая, худенькая, большеротая. Неопределенного цвета тонкие волосики заплетены в две косички коральками. Коральки эти все время топорщились в стороны. И ушки у Оленьки торчали. Так что получалась не девочка, а недоразумение — ушки, косички, над ними два банта. Эти выступающие детали на голове первыми бросались в глаза и портили все впечатление. Ее даже какое-то время дразнили чебурашкой. Но Оля на это совсем не реагировала, в слезы не бросалась, и дразнить ее было неинтересно. Постепенно от нее отстали. Так и сидела она в этих своих косичках и бантах. Маленькая и пугливая, как птичка.

Лелик заметил ее сразу. Правда, вида не подавал. Он вообще скрытным был — никогда не поймешь о чем думает.

Через месяц Оля заметила, что он идет за ней после школы. Молча идет, на расстоянии. С разговорами не навязывается и вообще делает вид, что случайно здесь оказался. Она вначале так и думала, что случайно. Но ведь не бывает таких совпадений каждый день. А потом оказалось, что он и по утрам возле ее дома торчит и так же молча до школы провожает.

Потом уже вместе стали ходить. И правда, сколько же можно делать вид, что все случайно?

Так и ходили вместе до выпускного. Ольга привыкла к бессменному поклоннику, как к ежедневному восходу солнца. Вроде и хорошо, и необходитмо, а не замечаешь, принимаешь, как данность и внимания на этом не заостряешь.

Ольга вообще мало обращала внимания на окружающую ежедневную реальность. Ждала окончания школы, чтобы выпорхнуть в огромный и яркий мир. С головой нырнуть в шумную круговерть неизвестной, придуманной за долгие годы ожидания, жизни. Дни проходили незаметно, похожие один на другой до зубовного скрежета. Унылые вечера дома, с вечно чем-то озабоченными родителями, воскресная дачная «обязаловка», школьные будни с тоскливым ожиданием звонка и дорогой до дома с неизменным Леликом в качестве эскорта.

Для себя Ольга решила, что ни за что не будет жить так, как родители. Скучно и невыразительно. Ее жизнь будет похожа на сказку. Нет, лучше на карнавал. Яркий, неожиданный. Чтобы новые впечатления каждый день. Чтобы просыпаться утром с нетерпеливым ожиданием.

Точкой отсчета этой новой жизни должен был стать выпускной. Как будто закроется прежняя, на сто раз прочитанная страница, и откроется новая. Прямо на следующее утро и откроется.

Первым, кого она увидела на следующее утро, был верный Лелик. Стоял на своем обычном месте под тополем и вглядывался в ее окно.

Ольга прижалась спиной к стене, чтобы не мелькнуть в этом окне ненароком, и заплакала от обиды.

— Понимаешь, Ольга все время чего-то необычного хотела. Чтобы как в сказке. А откуда сказке-то взяться, если родители ее всю жизнь на заводе отпахали? Но кто же в молодости согласен на завод идти? Правильно, никто не согласен. Вот и Ольга мечтала о совсем другой жизни.

Лида одной рукой подперла щеку, а другой неторопливо размешивала ложечкой чай. Вид у нее был непривычно задумчивый. А ведь и она, наверно, мечтала когда-то о совсем другой жизни. Никто ведь в семнадцать лет не хочет в продуктовом за прилавком стоять. Все о великом мечтают. Это потом жизнь все по местам расставит. Кого-то во дворец, а кого-то за прилавок. Лида со своей судьбой смирилась, а Ольга нет. Поэтому одна жизнью в общем довольна, только любопытна не в меру, а вторая издергана бесконечными поисками счастья.

Словно подтверждая мои слова, Лида сказала задумчиво:

— Вообще, если по совести, Ольге надо было сразу за Лелика замуж идти. Он ведь ее звал. Прямо после школы пришел предложение делать. С цветами, как положено.

— А она?

— Да что ты! Она об этом даже думать не хотела. Нет, замуж она была готова идти, только не за Лелика. Она же его знала, как облупленного. Некоторые братьев родных так не знают, как она его. А кто же за братьев замуж идет?

— А Лелик что?

— Расстроился, конечно. Только не отступился. Он ее любил по-настоящему. Да и до сих пор любит. Такой вот верный рыцарь. Только он обыкновенный. Привычный и удобный. Надежный. Вот за ним бы Ольга была, как за каменной стеной. Только ей не стена нужна была, а чтобы необычный. Она вообще старалась так жизнь повернуть, чтобы ни на чью не похожа. Даже актрисой хотела стать.

— Актрисой? Она что, талантливая?

— Да какое там талантливая! Она завалилась на первом же туре. Нет у нее ни таланта, ни внешности особой. Таких актрис, как собак нерезаных. Но ей все равно чего-нибудь необычного хотелось. Знаешь, она ведь и за Юрку пошла не от большой любви, а потому, что он такой вот бесстрашный. Герой прямо, собак взглядом останавливал.

— Каких собак?

— Да во дворе у Ольги стая жила. Злющие, на всех бросались. Она по двору одна пройти боялась. А собаки же чувствуют, когда их боятся. Вот и эти чувствовали, просто проходу ей не давали. А Юрка собак вообще не боялся никаких. Вот однажды он Ольгу провожал, а стая эта и появилась. Ольга говорит, как в кино все было. Юрка молча к ним лицом повернулся и в глаза самому злому посмотрел. А потом пошел на них, тоже молча. Просто шел, ни палки никакой в руках, ни камня. Идет и смотрит в глаза. И они все разбежались. И потом, когда Юрку видели, сразу убегали и прятались где-то. Ольга рассказывала, что у нее тогда мурашки по спине побежали. Как-будто кино про колдуна какого смотрит. Только все рядом и по-настоящему. Вот тогда она в Юрку и влюбилась. За то, что не боится никого. Только ведь одно дело собак прогнать, а совсем другое — жить вместе. А этого Юрка не умел. Он никого, кроме собак своих не любил.

Ольга помыкалась, да и развелась. Опять о принце стала мечтать.

— А Лелик?

— Лелик ее опять замуж позвал. Она сначала отказывалась, потом согласилась. А потом передумала, прямо перед свадьбой.

Вот оно, нужный момент! Сейчас Лида мне расскажет, что там произощло.

— Да ничего не произошло. — Охладила мой пыл Лидочка. — Просто передумала она. Я же тебе говорю, она все о принце мечтала. А Лелик обыкновенный. Хотя, если по совести, то ей Лелика в мужья и надо. Заботливого и надежного. Ольга же ребенок по сути. Взрослая баба, а все в облаках витает. Поэтому и падает каждый раз больно. Ближе к земле надо быть, вот что я скажу. За Лелика надо было выходить этой дурынде, а не американца искать. Непонятно еще, что там за американец окажется.

— Зато с Леликом все понятно, — вступилась я за Ольгу. — Зачем ей этот хлюпик?

— Да какой он хлюпик? Ты что? Он знаешь, какой надежный. Основательный такой мужик. Да он мастер спорта, между прочим.

Ничего не понимаю. Образ основательного и надежного Лелика в моей голове никак не складывался.

— Лида, а Лелик — это от какого имени производное? Как его зовут вообще? Алексей?

— Да ты что, Лелик — это не имя. — Лида захохотала так искренне, что захотелось к ней немедленно присоединиться. — Это прозвище такое. Помнишь, в «Брильянтовой руке» Папанова так звали? Вот пацаны наши его копировали, а у Лелика лучше всех получалось. Так и прилипло к нему. До конца школы все: «Лелик да Лелик». По имени и не звали, так привыкли. А вообще он Игорь. Игорь Сиротин.

Глава 16

К Димычу в кабинет я ворвалась без разрешения и даже без стука. Некогда мне церемонии соблюдать. Я и так много времени потеряла безуспешно вызванивая Захарова по телефону. Весь вечер вчера на кнопки жала, даже пальцы устали. А он, видите ли, «вне зоны действия сети».

Все были на месте. И Димыч, и Толик с Серегой, и Боря. Это очень хорошо, что все в сборе. Чем больше зрителей, тем лучше.

У меня прямо ладошки чесались в предвкушении. Представляю, какой фурор я произведу своими новостями. Съездила, называется, поболтать со свидетельницей о том, о сем. Вот пусть теперь Димыч локти кусает, что не сам такую ценную информацию раздобыл.

Я прошла на середину кабинета и оглядела всех победным взором.

Все четверо смотрели на меня с интересом. Вот, сейчас самое время.

— У меня для вас небольшой подарок. Так, пустячок.

Они продолжали смотреть на меня молча. Хоть бы поинтересовались для приличия, что я им в клювике принесла.

— Помнишь, тебе нужен был мотив для Сиротина? — небрежно поинтересовалась я у Димыча, не дождавшись наводящих вопросов. Черт с ним, расскажу и так. Сил нет держать в себе такие сногсшибательные сведения.

— Ну допустим, — нехотя согласился он.

— Можешь считать, мотив у него был.

— Могу считать или был?

— Это уж тебе решать. Вот послушайте. Вы ведь считали, что у Сиротина не было причины убивать Кузнецова потому, что они даже знакомы не были. Это точно, лично они друг друга не знали. Но Сиротин тут все равно не посторонний человек. Игорь Сиротин — это Лелик! Бывший одноклассник и верный поклонник Ольги Кузнецовой.

Вот теперь я смогла от души насладиться произведенным эффектом.

Сначала было тихо. Мужики молча переглядывались теперь уже между собой. Я даже беспокоиться начала, не допустила ли какого промаха. Может, не учла чего или не так поняла.

Потом заговорили все разом.

— Сиротин — Лелик?

— Вот ни фига ж себе!

— Ну тогда все понятно. У него с Кузнецовым давние счеты.

— Какие счеты? — охладил общий пыл молчавший до этого Боря. — Чем ему мог насолить бывший муж дамы сердца?

— Ну вот тем, что муж, — предположил Толик неуверенно.

— Так за это его надо было мочить, когда он только жениться на ней собирался. Еще семь лет назад. Теперь-то какой смысл?

Действительно, ерунда получается. Ничего моя информация не прояснила, а, похоже, еще больше запутала.

— Может, он его убил за то, что Кузнецов его хлюпиком обзывал?

— За это не убивают. За это нормальные мужики максимум морду бьют. А Сиротин этот очень даже нормальный. Спокойный. Он не из тех, кто оскорбления кровью смывает.

В конце концов они потребовали рассказать им все по порядку.

Пришлось подробно вспоминать вчерашний разговор с Лидой Новиковой. Про верного рыцаря Лелика и глупую Оленьку, не разглядевшую своего незамысловатого счастья.

Я вложила в рассказ об этой трогательной и безнадежной любви все отпущенные мне драматические способности. Получилось круче всех бразильских сериалов вместе взятых. Любая женщина уже давно бы рыдала в три ручья. У меня самой слезы стояли в глазах и голос дрожал в особенно трогательных моментах.

Но сегодня мне с публикой не повезло. На лицах у них не было не то что сочувствия, но даже мало-мальского житейского интереса. Димыч так вообще демонстративно пялился в потолок.

Обиженная таким равнодушием, я замолчала.

— Я все равно не вижу, зачем этому Лелику-Сиротину нужно было убивать Кузнецова. Нет у него причин для такой сильной неприязни. И выгоды для него никакой нет. Зачем ему это было надо?

— Если только это не надо было Ольге Кузнецовой, — сказал вдруг Серега.

Опять повисла пауза, во время которой все внимание, которое должно было по справедливости достаться сегодня мне, обратилось на Серегу. Ну что ты будешь делать! А ведь так хорошо все начиналось.

— Ну сами посудите, ему никакого интереса нет убивать Кузнецова. Но ольгу он любит давно и, похоже, надолго. Какая-то волчья верность, ей-богу. Так вот, он вполне мог убить, если это надо было именно Ольге. Осталось понять, чем ей мешал бывший муж?

— Наследство?

— Да ну, какое там наследство! Тем более, претендовать она могла только на третью часть. У Кузнецова ведь родители живы. Они как раз наследники первой очереди, наравне с дочкой.

— Ольга от наследства отказалась, — напомнила я.

— Это ничего не значит. Она могла отказаться, чтобы отвести подозрения. Но все равно, не стоило то наследство такого риска. Это по сути копейки.

— Может, просто отомстить хотела бывшему мужу?

— За что?

— Да мало ли! Может обиделась на что-то, пока вместе жили.

— И шесть лет вынашивала планы мести?

— Да, ерунда получается.

И тут я вспомнила, о чем изо всех сил пыталась умолчать Таня Ковалева. Есть, конечно, риск, что меня просто поднимут на смех. Но ведь следствие все равно зашло в тупик, так что хуже не будет.

— Есть еще одна причина. Вернее, не причина, а просто вариант. Ну, не вариант, а в качестве гипотезы…

— Не тяни кота, — поторопил меня грубиян Димыч. — Начала, так говори по делу.

— Я и говорю. Пару месяцев назад Ольга Кузнецова приходила к бывшему мужу и просила, чтобы он подписал бумагу, что не возражает против того, чтобы она увезла дочку в Америку. А Юра неожиданно заартачился. Наотрез отказался. Ольга несколько раз к нему приходила. Потом, когда поняла, что уговорить его не получается, даже к родителям его ездила. Просила, чтобы они как-то повлияли на сына. Но они с ней даже разговаривать не стали. Заявили, что тоже против того, чтобы она увозила внучку. Хотя, соседка говорит, что никакой особой любви бабушка с дедушкой к маленькой Ксюше не проявляли. Вообще после развода как будто про нее забыли. А тут вдруг такая любовь. Ольга к ним тоже несколько раз приезжала. В конце концов родители просто перестали ей дверь открывать.

— Так может, Кузнецов просто денег хотел? — перебил меня Толик. — Я что-то слышал про такое. У материной подруги дочка тоже в Германию уезжала, так она своему бывшему платила, чтобы какое-то разрешение на выезд подписал. Хорошо платила, родители ее на бывшего зятя машину переписали.

— Ольга предлагала ему деньги. Он все равно не соглашался. Это мне Таня Ковалева рассказала. Она в курсе этой истории была. Даже пыталась уговаривать Юру, чтобы подписал эту чертову бумагу. А он ни в какую. Таня считает, что это у него бзик такой был — своего не отдавать никому. Надо, не надо самому — не важно. Главное, чтобы никуда не ушло. У него в детстве родители собаку убили, чтобы не мешада к экзаменам готовиться. А Юра пса своего очень любил. Вот у него сдвиг по фазе и случился. Он решил, что никому никогда не позволит хоть что-то у него отнять. Таня говорит, что дочкой он до последнего времени совсем не интересовался. А когда Ольга сказала, что собирается ее за границу увезти насовсем, взбеленился. Решил, что у него ребенка отнять пытаются. Сразу таким собственником стал, про родную кровь вспомнил и родительские права.

— Ты что же думаешь, бывшая жена его за это убить решила?

— Ну а если у нее другого выхода не было? Она ведь все варианты перепробовала. И просила, и деньги предлагала, и плакала. Если для нее ничего другого не оставалось?

Димыч пожал плечами и сказал неуверенно:

— Мотив, конечно, не привычный. Хотя, люди друг друга за что только не убивают. Только ведь от того, что Кузнецова застрелили, ничего не изменилось. Разрешение-то он теперь точно не подпишет. Если только от отчаяния она его дружку своему заказала. Толик, а можешь узнать у этой вашей знакомой подробнее про разрешение на выезд? Ну про сам механизм. Насколько это критично, если папаша отказывается подписывать?

— Мы можем узнать про это совершенно точно, — успокоила я Димыча и разом приунывшего Толика. Он-то явно не горел желанием звонить лишний раз своей чрезмерно разговорчивой матушке. — И главное, прямо сейчас. Надо просто позвонить Марише.

Как я сразу не вспомнила про Маришу, ума не приложу. Это ведь кладезь самой разнообразной юридической информации.

Мариша, бывшая моя однокурсница и многолетняя подруга, работает секретарем в адвокатской конторе. Это только на первый взгляд должность секретаря совсем незначительная. На самом деле, многое зависит от личных качеств того, кто эту должность занимает. Вот Мариша, например, натура очень деятельная. К тому же умница и очень практичный человек. Она прекрасно помнит, что знаний и умений не бываетмного, поэтому не упускает возможности научиться чему-то новому. Она вообще всегда хорошо училась. И прекрасно структурировала информацию. Лекции в институте я предпочитала списывать именно у нее.

Обладая такими полезными в жизни качествами, Мариша не могла быть просто секретаршей. Просто отвечать на телефонные звонки и готовить сотрудникам кофе.

В первые же полгода работы она настолько поднаторела в элементарных юридических вопросах, что при необходимости консультировала посетителей самостоятельно, давая профессиональным юристам возможность разбирать более интересные и запутанные дела.

В конце концов ее начальник существенно прибавил ей зарплату, а в офис купил навороченную кофемашину, чтобы Маришу не дергали по пустякам.

В общем, если мне надо было на скорую руку проконсультироваться по какому-то юридическому вопросу, я не к Димычу обращаюсь, а к подруге-секретарше. Особенно, если вопросы эти касались правильного оформления каких-либо бумажек.

Сейчас был как раз такой случай.

Димыч придвинул ко мне телефонный аппарат, включил его на громкую связь и сделал приглашающий жест рукой.

Мариша взяла трубку после четырех обязательных гудков, но вместо нее я услышала незнакомую тетку.

«Я вас выведу на чистую воду! Вы еще пожалеете, что со мной связались! Думаете, мы за себя постоять не сможем, что ли?» — невидимая собеседница взмывала голосом все выше, срываясь на откровенно истерический визг.

Может я не туда попала? Сверила высветившийся в окошечке телефона номер — нет, все правильно. Куда же Мариша подевалась? И что за баба теперь сидит на ее месте? С ума они там посходили, что ли? Заменили вежливую и воспитанную Маришу на какую-то истеричку.

— Слушаю! — пробился сквозь теткины вопли родной Маришкин голос.

— Кто это у вас так орет?

— А, это ты, — узнала меня подружка. — Не обращай внимания, это клиентка бушует.

— Что вы ей сделали?

— Пока ничего. Не успели еще. Она к нам прямо из милиции прибежала. Вот такая взвинченная. У нее сына с партией наркоты прихватили в ночном клубе, вот она и бушует.

— Так а на вас-то зачем орать? Адвокат ведь соночка защищать будет.

— Она не разобралась еще, похоже. Ничего, скоро успокоится. У тебя срочное что-то? Если нет, давай попозже. Я сама тебя наберу, когда тетенька поутихнет немного.

— У меня очень срочное, — заверила я. — И очень важное. Скажи, чтобы вывезти ребенка за границу нужно какое-то разрешение от отца?

— Конечно. Нужно нотариально заверенное разрешение на выезд от обоих родителей. Если ребенок с одним из родителей выезжает, тогда только от второго. Без этого не выпустят, даже если с родной матерью.

— Значит, если отец не хочет такое разрешение подписывать, то мать не сможет уехать за рубеж?

— Сама сможет. А вот ребенка вывезти ей не дадут.

— И что делать, если отец против?

— Не знаю. Уговаривать, деньги предлагать. Запугивать или на жалость давить. Но без этой бумажки ничего не получится. Таких случаев полно. Особенно, если родители разведены, и отношения у них плохие.

— Мариш, а если отец у ребенка умер?

— Тогда мамаше повезло. Хоть так и нельзя говорить, конечно. В этом случае надо просто копию свидетельства о смерти предъявить.

Димыч хлопнул по кнопке отбоя, прерывая наш увлекательный разговор.

— Когда Кузнецова улетает?

— Сегодня, — Толик порылся в бумажках у себя на столе и, найдя нужную, уточнил, — через полтора часа.

— Значит, сейчас она уже в аэропорту. Через полчаса регистрация начнется. Можем еще успеть.

Они сорвались с мест все разом, не сговариваясь. Даже организовали небольшую толчею в дверях, когда пытались протиснуться туда одновременно.

Через несколько секунд я осталась в кабинете одна-одинешенька, с телефонной трубкой в руке.

А чего я, собственно здесь сижу?

Вниз по лестнице я летела, грохоча, как пьяный барабанщик, и чертыхаясь во весь голос. Вот зачем, спрашивается, я надела сегодня туфли на каблуках? Да еще выбрала повыше, поэффектнее. Хотелось сразить всех не только новостями, но и умопомрачительным внешним видом. Сразила, ничего не скажешь. Теперь вот топочу, как горная козочка, рискую сломать обе ноги разом.

И ведь главное, не подождет никто. Они вообще про меня забыли, как будто это не я помогла вычмслить убийцу. Обидно!

Я успела в самый последний момент. Трое уехали на служебной машине, а Димыч, которому там места не хватило, как раз садился в свою «старушку». Поняв, что это мой единственный шанс не остаться в стороне от захватывающих событий, я бросилась ему на капот.

— Сдурела? — поинтересовался он почти ласково. — Какого черта ты-то здесь делаешь?

— Я с вами поеду. А то хитрые какие — как Лидочкину болтовню слушать, так «Наташенька, помоги». А как почивать на лаврах, так решили без меня, да?

— Какие лавры? — начал было он, но потом махнул рукой. — Садись, только быстро. И из машины потом ни шагу. А то убью!

Два раза меня просить не пришлось. Я забралась на пассажирское сиденье и даже пристегнулась, демонстрируя свою небывалую покладистость.

По дороге в аэропорт Димыч настойчиво пытался выжать из своего чуда отечественного автопрома максимальную скорость. Машина гудела, кряхтела, даже брыкалась, как норовистая лошадь, но надежд наших все равно не оправдала — когда мы подъехали к зданию аэропорта, служебный «УАЗик» уже стоял почти возле самой двери, а водитель лениво переругивался с парковщиком.

— Здесь сиди! — рявкнул на меня Димыч, выскакивая из машины.

И я осталась сидеть.

И ждать.

А ждать, как известно, хуже всего. Еще, правда, считается, что незавидная участь — догонять. Но погоня предполагет хоть какую-то деятельность. А вот ожидание…

Сначала я жутко волновалась, все пыталась представить, что же происходит сейчас там, внутри, возле стойки регистрации. У меня даже ладони вспотели от волнения. И сердце бухало так, словно это я высматривала среди толпы пассажиров Ольгу Кузнецову. Пыталась незаметно подобраться поближе, решала, как схватить ее, не привлекаю внимания других людей.

Потом я вдруг представила, что это я стою сейчас в очереди на регистрацию. Я сжимаю в руке билеты. И эти билеты для меня не просто яркие кусочки бумаги, дающие право на посадку в самолет. Эти билеты — пропуск в другую жизнь. В сказку, о которой мечталось всю жизнь. Которая всю жизнь от меня ускользала, подсовывая вместо себя ненавистные серые будни, ничем не отличающиеся друг от друга дни. Эти билеты — пропуск в мечту. Волшебная палочка, исполняющая желания. И теперь все мои желания исполнятся. Все будет по другому. И у меня, и у моего ребенка, который ни в чем не виноват, который заслужил сказку больше всех.

Я так увлеклась, представляя, что должна чувствовать сейчас Ольга, что пропустила момент, когда Димыч с Борей вышли на улицу.

Вроде, смотрела внимательно, даже глаза заболели. И все равно заметила их слишком поздно. Хотя, заметь я их раньше, ничего не изменилось бы. Ничего особенно захватывающего в их появлении не было. Шли себе, по сторонам головами вертели. Рядои с Борей маячил еще один мужик. Самый обыкновенный: среднего роста, средней комплекции, средней внешности. Лицо самое обычное, из тех, что забываются через пять минут после того, как пропадают из вида. Волосы русые, цвет глаз различить не удалось, но наверняка какие-нибудь серые. У таких незапоминающихся людей они обычно серые.

Только когда они дошли до милицейского «УАЗика» и Боря открыл перед своим спутником заднюю дверь, я поняла, что не просто так они шли рядом. Мужик полез внутрь, замешкавшись на пороге, и следом за ним потянулась Борина рука, пристегнутая невидимыми из-за рукава куртки наручниками.

Димыч дождался подошедших следом Толика с Серегой, сказал что-то, махнул рукой в сторону своей машины и побрел к ней, ежась на ветру. Толик постоял еще пару секунд и пошел следом.

Он сел на заднее сиденье и вежливо поинтересовался:

— Не помешаю?

Я помотала головой, но Толик решил пояснить все подробно. А может, просто не мог сидеть молча.

— Мне места там не хватило. Борька с этим хмырем все сиденье заняли.

— Ничего, потеснились бы. Не баре, — буркнул Димыч, садясь в машину. — Ладно уж, поехали с комфортом.

Я переводила недоуменный взгляд с одного на другого. Как это поехали? А как же Ольга Кузнецова?

— Не успели, объяснил Димыч, глядя строго перед собой. — Улетела птичка.

— А это что за мужик?

— А это как раз гражданин Сиротин. Подпольная кличка «Лелик». Он, видно, зазнобу свою провожал. В лучшую жизнь. Там прямо, возле паспортного контроля и взяли.

— Да ладно, он и не сопротивлялся даже, — подал голос Толик. — Стоял, весь какой-то потерянный.

Димыч горько усмехнулся и с силой потер ладонью лоб.

— Будешь тут потерянным. Он ради нее на убийство пошел, а она хвостом вильнула и улетела. Вот такие вы, бабы!

А чего на меня-то смотреть? Я тут при чем? Или я должна отдуваться сейчас за всех коварных женщин, беззастенчиво использующих влюбленных в них мужиков? Мне самой этого Лелика жалко.

Словно подтверждая мои мысли, Толик тихо сказал с заднего сиденья:

— Это же надо так любить! Столько лет уже прошло. Она уже замуж разок сходила и снова собирается. А он все по ней сохнет. Прямо какая-то собачья преданность, блин.

Память тут же услужливо подсунула картинку: солнечный осенний вечер, отмытая недавним дождем жухлая трава, и в этой траве, положив морду на лапы лежит, ко всему безучастный, замечательный и уникальный пес Райс. Чемпион, завидный жених, носитель породы и прочая, и прочая. Только плевать ему на собственные достижения и особую племенную ценность. Потому что жизнь его потеряла смысл в тот момент, когда хозяин его ткнулся мертвым лицом в опавшие листья.

Или когда самолет, набрав скорость, оторвался от взлетно-посадочной полосы и унес того, кто был для тебя всем. Всей твоей собачьей жизнью.

— Ладно, поехали. Чего сидеть просто так? — не выдержал Толик.

— Можно с Москвой связаться. С транспортной милицией, — сказал Димыч медленно, словно раздумывая. — У Кузнецовой в Москве пересадка, можно еще взять.

— А что они ей предъявят? Им это надо, влезать в непонятно что?

— Да, предъявить ей пока нечего. Но у нас есть время. Сколько до Москвы самолет летит?

— Часа четыре.

— Ну вот. У нас есть четыре часа времени и гражданин Сиротин. Если нам удастся за четыре часа уговорить его сдать нам Ольгу как заказчицу, тогда можно звонить москвичам.

— Ну так поехали, — заорал Толик и, подпрыгнув, стукнулся макушкой об потолок. — Чего стоять-то просто так? Время идет.

* * *

Самолет оторвался от земли совсем незаметно.

Она все ждала каких-то ужасных ощущений. Ведь многих, говорят, тошнит при взлете и посадке. Она тоже приготовилась чувствовать себя плохо, а оказалось, что ничего особенного и не происходит. Зря только боялась.

Ольга откинулась в кресле и счастливо улыбнулась. Вот теперь уже точно все. Можно наконец расслабиться и помечтать без помех.

На самолете они с Ксюшкой летели первый раз в жизни. Ольге было немного не по себе, в основном из-за того, что стеснялась в этом признаваться. А еще очень любопытно и немножко радостно. Немножко — потому что она боялась поверить, что все у нее получилось и удалось.

Теперь, когда долгожданная сказка началась, вдруг оказалось, что никакого особого счастья она не испытывает. Только усталость. И еще облегчение.

Все оказалось не так страшно.

И все теперь позади.

Ольга закрыла глаза, и вдруг увидела перед собой, очень отчетливо, словно наяву, Лелика, прижавшегося лицом к стеклянной двери.

Там, в аэропорту, она подумала с привычным раздражением, что терпеть его осталось совсем недолго. Только пройти до конца коридора, и Лелик пропадет из виду. Навсегда.

Он был для нее самым главным напоминанием о прошлой, неинтересной жизни. Жизни-черновике, который она собиралась спрятать как можно дальше. Первое, что хотелось забыть — это Лелика.

Но его забыть как раз и не получалось. Полчаса она уже ерзает в самолетном кресле, пытаясь отогнать навязчивое видение. А безжалостная память все подсовывает ей эту картинку: ненормально бледный Лелик, прижавшийся лицом к стеклянной двери…

— Мам, смотри, мы над облаками летим!

Ксюшка дергала ее за руку и тянула к иллюминатору.

Ольга вытянула шею и увидела. Облака были внизу, под ногами. Мир перевернулся и встал с ног на голову. Все разом стало по-другому, неправильно, непривычно и от этого захватывающе-интересно.

Ольга вытерла ладонью недавние слезы и засмеялась вместе с дочкой. Счастливо и беззаботно.

* * *

Димыч завел меня в соседний пустой кабинет и ткнул рукой на свободный стул.

— Посиди тут пока. Сейчас время дорого — не до тебя. Вот, книжку почитай.

Он сдернул с полки толстенный том и брякнул его на стол передо мной.

— Я тебя потом позову, — пообещал он уже в дверях.

Хорошенькое дело! Они, значит, Сиротина допрашивать будут, а я посиди? Как будто это не с моей подачи они обо всем догадались. Нет, пора. Пора обидеться на Захарова по-настоящему.

Я взглянула на предложенную книжку. «Уголовно-процессуальный кодекс с комментариями». Чего еще можно было ожидать от ментов?

Какое-то время я добросовестно перелистывала страницы. Комментарии, надо сказать, попадались очень даже ничего. Гораздо живее основного текста. С примерами. Но все равно, читать это было невозможно. А просто так сидеть скучно. И уйти нельзя. Если я уйду сейчас, потом не удастся ничего из Димыча вытащить, ни словечка. А по горячим следам может и расколется.

Придется поскучать немного.

Прошло уже часа два с тех пор, как взяли в аэропорту Сиротина. Никто за мной не приходил. Уголовно-процессуальный кодекс я добросовестно пролистала от корки до корки. Даже узнала много нового, правда, мало что запомнила.

Я уже решила самовольно прервать свое заточение и пойти к Димычу в кабинет, когда дверь, наконец, открылась.

Толик заглянул и, увидев меня, обрадовался:

— Ты здесь? Вот и хорошо, вам не скучно будет.

Он вышел, уступая кому-то дорогу, и я крикнула вслед с отчаянием:

— А долго мне еще здесь сидеть?

— Нет, уже скоро, — успокоил меня Толик из коридора. — Мы уже заканчиваем.

В следующий момент я забыла и о Толике, и о собственном неудобстве.

В кабинет зашел Коля Рыбкин. Живой и здоровый. В сопровождении Райса.

Райс обвел помещение неторопливым взглядом и улегся возле двери, перекрыв вход и выход.

— Здрасьте! — Коля широко улыбнулся и присел на стул напротив. — А я вас помню. Вы на площадку приходили с капитаном Захаровым. Только я не запомнил, как вас зовут, извините. И звание тоже.

— Нет у меня звания. Я вообще не из милиции. Я так, сама по себе.

— А на площадку зачем приходили?

— Просто интересно. К тому же, мы с подругой были на тех соревнованиях, когда Кузнецова убили.

— Да… — Коля помрачнел и украдкой взглянул на Райса.

Тот лежал спокойно, положив голову на лапы, и снизу вверх наблюдал за нами.

— Неприятная история, конечно. А вы не знаете, убийцу поймали?

— Кажется да.

— Это хорошо, — улыбнулся Рыбкин и снова посмотрел на собаку.

Мне вообще показалось, что он относится к Райсу как к полноправному собеседнику. Беспокоится, что какие-то слова могут тому не понравиться или расстроить. Я улыбнулась этой мысли, и Коля, догадавшись, поспешил объяснить:

— Он все понимает. Тема эта для него слишком болезненная, поэтому я стараюсь не напоминать.

— А вы его не слишком «очеловечиваете»? Говорят, что нельзя относиться к собакам, как к людям.

— А к кому же тогда так относиться? Люди часто не достойны хорошего к себе отношения. А собаки гораздо лучше людей. Честное слово. А вы любите собак?

— Люблю, — кивнула я, твердо уверенная в ответе.

Еще месяц назад я бы, пожалуй, посомневалась, прежде чем отвечать на этот вопрос. А теперь точно знала — люблю. И с Колей согласна. Собаки гораздо больше людей заслуживают хорошего к себе отношения.

— А у меня подруга щенка завела. Немецкую овчарку, — похвасталась я зачем-то.

— Правильно. Собака в доме — это очень хорошо. А у вас есть собака?

Я помотала головой и впервые в жизни по-настоящему огорчилась, что у меня нет собаки. Зря я тогда не согласилась с Ларкой.

— Коля, а где вы были? — вспомнила я вдруг. — Вас уже чуть в розыск не объявили.

— Мы на соревнования ездили в Зеленогорск. Я же не знал, что уезжать нельзя. А там как раз «Русский ринг». Вот мы и рванули с Райсом.

— Значит, он уже к вам привык? Раз в соревнованиях согласился участвовать.

— Он еще не совсем привык, — замялся Коля. — Это же все не сразу. Собака — не механизм, который просто на другой режим переключил, и все. Собака живая, она все помнит и чувствует. Мы с ним договорились пока вместе пожить. Совсем хозяином он меня пока не признал, но пожить вместе согласился.

— А соревнования-то как же? — не унималась я. — Как вы его уговорили?

— А чего его уговаривать? Он ведь настоящий спортсмен. Борец по натуре. Для него очень важно быть первым.

— И как выступили? Первое место ваше?

— Второе, — радостно сообщил Коля и полез в рюкзачок, который пристроил на соседнем стуле. — Вот, смотрите!

Он извлек на свет божий и бережно протянул мне диплом, отпечатанный на плотном листе бумаги. Потом достал из кармана медаль, размером в пол-ладони, на красной ленточке.

Он с такой гордостью болтал этой медалью, словно сам заработал ее ценой невероятных усилий.

Лучики вечернего солнца плясали на медальных боках.

— Второе место для нас очень хорошо. Мы же не тренировались совсем. Да еще и в гостях были. А у них, в Зеленогорске, свой чемпион есть. Мы, можно сказать, на чужом поле играли. Так что, второе место — это очень хороший результат. Райс — гениальная собака.

Гениальная собака Райс, словно застеснявшись, прикрыл морду лапой и посматривал из-под нее хитрым глазом.

— А вас тут потеряли совсем. Вы почему не сказали никому про соревнования?

— Да понимаете, не хотелось говорить заранее. Вдруг бы выступили плохо. Райс ведь не в форме сейчас. Зачем давать лишний повод позлорадствовать?

— Думаете, стали бы злорадствовать?

— Конечно! Завистники всегда найдутся. Поэтому мы и не стали никому говорить. Я же не знал, что нельзя уезжать.

В дверь снова заглянул Толик и позвал Колю с собой.

Мы попрощались очень тепло, как старые знакомые. Я даже погладила Райса по голове, чего никогда не сделала бы раньше. Я ведь даже Гектора гладить опасалась. А тут вдруг осмелела неожиданно для себя самой.

Помаявшись еще немного в одиночестве, я решила больше не ждать. Черт с ними, не хотят ничего рассказывать, и не надо. Обойдусь.

Я прикрыла за собой дверь поплотнее, хотя красть в кабинете было нечего. Если только кто-то позарится на «Уголовно-процессуальный кодекс», в чем я лично сильно сомневаюсь.

Димыч курил на лестнице. Увидев меня, он ничуть не удивился.

— Ну что, позвонили москвичам?

— Нет. Не сдал он Ольгу. На себя все берет. Мол, давние счеты с покойным были и глубокая личная неприязнь.

— И что теперь?

— Ну а что теперь? — Димыч выпускал дым кольцами и смотрел задумчиво. — Теперь она в Америку, а он на зону. Рыцарь хренов. Жестокая это штука — любовь.

Теплый осенний вечер опустился на город. Даже странно, в конце октября, и так тепло. Словно осень решила остаться в нашей памяти только приятными воспоминаниями.

Луч заходящего солнца скользнул по щеке уютным, домашним поцелуем.

Я спустилась с крыльца, обогнула припаркованный УАЗик и пошла, не огладываясь.

Буду просто идти, просто смотреть по сторонам. И не буду ни думать, ни вспоминать ни о чем.

Иначе жизнь кажется невыносимой тоскливой глупостью.

Эпилог

Елка, занесенная с балкона, пахла, казалось, на весь дом. Даже в подъезде ощущался смолистый аромат.

А может, это потому, что в каждой квартире сегодня были елки?

Я поправила гирлянду, отошла подальше и полюбовалась на дело рук своих. Вроде ровно. Можно подпускать ребенка.

Он уже ерзал от нетерпения на диване, рвался скорее наряжать елку.

— Только очень аккуратно, — напомнила я в десятый, наверно, раз. — Крупные игрушки вешай поближе к стволу, а те, что поменьше, на кончики веток.

Сын согласно закивал и потащил коробку с игрушками поближе к елке.

Я ушла из комнаты, чтобы не мешать процессу. Все-таки, ребенок сегодня первый раз самостоятельно занимается созданием праздничного настроения. Мои ежесекундные советы будут лишними.

Звонок в дверь раздался как раз в тот момент, когда я держала в руках только что вытащенный из духовки противень с пирогом и мучительно размышляла, куда бы его поставить без ущерба для поверхности. Вот всегда я так, сначала действую, а потом размышляю. Потому и в ситуации разные попадаю почище Ларки.

Кое-как пристроив пирог, я побежала открывать.

За дверью стоял Димыч. В одной руке букет, в другой — скомканные газеты. Видимо, букет он развернул прямо перед дверью и тоже не продумал заранее, куда денет упаковку.

Радует, что не я одна такая легкомысленная.

Я машинально пересчитала розы в букете. Девять штук. Ничего себе! Это по какому же, интересно, поводу?

— Поговорить надо, — заявил Димыч, входя в прихожую.

— Может, пройдешь все-таки?

— Потом, — он подмигнул выглянувшему из комнаты отпрыску. — Сначала разговор, а потом уже все остальное.

— Ну давай.

Я прислонилась к стене и изобразила на лице внимание.

Димыч протянул мне букет и объявил:

— Я решил собаку завести. Овчарку. Рыбкин Райса своего повязал недавно. Обещал мне алиментного щенка. Щанок хороший должен получиться. Все-таки, Райс — уникальный носитель породы. И мать там очень достойная. А с Рыбкиным я договорился. Дело верное.

— Я здесь при чем?

— Ты дослушай сначала. Что за привычка перебивать на полуслове?

Я понюхала ближайшую ко мне розу. Честное слово, она пахла! Тонкий, едва различимый запах пробивался даже сквозь хвойный аромат, витавший по квартире.

— Слушаю, — согласилась я.

— Ну так вот. Собака у меня будет, значит. Но один-то я ее не потяну. Я же на работе все время, а там и гулять надо, и кормить по часам. Дело серьезное.

— Я при чем?

— При том. Собаке хозяйка нужна… Короче, давай поженимся, что ли?

Я опустила букет. Теперь он выглядел как слишком нарядный веник, тугие бутоны почти касались пола.

— Захаров, я не поняла сейчас. Ты меня замуж зовешь или собаку свою выгуливать предлагаешь?

— А чего ты сразу обижаешься-то? Я, между прочим, кого попало в хозяйки к своей собаке не зову. Для собаки хозяин — это все. Вся ее собачья жизнь. И мне не все равно, кто будет вместе со мной воспитывать мою собаку.

— Соглашайся, мам! — раздалось за спиной. — Все равно же хотели собаку заводить.

Все ясно! Димыч подстраховался заранее и провел агитационную работу в массах. То-то я смотрю, они в последнее время о чем-то шушукались.

— Дим, — спросила я осторожно, — а без собаки ты бы меня замуж не позвал?

— Так ты бы за меня не пошла. А тут тебе отказываться нельзя, ты же жалостливая. Ты же не допустишь, чтобы живое существо погибало без должного внимания. Это я собаку имею в виду. Так что, согласна?

Я вернула букет в исходное положение и сунула лицо в бутоны. Розы пахли уже очень ощутимо, гораздо сильнее елки.

Но запах этот не перебивал хвойный, а наоборот, дополнял и усиливал. Как будто два праздника слились в один.

Самый важный.

Самый радостный.

Content

Татьяна Ефремова
Смертельная верность

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог