Диккенс Чарльз

Посмертные записки Пикквикского клуба

Часть первая

Глава I. Члены Пикквикского клуба

Густой мрак и непроницаемая тьма скрывала до сих пор от взоров публики первоначальную историю общественной карьеры бессмертного Пикквика; но мрак исчезнет и темнота мигом превратится в ослепительный блеск, если читатель благоволит бросить пытливый взгляд на следующее вступление в деловые отчеты Пикквикского клуба, которыми издатель этих «Записок» осмеливается начать свой подробнейший рапорт, представляя его на суд публики как доказательство самого тщательного внимания и неутомимой усидчивости, с каковыми производились его исследования и разбирательства многосложных и разнообразных документов, вверенных его добросовестному труду.

«Мая двенадцатого, тысяча восемьсот двадцать седьмого года под председательством Джозефа Смиггерса, эсквайра, непременного вице-президента и члена Пикквикского клуба, следующие решения единодушно были приняты и утверждены:

Во-первых, члены клуба, в общем собрании, слушали, с чувствами единодушного удовольствия и единогласного одобрения, диссертацию, представленную высокородным и высокопочтенным Самуэлем Пикквиком, главным президентом и членом Пикквикского клуба, под заглавием: „Умозрения относительно истока Гемпстедских прудов, с некоторыми замечаниями касательно теории пескарей, обретающихся в оных прудах“. Определено: изъявить вышеупомянутому Самуэлю Пикквику, главному президенту и члену, наичувствительную благодарность за его ученый труд.

Во-вторых, общество глубоко сознает неисчислимые выгоды, могущие произойти для великого дела науки, как от вышеупомянутой диссертации, так и равным образом от неутомимых исследований высокопочтенного Самуэля Пикквика, произведенных в предместьях великобританской столицы, именно: в Горнси, Гайгете, Брикстоне и Кемберуэлле. А посему общество единодушно полагает, что наука вообще и английское просвещение в частности неминуемо обогатятся бесценными благодеяниями, коли сей ученый муж, продолжая свои путешествия и, следственно, постепенно расширяя круг своих наблюдений, занесет свои умозрительные и практические исследования в обширнейшую область человеческого ведения.

На сем основании, в-третьих, общество, с благосклонным и пристальным вниманием, выслушало предложение вышеозначенного Самуэля Пикквика и трех нижепоименованных пикквикистов — составить новую отрасль соединенных пикквикистов под титулом: „Корреспондентное общество Пикквикского клуба“.

Сие предложение принято и утверждено обществом во всей своей силе.

Итак, в-четвертых, Корреспондентное общество Пикквикского клуба будет от сего времени существовать на законном основании, и членами-корреспондентами согласно поименованы и утверждены: высокопочтенный Самуэль Пикквик, главный президент и непременный член, Треси Топман — эсквайр и член Пикквикского клуба, Август Снодграс, таковой же эсквайр и член, и Натаниэль Винкель, опять же эсквайр и постоянный член Пикквикского клуба.

В-пятых, все сии члены-корреспонденты обязуются с этой поры доставлять Пикквикскому клубу, в Лондон, время от времени, подробнейшие и точнейшие отчеты о своих путешествиях и ученых исследованиях, со включением характерных и типических наблюдений, к каковым могут подать достаточные поводы их приключения и разнообразные отношения с людьми в трех соединенных королевствах.

В-шестых, общество единодушно утверждает благородный вызов господ членов-корреспондентов — совершать свои разнообразные путешествия за свой собственный счет, и Пикквикский клуб, существующий в Лондоне, руководствуясь таковыми же благородными побуждениями, не назначает никакого определенного срока их ученым похождениям и возвращению в столицу.

На сем основании, в-седьмых, решено с общего согласия: известить господ членов-корреспондентов, что они уполномочиваются уделять из собственных финансов требуемые суммы на пересылку в Лондон своих писем, бумаг, чемоданов, ящиков, и т.п. Таковое их предложение общество считает вполне достойным тех великих душ, из которых оно проистекло, а посему, в конце означенного заседания, единодушно определено: изъявить господам членам-корреспондентам совершеннейшую признательность и постоянное благоволение всего клуба».

Это мы выписали из протокола, составленного секретарем Пикквикского клуба. «Посторонний наблюдатель, — прибавляет тот же секретарь, — быть может, ничего необычного не заметил бы в почтенной лысой голове и круглых очках, пристально устремленных на его секретарское лицо в продолжение чтения означенных постановлений и решений; но для тех, кто знал, что под этим челом работал гигантский мозг самого мистера Пикквика и что за этими стеклами моргали собственные лучезарные глаза ученого мужа, — зрелище было бы интересное и назидательное в полном смысле слова. Великий человек, проследивший до самых истоков славные пруды Гемпстеда и взволновавший ученый мир своей „Теорией пескарей“, сидел спокойно и неподвижно, подобно глубоким водам широкого пруда в морозный день, или лучше, подобно пескарю, погруженному в его ученом кабинете на дно глиняного сосуда. Зрелище сделалось еще назидательнее и трогательнее, когда зала вдруг огласилась единодушным криком: „Пикквик! Пикквик!“ и когда сей достославный муж медленными шагами взошел на виндзорское кресло, где так часто заседал он и откуда теперь приготовился говорить свою речь к почтенным членам основанного им клуба. Трудно изобразить словами, какой возвышенный предмет для великого художника представляла эта умилительная и, вместе с тем, торжественная сцена! Красноречивый Пикквик грациозно закинул одну руку за фалды своего фрака и махал другой в воздухе, усиливая таким образом и объясняя порывы своей пламенной декламации. Его возвышенное положение на президентском кресле открывало глазам собрания те узкие панталоны и штиблеты, которые на обыкновенном человеке прошли бы, вероятно, незамеченными, но которые теперь, облачая, так сказать, великого мужа, внушали невольное благоговение; мистер Пикквик окружен был людьми, решившимися добровольно разделить с ним опасности его путешествий, и которым судьба готовила завидную долю — принять участие в его знаменитости и славе. По правую сторону президентских кресел сидел мистер Треси Топман, восприимчивый и даже пламенный Топман, соединявший с мудростью и опытностью зрелых лет энтузиазм и пылкость юноши в одной из интереснейших и простительных слабостей человеческого сердца — любви. Время и съестные припасы здорового и питательного свойства значительно распространили объем его некогда романтической фигуры; черный шелковый жилет выставлялся вперед больше и больше, и золотая часовая цепочка на его последних петлях уже совершенно исчезла из пределов зрения мистера Топмана; но пылкая душа его устояла против всяких перемен, и благоговение к прекрасному полу было до сих пор ее господствующей страстью. По левую сторону великого оратора заседал нежный поэт Снодграс, и подле него — страстный охотник до звериной и птичьей ловли, мистер Винкель; первый был поэтически закутан в таинственную синюю бекешь с собачьим воротником, а последний героически красовался в новом зеленом охотничьем сюртуке, пестром галстуке и туго натянутых штанах».

Речь мистера Пикквика и также прения, возникшие по ее поводу, внесены в деловые отчеты клуба. Все это имеет весьма близкое отношение к диспутам других ученых обществ, рассеянных по всем частям трех соединенных королевств; но так как всегда более или менее интересно следить за действиями великих людей, то мы, для удовольствия читателя, решились, основываясь на том же протоколе, представить здесь по крайней мере сущность этой речи президента.

«Господин Пикквик, — продолжает секретарь, — заметил прежде всего, что слава, какая бы ни была, вообще дорога и приятна для человеческого сердца. Так поэтическая слава дорога и любезна для сердца почтенного его друга мистера Снодграса, слава побед и завоеваний столь же дорога для его друга Топмана, а желание приобрести громкую известность во всех известных отраслях охоты, производимой в бесконечных сферах воздуха, воды, лесов и полей, бьется наисильнейшим образом в геройской груди его друга Винкеля. Что же касается него, мистера Пикквика, он, в свою очередь, откровенно сознается, что и на него также более или менее имеют влияние человеческие страсти, человеческие чувствования (громкие рукоплескания со стороны слушателей), быть может, даже человеческие слабости (зрители кричат: „О, нет! Нет“); но в том нет ни малейшего сомнения, что, если когда-либо славолюбие пылало в его груди, то желание принести истинную и существенную пользу человеческому роду всегда гасило это пламя. Общее благо человечества всегда, так сказать, окрыляло все его мысли и чувства (громкие рукоплескания). Конечно, что и говорить, он чувствовал некоторое самодовольствие и даже гордость в своей душе, когда представил ученому свету свою „Теорию пескарей“ — знаменитую или, быть может, совсем не знаменитую — это другой вопрос (голос из толпы — „знаменитую!“ и громкое рукоплескание). Пожалуй, он охотно соглашался, в угождение закричавшему джентльмену, что его диссертация получила громкую и вполне заслуженную известность; но если бы даже слава „Теории пескарей“ распространилась до самых крайних пределов известного мира, авторская гордость его была бы ничтожна в сравнении с той гордостью, какую испытывает он в настоящую торжественную и решительную минуту своего бытия — он, Пикквик, окруженный знаменитейшими поборниками науки и просвещеннейшими ценителями заслуг, оказанных для нее скромными тружениками (громкие и единодушные рукоплескания). Да, спору нет, сам он, покамест, еще скромный и малоизвестный („Нет! Нет!“) жрец на этом поприще; однако ж это отнюдь не мешает ему чувствовать, что он избран своими сочленами на великое дело чести, сопряженное со многими опасностями. Путешествие находится до сих пор в тревожном состоянии, и души кучеров еще не исследованы с догматической и критической точки зрения. Пусть почтенные сочлены обратят свой мысленный взор на сцены, почти ежедневно совершающиеся на больших дорогах. Дилижансы и почтовые кареты опрокидываются по всем возможным направлениям, лошади беснуются, лодки погибают в бурных волнах, паровые котлы трещат и лопаются (громкие рукоплескания; но один голос вскрикнул — „нет!“). Нет! (Рукоплескания). Кто же из вас, милостивые государи, решился так необдуманно закричать „нет!“ (восторженные и громкие рукоплескания). Неужели это какой-нибудь тщеславный и несчастный торгаш, который, будучи снедаем завистью к ученым исследованиям и, быть может, незаслуженной славе его, мистера Пикквика, решился, наконец, в своей неистовой и бессильной злобе, употребить этот низкий и презренный способ клеветы…

Мистер Блоттон шумно встал со своего места и сказал: неужели достопочтенный пикквикист намекает на него? (между слушателями раздались крики: „Тише! Президент! По местам! Да! Нет! Прочь его! Пусть говорит!“ и прочая).

Но все эти оглушительные восклицания отнюдь не смутили великой души великого человека. Мистер Пикквик, с благородной откровенностью и смелостью, отвечал, что он точно имел в виду этого почтенного джентльмена. При этих словах восторг и воодушевление распространились по всей зале.

Мистер Блоттон сказал только, что он отвергает с глубочайшим презрением ложное обвинение достопочтеннейшего джентльмена, и что он, достопочтеннейший джентльмен, есть не что иное, как шарлатан первой руки (сильное волнение и крики: — „Тише! Тише! Президент! Порядок!“).

Мистер Снодграс встал со своего места для восстановления порядка. Он взошел на президентское кресло (слушайте!) и желал знать прежде всего, неужели этот неприятный спор между двумя почтенными джентльменами будет продолжаться? (слушайте, слушайте!).

Президент был убежден, что почтенный сочлен возьмет назад свое нескромное выражение.

Мистер Блоттон, питая глубокое уважение к президенту, был, напротив, совершенно убежден, что он не намерен брать назад своих слов.

Президент считал своей непременной обязанностью потребовать объяснение от почтенного джентльмена: в общем ли смысле употребил он выражение, сорвавшееся с его языка?

Мистер Блоттон поспешил удовлетворительно объяснить, что — отнюдь не в общем. Все, что говорил он, было им, собственно, сказано в пикквикском смысле слов и значений (слушайте, слушайте!). Со своей стороны, ему приятно было, пользуясь этим случаем, признаться, что сам он, лично, питал глубочайшее уважение к достопочтенному джентльмену, и что он считал его шарлатаном исключительно и единственно с пикквикийской точки зрения (слушайте, слушайте!).

Мистер Пикквик, со своей стороны, был совершенно доволен благородным, чистосердечным и вполне удовлетворительным объяснением своего почтенного друга. Он убедительно просил также заметить и принять к надлежащему сведению, что его собственные выражения и объяснения были всецело запечатлены духом пикквикийским (громкие и единодушные рукоплескания)».

Так кончилась знаменитая речь и не менее знаменитые прения членов Пикквикского клуба. Это заседание сделалось источником плодотворных и самых благодетельных последствий. В официальных документах мы, к несчастью, не встретили тех фактов, с которыми читатель познакомится в следующей главе; но тем не менее мы смело ручаемся за их достоверность, потому что мы почерпнули их из писем и других подлинных манускриптов, заслуживающих всякого уважения.

Глава II. Поездка первого дня и приключения первого вечера, с изображением последствий, ознаменовавших этот день и вечер

Великолепное солнце, постоянный и аккуратнейший сотрудник человеческих дел и предприятий, озарило ярким светом утро тринадцатого мая тысяча восемьсот двадцать седьмого года. Вместе с первыми лучами солнца воспрянул от своего сна и мистер Самуэль Пикквик, великое светило нравственного мира, будущий благодетель человечества, готовый озарить его своими благодетельными открытиями. Облачившись в халат, он открыл окно своей спальни и бросил глубокомысленный взгляд на мир земной. Гозуэлльская улица была под его ногами; Гозуэлльская улица тянулась по правую его сторону на весьма далекое пространство; Гозуэлльская улица простиралась и по левую сторону на такое же пространство; напротив, через дорогу, пролегала та же Гозуэлльская улица.

— Увы! Увы! — воскликнул мистер Пикквик. — Как должны быть близоруки все эти философы, которые, ограничиваясь исследованием ближайших предметов, доступных для их зрения, не думают смотреть на высшие истины за пределами их тесного горизонта! Это все равно если бы сам я решился всю свою жизнь сидеть у окна и смотреть на Гозуэлльскую улицу, не употребляя никаких усилий проникнуть в сокровенные области, окружающие ее со всех четырех сторон.

Развивая в своей душе эту прекрасную идею, мистер Пикквик с презрением сбросил со своих плеч халат, как символ неподвижности и лени, и принялся укладывать в чемодан свое платье. Великие люди, как известно, не любят церемониться со своим туалетом: потребовалось не больше получаса для того, чтоб обриться, умыться, одеться, напиться кофе, и потом мистер Пикквик, захватив легкий чемодан под мышку и уложив телескоп в карман бекеши, отправился на улицу с записной книгой, готовой принять на свои листы дорожные впечатления и наблюдения великого человека. Скоро прибыл он на извозчичью биржу в Сен-Мартинской улице и громогласно закричал:

— Эй! Кабриолет!

— Готов, сэр, готов! — откликнулся хриплым басом какой-то странный субъект людской породы в сером байковом сюртуке, с медной бляхой и номером вокруг шеи. Это был сторож при извозчичьих лошадях, достойный занять не последнее место в какой-нибудь коллекции редких вещей. — Кабриолет номер первый, живей! — прибавил он во все горло, остановившись перед окнами дома весьма невзрачной наружности.

Первый номер, оторванный от своего завтрака и первой трубки, брюзгливо вышел из харчевни и еще брюзгливее взвалил в свою колесницу чемодан ученого мужа. Мистер Пикквик был в кабриолете.

— К Золотому Кресту, на Почтовый двор! — сказал мистер Пикквик.

— Стоило хлопотать из одного шиллинга, Томми, — проворчал извозчик, обращаясь к своему приятелю караульщику, когда экипаж двинулся с места.

— Сколько лет вашей лошади, мой друг? — спросил мистер Пикквик ласковым тоном, потирая нос серебряной монетой, заранее приготовленной для извозчика.

— Сорок два года, — отвечал тот, посматривая исподлобья на ученого мужа.

— Как? Неужели! — воскликнул мистер Пикквик и тут же раскрыл свою памятную книгу, чтоб записать этот достопамятный случай.

Извозчик, не задумавшись, повторил свое первое показание. Мистер Пикквик записал: «Лошади извозчика, взятого мною с биржи, было сорок два года».

— A как долго она может ездить в упряжи за один раз? — спросил мистер Пикквик, продолжая делать свои дальнейшие исследования.

— Недели две или три, — отвечал извозчик.

— Недели! — повторил мистер Пикквик, вынимая опять из кармана свою книгу.

— Ну да, мы гоняем ее подряд недели по три, и день и ночь, — сказал извозчик холодным и брюзгливым тоном. — Живет она в Пентонвилле, но мы редко оставляем ее дома, за стойлом, потому что, как видите, она очень слаба.

— Слаба! — повторил ошеломленный мистер Пикквик, устремив неподвижный взгляд на медную бляху владельца чудной лошади.

— Видите ли, сэр, стоит нам ее выпрячь, она тотчас же сваливается и падает на землю, — продолжал извозчик, — но когда мы держим ее в тесной и короткой упряжи, упасть ей уж никак нельзя через оглобли.

— Как же она бегает?

— Это не мудреная штука. Мы нарочно заказали для нее пару огромных колес: стоит ей только двинуться с места, колеса покатятся и напирают, так что уж ей нельзя не бежать. Иной раз даже трудно удержать ее, когда она разбежится.

Все это мистер Пикквик записал слово в слово, рассчитывая сообщить ученому комитету необыкновенный случай долговечности лошадей под влиянием сильных, решительных мер и критических обстоятельств. Когда таким образом эта запись приведена была к вожделенному концу, чудодейственная лошадь остановилась у ворот Почтового двора. Кучер спрыгнул с козел, и мистер Пикквик благополучно вышел из кабриолета. Члены товарищи-корреспонденты, мистер Топман, мистер Снодграс и мистер Винкель, уже давно ожидавшие своего славного вождя, поспешили выйти к нему навстречу.

— Вот ваши деньги, — сказал мистер Пикквик, подавая шиллинг извозчику.

Легко представить изумление ученого мужа, когда вдруг загадочный владелец удивительной клячи бросил деньги на мостовую и выразил в энергичных терминах непременное желание вступить в рукопашный бой с особой самого мистера Пикквика.

— Вы с ума сошли! — воскликнул мистер Снодграс.

— Вы пьяны! — объявил мистер Винкель.

— Или и то, и другое! — подтвердил мистер Топман.

— Ну, ну, черт вас побери! — забасил извозчик, принимая боевую позицию и геройски размахивая обоими кулаками. — Четверо на одного! Всех уберу!

— Великолепно, восхитительно! — заголосили десятка два извозчиков, обрадовавшихся случаю повеселиться на чужой счет. — Скорее к делу, Сэм!

— Что тут за свалка, Сэм? — спросил какой-то джентльмен в черном нанковом сюртуке.

— Да вот, сэр, этому карапузику зачем-то понадобился мой номер, — отвечал храбрый извозчик, указывая кулаком на мистера Пикквика.

— Мне вовсе не нужен ваш номер, — сказал изумленный мистер Пикквик.

— Зачем же вы его взяли? — спросил извозчик.

— Я не думал брать вашего номера, — сказал мистер Пикквик с великим негодованием.

— Поверите ли, господа, — продолжал извозчик, обращаясь к толпе, — поверите ли вы, что этот молодец, усевшись в мой кабриолет, не только записал мой номер, но и все, решительно все, что я говорил ему дорогой. Вот я с ним разделаюсь!

Луч света озарил мудрую голову мистера Пикквика: дело шло о его записной книге.

— Неужто! — воскликнул какой-то долговязый верзила из толпы.

— Истинная правда! — отвечал извозчик. — Он вынудил меня насильно болтать с ним всякий вздор, и вот теперь привел троих свидетелей, чтоб подцепить меня на удочку. Уж я с ним разделаюсь по-свойски, хоть бы пришлось мне месяцев шесть просидеть в тюрьме. Ну, ну, карапузик!

И, не давая времени одуматься своим четырем противникам, мужественный извозчик, с беззаботным пренебрежением к своей собственной личности, подскочил к мистеру Пикквику, сшиб с него шляпу и очки и, не останавливаясь на этих разрушениях, стал последовательно наносить удары: первый достался мистеру Пикквику в нос, второй ему же в грудь, третий — мистеру Снодграсу в глаз, четвертый пришелся как раз в самую нижнюю оконечность жилета мистера Топмана. Затем яростный извозчик всей силой стремительно обрушился на мистера Винкеля и поподчивал его полновесными ударами по различным местам джентльменского тела. На все эти подвиги ловкому Сэму понадобилось не более пяти-шести секунд.

— Где констебль? — проговорил мистер Снодграс.

— Под насос их, братцы! — прогорланил продавец горячих пирогов.

— Это не пройдет вам даром! — говорил, задыхаясь, мистер Пикквик.

— Шпионы! — рокотала толпа.

— Ну же, ну! — кричал раззадоренный извозчик, неистово размахивая обоими кулаками.

Как только всюду распространилась весть, что Пикквикисты — шпионы, зрители, не принимавшие до этой поры деятельного участия в ссоре, начали с жаром подкреплять и развивать замысловатое предложение горячего пирожника, и бог ведает, чем бы окончились личные обиды почтенным сочленам, если б вся эта суматоха не была прекращена совершенно неожиданным участием какого-то джентльмена, явившегося неизвестно как и откуда.

— Что тут за гвалт? — закричал довольно высокий и сухопарый молодой человек в зеленом фраке, обращаясь к мистеру Пикквику и пробиваясь сквозь толпу при сильном содействии своих локтей, задевавших по носам, затылкам и ушам многих почтенных особ.

— Шпионы! — как бы в ответ прошумела толпа.

— Вздор, мы вовсе не шпионы! — возразил мистер Пикквик таким искренним и вразумительным тоном, что не могло оставаться никакого сомнения, что почтенный джентльмен говорил истинную правду.

— Тогда объясните мне, в чем дело! — проговорил молодой человек, обращаясь к мистеру Пикквику и подталкивая его легонько локтем, чем хотел ободрить дрожащего от гнева президента пикквикистов.

Ученый муж в коротких, но сильных и совершенно вразумительных выражениях объяснил молодому человеку весь ход дела.

— Ну, так идем со мной, — сказал зеленый фрак, увлекая насильно мистера Пикквика и продолжая говорить всю дорогу. — Номер девятьсот двадцать четвертый! Возьмите-ка свои деньги, и ступайте подобру-поздорову домой… Почтенный джентльмен… Хорошо его знаю… Все вы ничего не понимаете… Сюда, сэр, сюда… Где ваши приятели?.. Все вздор, ошибка, я вижу… Недоразумение… Мало ли что бывает… Задать ему перцу… Пусть раскусит… Несообразительный народ… Какие тут и мошенники, болваны!

И выстреливая таким образом подобными лаконическими сентенциями выразительного свойства, незнакомец быстро шел в общую залу конторы дилижансов, куда, плотно прижимаясь друг к другу, следовали за ним мистер Пикквик и его ученики.

— Эй, буфетчик! — проревел незнакомец, неистово дернув за колокольчик. — Стаканы для всей честной компании… коньяку и воды… Пунша горячего, крепкого, сладкого! — Живей… Глаз у вас поврежден, сэр!.. Подать сырой говядины для джентльменского глаза… Живей! — Ничто так хорошо не излечивает синяков под глазами, как сырая говядина… Ха, ха, ха!

И, не думая останавливаться, чтоб перевести дух, незнакомец одним залпом выпил стакан пунша и уселся в креслах с таким комфортом, как будто ничего особенного не случилось.

Между тем как три путешественника рассыпались в благодарности своему новому знакомцу, мистер Пикквик, хранивший во всех случаях жизни невозмутимое спокойствие великой души, рассматривал на досуге его костюм и наружный вид. Был он среднего роста, но, при длинных ногах и сухопаром туловище, казался довольно высоким. Зеленый фрак его мог быть щегольским нарядом в те дни, когда в Лондоне была мода на узкие фалды, на манер ласточкиных крыльев: но в те времена, очевидно, украшал он особу более короткую, чем этот незнакомец, потому что облинялые и запачканные обшлага далеко не доходили до кисти его руки. Он был застегнут на все пуговицы до самого подбородка, и узкий фрак подвергался очевидной опасности разорваться на спине. Старый носовой платок, вместо галстука, украшал его шею, где не было и следов рубашечного воротника. На черных его штанах здесь и там проглядывали светлые заплаты, обличавшие продолжительную службу этого костюма. Плотно прикрывая колени незнакомца, они туго прицеплялись штрипками к его дырявым башмакам, имея очевидное назначение скрывать от нескромных взоров его грязные, пожелтелые чулки, которые, однако ж, резко бросались в глаза. Его длинные черные волосы пробивались косматыми прядями из-под старой, измятой шляпы, и за обшлагами фрака виднелись голые оконечности его рук, украшенных изорванными и грязными перчатками. Он был худощав и бледен, при всем том физиономия его выражала решительную самоуверенность, самодовольство и значительную долю бесстыдства. Он весело потряхивал своей скомканной шляпой и неугомонно вертелся во все стороны, делая самые выразительные жесты.

Таков был человек, которого тщательно наблюдал в свои очки мистер Пикквик. Подражая своим приятелям, он тоже счел непременной обязанностью изъявить ему свою искреннюю благодарность в самых отборных и ученых выражениях.

— Нечего распространяться, сказано довольно, — отвечал незнакомец, делая энергичный жест. — Ни слова больше… но будь я вашим приятелем в зеленой куртке, черт побери, я бы свихнул извозчику шею… Пирожник тоже свиная башка… Всех бы отправил к черту на кулички… как честный человек… Сволочь, трын-трава!

В эту минуту вошел в залу кондуктор, и объявил, что рочестерский дилижанс готов отправиться в дорогу.

— Мой дилижанс? — воскликнул незнакомец, быстро вскочив со своего места. — Билет взят… сейчас ехать… Заплатите за коньяк… Мелких нет… Крупные банковые билеты… Сдача у них скверная… серебряные деньги истерты, что бирмингемские пуговицы… дрянь… заплатите.

И он еще раз тряхнул на всю компанию своей скомканной шляпой.

Случилось, по воле судеб, что мистер Пикквик и трое его спутников тоже решились, со своей стороны, сделать город Рочестер первой своей станцией и первым предметом ученых наблюдений. Объявив об этом своему новому товарищу, они согласились, для удобнейшего сообщения друг другу взаимных мыслей и желаний, поместиться рядом на империале.

— Ну, поворачивайтесь! — сказал незнакомец, помогая мистеру Пикквику взобраться на верх дилижанса. — Живей!

— Ваша поклажа, сэр? — спросил кондуктор.

— Чья? Моя? Вот этот узелок, больше никакой поклажи, — отвечал незнакомец. — Весь багаж отправлен водой… ящики, сундуки, коробки, баулы… тяжело, дьявольски тяжело!

И с этими словами он засунул в карман небольшой узелок, где хранились рубашка и носовой платок.

— Головы, головы, берегите свои головы! — вскричал неумолкавший незнакомец, предостерегая пассажиров империала, когда дилижанс проезжал под сводами ворот почтового двора. — Страшное место… дьявольская опасность… Случилось однажды… пятеро детей… мать, высокая леди, кушала бутерброды… совсем забылась через арку… тррр-тыррр… дети оглядываются… голова у матери оторвана… бутерброд в руках… нечем больше есть… сироты… визг, крик — ужасно, ужасно! — Что, сэр, изволите смотреть на Уайтголль? Прекрасное место… Не так ли?

— Я рассуждаю, — сказал мистер Пикквик, — о непостоянстве фортуны и превратности человеческих деяний.

— Так, сэр, так! Сегодня шелк и бисер, а завтра куда еси девался человек? Философ, сэр?

— Психолог, сэр, скромный наблюдатель человеческой природы, — сказал мистер Пикквик.

— Так же как и я. Доброе дело… Человек любит философствовать, когда нечего есть. Поэт, сэр?

— Почтеннейший друг мой, мистер Снодграс, имеет сильный поэтический талант, — сказал мистер Пикквик.

— Не дурно сам пишу стихи, — отвечал незнакомец. — Поэма в десять тысяч стихов… Ямбы и хореи с дактилями и анапестами… Олимп… Великая битва… Марс поутру, ночью Аполлон… барабан и лира… Пою тебя, великий муж… Нет вдохновения — забежал в кондитерскую, и опять… Муза, Нептун, Морфей… вдохновение шипит… Прекрасно! — Вы, сэр, не охотник ли? — вдруг спросил он, обращаясь к мистеру Винкелю.

— Да, я люблю охоту, — отвечал тот.

— Прекрасное занятие, сэр, бесподобное. — Собаки, сэр?

— Теперь нет, — отвечал мистер Винкель.

— A! Вы держали собак… бесподобные животные… твари смышленые… чутье… инстинкт… Была у меня отличная собака… легавая… Понто, кличка… Пошел однажды на чужое поле… перелез ограду… выстрелил… бац… свистнул — собака стоит как вкопанная… свистнул опять… Понто… нейдет… подманил к себе — Понто, Понто… виляет хвостом и смотрит на столб… взглянул — на столбе надпись: «Лесничему приказано бить и стрелять всех собак за этой оградой»… Удивительная собака… бесценная… зоологический феномен.

— В самом деле, случай необыкновенный, — заметил мистер Пикквик. — Позвольте мне записать его?

— Извольте, сэр, извольте… сотни чудных анекдотов насчет собак… коллекция в классическом роде. — Красотка, сэр? — продолжал незнакомец, круто повернувшись к мистеру Треси Топману, бросавшему умильные взгляды на проходившую женщину.

— Очень мила, — заметил мистер Топман.

— Да… смак есть… Английские девушки далеко не так хороши, как испанки… Благородные создания… агатовые волосы… черные глаза… искрометистые… блещут… круглые формы… Чудо, как хороши.

— Вы были в Испании, сэр? — спросил мистер Топман.

— Жил там… очень долго.

— И много одержали побед, сэр?

— Побед? Тысячи! Дон Боларо Фиццгиг… Гранд, старик… единственная дочь… Донна Христина… блистательная красавица… влюбилась по уши… ревнивый отец… гордая испанка… прекрасный англичанин… Донна Христина в отчаянии… приняла яд… рвотного дали… желудочный насос… сделали операцию… Старик Боларо вне себя… согласился… соединил наши руки… потоки слез… романическая история… очень.

— Что ж? Донна Христина теперь в Англии, сэр? — спросил мистер Топман, приведенный в восторженное состояние поэтическим изображением прелестей испанки.

— Умерла, сэр, умерла, — сказал незнакомец, приставив к глазам коротенький остаток носового коленкорового платка, — операция трудная… желудочный насос… не перенесла… нежная комплекция… погибла жертвой.

— A ее отец? — спросил поэтический Снодграс.

— Угрызение и бедствие, — отвечал незнакомец, — исчез внезапно… молва по всему городу… искали по всем местам… с ног сбились… без успеха… городской фонтан на большой площади вдруг остановился… прошли недели… не брызжет… работники принялись чистить… выкачали воду… хвать… старик Боларо сидит в трубе… окоченелый… в правом сапоге бумага… полная исповедь… с отчаяния… не мог пережить… Вытащили его, фонтан забрызгал, заиграл… Трагический элемент.

— Могу ли я, с вашего позволения, внести в свои записки эту трогательную историю? — спросил мистер Снодграс, проникнутый великим соболезнованием.

— Пишите, пишите! Пятьдесят новых историй в таком же роде, если угодно… вулканические перевороты в моей жизни, странные, непостижимые… Много видел, много испытал… То ли еще будет… Позволяю… Пишите.

В таком духе продолжался разговор всю дорогу. На станциях, где сменяли лошадей, ученые путешественники угощали своего приятеля коньяком и пивом, и он без умолку рассказывал им новые истории, запечатленные по большей части трагическим колоритом. В скором времени записные книги господ Пикквика и Снодграса наполнились поэтическими и философическими описаниями чудесных приключений. Наконец дилижанс покатился по рочестерскому мосту, за которым возвышался древний католический монастырь.

— Великолепная развалина! — воскликнул мистер Август Снодграс, увлеченный поэтическим чувством при виде почтенного здания.

— Какая обильная жатва для антиквара! — провозгласил мистер Пикквик, приставляя зрительную трубу к своему правому глазу.

— А! Прекрасное место! — заметил незнакомец. — Груда кирпичей… угрюмые стены… мрачные своды… темные углы… развалившиеся лестницы… старый собор… душный запах… пилигримы истерли ступени… узкие саксонские двери… Странные люди эти католические монахи… исповедальни точно суфлерские будки в театрах… Папа и главный казначей… Эти образа… Саркофаг… древние легенды… чудесные повествования… источник национальных поэм… вдохновение… Превосходно!

И этот монолог беспрерывно продолжался до той поры, когда дилижанс подъехал наконец, к воротам гостиницы «Золотого быка» на главной рочестерской улице.

— Вы здесь остановитесь, сэр? — спросил мистер Натаниэль Винкель.

— Я? Нет… вам советую… всего лучше… хорошая гостиница… отличные постели… подле трактир Райта, дорого… очень дорого… полкроны за всякую мелочь… плата увеличивается, если обедаете у приятелей… странные люди.

Мистер Винкель повернулся от мистера Пикквика к мистеру Снодграсу, и от Снодграса к мистеру Топману; приятели перемигнулись и утвердительно кивнули друг другу. Мистер Пикквик обратился к незнакомцу:

— Вы оказали нам сегодня поутру весьма важную услугу, сэр, — сказал он, — позвольте покорнейше просить вас об одолжении разделить с нами скромный обед. Мне и приятелям моим было бы весьма приятно продолжить знакомство с человеком, который так много испытал и видел.

— Очень рад… благодарю… не смею советовать насчет блюд… не забудьте грибов со сметаной и жареной курицы… превосходно! В котором часу вы обедаете?

— A вот позвольте, — сказал мистер Пикквик, обращаясь к своему хронометру, — теперь скоро три. В пять часов вы свободны?

— Совершенно… именно в пять часов!.. Ни прежде, ни после. Дел бездна! До свидания!

Надев шапку набекрень, незнакомец слегка поклонился почтенным друзьям, взял узелок под мышку, свистнул, побежал и вскоре скрылся из вида.

— Много путешествовал и много видел, это ясно! — заметил мистер Пикквик. — Хорошо, что мы его пригласили.

— Как бы мне хотелось видеть его поэму! — сказал мистер Снодграс.

— Мне бы очень хотелось взглянуть на его собаку, — сказал мистер Винкель.

Мистер Топман ничего не сказал и не заметил; но он размышлял в глубине души о донне Христине, гордом испанце, о фонтане, о бедствиях, о человеческой жестокости, и глаза его наполнились слезами.

Номера взяты, постели осмотрены, обед заказан, и путешественники отправились осматривать город с его окрестностями.

Прочитав внимательно заметки мистера Пикквика относительно четырех городов: Строда, Рочестера, Четема и Бромптона, мы нашли, что впечатление его, в существенных основаниях, ничем не отличается от наблюдений других путешественников, изображавших эти города. Представляем здесь в сокращении описание мистера Пикквика.

«Главные произведения всех этих городов, — говорит Пикквик, — состоят, по-видимому, из солдат, матросов, жидов, мела, раковин, устриц и корабельщиков. К статьям торговой промышленности преимущественно относятся: морские припасы, яблоки, сухари, свежая и соленая рыба и устрицы. Улицы многолюдны и представляют живописный вид, оживленный особенно постоянным присутствием военных. Приятно истинному филантропу углубляться в наблюдения относительно беззаботной и веселой жизни военных, умеющих так удачно разнообразить свои развлечения и так незлобиво и невинно шутить над добродушными простаками из граждан. Военные вообще обладают изумительно веселым расположением духа. За два дня до моего приезда сюда один из таких шутников был грубо оскорблен в трактире. Буфетчица не захотела отпустить ему более ни одной рюмки; в отплату за это, он (скорее для забавы) выхватил свой штык и ранил девушку в плечо. И однако ж, этот милый весельчак пришел в трактир на другой день, и сам же первый выразил свою готовность покончить дело миром и забыть неприятное приключение».

«Потребление табака в этих городах, — продолжает мистер Пикквик, — должно быть чрезвычайно велико, и табачный запах, распространяющийся по улицам, без сомнения, весьма приятен для особ, привыкших к трубке. Поверхностный наблюдатель сделал бы, вероятно, презрительный отзыв касательно грязи, которая тоже составляет здесь характерную принадлежность; но истинный философ, привыкший углубляться в самую сущность вещей, увидит, конечно, в этом обстоятельстве самое резкое и поразительное доказательство торговли и промышленности, обусловливающей народное благосостояние».

Ровно в пять часов явился незнакомец, и с его приходом начался обед. Дорожного узелка с ним больше не было; но в костюме его не произошло никаких перемен. Говорил он с таким же лаконическим красноречием, как прежде, и даже был в некоторых случаях гораздо красноречивее, хотя беседа его имела постоянно стенографический характер.

— Что это? — спросил он, когда человек принес первое блюдо.

— Камбала, сэр.

— А, камбала!.. превосходная рыба!.. отправляют в Лондон целыми бочками… для публичных обедов… рюмку вина, сэр?

— С большим удовольствием, — сказал мистер Пикквик.

И незнакомец с необыкновенной быстротой выпил рюмку сперва с ним, потом другую с мистером Снодграсом, третью с мистером Топманом, четвертую с мистером Винкелем, и, наконец, — пятая рюмка залпом влилась в его горло за здоровье всей компании.

— Что тут у вас за суматоха? — спросил он, окончив эти вступительные тосты и обращаясь к трактирному слуге. — Я видел на лестницах ковры, лампы, зеркала.

— Это, сударь, приготовление к балу.

— Собрание будет, а?

— Нет, сэр. Это бал в пользу бедных.

— В этом городе должно быть много прекрасных женщин: как вы полагаете, сэр? — спросил мистер Топман.

— Блистательные красавицы… всякому известно… Кентское графство этим и славится… яблоки, вишни, хмель и женщины! Рюмку вина, сэр?

— С большим удовольствием, — отвечал мистер Топман.

Незнакомец залпом опорожнил рюмку.

— Мне бы очень хотелось идти на бал, — сказал мистер Топман.

— Билет, сэр, можно получить в буфете за полугинею, — сказал услужливый лакей.

Мистер Топман опять выразил живейшее желание присутствовать на филантропическом бале; но, не встретив никакого сочувствия в отуманенных взорах господ Пикквика и Снодграса, обратился с некоторой горячностью к портвейну и десерту, который только что поставили на стол. Лакей ушел, и путешественники остались одни, имея в виду приятную перспективу послеобеденной дружеской беседы.

— Прошу извинить, — сказал незнакомец. — Погода сегодня дьявольски жаркая… передайте-ка сюда эту непочатую бутылку.

Незнакомец подряд выпил несколько рюмок за здравие всех вообще и каждого порознь. Наступили веселые минуты. Гость говорил без умолку, и пикквикисты слушали с неутомимым вниманием. Мистер Топман с каждой минутой больше и больше распалялся желанием присутствовать на бале. Физиономия мистера Пикквика пылала выражением всеобщей филантропии; мистер Винкель и мистер Снодграс чувствовали сильную наклонность ко сну.

— Эге, уж начинают! — воскликнул незнакомец. — Публика собирается… скрипки настраиваются… арфа звучит… бал в разгаре.

В самом деле, через несколько минут звуки оркестра возвестили начало первой кадрили.

— Ох, как бы мне хотелось идти! — сказал опять мистер Топман.

— Да и мне, — сказал незнакомец, — черт побери… проклятая поклажа… тюки, вьюки… неприятная пересылка водой… сиди тут — не в чем идти… странно, странно!

Должно теперь заметить, что любовь к ближнему во всех возможных проявлениях и видах была первой заповедью для пикквикистов, и никто из них не отличался настолько ревностным исполнением этой заповеди, как мистер Треси Топман. В деловые отчеты клуба внесено множество случаев, свидетельствующих неоспоримым образом, что этот джентльмен был до невероятности добр и милосерд к своим ближним.

— Мне было бы очень приятно, — сказал мистер Треси Топман, — снабдить вас приличным костюмом; но вы слишком тонки, между тем как я…

— Толст как дистиллированный Бахус, э? Ха, ха, ха! Подайте-ка сюда бутылку.

Был ли мистер Топман приведен в справедливое негодование при этом слишком вольном и даже, так сказать, дерзком тоне, с каким незнакомец без всяких предварительных церемоний потребовал к себе вино, или, быть может, он оскорбился весьма неприличным сравнением своей особы с дистиллированным Бахусом — утвердительно сказать нельзя ни того, ни другого. Он передал вино, кашлянул два раза и бросил на незнакомца суровый взгляд, давая ему заметить неуместность его поведения: оказалось, однако ж, что веселый гость сохранил совершенное спокойствие духа под влиянием этого испытующего взгляда, и мистер Топман, убежденный в его невинности, мгновенно переменил гнев на милость. Он продолжал:

— Я хотел заметить, сэр, что фрак мой был бы для вас слишком широк; но вот костюм моего друга Винкеля, надеюсь, будет вам впору.

Незнакомец измерял метким глазом фигуру мистера Винкеля, и черты лица его заблистали совершеннейшим удовольствием.

— Счастливая, бесподобная идея! — воскликнул он. — Приятель ваш — второй экземпляр меня самого!

Мистер Топман погрузился на несколько минут в глубокую думу и потом бросил внимательный взгляд на почтенных сочленов. Вино уже оказало свое снотворное действие на мистеров Снодграса и Винкеля, и, по-видимому, не подлежало сомнению, что даже чувства мистера Пикквика подчинились успокоительному влиянию Бахуса. Достопочтенный муж постепенно перешел через все степени, которые обыкновенно предшествуют окончательной летаргии, производимой сытным обедом и его последствиями. От безотчетного веселья он спустился мало-помалу в пучину безотчетной грусти и потом из пучины грусти взобрался опять на высоту веселья. Подобно газовому фонарю на улице, раздуваемому ветром сквозь узкое отверстие, он обнаружил на минуту неестественное сияние и вдруг угас почти совершенно. Еще через несколько минут он вспыхнул ярким светом и уже окончательно загас. Голова его опрокинулась на грудь, и удушливое сопенье, прерываемое временами громким всхрапом, сделалось единственным признаком присутствия великого человека.

Искушение — быть на балу и ознакомиться наглядным образом с блистательной красотой женщин Кентского графства — сильнейшим образом действовало теперь на чувства мистера Топмана. Искушение взять с собою веселого гостя — было тоже очень сильно. Топман был чужой в этом месте и совсем не знал городских жителей, между тем как незнакомец жил, по-видимому, в Рочестере с младенческих лет. Мистер Винкель спал глубоким сном; будить его было бесполезно; по обыкновенному ходу вещей, он, как сноп, покатился бы на свою постель, если б удалось пробудить его от неестественного усыпления. Мистер Топман был в нерешительном состоянии.

— Выпейте рюмку и передайте вино мне! — проговорил неутомимый гость.

Мистер Топман повиновался инстинктивно, и последняя рюмка, оживив деятельность его духа, заставила его остановиться на определенном плане.

— Спальня Винкеля подле моей комнаты, — сказал мистер Топман. — В настоящем положении, разумеется, ему никак не растолкуешь, чего мы хотим; но я знаю, что в чемодане у него прекрасная фрачная пара платья. Можно, я думаю, распорядиться и без него: вы наденете его костюм, а потом, после бала, я опять могу уложить его вещи на свое место, так что он ничего не будет знать.

— Гениальная мысль! — воскликнул незнакомец. — Чудесный план… странное положение, черт побери… четырнадцать фраков в дорожных ящиках… должен занимать чужой фрак… Неприятно!

— Надобно теперь купить билеты, — сказал мистер Топман.

— Разменивать соверен не стоит хлопот… бросим жребий, кому платить… Так, так… вон она как юлит… женщина, блистательная женщина… Вам платить, — говорил незнакомец, — когда брошенная монета катилась по столу. Мистер Топман позвонил, заплатил за билеты и приказал подать свечи. Через четверть часа незнакомец уже красовался в блистательном костюме мистера Натаниэля Винкеля.

— Это новый форменный фрак, — сказал мистер Топман, когда незнакомец охорашивался перед зеркалом. — Он сшит в первый раз после изобретения формы для нашего клуба.

Говоря это, он рекомендовал гостю обратить внимание на большие вызолоченные пуговицы с портретом мистера Пикквика и с буквами: П. К.

— Портрет этого старика?.. Хорошо, очень хорошо! — сказал незнакомец. — А что значат эти буквы: П. К.?.. Платье краденое, а?

Мистер Топман пришел в сильное негодование и поспешил объяснить тайну девиза.

— Талия немного коротка, — говорил между тем незнакомец, повертываясь и кривляясь перед зеркалом. — Форма похожа на почтамтскую… фраки там наобум, без мерки… Неисповедимые предопределения судьбы… у всех малорослых людей длинные фраки… у великанов — короткие!.. Все навыворот в этом мире.

Когда, наконец, все приведено было в совершеннейший порядок, мистер Топман и его товарищ пошли наверх, в бальные залы.

— Ваши фамилии, сэр? — спросил швейцар.

Мистер Треси Топман приготовился исчислить свои титулы, но незнакомец остановил его.

— Не нужно фамилий, — сказал он швейцару, и потом прошептал на ухо Топману, — не годится объявлять имен… почтенные фамилии в своем кругу… не могут произвести эффекта в публичных местах… лучше инкогнито… джентльмены из Лондона, знатные путешественники!

Дверь отворилась, и знатные путешественники вошли в залу.

То была широкая и длинная комната, освещенная восковыми свечами в хрустальных канделябрах. Скамейки, обитые малиновым бархатом, стояли по всем четырем сторонам. Музыканты живописной группой на хорах, и кадрили были расположены в два или три ряда танцующих пар. В смежной комнате стояли карточные столы, и две пары пожилых леди, с таким же числом почтенных джентльменов, уже сидели за вистом.

По окончании последней фигуры танцоры разошлись по зале. Мистер Топман и его товарищ, стоя в углу, наблюдали собрание.

— Очаровательные женщины! — заметил мистер Топман.

— То ли еще будет! — отвечал незнакомец. — Теперь, покамест, мелюзга… тузы не явились… странная публика… корабельные чиновники высшего разряда знать не хотят корабельных инженеров низшего разряда… корабельные инженеры низшего разряда знать не хотят мелких помещиков… мелкие помещики презирают купцов…

— Не знаете ли, кто этот щуроглазый мальчуган со светлыми волосами и в фантастическом костюме? — спросил мистер Топман.

— Неважная птица… юнга девяносто седьмого экипажа… А вот достопочтенный Вильмот Снайп… знатная фамилия… богат как черт… все знают.

— Сэр Томас Клоббер, леди Клоббер и девицы Клоббер! — забасил швейцар громовым голосом.

И по зале распространилось общее волнение, когда величественными шагами вошли: высокий джентльмен в синем фраке со светлыми пуговицами, высокая леди в голубом атласном платье и две молодые девицы в новомодных костюмах того же цвета.

— Главный начальник над портом… важная особа, — шепнул незнакомец мистеру Топману, когда благотворительный комитет встречал сэра Томаса Клоббера и его превосходительное семейство.

Достопочтенный Вильмот Снайп и другие знатные джентльмены спешили принести дань глубокого благоговения девицам Клоббер. Сам сэр Томас Клоббер стоял посреди залы, выпрямившись как стрела, и величественно озирал блестящее собрание.

— Мистер Смити, миссис Смити и девицы Смити! — проревел опять швейцар.

— Что это за мистер Смити? — спросил мистер Треси Топман.

— Так себе… неважный чиновник… вздор, — отвечал незнакомец.

Мистер Смити отвесил низкий поклон сэру Томасу Клобберу, который, в свою очередь, удостоил его легким наклонением головы. Леди Клоббер навела лорнет на миссис Смити и ее дочерей, между тем как миссис Смити гордо посматривала на какую-то другую миссис, не имевшую счастья принадлежать к чиновницам корабельной верфи.

— Полковник Болдер, миссис полковница Болдер и мисс Болдер! — докладывал швейцар.

— Начальник гарнизона, — сказал незнакомец в ответ на вопросительный взгляд мистера Топмана.

Миссис Болдер дружески раскланялась с девицами Клоббер; встреча между полковницей Болдер и леди Клоббер была ознаменована самыми искренними излияниями радостных чувств; полковник Болдер и сэр Томас Клоббер перенюхивались в табакерках друг у друга и продолжали стоять одиноко, как джентльмены, проникнутые благородным сознанием собственного превосходства перед всем, что их окружало.

Между тем как местные аристократы — Болдеры, Клобберы и Снайпы — поддерживали таким образом свое достоинство на верхнем конце залы, другие разряды провинциального общества подражали их примеру на противоположной стороне. Младшие офицеры девяносто седьмого полка присоединились к семействам корабельных инженеров. Жены и дочери гражданских чиновников составляли свою особую партию, окруженную молодыми людьми из того же круга. Миссис Томлинсон, содержательница почтовой конторы, была, по-видимому, избрана главой торгового сословия.

Самой заметной особой в своем кругу был один маленький и кругленький человечек с черными хохлами на висках и огромной лысиной на макушке, доктор девяносто седьмого полка, мистер Слеммер. Он нюхал табак из всех табакерок, без умолку болтал со всеми, смеялся, плясал, отпускал остроты, играл в вист, делал все и был везде. К этим многосложным и разнообразным занятиям маленький доктор прибавлял другое, чрезвычайно важное: он неутомимо ухаживал за маленькой пожилой вдовой в богатом платье и брилиантах, придававших ее особе весьма значительную ценность.

Некоторое время мистер Топман и его товарищ безмолвно наблюдали маленького доктора и его интересную даму. Незнакомец прервал молчание:

— Груды золота… старуха… лекарь-фанфарон… спекуляция… задать им перцу… идея недурная.

Мистер Топман бросил вопросительный взгляд на его лицо.

— Стану волочиться за старухой, — сказал незнакомец.

— Кто она такая? — спросил мистер Топман.

— Не знаю… не видал ни разу… доктора прочь… увидим.

Приняв это решение, незнакомец перешел поперек залы и, остановившись у камина, начал посматривать с почтительным и меланхолическим удивлением на жирные щеки пожилой леди. Мистер Топман обомлел. Незнакомец делал быстрые успехи: маленький доктор начал танцевать с другой дамой — вдова уронила платок — незнакомец поднял, подал — улыбка, поклон, книксен — разговор завязался. Еще несколько минут… два-три слова с распорядителем танцами… небольшая вступительная пантомима, и незнакомец занял свое место в кадрили с миссис Боджер.

Удивление мистера Топмана при этой чудной ловкости товарища ровно ничего не значило в сравнении с глубоким изумлением доктора девяносто седьмого полка. Незнакомец молод, вдова самолюбива, внимание доктора отвергнуто, и счастливый соперник не обращает никакого внимания на его негодование. Доктор Слеммер остолбенел. Как? Неужели его, знаменитого врача девяносто седьмого полка, забыли и презрели в пользу человека, которого никто не видел прежде и которого никто не знает даже теперь! Вероятно ли это! Возможно ли? Да, черт побери, очень возможно: они танцуют и любезничают. Как! Это что еще? Незнакомец рекомендует своего приятеля! Доктор Слеммер не верит глазам, но роковая истина должна быть допущена: миссис Боджер танцует с мистером Треси Топманом — это не подлежит никакому сомнению. Вдовица перед самым носом доктора, полная воодушевления и жизни, выделывает самые хитрые прыжки, то подбоченится, то подымет голову, и мистер Треси Топман рисуется перед ней с торжественным лицом. Непостижимо!

Терпеливо и молчаливо доктор медицины и хирургии переносит свою невзгоду и с убийственным хладнокровием смотрит, как молодые люди пьют глинтвейн, угощают конфетами своих дам, кокетничают, любезничают, улыбаются, смеются; но когда наконец незнакомец исчез, чтобы проводить миссис Боджер до ее кареты, доктор Слеммер быстро вскочил со своего места, как ужаленный вепрь, и негодование, долго сдерживаемое, запылало ярким заревом на его щеках.

Незнакомец, между тем, проводив интересную вдову, снова появился в зале вместе с мистером Топманом. Он говорил и смеялся от искреннего сердца. Доктор Слеммер свирепел, пыхтел, бесновался, жаждал крови своего врага.

— Сэр, — произнес он страшным голосом, подавая ему свою карточку, — имя мое — Слеммер, доктор Слеммер девяносто седьмого полка… в четемских казармах, сэр… вот мой адрес.

Больше ничего он не мог сказать; бешенство душило его.

— A! — проговорил незнакомец холодным тоном. — Учтивое внимание… Слеммер… Благодарю… теперь не болен… когда захвораю… доктор Слеммер… не забуду!

— Как? Вы увертываетесь, милостивый государь? — говорил, задыхаясь, неистовствующий доктор. — Вы трус, негодяй, лжец!.. Вы — довольно ли вам этого? Дайте ваш адрес.

— О, глинтвейн, я вижу, слишком крепок! — воскликнул незнакомец вполголоса. — Не жалеют коньяка… очень глупо… лимонад гораздо лучше… жаркие комнаты… пожилые джентльмены… голова разболится… нехорошо, нехорошо… очень.

И он отступил назад с невозмутимым спокойствием.

— Я знаю, сэр, вы остановились в этой гостинице, — сказал неумолимый доктор, — теперь вы пьяны; завтра обо мне услышите; я отыщу вас, отыщу!

— На улице, может быть… дома я никогда не бываю.

Доктор Слеммер, сделав неистовое движение, нахлобучил шляпу и вышел из залы. Мистер Топман и его товарищ пошли наверх в спальню невинного мистера Винкеля, которому надлежало возвратить занятый костюм.

Этот джентльмен уже давно спал крепким сном; церемония размена павлиньих перьев была совершена очень скоро и спокойно. Приятели закусили и выпили на сон грядущий по нескольку стаканов вина. Незнакомец был разговорчив и весел; мистер Треси Топман, отуманенный глинтвейном, лафитом, восковыми свечами и белоснежными плечами рочестерских красавиц, был на седьмом небе и воображал себя первым счастливцем подлунного мира. Проводив своего товарища, мистер Топман, не без некоторых затруднений, отыскал отверстие в своем ночном колпаке и впихнул в него свою голову, — при этом опрокинул подсвечник и разбил остальную бутылку с портвейном. Наконец, после многих разнообразных эволюций, ему удалось кое-как добрести до своей постели, где он и погрузился в сладкий сон.

Поутру на другой день, ровно в семь часов, всеобъемлющая душа мистера Пикквика была выведена из своего бессознательного положения громким стуком в дверь комнаты.

— Кто там? — спросил мистер Пикквик, вскакивая с постели.

— Чистильщик сапогов, сэр.

— Чего вам от меня нужно?

— Потрудитесь сказать, сэр, какой джентльмен из вашего общества носит светло-синий фрак с золотыми пуговицами?

Мистер Пикквик мигом догадался, что лакей взял, вероятно, чистить платье его товарища и забыл, кому оно принадлежит. Он отвечал:

— Мистер Винкель, через две комнаты направо.

— Покорно благодарю.

Топман пил больше всех и спал богатырским сном; однако ж громкий стук неугомонного лакея разбудил и его.

— Что там такое?

— Можно ли поговорить с мистером Винкелем, сэр? — сказал слуга.

— Винкель! Винкель! — вскричал мистер Топман, приподнявшись с постели.

— Что! — отозвался слабый голос из соседней комнаты.

— Вас спрашивают… там… за дверью, — пробормотал полусонный Топман, повернувшись на другой бок.

— Спрашивают! — воскликнул Винкель, быстро вскакивая с постели и набрасывая халат на свои плечи. — Кто ж бы это? Кому я понадобился в таком дальнем расстоянии от города?

— Какой-то джентльмен желает с вами переговорить, — сказал лакей, когда мистер Винкель отворил ему дверь, — джентльмен говорит, что он недолго вас задержит; но ему непременно надобно вас видеть.

— Странно, очень странно! — сказал мистер Винкель. — Где этот джентльмен?

— Он дожидается в кофейной комнате.

— Хорошо. Скажите, что сейчас приду.

Тем временем счастливый Топман погрузился опять в сладкий утренний сон.

Мистер Винкель оделся на скорую руку и сошел вниз, в общую залу. Старуха и два лакея убирали посуду; какой-то офицер в мундире стоял у окна, спиной к дверям. Обернувшись при входе мистера Винкеля, он поклонился ему довольно сухо и предложил слугам выйти.

— Мистер Винкель, если не ошибаюсь? — сказал офицер, запирая дверь.

— Да, я Винкель; что вам угодно?

— Вы, конечно, не удивитесь, сэр, если услышите, что я пришел к вам по поручению моего друга, мистера Слеммера, доктора девяносто седьмого полка.

— Доктора Слеммера?!

— Так точно. Доктор просил меня объявить вам, сэр, что вы вчера вечером изволили вести себя совсем не по-джентльменски и что, следовательно, он считает себя вправе требовать удовлетворения.

Изумление мистера Винкеля обрисовалось самыми красноречивыми знаками на его лице. Приятель доктора Слеммера продолжал:

— Друг мой, доктор Слеммер, твердо убежден, что вы были вчера слишком пьяны и, вероятно, сами не сознаете всей обширности обиды, нанесенной ему. Он поручил мне сказать, что если вы, как благородный человек, обнаружите готовность извиниться в своем поведении, — он согласен принять от вас удовлетворительное объяснение, которое вы потрудитесь написать под мою диктовку.

— Письменное объяснение! — воскликнул озадаченный мистер Винкель.

— Одно из двух: объяснение или… вы понимаете? — сказал докторский приятель холодным тоном.

— Точно ли ко мне относится ваше поручение, сэр? — спросил мистер Винкель, безнадежно сбитый с толка необыкновенным предложением.

— Сам я не имел чести быть свидетелем вашего неприличного поступка, — отвечал, улыбаясь, загадочный джентльмен, — и вы отказались дать свой адрес доктору Слеммеру. По его поручению, надлежало мне разведать, кому принадлежит светло-синий фрак с вызолоченными пуговицами, портретом и буквами «П. К.». Друг мой хотел во что бы ни стало узнать вашу фамилию.

Мистер Винкель остолбенел при этом подробном описании его костюма. Приятель доктора Слеммера продолжал:

— Из расспросов, мною сделанных, оказалось, что владелец светло-синего фрака с эмблематическими пуговицами прибыл в эту гостиницу вчера перед обедом с тремя другими джентльменами. Я немедленно послал узнать вашу фамилию, и теперь мне известно, что я имею честь говорить с мистером Винкелем.

Если бы главная башня Рочестерского замка внезапно сдвинулась со своего места и остановилась перед гостиницей «Золотого Быка», изумление Винкеля было бы ничтожным в сравнении с теми чувствами, которые теперь волновали его грудь. Первой его мыслью было, что, вероятно, фрак его украден.

— Позволите ли мне отлучиться на минуту? — сказал он.

— Сделайте милость.

Мистер Винкель опрометью бросился наверх и раскрыл дрожащей рукой свой чемодан. Фрак лежал на своем обыкновенном месте, но был измят и немного запачкан: стало быть, его надевали прошлой ночью.

— Ну да, дело очевидное, — сообразил мистер Винкель, припоминая события вчерашнего дня, — вчера после обеда мне вздумалось гулять по здешним улицам: помню очень хорошо, как я закурил сигару и вышел со двора. Вероятно, я надел свой новый фрак, зашел куда-нибудь и напроказил: пьяному море по колена! Вот и разделывайся теперь с каким-то доктором Слеммером! Неприятно, черт побери, очень неприятно!

Сказав это, мистер Винкель поспешил воротиться в общую залу с мрачной решимостью принять вызов неустрашимого доктора Слеммера и мужественно покориться всем последствиям страшного поединка.

Многие обстоятельства имели влияние на геройскую решимость мистера Винкеля, и прежде всего — репутация, которой он пользовался в клубе. До сих пор его считали образцом ловкости и искусства во всех делах, наступательных и оборонительных, где требовалось необыкновенное присутствие духа, и вот, если теперь, при первом критическом случае, он обнаружит свою слабость, в глазах самого основателя знаменитого клуба, слава его затмится, и он пропал навсегда. Вдумываясь притом глубже в этот предмет, он сообразил, основываясь на многих случаях, что секунданты, вследствие обоюдного соглашения, редко заряжали пистолеты пулями, и всего чаще удавалось им примирять противников после холостых зарядов. Его секундантом, разумеется, будет мистер Снодграс. Если изобразить ему опасность живейшими и яркими красками, нет сомнения, этот джентльмен обо всем известит мистера Пикквика, который, в свою очередь, не замедлит обратиться к местным властям, и, стало быть, покушение на убийство будет предотвращено.

Так рассуждал мистер Винкель, когда воротился в общую залу и объявил свое согласие на вызов обиженного доктора.

— Не угодно ли вам отправить меня к вашему другу, чтоб я мог с ним условиться о времени и месте нашей встречи? — сказал офицер.

— Нет, это совсем не нужно, — возразил мистер Винкель, — мы это можем решить теперь же, и я не замедлю известить своего секунданта.

— В таком случае — сегодня вечером, на закате солнца: хорошо это будет? — спросил офицер беспечным тоном.

— Очень хорошо, — отвечал мистер Винкель, думая, напротив, что это — очень дурно.

— Знаете ли вы крепость Питта?

— Да, я видел ее вчера.

— Пройдя город, вы потрудитесь повернуть налево с большой дороги и обогнуть главный угол крепости; я буду ждать вас в безопасном месте, и дело авось устроится так, что никто нам не помешает.

— Это мы увидим! — думал мистер Винкель, бросая мужественный взгляд на секунданта своего противника.

— Больше, кажется, ничего не нужно? — сказал офицер.

— Ничего, я полагаю.

— Прощайте, сэр.

— Прощайте.

И офицер, насвистывая веселую песню, вышел из залы.

Завтрак наших героев, против обыкновения, был очень невесел. Мистер Топман, после похождений вчерашней ночи, остался в постели; Снодграс в глубине души предавался поэтическим размышлениям, получившим на этот раз весьма угрюмый характер, и даже сам президент обнаруживал необыкновенную склонность к молчанию и содовой воде. Мистер Винкель нетерпеливо выжидал удобного случая для объяснений, и случай скоро представился: он и мистер Снодграс отправились вдвоем на поэтическую прогулку под предлогом обозрения достопримечательностей города.

— Снодграс, — начал мистер Винкель, когда они вышли за ворота, — Снодграс, любезный друг, могу ли я положиться на твою скромность?

Предложив этот вопрос, он был глубоко убежден, что любезный друг при первой возможности разболтает вверенную тайну. Поэты — народ болтливый, это всем известно; а Снодграс был великий поэт.

— Совершенно можешь, — отвечал мистер Снодграс, — хочешь, я дам клятву…

— Нет, нет, — прервал мистер Винкель, пораженный страшной возможностью удержать на привязи поэтический язык своего приятеля, — не клянись, мой друг, не клянись: это совсем не нужно.

Мистер Снодграс медленно опустил руку, поднятую к небесам во изъявление готовности дать клятву.

— Мне нужна твоя помощь, любезный друг, в одном важном деле… в деле чести, — сказал мистер Винкель.

— И ты ее получишь — вот тебе моя рука! — отвечал восторженный поэг.

— У меня дуэль, Снодграс, дуэль на жизнь и смерть с мистером Слеммером, доктором девяносто седьмого полка, — сказал мистер Винкель, желая представить свое дело в самом торжественном свете; — мы условились с его секундантом сойтись сегодня вечером, на закате солнца.

— Очень хорошо: я буду твоим секундантом.

Такая готовность со стороны приятеля несколько изумила дуэлиста. Чужая беда встречается, по большей части, с удивительным хладнокровием посторонними людьми: мистер Винкель выпустил из вида это обстоятельство и судил о чувствованиях друга по биению своего собственного сердца.

— Последствия, мой друг, могут быть ужасны, — заметил мистер Винкель.

— Ну, этого нельзя сказать заранее, — отвечал поэтический Снодграс.

— Доктор, я полагаю, отличный стрелок.

— Очень может быть: все военные стреляют хорошо, но ведь и ты авось не дашь промаха в десяти шагах.

— Разумеется.

Снодграс был удивительно спокоен, и поэтическое лицо его, к великой досаде мистера Винкеля, начинало выражать торжественную решимость. Надлежало сообщить разговору другой оборот.

— Любезный друг, — сказал мистер Винкель трогательным и дрожащим голосом, испустив глубочайший вздох из своей груди и устремив свой взор к небесам, — любезный друг, если роковая пуля сразит мое сердце и я бездыханен упаду к ногам своего безжалостного противника, ты должен принять на себя священную обязанность известить обо всем моего отца: скажи, что я пал на поле чести, и вручи ему от меня мое последнее письмо.

Но и эта красноречивая выходка не имела вожделенного успеха: поэт, приведенный в трогательное умиление, изъявил готовность составить обо всем подробнейший отчет и лично вручить печальное письмо отцу убитого друга.

— Но если я паду, — продолжал мистер Винкель, — или если доктор Слеммер падет от моих рук, ты неизбежно в том и другом случае сам будешь замешан в это дело как свидетель преступления и можешь подвергнуться большим неприятностям. Об этом я не могу подумать без содрогания.

При этом маневре мистер Снодграс задрожал и побледнел, но, руководимый чувством бескорыстной дружбы, скоро оправился от своего волнения и отвечал твердым голосом:

— Что делать! Неприятности нелегко перенести, но для друга я готов в огонь и воду.

Мистер Винкель внутренно посылал к черту эту бескорыстную дружбу, и отчаяние сильно овладело его душой, когда они продолжали таким образом гулять по улицам города. Он ухватился за последнее средство:

— Снодграс! — вскричал он вдруг, останавливаясь посреди дороги и с жаром ухватясь за руку своего приятеля. — Ты уж, пожалуйста, не компрометируй меня в этом деле, не извещай об этом полицию, не обращайся к местным властям с просьбой посадить под арест меня и мистера Слеммера, доктора девяносто седьмого полка, который живет теперь в Четемских казармах, недалеко от крепостного вала. Другой бы на твоем месте принял все возможные меры для предотвращения этой дуэли, мой друг.

— Ни за что на свете! — воскликнул мистер Снодграс с величайшим энтузиазмом.

Прощай, последняя надежда! Благодаря преданности своего друга мистер Винкель принужден сделаться одушевленной мишенью для смертоносного выстрела какого-то злодея, которого он не видал и в глаза! Холодный пот заструился по его лбу.

Покончив таким образом эти предварительные объяснения, друзья наши купили пистолеты с достаточным количеством пороха и пуль и поспешили воротиться в гостиницу «Золотого Быка». Все остальное время мистер Винкель горевал о своей судьбе, между тем как приятель его усердно занимался приведением в исправное состояние смертоносных орудий.

Наступил вечер, холодный и туманный. Не дожидаясь сумерек, пикквикисты поспешили отправиться на поле чести. Мистер Винкель, для избежания посторонних наблюдений, завернулся в огромную шинель; мистер Снодграс тащил под своими полами смертоносные орудия.

— Все ли ты взял? — спросил мистер Винкель взволнованным тоном.

— Все, кажется, — отвечал мистер Снодграс, — я принял меры, чтоб можно было сделать несколько зарядов, на случай промаха или осечки. В этом ящике четверть фунта пороха; пули завернуты в двух номерах здешней газеты.

Такое выражение дружеского чувства заслуживало, конечно, самой высшей благодарности; но мистер Винкель молчал, вероятно, от избытка душевного волнения. Он шел довольно медленно за спиной своего друга.

— Мы придем как раз вовремя, — сказал мистер Снодграс, когда они были за городской заставой, — солнце только что начинало закатываться.

«Так, вероятно, закатится и последний час моей жизни!» — думал мистер Винкель, бросая болезненный взгляд на заходящее светило. — Вот и секундант! — воскликнул он с замиранием сердца, сделав несколько шагов.

— Где? — сказал мистер Снодграс.

— Вон там, джентльмен в синей шинели.

Мистер Снодграс посмотрел вперед, по указанию своего друга, и заметил довольно рослую фигуру в синем плаще. Офицер махнул рукой и повернул за угол крепости; пикквикисты последовали за ним.

Вечер казался удивительно печальным; заунывный ветер пробегал по опустелому пространству, как гигант, кликавший свою собаку пронзительным свистом. Плаксивая природа сообщила мрачный колорит чувствованиям мистера Винкеля. Ров, окружавший крепость, казался ему колоссальной могилой, где скоро будут погребены его грешные кости.

Между тем офицер, свернув с главной тропинки, быстро перескочил за ограду уединенного поля, назначенного местом дуэли. Пикквикисты последовали его примеру, и мистер Снодграс с удовольствием заметил, что нельзя было выбрать места безопаснее и удобнее для кровавых похождений. Два джентльмена дожидались за оградой: один маленький и круглый человек с черными волосами; другой — статный мужчина в байковом сюртуке, сидевший с большим комфортом на походном стуле.

— Это должны быть доктор Слеммер и хирург, взятый для перевязки ран, — сказал мистер Снодграс, — ободрись, мой друг, и выпей бренди.

Мистер Винкель схватил поданную бутылку и с наслаждением втянул в себя несколько тысяч капель живительной влаги.

— Мой друг, сэр, — мистер Снодграс, — сказал мистер Винкель, когда к нему подошел офицер.

Докторский секундант сделал учтивый поклон и вынул ящик, такой же, как у Снодграса.

— Кажется, нам не о чем говорить, — заметил он холодным тоном, открывая ящик, — друг ваш уклонился от всяких извинений.

— Не о чем, я думаю, — сказал мистер Снодграс, начинавший чувствовать некоторую неловкость при виде окончательных приготовлений.

— Угодно вам отмерять шаги? — сказал офицер.

— Извольте, — отвечал мистер Снодграс.

Дистанция, к общему удовольствию, была измерена правильно и скоро, и предварительные условия заключены.

— Мои пистолеты, я думаю, будут понадежнее ваших, — сказал расторопный секундант доктора девяносто седьмого полка. — Вы видели, как я заряжал: угодно вам осмотреть их?

— Нет, я совершенно на вас полагаюсь, — отвечал мистер Снодграс, довольный и счастливый тем, что его освободили от этой трудной операции: его понятия о заряжении смертоносных орудий были довольно сбивчивы и неопределенны.

— Стало быть, нам можно теперь поставить противников на барьер? — сказал офицер с величайшим хладнокровием, как будто действующие лица были для него пешками на шахматной доске — и он собирался играть.

— Конечно, можем, — отвечал мистер Снодграс.

Он готов был согласиться на всякое предложение, потому что ровно ничего не смыслил в этих делах. Офицер подошел к доктору Слеммеру; мистер Снодграс, машинально следуя его примеру, подошел к мистеру Винкелю.

— Все готово, — сказал он, подавая пистолет своему несчастному другу. — Давай мне свою шинель.

— Ты не забыл, милый друг, о письме к моему отцу?

— Нет, нет, все будет исполнено. Ступай, подстрели его?

Легко сказать! Для бедного Винкеля это значило почти то же, если б рекомендовали ему схватить луну за рога. Совет очень хорош; но еще лучше, если б он знал, как выполнить его, не подставляя под пулю своего собственного лба! Как бы то ни было, он скинул шинель и молча взял пистолет. Секунданты удалились от места действия; джентльмен на походном стуле последовал их примеру, и противники медленными шагами начали приближаться друг к другу.

Мистер Винкель имел чрезвычайно нежное сердце, и любовь к ближнему составляла благороднейшую черту его характера. Мысль о предстоящем убийстве была, без сомнения, единственной причиной, заставившей его крепко зажмурить глаза, когда он остановился на барьере; это помешало ему разглядеть необыкновенные и загадочные поступки своего противника. Доктор Слеммер вздрогнул, обомлел, вытаращил глаза, протер их, вытаращил опять и, наконец, закричал громовым голосом:

— Стой! Стой!

Офицер и мистер Снодграс немедленно бросились к нему.

— Что это значит? — воскликнул доктор Слеммер. — Это не тот.

— Не тот! — воскликнул докторский секундант.

— Не тот! — подхватил мистер Снодграс.

— Не тот! — воскликнул статный джентльмен с походным стулом в руке.

— Ну да, я вам говорю, — продолжал доктор Слеммер, — это совсем не тот джентльмен, который обидел меня вчера на балу.

— Странно! Очень странно! — заметил офицер.

— Конечно, странно! — повторил джентльмен с походным стулом. — Вам, господа секунданты, во избежание всяких недоразумений надлежало прежде всего выяснить, точно ли этот почтенный господин, стоящий теперь на барьере перед нашими глазами, действительно и несомненно есть тот самый неучтивый и наглый джентльмен, который вчера вечером имел непростительную неосторожность обидеть общего нашего друга, мистера Слеммера, доктора девяносто седьмого полка. Таково мое мнение!

И, высказав эти слова с глубомысленным и таинственным видом, статный джентльмен снова уселся на свой походный стул, раскрыл табакерку, понюхал и посмотрел на секундантов с торжествующим лицом.

Мистер Винкель широко открыл теперь свои глаза и с непередаваемым удовольствием услышал, что враждебные действия, по воле неисповедимой судьбы, не будут иметь пагубных последствий. Мигом он смекнул, что в этом деле скрывалась какая-нибудь ошибка, и с быстротой молнии сообразил, что репутация его между сочленами Пикквикского клуба неизбежно получит значительное приращение, если он скроет настоящую причину, заставившую его принять вызов доктора Слеммера. Поэтому Винкель бодро выступил вперед и сказал:

— Да, я не тот, милостивые государи; чего вам от меня угодно? Знаю, что я не тот.

— Все равно, милостивый государь, — сказал джентльмен с походным стулом, — вы обидели доктора Слеммера принятием его вызова; и, стало быть, дуэль немедленно должна состояться во всей силе и на прежнем основании.

— Погоди, Пайн, — сказал докторский секундант. — Отчего вы, сэр, не потрудились объясниться со мною сегодня поутру?

— Ну да, отчего, сэр, отчего? — подхватил джентльмен с походным стулом.

— Замолчи, пожалуйста, Пайн, — перебил офицер. — Могу ли я повторить свой вопрос, сэр?

— Извольте, — отвечал мистер Винкель, имевший достаточно времени сообразить и обдумать свой ответ. — Вы заподозрили, сэр, в пьянстве и неприличных поступках особу в таком костюме, который исключительно присвоен членам Пикквикского клуба. Я изобрел эту форму, и я же первый имел честь сшить себе светло-голубой фрак с вызолоченными пуговицами, на которых изображен портрет достопочтенного нашего президента. Вы понимаете, что я обязан был всеми силами поддерживать честь этого мундира, и вот почему, сэр, без дальнейших расспросов я поспешил принять ваш вызов.

— Сэр, — воскликнул маленький доктор, выступая вперед с протянутой рукой, — любезность ваша заслуживает уважения со стороны всякого благородного человека. Позвольте мне сказать, сэр, и доказать самым делом, что я высоко ценю ваше поведение и крайне сожалею, что имел несчастье потревожить вас этой встречей.

— Не извольте беспокоиться, — сказал мистер Винкель.

— Мне было бы очень приятно ближе познакомиться с вами, сэр, — продолжал миниатюрный доктор.

— Мне также вы доставите величайшее наслаждение вашим знакомством, — отвечал мистер Винкель, радушно пожимая руку своему великодушному противнику.

Затем подпоручик Теппльтон (докторский секундант) и джентльмен с походным стулом попеременно подошли к нашему герою с изъявлением глубочайшего почтения и удостоились от него самых дружеских приветствий. Мистер Снодграс безмолвно любовался этой поэтической сценой, и душа его проникнута была благоговением к высокому подвигу неустрашимого друга.

— Теперь, я думаю, мы можем раскланяться, — сказал подпоручик Теппльтон.

— Разумеется, — прибавил доктор.

— Но, быть может, мистер Винкель чувствует себя обиженным, — возразил с некоторой запальчивостью джентльмен с походным стулом, — по-моему, он имеет полное право требовать удовлетворения.

Мистер Винкель с великим самоотвержением объявил, что он не имеет никаких претензий.

— Но, быть может, секундант ваш обиделся на некоторые из моих замечаний при первой нашей встрече, — продолжал неугомонный джентльмен с походным стулом, — в таком случае мне будет приятно дать ему немедленное удовлетворение.

Мистер Снодграс поспешил принести искреннюю благодарность за прекрасное предложение, которое, по его мнению, делало великую честь неустрашимости и благородству джентльмена с походным стулом. Затем оба секунданта уложили свои ящики, и компания двинулась с места в самом приятном и веселом расположении духа.

— Вы здесь надолго остановились? — спросил доктор Слеммер мистера Винкеля, когда они перебрались за ограду.

— Послезавтра мы рассчитываем оставить ваш город, — был ответ.

— Мне было бы очень приятно видеть вас и вашего друга в своей квартире, — продолжал миниатюрный доктор. — Вы не заняты сегодня вечером?

— У нас тут друзья, — отвечал мистер Винкель, — и мне бы не хотелось расставаться с ними нынешнюю ночь. Не угодно ли вам самим навестить нас в гостинице «Золотого Быка»?

— С большим удовольствием. В таком случае не будет поздно, если мы на полчаса завернем к вам в половине десятого?

— О, нет, это совсем не поздно, — сказал мистер Винкель. — Я буду иметь честь представить вас почтенным членам нашего клуба, мистеру Пикквику и мистеру Топману.

— Это, без сомнения, доставит мне большое наслаждение, — отвечал доктор Слеммер, нисколько не подозревая, кто таков был мистер Топман.

— Так вы придете? — спросил мистер Снодграс.

— Непременно.

Тем временем они вышли на большую дорогу и после дружеских пожатий разошлись в разные стороны. Доктор Слеммер и приятели его отправились в Четемские казармы; мистер Винкель и неразлучный его друг воротились в свою гостиницу.

Глава III. Еще новый приятель. — Повесть кочующего актера. — Неприятная встреча

Мистер Пикквик уже начинал серьезно беспокоиться насчет необыкновенного отсутствия двух своих приятелей и припоминал теперь с замиранием сердца, что они все утро вели себя чрезвычайно странным и несколько загадочным манером. Тем сильнее была его радость, когда он увидел их опять, невредимых, здоровых и даже способных к поэтическому излиянию своих чувств. Очень естественно, что он позаботился расспросить прежде всего, где они пропадали целый вечер. Обнаруживая полную готовность отвечать на эти вопросы, мистер Снодграс собирался представить подробный исторический отчет обо всем, что происходило за крепостью Питта на закате солнца, как вдруг внимание его было привлечено неожиданным замечанием, что в комнате присутствовали не только мистер Топман и дорожный их товарищ вчерашнего дня, но еще какой-то другой незнакомец замечательной наружности. То был джентльмен, очевидно знакомый с горьким опытом жизни. Его померанцевое лицо и глубоко впалые глаза казались чрезвычайно выразительными от резкого контраста с черными густыми волосами, падавшими в поэтическом беспорядке на его лоб и щеки. Взор его искрился почти неестественно пронзительным и ярким блеском; высокие его скулы страшно выдались вперед по обеим сторонам лица, и челюсти его были до того длинны и отвислы, что с первого раза можно было подумать, что вся кожа сползла с его лица вследствие каких-нибудь конвульсий, если б в то же время полуоткрытый рот и неподвижная физиономия не доказывали убедительным образом, что такова была его обычная наружность. На шее красовалась у него зеленая шаль с огромными концами, подвернутыми под грудь и выставлявшимися наружу из-под изорванных петель его старого жилета. Верхним его одеянием был длинный черный сюртук, нижним — широкие штаны из толстого серого сукна и огромные сапоги с заостренными носками.

На этой-то особе сосредоточился взгляд мистера Винкеля при входе в комнату президента. Мистер Пикквик спешил рекомендовать:

— Почтенный друг нашего друга. Сегодня мы узнали, что общий друг наш состоит на службе в здешнем театре, хотя он, собственно, не желает приводить это в известность. Почтенный джентльмен принадлежит тоже к обществу актеров. Он собирался рассказать нам маленький анекдот из жизни людей этой профессии.

— Кучу анекдотов! — подхватил зеленофрачный незнакомец вчерашнего дня. Он подошел к мистеру Винкелю и продолжал вполголоса дружеским тоном. — Славный малый… тяжкая профессия… не то чтоб актер… все роды бедствий… горемычный Яша… так мы его прозвали.

Мистер Винкель и мистер Снодграс учтиво раскланялись с «Горемычным Яшей» и, потребовав себе пунша, в подражание членам остальной компании, уселись за общий стол.

— Теперь, стало быть, вы можете рассказать нам свою повесть, — сказал мистер Пикквик. — Мы с удовольствием готовы слушать.

«Горемычный Яша» вынул из кармана грязный сверток бумаги и, обращаясь к мистеру Снодграсу, поспешившему вооружиться записной книгой, — спросил охриплым и басистым голосом:

— Вы поэт?

— Я… Я… немножко: поэзия — мой любимый предмет, — отвечал мистер Снодграс, несколько озадаченный неожиданным вопросом.

— О! Поэзия — то же для жизни, что музыка и свечи для театра: она животворит и просвещает всякого человека, выступающего на сцену жизни. Отнимите у театра его искусственные украшения и лишите жизнь ее фантастических мечтаний: что тогда? Лучше смерть и безмолвная могила.

— Совершенная правда, сэр! — отвечал мистер Снодграс.

— Сидеть перед сценой, за оркестром, — продолжал горемычный джентльмен, — значит то же, что присутствовать на каком-нибудь блестящем параде и наивно удивляться шелковым тканям мишурной толпы; быть на самой сцене — значит принадлежать к действующим лицам, посвятившим свои способности и силы на забаву этой пестрой толпы. Неизвестность, голодная смерть, совершенное забвение — все может случиться с человеком. Такова судьба!

— Истинно так! — проговорил мистер Снодграс.

Так как впалые глаза горемычного джентльмена были исключительно обращены на его лицо, то он считал своей обязанностью сказать что-нибудь в подтверждение его слов.

— Пошевеливайся, что ли! — сказал с нетерпением испанский путешественник. — Раскудахтался, как черноглазая Сусанна… там в переулке… Ободрись и начинай!

— Перед началом не угодно ли еще стаканчик пунша? — спросил мистер Пикквик.

— Не мешает. Вино и поэзия — родные сестры, и я не думаю, чтоб кто-нибудь из людей с джентльменскими наклонностями сомневался в этой истине, утвержденной веками.

Горемычный джентльмен, проглотив залпом полстакана пунша, принялся читать и в то же время рассказывать следующий анекдот, отысканный нами в «Записках клуба» под заглавием:

Повесть кочующего актера.

• • •

Нет ничего чудесного в моей истории, — сказал «Горемычный Яша», — ничего даже необыкновенного не найдет в ней человек, хорошо знакомый с разнообразными явлениями житейской суеты. Болезнь и нищета — обыкновенные спутники человеческой жизни. Я набросал эти строки единственно потому, что лично знал несчастного героя своей незатейливой истории. За несколько лет перед этим я следил за ним шаг за шагом, до тех пор, пока он наконец телом и душой не погрузился в мрачную бездну, откуда уже никогда не мог выбраться на божий свет.

Человек, о котором намерен я говорить, был скромный пантомимный актер и, следовательно, — горький пьяница, как почти всегда бывает у нас с людьми этого разряда. В лучшие дни, прежде чем ослабили его разврат и болезнь, он получал порядочное жалованье и, при воздержной жизни, мог бы, вероятно, получать его еще несколько лет. Говорю несколько, потому что эти люди всего чаще оканчивают свою карьеру ранней смертью или, вследствие неестественного изнурения и возбуждения телесных сил, преждевременно утрачивают те физические способности, на которых единственно основываются их средства к существованию. Как бы то ни было, господствующая его страсть возрастала и усиливалась с такой быстротой, что в скором времени оказалось невозможным употреблять его в тех ролях, где он исключительно был полезен для театра. Трактир имел для него чарующую силу, и никогда не мог он устоять против искушений соблазнительной влаги. Запущенная болезнь и безнадежная нищета, сопровождаемые преждевременной смертью, неизбежно должны были сделаться его уделом, если б он упорно продолжал идти по той же дороге. Однако ж, он действительно шел по ней очертя голову, не оглядываясь назад и не видя ничего впереди. Последствия были ужасны: он очутился без места и без хлеба.

Случалось ли вам видеть, какое полчище оборванных и жалких бедняков принимает участие в театральных представлениях, как только разыгрывается какая-нибудь пантомима или пьеса в восточном вкусе? Это, собственно, не актеры, правильно ангажированные, но балетная толпа, хористы, клоуны, паяцы, которых распускают тотчас же после спектакля до тех пор, пока вновь не окажется нужда в их услугах. К такому-то образу жизни принужден был обратиться мой герой, и скудный заработок при одной ничтожной театральной группе, платившей несколько шиллингов в неделю, доставил ему снова несчастную возможность удовлетворять свою роковую страсть. Но и этот источник скоро иссяк для него: трактирные похождения, принимавшие с каждым днем самый беспорядочный и буйный характер, лишили его скудного заработка, и он буквально доведен был до состояния, близкого к голодной смерти. Изредка только удавалось ему выманить взаймы какую-нибудь безделицу от своих старых товарищей или зашибить копейку в каком-нибудь балагане, и приобретение его, в том и другом случае, немедленно спускалось в кабаке или харчевне.

Около этого времени я был ангажирован на один из второстепенных лондонских театров, и здесь-то опять совершенно неожиданно встретился я с несчастным героем, которого уже давно выпустил из вида; потому что я странствовал по провинциям, а он скрывался в грязных захолустьях Лондона, и никто из нас не знал, чем и как он жил. Окончив свою роль, я переодевался за кулисами и собирался идти домой, как вдруг кто-то ударил меня по плечу. Во всю жизнь не забыть мне отвратительного вида, который встретил мой взор, когда я обернулся назад. То был мой герой, одетый для пантомимы со всей нелепостью клоунского костюма. Фантастические фигуры в „Пляске смерти“, уродливые и странные карикатуры, нарисованные когда-либо на полотне искусным живописцем, никогда не могли представить и вполовину такого ужасного, замогильного лица. Его пухлое тело и дрожащие ноги, — безобразие их во сто раз увеличилось от фантастического костюма, — стеклянные глаза, странно противоречившие толстому слою румян, которыми было испачкано его лицо; трясущаяся голова, карикатурно разукрашенная пестрой шапкой с развевающимися перьями, длинные костлявые руки, натертые и вылощенные мелом — все это сообщало его наружности отвратительный, гадкий и такой неестественно-ужасный вид, о котором я до сих пор не могу и подумать без замирания сердца. Он отвел меня в сторону и начал дрожащим голосом исчислять длинный ряд недугов и лишений, умоляя, как водится, ссудить ему несколько шиллингов на самое короткое время. Получив от меня деньги, он опрометью бросился на сцену, и через минуту я слышал оглушительный смех и дикий рев, которыми сопровождались его первые прыжки и кувырканья.

Через несколько вечеров оборванный мальчишка опустил в мою руку грязный лоскуток бумаги, где было нацарапано несколько слов карандашом, из которых явствовало, что герой мой опасно болен и что он, во имя человеколюбия и дружбы, покорнейше просит меня навестить его после спектакля, в такой-то улице — я забыл ее имя — недалеко, впрочем, от нашего театра. Я велел сказать, что приду, и в самом деле, лишь только опустили занавес, я отправился на свой печальный визит.

Было поздно, потому что я играл в последней пьесе и спектакль вообще тянулся очень долго вследствие бенефиса в пользу главного актера. Была темная холодная ночь. Сырой и пронзительный ветер подгонял к окнам и фасадам домов крупные капли проливного дождя. В глухих и тесных улицах накопились целые лужи, и так как ветер загасил большую часть фонарей, то прогулка сделалась в самой высокой степени неудобной и опасной. К счастью, однако ж, я пошел по прямой дороге, и после некоторых затруднений мне удалось отыскать квартиру моего героя — угольный сарай с надстройкой вроде чердака; в задней комнате этого жилища лежал предмет моего печального визита.

На лестнице встретила меня какая-то женщина — оборванное и жалкое создание, с сальным огарком в руке. Она сказала, что муж ее лежит в забытьи, и, отворив дверь, спешила поставить для меня стул у его постели. Лицо его было обращено к стене, и он не мог заметить моего прихода. От нечего делать я принялся рассматривать место, куда завлекла меня судьба.

Больной лежал на старой складной кровати, убиравшейся в продолжение дня. Вокруг изголовья торчали лоскутья грязного занавеса, сгруппированные для защиты от ветра, который, однако ж, свободно дул по всей комнате, пробираясь через щели в стенах и двери. В развалившемся камине, за изломанной решеткой, перегорали и хрустели остатки каменного угля, и перед решеткой был поставлен старый круглый стол с пузырьками из аптеки, разбитым зеркалом, щеткой и другими предметами домашнего хозяйства. На полу посреди комнаты валялся ребенок на приготовленной для него постели, и подле, у изголовья, на трехножном стуле, сидела его мать. Справа на стене утверждены были две полки, где виднелись тарелки, чашки, блюдечки и две пары театральных башмаков. Внизу, под этой полкой, висели две рапиры, арлекинская куртка и шапка. Вот все, что я мог заметить в этом странном жилище, за исключением, впрочем, нескольких узлов с лохмотьями, беспорядочно разбросанных по углам комнаты.

Долго я прислушивался к тяжелому дыханию и лихорадочным вздрагиваньям больного человека, прежде чем узнал он о моем присутствии. Наконец, в бесполезном усилии отыскать спокойное место для своей головы, он перебросил через постель свою руку, и она упала на мою. Он вздрогнул и устремил на меня блуждающий взор.

— Мистер Готли, Джон, — проговорила его жена, давая знать обо мне, — мистер Готли, за которым ты посылал сегодня. Забыл разве?

— А! — воскликнул больной, проводя рукой по лбу, — Готли… Готли… кто бишь это… дай бог память!

Казалось, через несколько секунд воспоминания его оживились и сознание воротилось. Он судорожно схватил мою руку и сказал:

— Не оставляй меня, старый товарищ, не оставляй. Она убьет меня, я знаю.

— Давно он в таком положении? — спросил я, обращаясь к его плачущей жене.

— Со вчерашней ночи, — отвечала она. — Джон, Джон! Разве ты не узнаешь меня?

— Не пускай ее ко мне! — вскричал больной, судорожно вздрагивая, когда она хотела склонить над ним свою голову. — Прогони ее, ради бога! Мне тошно ее видеть.

Он дико вытаращил на нее глаза, исполненные тревожных опасений, и принялся шептать мне на ухо:

— Я бил ее, Яков, жестоко бил вчера и третьего дня, часто бил. Я морил их голодом и холодом — ее и ребенка; теперь я слаб и беззащитен… Яков, она убьет меня, я знаю. Как она плакала, когда я ее бил! О, если б ты видел, как она плакала! Прогони ее, сделай милость.

Он выпустил мою руку и в изнеможении упал на подушку.

Я совершенно понял, что все это значило. Если бы еще оставались какие-нибудь сомнения в моей душе, один взгляд на бледное лицо и костлявые формы женщины мог бы удовлетворительным образом объяснить настоящий ход этого дела.

— Вам лучше отойти, я полагаю, — сказал я, обращаясь к жалкому созданию. — Вы не можете принести пользы вашему супругу. Вероятно, он успокоится, если не будет вас видеть.

Бедная женщина отошла от своего мужа. Через несколько секунд он открыл глаза и с беспокойством начал осматриваться вокруг себя.

— Ушла ли она? — спросил он с нетерпением.

— Да, да, — сказал я, — тебе нечего бояться.

— Вот что, старый друг, — сказал он тихим голосом, — и больно мне, и тошно, и гадко видеть эту женщину. Это — олицетворенная кара для меня. Один взгляд на нее пробуждает такой ужасный страх в моем сердце, что я готов с ума сойти. Всю прошлую ночь ее огромные глаза и бледное лицо кружились надо мной: куда бы я ни повернулся, вертелась и она, и всякий раз как я вздрагивал и просыпался от своего лихорадочного бреда, она торчала у моего изголовья и дико и злобно озирала меня с ног до головы.

Он ближе наклонился к моему уху и продолжал глухим, взволнованным шепотом:

— Это ведь, собственно говоря, злой дух, а не человек. Да, да, я знаю. Будь она женщина — ей давно бы следовало отправиться на тот свет. Никакая женщина не может вынести того, что она перенесла. Уф!

С ужасом воображал я длинный ряд жестокостей и страданий, которые должны были произвести такое впечатление на этого человека. Отвечать мне было нечего: кто мог доставить утешение или надежду отверженному созданию, утратившему человеческие чувства?

Часа два я просидел в этом жилище нищеты и скорби. Больной стонал, метался, бормотал невнятные восклицания, исторгаемые физической болью, забрасывал руки на голову и грудь и беспрестанно переворачивался с боку на бок. Наконец он погрузился в то бессознательное состояние, где душа беспокойно блуждает в лабиринте смутных и разнообразных сцен, переходя с одного места в другое без всякого участия со стороны рассудка и без возможности освободиться из-под неописуемого чувства настоящих страданий. Имея причины думать, что горячка теперь невдруг перейдет в худшее состояние, я оставил несчастного страдальца, обещавшись его жене прийти вечером на другой день и просидеть, если понадобится, всю ночь у постели больного.

Я сдержал свое слово. В последние сутки произошла с ним страшная перемена. Глаза, глубоко впалые и тусклые, сверкали неестественным и ужасным блеском. Губы запеклись, окровянились и растреснулись во многих местах; сухая, жесткая кожа разгорелась по всему телу, и дикое, почти неземное выражение тоски на лице страдальца всего более обнаруживало роковые опустошения, произведенные недугом. Ясно, что горячка достигла самой высшей степени.

Я занял свое прежнее место и неподвижно просидел несколько часов, прислушиваясь к звукам, способным глубоко поразить даже самое нечувствительное сердце. То был неистовый бред человека, умирающего преждевременной и неестественной смертью. Из того, что сказал мне врач, призванный к одру больного, я знал, что не было для него никакой надежды: надлежало быть свидетелем последней отчаянной борьбы между жизнью и смертью. И видел я, как иссохшие члены, которые не далее как часов за семьдесят кривлялись и вытягивались на потеху шумного райка, корчились теперь под смертельной пыткой горячки; и слышал я, как пронзительный хохот арлекина смешивался с тихими стонами умирающего человека.

Трогательно видеть и слышать обращение души к обыкновенным делам и занятиям нормальной жизни, когда тело, между тем, слабое и беспомощное, поражено неисцелимым недугом; но поскольку эти занятия по своему характеру в сильнейшей степени противоположны всему, что мы привыкли соединять с важными и торжественными идеями, то впечатление, производимое подобным наблюдением, становится чрезвычайно поразительным и сильным. Театр и трактир были главнейшими сценами похождений страждущей души по лабиринту прошедшей жизни. Был вечер; грезилось ему, у него роль в нынешнем спектакле. Поздно. Пора идти. Зачем они останавливают его? Зачем не пускают из трактира? Ему надобно идти: он потеряет жалованье. Нет! За него уцепились, не пускают его. Он закрыл свое лицо пылающими руками и горько принялся оплакивать свою бесхарактерность и жестокость неутомимых преследователей. Еще минута, и он декламировал шутовские вирши, выученные им для последнего спектакля. Он встал и выпрямился на своей постели, раздвинул иссохшие члены и принялся выделывать самые странные фигуры: он был на сцене, он играл. После минутной паузы он проревел последний куплет какой-то оглушительной песни. Вот он опять в трактире: ух, как жарко! Ему было дурно, болен он был, очень болен; но теперь ничего: он здоров и счастлив. Давайте вина. Кто же вырвал рюмку вина из его рук? Опять все тот же гонитель, который преследовал его прежде. Он опрокинулся навзничь, заплакал, застонал, зарыдал.

Следовал затем период кратковременного забытья. Усталые члены успокоились, онемели, и в комнате распространилась тишина, прерываемая только удушливым дыханием чахоточной жены. Но вот он опять воспрянул и душой и телом и снова обратился к занятиям прошедшей жизни. На этот раз пробирается он вперед и вперед, через длинный ряд сводчатых комнат и каморок, тесных, узких, мрачных и низких до того, что ему на карачках надобно отыскивать дорогу. Душно, грязно, темно. Куда ни повернет он голову или руку, везде и все заслоняет ему путь. Мириады насекомых жужжат и прыгают в спертом и затхлом пространстве, впиваются в уши и глаза, в рот и ноздри, кусают, жалят, высасывают кровь. Пресмыкающиеся гады копошатся и кишат на потолке и стенах, взбираются на его голову, прыгают и пляшут на его спине. Прочь, прочь, кровопийцы! И вдруг мрачный свод раздвинулся до необъятной широты и высоты, воздух прояснился, насекомые исчезли, гады провалились; но место их заступили фигуры мрачные и страшные, с кровожадными глазами, с распростертыми руками. Все это старые приятели, мошенники и злодеи, сговорившиеся погубить его. Вот они смеются, фыркают, делают гримасы, и вот — прижигают его раскаленными щипцами, скручивают веревкой его шею, тянут, давят, душат, и он вступает с ними в неистовую борьбу за свою жизнь. Наконец, после одного из этих пароксизмов, когда мне стоило неимоверных трудов удерживать его в постели, он впал, по-видимому, в легкий сон. Утомленный продолжительным и беспокойным бодрствованием, я сомкнул глаза на несколько минут; но вдруг сильный толчек в плечо пробудил опять мое усыпленное внимание. Больной встал и без посторонней помощи уселся на своей постели: страшная перемена была на его лице, но сознание, очевидно, воротилось к нему, потому что он узнал меня. Ребенок, бывший до этой поры безмолвным и робким свидетелем неистовых порывов страждущего безумца, быстро вскочил на ноги и с пронзительным криком бросился к своему отцу. Мать поспешно схватила его на руки, опасаясь, чтобы бешеный муж не изуродовал дитя; но, заметив страшную перемену в чертах его лица, она остановилась как вкопанная подле постели. Он судорожно схватился за мое плечо и, ударив себя в грудь, разинул рот, делая, по-видимому, отчаянные усилия для произнесения каких-то слов. Напрасный труд! Он протянул правую руку к плачущему младенцу и еще раз ударил себя в грудь. Мучительное хрипение вырвалось из горла — глаза сверкнули и погасли — глухой стон замер на посинелых устах, и страдалец грянулся навзничь — мертвый!

• • •

Нам было бы весьма приятно представить нашим читателям мнение мистера Пикквика насчет истории, рассказанной странствующим актером; но, к несчастью, мы никак не можем этого сделать вследствие одного совершенно непредвиденного обстоятельства.

Уже мистер Пикквик взял стакан и наполнил его портвейном, только что принесенным из буфета; уже он открыл уста для произнесения глубокомысленного замечания — именно так, в путевых записках мистера Снодграса объяснено точнейшим образом, что маститый президент действительно открыл уста, — как вдруг в комнату вошел лакей и доложил:

— Какие-то джентльмены, мистер Пикквик.

Это ничтожное обстоятельство и было причиной того, что свет лишился дополнительных замечаний великого мужа, которым, без сомнения, суждено было объяснить многие загадочные пункты психологии и метафизики. Бросив суровый взгляд на слугу, мистер Пикквик окинул испытующим взором всех присутствующих членов, как будто требуя от них известий относительно новых пришельцев.

— Я знаю, кто это, — сказал мистер Винкель, — ничего! Это мои новые приятели, с которыми я сегодня познакомился по весьма странному стечению обстоятельств. Прекраснейшие люди, офицеры девяносто седьмого полка. Надеюсь, вы их полюбите.

— Мы очень рады их принять, — добавил он, обращаясь к слуге.

Мистер Пикквик успокоился, и физиономия его совершенно прояснилась. Между тем отворилась дверь, и в комнату один за другим вошли три джентльмена.

— Подпоручик Теппльтон, — сказал мистер Винкель, — подпоручик Теппльтон, мистер Пикквик — доктор Пайн, мистер Пикквик, Снодграса вы уже видели, друг мой Топман, доктор Пайн — доктор Слеммер, мистер Пикквик — мистер Топман, доктор Слемм…

Здесь мистер Винкель должен был остановиться, потому что на лицах Топмана и доктора выразилось сильнейшее волнение.

— Я уже встречался с этим джентльменом, — сказал доктор многозначительным тоном.

— Право! — воскликнул мистер Винкель.

— Да, и с этим также, если не ошибаюсь, — продолжал доктор, бросая пытливый взгляд на незнакомца в зеленом фраке.

— Ну, тем лучше, доктор. Я рад.

— Вчера вечером этот джентльмен получил от меня весьма важное приглашение, от которого, однако ж, он счел нужным уклониться.

Сказав это, доктор Слеммер бросил на незнакомца величественный взгляд и шепнул что-то на ухо своему приятелю, подпоручику Теппльтону.

— Неужто! — проговорил тот.

— Уверяю тебя.

— В таком случае скорей к развязке, — сказал с большой важностью владелец походного стула.

— Погоди, Пайн, — перебил подпоручик. — Позвольте спросить вас, сэр, — продолжал он, обращаясь к мистеру Пикквику, начинавшему уже приходить в крайнее расстройство от этих таинственных и неучтивых переговоров, — позвольте спросить, к вашему ли обществу принадлежит этот джентльмен в зеленом фраке?

— Нет, сэр, — отвечал мистер Пикквик. — Он наш гость.

— Он член вашего клуба, если не ошибаюсь? — продолжал подпоручик вопросительным тоном.

— Совсем нет.

— И он не носит форменного фрака с вашими пуговицами?

— Нет, сэр, никогда! — отвечал озадаченный мистер Пикквик.

Подпоручик Теппльтон повернулся к доктору Слеммеру и с сомнением пожал плечами. Маленький доктор бесновался и бросал вокруг себя яростные взгляды, мистер Пайн злобно смотрел на лучезарную физиономию бессознательного Пикквика.

— Сэр, — сказал доктор, вдруг повернувшись к мистеру Топману, при чем этот джентльмен привстал и вздрогнул, как будто кольнули его булавкой в ногу, — сэр, вы были вчера вечером на балу?

Мистер Топман слабым и нерешительным голосом пролепетал утвердительный ответ.

— И этот джентльмен был вашим товарищем, — продолжал доктор, указывая на неподвижного незнакомца.

— Точно так, — проговорил мистер Топман.

— В таком случае, сэр, — сказал доктор, обращаясь к незнакомцу, — еще раз спрашиваю вас в присутствии всех этих господ: угодно ли вам дать мне свой адрес, или я должен здесь же немедленно наказать вас как презренного труса? Выбирайте одно из двух.

— Остановитесь, сэр, — воскликнул мистер Пикквик тоном сильнейшего негодования, — ваше поведение требует немедленного объяснения, или я заставлю вас иметь дело с собою. Топман, объяснись!

Мистер Топман изложил все дело в нескольких словах, вскользь упомянул о займе винкелевского фрака, упирая преимущественно на то важное обстоятельство, что все это случилось «после обеда». Остальные подробности, заключил он, должен объяснить сам незнакомец, и тот, вероятно, представил бы удовлетворительный отчет, если б совершенно неожиданно не вмешался подпоручик Теппльтон, который уже давно искоса поглядывал на владельца зеленого фрака.

— Не видел ли я вас на здешней сцене? — спросил он незнакомца презрительным тоном.

— Может статься… мудреного нет… человек заметный.

— Ну, доктор, игра не стоит свеч, — продолжал подпоручик. — Этот господин — кочующий актер, и ему надо завтра играть в пьесе, которую поставили на здешнюю сцену офицеры пятьдесят второго полка. Вам нельзя драться, Слеммер, нельзя.

— Разумеется! — подхватил с достоинством мистер Пайн.

— Извините, что я поставил вас в такое неприятное положение, — сказал подпоручик Теппльтон, обращаясь к мистеру Пикквику, — советую вам на будущее время быть осторожнее в выборе ваших друзей, если вы желаете избежать подобных сцен. Прощайте, сэр!

И с этими словами подпоручик Теппльтон, бросив гордый взгляд, выбрался из комнаты.

— Позвольте, сэр, и мне сделать несколько замечаний в ваш адрес, — сказал раздражительный доктор Пайн. — Будь я Теппльтон или будь я Слеммер, я вытянул бы вам нос, милостивый государь, — всем бы вытянул вам носы, милостивые государи, всем, всем. Имя мое — Пайн, сэр, доктор Пайн сорок третьего полка. Спокойной ночи, сэр!

И, заключив эту фразу грозным жестом, он величественно вышел из комнаты, сопровождаемый доктором Слеммером, который, не сказав ничего, ограничился только презрительным взглядом на раскрасневшиеся щеки почтенного президента Пикквикского клуба.

Бешенство и ярость закипели в благородной груди мистера Пикквика с такой неимоверной силой, что пуговицы чуть не порвались на его жилете. С минуту он стоял неподвижно на своем месте, задыхаясь от напора взволнованных чувств. Наконец, лишь только затворилась дверь после ухода нежданных гостей, он мигом пришел в себя и опрометью бросился вперед с ярким пламенем во взорах. Уже рука его ухватилась за дверной замок, и через минуту, нет сомнения, он вцепился бы в горло своего дерзкого обидчика, доктора Пайна, если б мистер Снодграс, сохранивший, к счастью, полное присутствие духа в продолжение всей этой сцены, не ухватился заблаговременно за фрачные фалды своего президента.

— Удержите его! — кричал мистер Снодграс. — Топман, Винкель… допустим ли мы погибнуть этой драгоценной жизни?

— Пустите меня, пустите! — кричал мистер Пикквик, неистово порываясь из дверей.

— За руки его, за ноги!.. Так, так, плотнее, крепче! — ревел мистер Снодграс.

И, благодаря соединенным усилиям всей этой компании, мистер Пикквик был наконец посажен на кресло.

— Оставьте его, — сказал зеленофрачный незнакомец, — воды и коньяку… задорный старичишка… полон отваги… выпейте… а!.. отменно.

С этими словами незнакомец приставил к губам мистера Пикквика стакан крепкого пунша, заранее приготовленного Горемычным Яшей.

Последовала кратковременная пауза. Живительная влага не замедлила произвести свое спасительное действие: почтенная физиономия мистера Пикквика озарилась лучами совершеннейшего спокойствия.

— Не стоит думать о них, — заметил горемычный джентльмен.

— Ну да, разумеется, — отвечал мистер Пикквик. — Я раскаиваюсь, что вышел из себя: надобно быть рассудительнее в мои лета. Придвиньте сюда ваш стул, сэр, поближе к столу.

Горемычный Яша немедленно занял свое место, и через несколько минут все общество уселось за круглым столом. Общее согласие восстановилось еще раз. Следы некоторой раздражительности оставались на короткое время на геройском лице мистера Винкеля, изъявившего заметную досаду на своевольное заимствование форменного платья; но и он скоро успокоился, трезво рассудив, что никак не следует думать о таких пустяках. Вечер, как и следовало ожидать, окончился очень весело, и все члены почтенной компании остались совершенно довольны друг другом.

Глава IV. Еще новые друзья. — Приглашение на дачу

Многие писатели придерживаются обыкновения скрывать от взоров публики те источники, откуда почерпаются их сведения. За нами отнюдь не водится таких грехов, и совесть наша прозрачна, как кристалл. Мы стараемся только добросовестно выполнить принятую на себя обязанность издателей, и больше ничего. Разумеется, что и говорить, нам приятно было бы похвастаться первоначальным изобретением всех этих приключений; но глубокое уважение к истине заставляет нас признаться откровенно, что мы просто — чужими руками жар загребаем. Деловые бумаги Пикквикского клуба всегда были и будут нашей главной рекой, откуда чистыми и светлыми струями изливаются в нашу книгу самые важные и назидательные факты, которые мы, к удовольствию читателя, обязаны приводить в самый строгий, систематический порядок.

Действуя в этом добросовестном духе, мы считаем своим непременным долгом объяснить, что всеми подробностями, которые читатель найдет в следующих двух главах, мы обязаны прекрасному путевому журналу мистера Снодграса, справедливо заслужившего между своими сочленами и товарищами громкую поэтическую славу. С нашей стороны в этом случае не будет даже сделано никаких дополнительных примечаний. Зачем? Дело будет говорить само за себя. Начнем.

Поутру на другой день все рочестерское народонаселение и жители смежных городов поднялись рано со своих постелей в состоянии чрезмерного воодушевления и самой шумной суетливости. На большой площади перед Четемскими казармами должен был состояться парад. Орлиный глаз командира будет обозревать маневры полдюжины полков. Будут штурмовать неприступную крепость и взорвут на воздух временные укрепления, нарочно воздвигнутые для этой цели.

Мистер Пикквик, как, вероятно, уже догадались наши читатели из его описания Рочестера и Четема, был страстным любителем стратегии и тактики. Товарищи его не могли без пламенного воодушевления смотреть на великобританского воина, гордого своим оружием и марсовским геройством. Таким образом, все наши путешественники с раннего утра отправились к главному месту действия, куда народ густыми толпами стекался со всех концов и дорог.

Каждый предмет на широкой площади свидетельствовал неоспоримым образом, что предстоящая церемония будет иметь торжественный и грандиозный характер. Часовые, в полном вооружении, были расставлены по всем четырем концам; слуги устраивали места для дам на батареях; сержанты бегали взад и вперед с сафьяновыми книгами под мышкой; полковник Болдер, в полной парадной форме, верхом на борзом коне, галопировал от одного места до другого, осаживал свою лошадь, скакал между народом, выделывал курбеты, кричал без умолку, до хрипоты, отдавая приказания и заодно водворяя порядок в народе. Офицеры ходили взад и вперед, принимая поручения от полковника Болдера и отдавая приказания сержантам. Даже самые солдаты смотрели с видом таинственной торжественности из-под своих лакированных киверов, и это всего больше обличало редкое свойство имеющего быть стратегического празднества.

Мистер Пикквик и спутники его заняли места в переднем ряду густой толпы. Толпа между тем увеличивалась с каждой минутой, и наши герои в продолжение двух часов только то и делали, что старались удержать выгодную позицию, которую они заняли. Один раз мистер Пикквик получил энергичный толчок в самую середину спины и был принужден отпрыгнуть вперед на несколько метров с такой странной поспешностью, которая вообще чрезвычайно противоречила его степенному виду. В другой раз попросили его отступить назад от фронта, причем зазевавшемуся почтенному президенту пришлось испытать на себе силу удара прикладом ружья, который пришелся как раз по большому пальцу его правой ноги. Тут же некоторые веселые джентльмены с левой стороны притиснули мистера Снодграса и любопытствовали знать: «Куда он корячится, верзила?» И когда мистер Винкель, свидетель этой дерзости, выразил энергичными знаками свое справедливое негодование, какой-то весельчак нахлобучил ему шляпу на глаза и учтиво попросил позволения положить к себе в карман его пустую голову. Все эти и многие другие практические остроты чрезвычайно игривого свойства, в связи с загадочным отсутствием мистера Топмана, который вдруг исчез неизвестно куда, делали положение наших героев не совсем вожделенным и завидным.

Наконец смешанный гул многих голосов возвестил прибытие ожидаемой особы. Глаза всех устремились на один и тот же пункт. Через несколько минут нетерпеливого ожидания знамена весело заколыхались в воздухе, штыки ярко заблистали на солнце, колонны стройными рядами выступили на равнину, полки вытянулись, выстроились в цепь, слово команды произнесено, и главный командир, сопровождаемый полковником Болдером и многими офицерами, подскакал к фронту. Грянул барабан, войска двинулись со своих мест, и начались столь долго ожидаемые публикой маневры.

Сначала мистер Пикквик, сбитый с ног и придавленный десятками локтей, не имел возможности любоваться прекрасным зрелищем парада; но когда наконец он получил способность твердо укрепиться на своих ногах, удовольствие его приняло характер безграничного восторга.

— Может ли быть что-нибудь восхитительнее? — спросил он мистера Винкеля.

— Ничего не может! — отвечал мистер Винкель, имевший счастье освободиться от посторонних ног, стоявших около четверти часа на его сапогах.

— Величественное, благороднейшее зрелище! — воскликнул мистер Снодграс. — Чье сердце не затрепещет от восторга при взгляде на героев, защитников отечества, которые с таким блеском и достоинством рисуются перед своими мирными гражданами? Не воинственная жестокость на их лицах, но выражение великодушия и благородства, и глаза их сверкают не грубым огнем хищничества или мести, но поэтическим светом человеколюбия и доблестей душевных.

Мистер Пикквик, по-видимому, не совсем соглашался с этим восторженным поэтическим мнением своего ученика о военных, потому ничего ему не ответил и только сказал, не обращаясь ни к кому в особенности:

— Мы теперь в превосходной позиции.

— Да, в превосходной, — подтвердили в один голос мистер Снодграс и мистер Винкель.

Превосходство позиции состояло в том, что толпа вдруг рассеялась в разные стороны, а пикквикисты остались одни на своих местах.

— Что-то они теперь станут делать? — сказал мистер Пикквик, поправляя очки.

— Мне… мне… кажется, — проговорил мистер Винкель, значительно изменяясь в лице, — кажется, они хотят стрелять.

— Вздор! — сказал мистер Пикквик.

— Право, они хотят стрелять, — подтвердил мистер Снодграс взволнованным тоном.

— Быть не может! — возразил мистер Пикквик.

Но лишь только неустрашимый президент произнес эти слова, как вдруг все шесть полков, по какому-то непонятному сочувствию, устремили ружейные дула на одну точку — на грудь почтенных пикквикистов — и выпалили с таким ужасным залпом, что земля дрогнула под их ногами, и свет дневной затмился в их глазах.

В этом-то критическом положении, когда с одной стороны угрожали бесчисленные залпы картечи, а с другой, противоположной, — готовы были нахлынуть на них новые полчища артиллеристов, мистер Пикквик обнаружил то совершеннейшее хладнокровие, которое обыкновенно составляет неотъемлемую принадлежность великих душ. Он схватил мистера Винкеля за руку и, поставив себя между этим джентльменом и мистером Снодграсом, доказывал в самых красноречивых выражениях, что им никак не следует бояться за свою драгоценную жизнь. Конечно, немудрено было оглохнуть от этого ужасного шума; но этим только и ограничилась вся опасность.

— Но если, чего боже сохрани, ружье у кого-нибудь заряжено пулей, — говорил мистер Винкель, бледный как смерть, — в эту минуту свистнуло что-то в воздухе над самым моим ухом. Долго ли до греха? Пропадешь ни за грош!

— Не лучше ли нам повалиться на землю? — сказал мистер Снодграс.

— О, нет, это совсем не нужно; да вот уж и все кончено! — сказал мистер Пикквик. Могло статься, что губы его несколько дрожали и щеки побледнели; но зато в общих чертах физиономия великого человека не выражала никакого беспокойства.

Действительно, пальба прекратилась, и предположение мистера Пикквика совершенно оправдалось; но едва только успел он выразить свое душевное удовольствие насчет проницательности своей догадки, как опять послышалось новое, чрезвычайно быстрое движение в рядах. Раздалось могучее слово командира, и, прежде чем можно было угадать сущность нового маневра, все шесть полков со штыками наголо устремились скорым маршем на тот самый пункт, где присутствовал мистер Пикквик со своими почтенными друзьями.

Человек смертен — дело известное, и бывают иной раз такие роковые случаи, против которых вообще бессильно человеческое мужество. Сначала мистер Пикквик с недоумением взглянул в свои очки на приближающуюся массу; потом быстро повернулся к ней спиной и… не то чтоб побежал — этого никак нельзя сказать, во-первых, потому что бегство — слишком низкий термин, совсем негодный для высокого слога; во-вторых, фигура мистера Пикквика отнюдь не была приспособлена к этому постыдному разряду отступления. Нет, мистер Пикквик засеменил своими ногами и замахал обеими руками с такой быстротой, что затруднительность своего положения мог оценить в полной мере лишь много позже.

Свежие отряды, нахлынувшие с тыла на наших героев, собирались отразить нападение мнимых победителей цитадели, и следствием этого было то, что мистер Пикквик и его друзья вдруг очутились между двумя перекрестными огнями враждебных полков, выступавших скорым маршем один против другого.

— Прочь! — кричали офицеры в передовой цели…

— Прочь, прочь с дороги! — кричали офицеры других отрядов.

— Куда же нам деваться? — визжали отчаянные пикквикисты.

— Прочь, прочь, прочь! — был единственный ответ.

Наступили минуты страшной толкотни и суматохи; полки сдвинулись, сразились, отступили; площадь очистилась, и на площади лежал низверженный мистер Пикквик, и подошвы сапогов мистера Пикквика барахтались и колыхались в воздушном пространстве.

Мистер Снодграс и мистер Винкель тоже со своей стороны не замедлили при этом случае представить удивительные опыты рикошетов и кувырканий, обнаруживших во всем свете их чудную ловкость, в особенности последнего. Когда наконец он прочно утвердился на своих ногах и начал отирать желтым шелковым платком крупные капли пота со своего чела, изумленный взор его прежде всего обратился на почтенного президента, которому суждено было в эту минуту догонять свою шляпу, сорванную ветром с его головы.

Всем и каждому известно, что человек бывает поставлен в истинно плачевное положение, когда судьба, олицетворенная в сильных порывах ветра, заставляет его догонять свою собственную шляпу, и безрассудно поступают те безжалостные эгоисты, которые позволяют себе смеяться над таким человеком. Нигде, быть может, не требуется с нашей стороны столько хладнокровия и рассудительности, как в искусстве ловить шляпу: так, по крайней мере, думает мистер Снодграс, и я совершенно с ним согласен. Если вас, благосклонный читатель, постигнет такое страшное несчастье, я никак не советую вам бежать слишком скоро, иначе вы обгоните свою беглянку, медленно идти тоже нехорошо, потому что в таком случае шляпа совсем исчезнет из вида и тогда вам придется отступиться от своей собственности, а известно, на что похож человек, потерявший свою голову. Всего лучше бежать слегка, исподволь, преследовать осмотрительно, осторожно и потом вдруг, сделав решительный прыжок, схватить ее за поля и тут же надеть на голову как можно крепче. В продолжение всей этой операции не мешает слегка посмеиваться, улыбаться и делать увеселительные жесты, показывая таким образом, что эта ловля чрезвычайно забавляет вас.

Ветерок подувал довольно сильно, катя шляпу мистера Пикквика. Великий муж бежал вперед и вперед, размахивая руками и отнюдь не теряя присутствия духа; но, к несчастью, ветер сделался сильнее, шляпа раскатилась с неимоверной быстротой, и мистер Пикквик, вероятно, совсем потерял бы ее из вида, если б судьба сама не распорядилась за него, противопоставив естественную преграду своевольной беглянке.

Истощенный до изнеможения, мистер Пикквик уже готов был совсем прекратить свою погоню, как вдруг шляпа его наткнулась на колесо экипажа, стоявшего перед площадью с полдюжиной других экипажей. Заметив выгоду своего положения, мистер Пикквик сделал сильный прыжок, завладел своей собственностью и, надев ее на голову, остановился перевести дух. В эту самую минуту знакомый голос весело произнес его имя: мистер Пикквик оглянулся, и невыразимое удовольствие распространилось в его душе при том истинно поэтическом зрелище, которое открылось перед его глазами.

То была открытая коляска, без лошадей, которых поспешили выпрячь, чтоб удобнее расположиться в этом тесном месте. В коляске стояли: пожилой статный джентльмен в синем фраке со светлыми пуговицами и в огромных ботфортах, две молодые девушки в шарфах и перьях, молодой джентльмен, очевидно, влюбленный в одну из этих девушек, украшенных перьями и шарфами, одна леди сомнительного возраста, тетка или кузина, и, наконец, мистер Топман, любезный и веселый Топман, принимавший живейшее участие во всех распоряжениях и разговорах, как будто он принадлежал к этому семейству с первых лет жизни. За коляской, сзади, где прикрепляются дорожные чемоданы, виднелась огромная плетеная корзина — одна из тех благородных корзин, вид которых пробуждает в наблюдательной душе сладкие воспоминания о жареных курицах, копченых языках, бутылках вина и проч., и проч. На козлах сидел толстый красно-рыжий детина с заспанными глазами и опухлыми щеками: немудрено было догадаться, что обязанностью его было — раздавать почтенной публике лакомые припасы плетеной корзины, когда наступит для того вожделенная пора.

Лишь только мистер Пикквик окинул проницательным взглядом все эти интересные предметы, верный ученик его закричал опять веселым и беззаботным тоном:

— Пикквик, Пикквик! Идите к нам! Скорее!

— Пожалуйте к нам, сэр, прошу покорно! — сказал пожилой статный джентльмен. — Джо! Ах, черт побери, он опять заснул. — Джо, отвори дверцы!

Толстый детина медленно спустился с козел и, покачиваясь с боку на бок, отворил дверцы. В эту минуту подошли к коляске мистер Снодграс и мистер Винкель.

— Всем будет место, господа, пожалуйте! — продолжал статный джентльмен. — Двое сядут в коляске, а один на козлах. Джо, приготовь место для одного из этих господ. Теперь, сэр, милости просим.

И статный джентльмен дюжей рукой втащил в коляску Пикквика и Снодграса. Мистер Винкель вскарабкался на козлы, где рядом с ним поместился и толстый детина.

Мистер Пикквик раскланялся со всей компанией и радушно пожал руку статному джентльмену в огромных ботфортах.

— Ну, как ваше здоровье, сэр? — сказал статный джентльмен, обращаясь к мистеру Снодграсу с отеческой заботливостью. — Рад, очень рад, все в порядке, я надеюсь. — Вы как поживаете, сэр? — продолжал он, говоря мистеру Винкелю. — Все вы здоровы? Прекрасно, прекрасно! — Мои дочери, господа, прошу познакомиться, и вот моя сестра, мисс Рэчел Уардль. Она еще не замужем и, как видите, недурна… неправда ли, сэр? А?

Он весело толкнул локтем мистера Пикквика и залился самым радушным смехом.

— Ах, братец, как не стыдно! — проговорила мисс Уардль с неодобрительной улыбкой.

— Чего тут стыдиться? Это всякий видит, — сказал статный джентльмен. — Прошу извинить, господа, вот еще мой приятель, мистер Трундель. Теперь мы все знакомы и, стало быть, можем с большим комфортом смотреть на маневры.

Статный джентльмен надел очки, мистер Пикквик вооружился подзорной трубой, и вся компания принялась смотреть на военные маневры, изредка, временами поглядывая друг на друга.

Маневры точно были достойны изумления. Колонны сходились, расходились, маршировали, строились в каре, палили и разбегались врассыпную. Нельзя было надивиться, с какой ловкостью солдаты перепрыгивали через глубокий ров и взбирались по веревочным лестницам на стену неприступной крепости, которую, однако ж, надлежало взять во что бы то ни стало. Приготовления к решительному приступу были настолько шумны и ужасны, что весь воздух наполнился криком женщин и многие благородные леди попадали в обморок. Девицы Уардль перепугались до того, что мистер Трундель принужден был одну из них держать в своих объятиях, тогда как мистер Снодграс поддерживал другую. Тетушка Уардль едва могла стоять на ногах и растерялась до такой степени, что мистер Топман счел необходимым обхватить ее гибкую талию и поддерживать ее обеими руками. Вся компания была в неописуемом волнении, кроме, однако ж, толстого и жирного парня, который спал на козлах беспробудным сном, как будто пушечная пальба имела для него чарующую силу колыбельной песни.

— Джо, Джо! — воскликнул статный джентльмен, когда крепость наконец была взята и победители вместе с побежденными уселись обедать за общий стол. — Черт побери, этот урод опять заснул! Пожалуйста, сэр, потрудитесь ущипнуть его за ногу, иначе его ничем не разбудишь… Вот так!.. Покорно благодарю. — Развяжи корзинку, Джо.

Жирный детина, приведенный в себя энергичными усилиями мистера Винкеля, еще раз скатился с козел и принялся развязывать корзинку с такой расторопностью, какой, по-видимому, вовсе нельзя было ожидать от него.

— Ну, господа, теперь мы можем сесть, — сказал статный джентльмен. — Ба! Это что такое? Отчего у вас измятые рукава, mesdames? Я советовал бы вам поместиться на коленях своих кавалеров — это было бы удобнее, по крайней мере, для тебя, сестрица.

Тетушка Уардль раскраснелась как пион при этой неуместной шутке и бросила сердитый взгляд на мистера Топмана, спешившего воспользоваться предложением ее брата. Наконец после других более или менее остроумных шуток вся компания уселась с большим комфортом, и мистер Уардль, приведенный в непосредственное соприкосновение с толстым парнем, открыл церемонию угощенья.

— Ну, Джо, ножи и вилки!

Ножи и вилки были поданы, к общему удовольствию дам и джентльменов, поспешивших вооружиться этими полезными орудиями.

— Тарелки, Джо, тарелки!

Такой же процесс последовал при раздаче фарфоровой посуды.

— Подавай цыплят. — Ах, проклятый, он опять заснул. — Джо, Джо!

Несколько легких толчков по голове тростью вывели толстого парня из его летаргического усыпления.

— Подавать кушанье!

При звуке этих слов жирный малый, казалось, воспрянул и душой и телом. Он вскочил, побежал, и оловянные глаза его, едва заметные из-под опухлых щек, заблистали каким-то диким блеском, когда он принялся развязывать корзинку.

— Живей, Джо, пошевеливайся!

Предосторожность была очень кстати, потому что толстый детина с какой-то особенной любовью вертел каплуна в своих руках и, казалось, не хотел с ним расстаться. Принужденный, однако ж, к безусловному повиновению, он испустил глубокий вздох и, став на подножку, подал своему хозяину жареную птицу.

— Хорошо, хорошо. Подавай теперь копченый язык, колбасу и пирог с голубями. Не забудь ветчину и жареную телятину; вынь раковый салад из салфетки — живей!

Отдав все эти приказания на скорую руку, мистер Уардль поспешил снабдить салфетками всех членов проголодавшейся компании.

— Ведь это превосходно, не правда ли? — сказал веселый джентльмен, когда, при дружном содействии ножей и вилок, началось великое дело насыщения пустых желудков.

— Превосходно! — воскликнул мистер Винкель, покачиваясь на козлах.

— Не угодно ли рюмку вина?

— С величайшим удовольствием!

— Не хотите ли, я велю подать бутылку?

— Покорно благодарю.

— Джо!

— Что, сэр?

На этот раз жирный детина, занятый рассматриванием телятины, еще не успел заснуть.

— Бутылку вина для джентльмена на козлах. Очень рад вас видеть, сэр.

— Покорно благодарю.

Мистер Винкель опорожнил стакан и поставил бутылку подле себя.

— Позволите ли просить вас об одолжении, сэр? — сказал мистер Трундель мистеру Винкелю.

— Сделайте милость! — сказал мистер Винкель, наливая стакан мистеру Трунделю.

Они чокнулись и выпили до дна. В эту же минуту мистер Топман поспешил чокнуться с почтенным хозяином, который только что перестал чокаться с глубокомысленным президентом. Дамы тоже приняли участие в общих тостах.

— Что это так Эмилия любезничает с посторонним мужчиной! — шепнула незамужняя тетушка на ухо своему брату.

— Пусть себе, это меня не касается! — сказал статный джентльмен с веселым и беззаботным видом. — Странного тут ничего нет, любезная сестрица, все в порядке вещей. Мистер Пикквик, не угодно ли вина?

Мистер Пикквик, занятый глубокомысленным исследованием внутренности пирога, с готовностью выпил поданный стакан.

— Эмилия, дружок мой, не говори так громко, сделай милость! — воскликнула незамужняя тетушка, обращаясь с покровительствующим видом к одной из своих племянниц.

— Что с вами, тетушка?

— Да так: я советую тебе быть скромнее, моя милая.

— Покорно благодарю.

— Тетушка и этот старичок свели, кажется, довольно тесную дружбу, — шепнула мисс Изабелла Уардль своей сестре Эмилии.

Молодые девушки засмеялись очень весело и громко, к великой досаде незамужней тетушки.

— Смотрите, как они смеются! Бестолковая радость совсем вскружила головы этим девицам, — заметила мисс Уардль, обращаясь к мистеру Топману с видом истинного соболезнования, как будто безотчетная радость была запрещенным товаром и молодежь не смела им пользоваться без позволения тетушки.

— О, да, они очень веселы, — проговорил мистер Топман, стараясь поймать настоящую мысль степенной леди, — это приятно видеть.

— Гм! — пробормотала тетушка сомнительным тоном.

— Смею ли пить за ваше здоровье? — спросил мистер Топман, бросая умилительный взгляд и слегка дотрагиваясь до нежных пальчиков мисс Рэчел.

— Ах, сэр!

Взгляды мистера Топмана сделались еще умилительнее и нежнее. Мисс Рэчел обнаружила опасение, что солдаты, быть может, еще вздумают стрелять: в таком случае, вероятно, опять понадобится ей посторонняя помощь.

— Мои племянницы очень милы, не правда ли? — шепнула она мистеру Топману.

— И были бы еще милее, если бы тут не было их тетушки, — отвечал страстный обожатель прекрасного пола.

— Какой вы насмешник, право! Нет, без шуток, если бы черты их были несколько правильнее и нежнее, они казались бы очень миловидными, особенно вечером, при свечах.

— Конечно, конечно, — подтвердил мистер Топман.

— О, — вы злой человек! Я знаю, сэр, что у вас на уме.

— Что? — спросил мистер Топман, не думавший положительно ни о чем в эту минуту.

— Вы хотели сказать, что Изабелла несколько горбата… ну да, не отпирайтесь, я видела, что вы это тотчас же заметили. Что ж? Вы не ошиблись: у нее точно растет горб, этого скрыть нельзя — страшное несчастье для молодой девушки! Я часто говорю ей, что года через два она будет ужасным уродом. О, вы ужасный насмешник!

Обрадованный случаю прослыть знатоком женской красоты, мистер Топман не сделал никаких возражений и только улыбнулся с таинственным видом.

— Какая саркастическая улыбка! — заметила Рэчел. — Я боюсь вас, сэр.

— Меня боитесь?

— Я вижу вас насквозь, и от меня не укроются ваши мысли. О, я в совершенстве понимаю, что значит эта улыбка.

— Что? — спросил мистер Топман, искренне желавший открыть значение того, что было для него самого таинственной загадкой.

— Вы думаете, — начала тетушка, понизив голос на несколько тонов, — вы думаете, что горб Изабеллы еще не велика беда в сравнении с нравственными недостатками ее сестры. Ну да, Эмилия чрезвычайно ветрена, вы угадали. Сколько раз я проливала тайком горькие слезы при мысли об ужасном несчастьи, до которого, нет сомнения, доведет ее этот ужасный недостаток! Видите ли, она готова всем вешаться на шею, и простодушный отец — это всего убийственнее — ничего не замечает, решительно ничего! Если б он вполовину был так же проницателен, как вы, — сердце его надорвалось бы от отчаяния, уверяю вас. Что делать? Любовь к детям совсем ослепила его глаза. Ох, быть тут худу, быть тут худу!

Сердобольная тетушка испустила глубокий вздох, и взоры ее приняли самое печальное выражение.

— Тетушка изволит, кажется, говорить о нас, — шепнула мисс Эмилия своей сестре, — я уверена в этом.

— Право?

— Непременно. Смотри, какой у нее жалкий вид. Надо ее проучить. Ах, тетушка, вы совсем не бережете своего здоровья! Долго ли простудиться в ваши лета? Накройтесь вот этим платком или закутайтесь шалью. Для такой старушки, как вы, всякий ветерок может иметь несчастные последствия.

Неизвестно, каким бы ответом тетушка отблагодарила за это пылкое участие к ее старческим недугам, если бы мистер Уардль, не подозревавший этой перестрелки, не вздумал вдруг сделать энергичное обращение к своему слуге.

— Джо, Джо! — Вообразите, этот пострел опять заснул!

— Странный парень! — заметил мистер Пикквик. — Неужели он всегда спит?

— Всегда, всегда! — Полусонный он ходит по улице и нередко храпит, прислуживая за столом.

— Удивительно странный малый! — повторил мистер Пикквик.

— Очень удивительный, и я горжусь им, — отвечал статный джентльмен. — Это редкое явление в природе, и вы не отыщете другого экземпляра в целом свете. Я ни за что с ним не расстанусь. Эй, Джо! — Убери эти вещи и подай другую бутылку! Слышишь ли?

Жирный детина повернулся, встал, протер глаза, проглотил огромный кусок пирога и, переваливаясь с боку на бок, принялся за исполнение данных приказаний, искоса посматривая на остаток роскошного завтрака, в котором он не мог принимать деятельного участия. Ножи, тарелки и салфетки уложены на свое место; новая бутылка лафита откупорена и выпита; опустелая корзинка отправилась на запятки; жирный парень еще раз взгромоздился на козлы; подзорная труба и очки вновь явились на сцену — и перед глазами насыщенной публики снова открылись стратегические маневры великобританских солдат. Ружья и пушки загремели, земля дрогнула, дамы взвизгнули, подкоп взорван, цитадель, к общему удовольствию, взлетела на воздух, и через несколько минут все и каждый спешили отправиться по своим местам. Статный джентльмен и мистер Пикквик, исполненный поэтических наслаждений, искренне делились взаимными наблюдениями и радушно пожимали друг другу руки.

— Так не забудьте, сэр, — сказал статный джентльмен, — завтра мы должны увидеться.

— Непременно, — отвечал мистер Пикквик.

— Вы записали адрес?

— Как же, как же: Менор-Фарм, Дингли-Делль, — проговорил мистер Пикквик, вперив очки в свою записную книгу.

— Очень хорошо, — сказал статный джентльмен. — Надеюсь, на моем хуторе вам не будет скучно, и вы увидите предметы, вполне достойные ваших наблюдений. Неделя мигом пролетит в удовольствиях сельской жизни. Джо — ах, проклятый, он опять заснул — Джо, помоги кучеру заложить лошадей.

Лошади заложены; кучер сел на козлы; жирный парень взгромоздился подле него, и коляска сдвинулась с места. Когда пикквикисты бросили последний взгляд на своих друзей, махавших шляпами и платками, заходящее солнце ярким заревом осветило фигуру жирного детины: он спал крепким сном, и голова его лежала на плече кучера Тома.

Глава V. Мистер Пикквик упражняется в кучерском искусстве. Мистер Винкель показывает удивительные опыты верховой езды

Яркие лучи утреннего солнца озарили всю природу; воздух наполнился благоуханием; птицы стройным хором запели свой утренний концерт. Мистер Пикквик, воспрянувший от сна вместе с восходом великолепного светила, стоял на рочестерском мосту, облокотившись о перила. Он созерцал природу, вдумывался в мирскую суету и дожидался завтрака. Окружающие предметы в самом деле представляли очаровательный вид, способный вызвать на размышление даже не такую великую душу, как у президента знаменитого клуба.

По левую сторону глубокомысленного наблюдателя лежала развалившаяся стена, пробитая во многих местах и упадавшая грубыми и тяжелыми массами на тесный морской берег. Огромные наросты морской травы, трепетавшей при каждом колыхании ветра, висели на острых зазубренных камнях, и зеленый плющ печально обвивался вокруг темных и мрачных бойниц. За этой руиной возвышался древний замок со своими лишенными кровли башнями и массивными стенами, готовыми, по-видимому, рухнуть от первого прикосновения; но все это тем не менее громко говорило о силе и могуществе старинного здания, где, за семьсот лет от нашего времени, раздавался шум веселых гостей, сверкали блестящие оружия, и время сокращалось в продолжительных попойках. По обеим сторонам расстилались на необозримое пространство берега широкой реки Медуэй, покрытые нивами и пастбищами, пересекаемыми по местам ветряными мельницами. Богатый и разнообразный ландшафт становился еще прекраснее от мимолетных теней, быстро пробегавших по этому пространству, по мере того как тонкие облака исчезали перед светом утреннего солнца. Река, отражавшая небесную лазурь, струилась тихо и спокойно, изредка пересекаемая веслами рыбаков, спешивших вдаль на добычу на своих живописных лодках.

Мистер Пикквик стоял и смотрел, погруженный в приятную задумчивость. Глубокий вздох и легкий удар по плечу неожиданно прервали нить его поэтических размышлений. Он обернулся: перед ним стоял горемычный джентльмен.

— Созерцаете поэтическую сцену? — спросил горемычный джентльмен.

— Да, — сказал мистер Пикквик.

— И, конечно, поздравляете себя с утренней прогулкой?

Мистер Пикквик улыбнулся в знак согласия.

— О, да! — человеку нужно вставать рано, чтоб видеть солнце во всем блеске, потому что редко, слишком редко сияние его продолжается во весь день. Увы! Утро дня и утро человеческой жизни имеют множество общих сторон.

— Истинная правда! — воскликнул мистер Пикквик.

— Как справедлива пословица: «Заря быстро всходит и быстрее исчезает!» — продолжал горемычный джентльмен. — Эфемерная жизнь человека — увы! — мелькает как заря. О, боже! — чего бы я ни сделал, чтоб воротить дни своего промелькнувшего детства! Или уж лучше бы забыть мне их раз и навсегда.

— Вы много страдали, сэр? — сказал мистер Пикквик тоном истинного соболезнования.

— Страдал, да, очень много, — поспешно подтвердил горемычный джентльмен. — Моим знакомым теперь и в голову не приходит, что испытал я на своем веку.

Он приостановился, перевел дух и потом, делая крутой поворот, прибавил энергичным тоном:

— Случалось ли вам думать, что утопиться в такое утро было бы истинным счастьем человека?

— О, нет, как это можно! — возразил мистер Пикквик, стремительно отступая от перил из опасения, как бы горемычный джентльмен в виде опыта не вздумал вдруг подтвердить на нем свою теорию счастливого погружения в волны.

— Я так, напротив, часто об этом думал, — продолжал горемычный джентльмен, не обращая внимания на энергичный прыжок президента. — В журчаньи тихой и прозрачной воды слышится мне таинственный голос, призывающий к вечному покою. Прыжок — падение — кратковременная борьба: нырнули, погрузились опять, — и тихие волны сокрыли вашу голову, — и мир исчез из ваших глаз со всеми бедствиями и треволнениями. Прекрасно, прекрасно!

И впалые глаза страдальца сверкали ярким блеском, когда он говорил. Скоро, однако ж, волнение его прошло: он бросил спокойный взгляд на мистера Пикквика и сказал:

— Довольно об этом. Сытый голодного не понимает. Мне бы хотелось обратить ваше внимание на другой предмет. Вечером третьего дня, по вашей просьбе, читал я вам свою повесть, и, кажется, вы слушали ее с большим вниманием.

— Да, повесть во всех отношениях…

— Я не спрашиваю вашего мнения и вовсе не желаю знать, что вы можете думать о ней. Вы путешествуете для собственного удовольствия — этого довольно. Предположите, что я вручил вам свою любопытную рукопись… то есть вы понимаете, что она любопытна не в художественном смысле, а единственно в том отношении, что ею представляется очерк из действительной жизни. Согласитесь ли вы сообщить ее вашему клубу, который, сколько я мог заметить, беспрестанно вертится у вас на языке?

— С большим удовольствием, если вам угодно, — отвечал мистер Пикквик. — Рукопись ваша будет внесена в деловые бумаги нашего клуба.

— В таком случае, вы ее получите, — сказал горемычный джентльмен. — Ваш адрес?

Ученый путешественник поспешил сообщить свой вероятный маршрут, поступивший таким образом во владение горемычного джентльмена. Перед гостиницей Золотого Быка они раскланялись, и каждый пошел своей дорогой.

Товарищи мистера Пикквика уже встали и давно дожидались своего президента. Завтрак был готов, и лакомые блюда в стройном порядке стояли на подносе. Вся компания уселась за стол. Чай, кофе, сухари, яйца всмятку, ветчина, масло и другие принадлежности английского завтрака начали исчезать с удивительной быстротой, приносившей особенную честь превосходным желудкам почтенных сочленов.

— Ну, теперь в Менор-Фарм, — сказал мистер Пикквик, доедая последнее яйцо. — Как мы поедем?

— Всего лучше спросить об этом буфетчика, — заметил мистер Топман.

С общего согласия буфетчик был призван на совет.

— Дингли-Делль, джентльмены, пятнадцать миль отсюда. Дорога проселочная. Ездят в двуколесном кабриолете. Хотите?

— Но в нем могут сидеть только двое, — возразил мистер Пикквик.

— Так точно, прошу извинить, сэр. Не угодно ли в тележке о четырех колесах? — Двое сядут сзади; один спереди будет править… О, прошу извинить, сэр, это будет только для троих.

— Что ж нам делать? — сказал Снодграс.

— Может быть, кто-нибудь из вас любит ездить верхом, — заметил буфетчик, посматривая на мистера Винкеля. — Верховые лошади здесь очень хороши. Прикажете привести?

— Очень хорошо, — сказал мистер Пикквик. — Винкель, хочешь ехать верхом?

Мистер Винкель питал в глубине души весьма значительные сомнения относительно своего всаднического искусства, но, не желая помрачить свою репутацию в каком бы то ни было отношении, поспешил ответить скрепя сердце:

— Пожалуй, я согласен.

— Стало быть, все затруднения уладились, — сказал мистер Пикквик. — Приготовить лошадей к одиннадцати часам!

— Будут готовы, сэр, — отвечал буфетчик.

Оставалось теперь переодеться, запастись бельем и собраться в добрый путь. Путешественники разошлись по своим комнатам.

Кончив предварительные распоряжения, мистер Пикквик вышел в кофейную комнату и смотрел в окно на проходящих. Через несколько минут буфетчик доложил, что экипаж готов, и тут же мистер Пикквик перед самым окном увидел колесницу, снабженную всеми необходимыми принадлежностями для веселой прогулки.

Это была весьма интересная зеленая тележка на четырех колесах, с просторным местом вроде винного ящика сзади для двух особ и с возвышенным сиденьем спереди. Гнедой конь огромного размера величаво красовался между длинными оглоблями. Конюх, стоявший подле тележки, держал за узду другого огромного коня, взнузданного и оседланного для верховой езды.

— Ах, боже мой! — воскликнул мистер Пикквик, когда он и его товарищи вышли за ворота в дорожных платьях. — Кто же будет править? Об этом мы и не думали.

— Разумеется, вы, — сказал мистер Топман.

— Конечно, вы, — подтвердил мистер Снодграс.

— Я! — воскликнул мистер Пикквик.

— Не бойтесь, сэр, — перебил конюх. — Лошадь смирная — ребенок управится с ней. Не беспокойтесь.

— Она не разобьет? — спросил мистер Пикквик.

— Помилуйте, как это можно! — Она смирнее всякого теленка.

Последняя рекомендация совершенно успокоила взволнованную душу президента. Топман и Снодграс залезли в ящик; мистер Пикквик взобрался на свое возвышенное сиденье и с большим комфортом упер свои ноги в деревянную полочку, утвержденную внизу нарочно для этой цели.

— Эй Лощеный Виллиам, — закричал конюх своему товарищу, — подай вожжи джентльмену.

«Лощеный Виллиам», прозванный так, вероятно, от своих лоснящихся волос и масляного лица, поспешил вложить вожжи в левую руку мистера Пикквика, тогда как главный конюх вооружил бичом его правую руку.

— Ну! — вскрикнул мистер Пикквик, когда высокий конь обнаружил решительное намерение заглянуть в окно гостиницы.

— Нууу! — заголосили мистер Топман и мистер Снодграс с высоты своего джентльменского седалища.

— Ничего, джентльмены, лошадка вздумала поиграть, это пройдет, — сказал главный конюх ободрительным тоном. — Пришпандорь ее, Лощеный, пришпандорь; вот так.

Благодаря усилиям Лощеного, игривый конь отдернул морду от окна и стал в смиренную позицию. Надлежало теперь мистеру Винкелю показать свое искусство в верховой езде.

— Сюда пожалуйте, сэр, вот с этой стороны, — сказал первый конюх.

— Черт меня побери, если этот джентльмен не сломит себе шеи, — шепнул трактирный мальчишка на ухо буфетчику.

Мистер Винкель, покорный своей горемычной судьбе, поспешил взобраться на седло при деятельной помощи двух конюхов, из которых один держал за узду борзого коня, другой подсаживал самого всадника.

— Ну, кажется, все хорошо? — спросил мистер Пикквик, томимый, однако ж, сильным подозрением, что все было дурно.

— Все хорошо, — отвечал мистер Винкель отчаянным голосом.

— Прихлестните ее, сэр; вот так, — сказал конюх в виде напутственного утешения мистеру Пикквику. — Держите крепче вожжи.

Всадник и зеленая тележка в одну минуту сдвинулись с места, к общей потехе мальчишек трактирного двора. Мистер Пикквик заседал на козлах; мистер Винкель красовался на седле.

— А чего она так идет боком? — воскликнул мистер Снодграс с высоты своего ящика, обращаясь к мистеру Винкелю, начинавшему, казалось, терять присутствие духа.

— Не знаю, — отвечал мистер Винкель. — Вероятно, так приучили ее.

Так или нет, но упрямый конь продолжал двигаться самым таинственным образом, обращая хвост к одной стороне дороги, а голову к другой.

Мистер Пикквик не имел досуга обратить внимание на всадника, поставленного в затруднительное положение. Его собственный конь в скором времени обнаружил весьма замечательные свойства, забавные для уличной толпы, но нисколько не утешительные для пассажиров зеленой тележки. Чувствуя, вероятно, веселое расположение духа, бодрый конь постоянно вздергивал голову самым неучтивым образом, размахивал во все стороны хвостом и натягивал вожжи до того, что мистер Пикквик с трудом удерживал их в своих руках. К тому же обнаружилась у него странная наклонность беспрестанно сворачивать с дороги, останавливаться без всякой видимой причины и потом без достаточного основания порываться вперед с такой поспешностью, которая вовсе не согласовалась с желанием возницы.

— Что все это значит? — спросил мистер Снодграс, когда лошадь в двадцатый раз выполнила один из этих маневров.

— Не знаю; вероятно, она испугалась чего-нибудь, — сказал мистер Топман.

Мистер Снодграс был, по-видимому, не согласен с этой гипотезой и уже приготовился предложить свое собственное замечание, как вдруг раздался пронзительный крик мистера Пикквика:

— Стой! Стой! Я уронил кнут.

— Винкель! — вскричал мистер Снодграс, когда всадник, живописно перетряхиваясь на своем коне, поскакал к зеленой тележке. — Подыми кнут, сделай милость.

Затянув удила могучей рукой, мистер Винкель остановил свою лошадь, спустился на землю, подал кнут мистеру Пикквику и, схватив поводья, приготовился опять подняться на седло.

Теперь вздумал ли высокий конь поиграть со своим искусным всадником, или, может быть, пришло ему в голову совершить путешествие одному, без всякого всадника, — это, разумеется, такие пункты, относительно которых наши заключения не могут иметь определенного и решительного характера. Как бы то ни было, лишь только мистер Винкель притронулся к поводьям, лошадь перекинула их через голову и быстро отступила назад.

— Добрая лошадка, — сказал Винкель ласковым тоном, — добрая лошадка!

Но, вероятно, «добрая лошадка» терпеть не могла незаслуженной лести. Чем ближе мистер Винкель подходил к ней, тем дальше отступала она назад. Минут десять конь и всадник кружились посреди дороги и под конец были в таком же расстоянии друг от друга, как при начале этой игры: обстоятельство не совсем удобное для мистера Винкеля, оставленного без всякой помощи в безлюдном месте.

— Что мне делать? — закричал в отчаянии мистер Винкель. — С ней сам черт не сладит.

— Проведи ее до шоссейной заставы: там авось пособят тебе, — сказал мистер Пикквик.

— Да ведь нейдет, черт бы ее побрал! — проревел мистер Винкель. — Слезьте, пожалуйста, и подержите ее.

Мистер Пикквик готов был для истинного друга на все возможные услуги. Забросив вожжи на спину своей лошади, он осторожно спустился с козел, свернул экипаж с дороги, чтоб не помешать какому-нибудь проезжему, и поспешил на помощь к своему несчастному товарищу. Топман и Снодграс остались одни в зеленой тележке.

Лишь только добрая лошадка завидела мистера Пикквика с длинным кнутом в правой руке, как вдруг решилась изменить свой круговой маневр на движение отступательное и выполнила это решение с таким твердым и непреклонным характером, что мгновенно вырвала поводья из рук своего всадника и быстро помчалась в ту самую сторону, откуда только что выехали наши путешественники. Мистер Пикквик полетел на выручку своего друга; но чем скорее бежал он вперед, тем быстрее отступал непокорный конь. Пыль из-под его копыт столбом взвивалась по дороге, залепляя рот и глаза бегущим пикквикистам. Наконец лошадь приостановилась, встряхнула ушами, обернулась, фыркнула и спокойно, мелкой рысцой, побежала в Рочестер, оставив ученых мужей на произвол судьбы. Истощенные приятели, задыхаясь от надсады, с недоумением смотрели друг на друга, но скоро их внимание обратилось на сильный шум в недалеком расстоянии от них.

— Боже мой! Что это такое! — воскликнул мистер Пикквик, пораженный страшным отчаянием. — И другая лошадь бесится!

Именно так. Благодаря распорядительности мистера Пикквика, гнедой конь, приставленный к живому забору, получил полную свободу располагать своими поступками, потому что вожжи были на его спине. Завидев товарища, бегущего в Рочестер на свою спокойную квартиру, он решился последовать его примеру. Последствия угадать нетрудно. Животное рванулось изо всей силы, не думая повиноваться бедным пассажирам, которые напрасно делали ей энергичные знаки своими платками. К счастью, мистер Топман и мистер Снодграс вовремя уцепились за живой забор и успели повиснуть на воздухе между небом и землею. Лошадка, между тем, освобожденная от своей тяжести, наскочила на деревянный мост, разбила вдребезги зеленую тележку и, отскочив вперед с одними оглоблями, остановилась как вкопанная, любуясь произведенным опустошением и любопытствуя знать, что из всего этого выйдет.

При таком неожиданном обороте дела, первой заботой двух приятелей было — выручить своих разбитых товарищей из колючей засады: процесс довольно затруднительный, кончившийся, однако ж, счастливым открытием, что благородные кости Топмана и Снодграса не потерпели значительного ущерба и вся неприятность ограничилась только тем, что платье их было разорвано во многих местах. Второй заботой президента и его товарищей было — освободить лошадь от упряжи. Окончив эту многосложную операцию, путешественники медленно пошли вперед, ведя лошадь за узду и оставив посреди дороги изломанную тележку.

Через час благополучного странствования путешественники подошли к трактиру, уединенно стоявшему на большой дороге. Перед трактиром торчали копны сена, мильный столб, исписанный со всех четырех сторон, и колодезь с водопоем для лошадей. Сзади виднелся сарай, а за сараем — огород, где копался между грядами рыжеватый детина исполинского размера. К нему-то мистер Пикквик обратился с громким восклицанием:

— Эй, кто там!

Рыжеватый детина выпрямился во весь рост, разгладил волосы, протер глаза и обратил лениво-холодный взгляд на мистера Пикквика и его друзей.

— Эй, добрый человек! — повторил мистер Пикквик.

— Чего надобно? — был ответ.

— Далеко ли до хутора Дингли-Делль?

— Миль семь или около того.

— Хороша дорога?

— Не так чтобы очень.

Отделавшись этим лаконическим ответом, рыжеватый детина хладнокровно принялся за свою прерванную работу.

— Нельзя ли нам оставить здесь вот эту лошадь? — сказал мистер Пикквик. — Можно, я думаю, а?

— Можно ли вам оставить здесь свою лошадь: так, что ли? — сказал рыжий детина, опираясь на свой заступ.

— Так, именно так, — ласково говорил мистер Пикквик, подводя своего коня к плетню огорода.

— Эй, миссис! — заревел рыжий детина, бросая пытливый взгляд на чужую лошадь и выходя из огорода. — Миссис!

Высокая дородная женщина в голубом платье откликнулась на этот призыв.

— Нельзя ли нам поставить у вас свою лошадь, милая женщина? — спросил мистер Топман самым обворожительным тоном.

Милая женщина окинула пытливым взглядом незнакомых джентльменов; рыжий детина шепнул ей что-то на ухо.

— Нет, — сказала она наконец решительным тоном. — Я боюсь.

— Боитесь! — воскликнул мистер Пикквик. — Чего ж вы боитесь?

— Было нам довольно хлопот в последний раз, — отвечала она, собираясь идти домой. — Нет, уж лучше поезжайте своей дорогой.

— Во всю жизнь мою я не встречал такой странной женщины, — сказал ошеломленный мистер Пикквик.

— Мне сдается, — шепнул мистер Винкель, — они воображают, что мы приобрели лошадь какими-нибудь бесчестными средствами.

— Как! — воскликнул мистер Пикквик в порыве сильнейшего негодования.

Мистер Винкель скромным образом повторил свою гипотезу.

— Эй, вы! — закричал мистер Пикквик сердитым тоном. — Неужели вы думаете, что мы украли эту лошадь?

— Нечего тут думать, я уверен в этом, — проговорил рыжий детина, почесывая затылок и оскаливая зубы.

Затем он и его спутница отправились в трактир и заперли за собою дверь.

— Сон, просто сон, ужасный, гадкий сон! — воскликнул мистер Пикквик. — Идти восемь миль пешком, с мерзкой лошадью, от которой никак не отделаешься! — Хороша прогулка!

Делать нечего, однако ж, против судьбы не устоишь. Бросив презрительный взгляд на негостеприимный трактир, несчастные пикквикисты медленно продолжали свой путь, ведя поочередно высокого гнедого коня, которого теперь они все ненавидели от чистого сердца.

Поздно вечером четыре путешественника, сопровождаемые своим четвероногим товарищем, повернули на тропинку, которая должна была привести их в гостеприимный хутор; но и теперь, приближаясь к цели своего путешествия, они далеко не могли испытывать большой радости при мысли о своем нелепом положении. Изорванное платье, запачканные лица, грязные сапоги, унылые физиономии и вдобавок неразлучный конь — нехорошо, очень нехорошо. О, как проклинал мистер Пикквик эту гадкую лошадь! Сколько раз смотрел он на нее с выражением ненависти и мщения, сколько раз даже собирался пырнуть ее ножом — да и пырнул бы, если б кто-нибудь снабдил его этим полезным орудием!

Когда таким образом путешественники наши были заняты мыслями более или менее мрачными, внимание их вдруг остановилось на двух фигурах, появившихся из-за рощи. То были мистер Уардль и верный его слуга, жирный парень.

— Здравствуйте, господа! — начал гостеприимный джентльмен. — Где вы так долго пропадали? Я ждал вас целый день. Ба, с вами что-то такое случилось! Царапина! Кровь! Изорванные платья! Вы разбиты! Что делать, что делать, дороги прескверные, и такие случаи здесь не редки. Хорошо, по крайней мере, что никто из вас не ранен. Я очень рад. Джо — ах, пострел, он опять заснул, — Джо, отведи лошадь в конюшню. — Милости просим, господа!

Жирный толстяк, перекачиваясь с боку на бок, поковылял в конюшню, а статный джентльмен повел своих гостей, разговаривая дорогой о приключениях этого дня.

— Пожалуйте наперед в кухню, господа, — сказал статный джентльмен, — мы вас как раз приведем в порядок: вымоем, вычистим, выхолим, и потом я представлю вас дамам. Эмма! Принесите вишневки джентльменам. Дженни! Иголок и ниток! Мери! Воды и полотенце. Живее, девочки, живее!

Три или четыре румяные девушки бросились в разные стороны, исполняя полученные приказания, в то же время запылал приятный огонь в камине, пришли лакеи с ваксой и щетками, чтобы показать свое искусство, приведя в порядок джентльменское платье и сапоги.

— Живее! — закричал еще раз статный джентльмен.

Но это увещание оказалось совершенно излишним, потому что одна девушка уже наливала вишневку, другая окачивала ключевой водой поэтическую голову мистера Снодграса, третья возилась с изорванным сюртуком мистера Топмана, четвертая стояла с полотенцами в руках. Один из лакеев нечаянно схватил за ногу мистера Пикквика, так что этот джентльмен чуть не упал навзничь, между тем как другой колотил изо всей мочи байковый сюртук мистера Винкеля, производя при этом весьма странный шипящий звук, как будто он был конюхом, который чистит скребницей своего коня.

Окончив свое омовение, мистер Снодграс выпил рюмку вишневки, прислонился спиной к камину и бросил вокруг себя наблюдательный взор. Из его путевых заметок оказалось, что кухня, где он стоял, имела кирпичный пол и огромную печь. На веревках, привязанных к потолку, висели стройными рядами окорока, лук и сушеные грибы. Стены были украшены охотничьими хлыстиками, двумя или тремя уздами, седлом и старинной винтовкой с надписью: «Заряжено». Судя по старинному почерку, надпись эта была, вероятно, сделана лет за пятьдесят. Старинные восьмидневные стенные часы огромного размера били в отдаленном углу свой торжественный такт, между тем как серебряные карманные часы, повешенные на гвоздике перед буфетом, тиликали им в ответ почтительно и скромно.

— Готовы, господа? — спросил статный джентльмен, когда его гости были вымыты, вычищены, выхолены и угощены вишневкой.

— К вашим услугам, — отвечал мистер Пикквик.

— Так пойдемте же в гостиную.

Пошли все, кроме мистера Топмана, оставшегося в кухне на несколько минут поиграть с черноглазой Эммой, которая, однако ж, чуть не вьщарапала ему глаз, когда он хотел приступить к решительному намерению влепить поцелуй в ее розовую щечку. Бросив неприступную девушку, он побежал за своими товарищами и явился вместе с ними в общую гостиную.

— Милости просим, господа, — сказал гостеприимный хозяин, отворяя дверь и выступая вперед для представления своих гостей. — Милости просим в Менор-Фарм.

Глава VI. Старомодная игра в карты, стихотворение сельского пастора и новая повесть

Вся гостиная встала при входе мистера Пикквика и его друзей. Между тем как происходила рекомендательная церемония со всеми своими подробностями, мистер Пикквик углубился в рассмотрение физиономий действующих лиц и заранее таким образом старался составить безошибочное понятие об их нравственных и физических свойствах. Президент Пикквикского клуба, должно заметить, подобно многим великим людям, был замечательный физиономист.

На почетном месте по правую сторону камина сидела старая леди в полинялом шелковом платье и высоком чепце: это была достопочтенная родительница мистера Уардля. По стенам и на столике около нее расположены были разные драгоценные вещицы, полученные ею в различные периоды ее жизни от своих домашних, во-первых, в доказательство того, что они помнят день ее рождения, а потом, как видимые знаки того, что они еще не дожили до ее кончины. Тетушка и две молодые девицы, стараясь наперебой угодить почтенной леди, окружили ее кресло со всех сторон: одна приставляла к ее уху слуховой рожок, другая давала ей нюхать пузырек с духами, третья усердно взбивала подушку за ее спиной. На противоположной стороне восседал лысый старичок с добрым и веселым лицом, пастор из Дингли-Делля, а подле него расположилась его цветущая половина, пожилая леди с красными щеками, мастерица готовить ликер и наливки для домашнего обихода. В одном углу краснощекий мужчина средних лет разговаривал с толстым старичком, беспрестанно делая пояснительные и дополнительные жесты. Все другие члены джентльменской гостиной — несколько пар стариков и старушек — сидели неподвижно на своих стульях и внимательно осматривали приезжих гостей.

— Мистер Пикквик, матушка! — закричал громким голосом мистер Уардль, рекомендуя старой леди президента.

— А! — сказала старая леди, тряхнув головой. — Не слышу.

— Мистер Пикквик, бабушка! — закричали в один голос обе молодые девицы.

— А! — воскликнула старая леди. — Вздор говорите вы, дети. Какая ему нужда до такой старухи, как я.

— Уверяю вас, сударыня, — возгласил мистер Пикквик с таким отчаянным напряжением, что малиновая краска выступила на его лице, — уверяю вас, мне чрезвычайно приятно видеть такую почтенную леди во главе прекрасного семейства, тем более что вы, сударыня, несмотря на преклонные лета, еще процветаете и телом, и душой.

— А-а-а! — откликнулась старая леди после минутной паузы. — Все это, может быть, недурно, только я ничего не слышу. Что вы говорите, мой батюшка?

Мистер Пикквик принужден был еще раз надсадить свою грудь для повторения комплимента.

— Ну, все вздор, я так и думала, — отвечала старая леди.

— Бабушка теперь не в духе, — сказала мисс Изабелла Уардль, — извините ее, мистер Пикквик.

— Помилуйте, это очень естественно в ее положении.

Затем завязался общий разговор, в котором приняли участие все наши друзья.

— Прекрасное местоположение! — воскликнул мистер Пикквик.

— Прекрасное! — подтвердили в один голос Топман, Снодграс и Винкель.

— Да, я согласен с вами, — сказал мистер Уардль.

— По моему мнению, джентльмены, нет красивее местоположения во всем Кентском графстве, — сказал задорный краснощекий мужчина средних лет, — я именно так рассуждаю, нет красивее Дингли-Делля, это даже очевидно.

И затем он бросил вокруг себя торжествующий взгляд, как будто ему удалось одержать победу над тысячами противоречащих мнений.

— Да, господа, нет красивее местности в целом графстве, я именно так рассуждаю, — повторил он с особенной энергией.

— Кроме, может быть, Муллинских лугов, — заметил толстый старичок.

— Муллинских лугов! — воскликнул задорный джентльмен с глубоким презрением.

— Ну да, Муллинских лугов, — повторил толстый старичок.

— Местечко живописное, я с вами согласен, — сказал другой толстяк.

— Конечно, конечно, — подтвердил третий толстяк-джентльмен.

— Это всем известно, — сказал сам хозяин.

Задорный краснощекий джентльмен с сомнением покачал головой, но не решился, однако ж, предложить дальнейших возражений.

— О чем они толкуют? — спросила старая леди одну из своих внучек, так, однако ж, что громкий ее голос раздался по всей гостиной. Разделяя почти общую участь глухих особ, старушка никогда не подозревала, что ее могут слышать, когда она говорит про себя.

— О хуторе, бабушка.

— Что ж? Разве случилось что-нибудь?

— Нет, нет. Мистер Миллер утверждает, что наш хутор лучше Муллинских лугов.

— A ему-то почем знать? — перебила старая леди тоном сильнейшего негодования. — Миллер — известный фанфарон: можешь это сказать ему от моего имени.

И, высказав это суждение, старая леди, уверенная, что никто в мире не слышал ее шепота, грозно повернулась на своих креслах, желая как будто наказать провинившегося хвастуна.

— Ну, господа, кажется, мы теряем драгоценное время, — сказал хлопотливый хозяин, видевший необходимость переменить разговор. — Что вы скажете насчет виста, мистер Пикквик?

— Я очень люблю вист, только из-за меня одного прошу не беспокоиться.

— О, здесь много охотников до виста, — сказал мистер Уардль. — Матушка, хотите ли играть в карты?

На этот раз старая леди ясно расслышала вопрос и отвечала утвердительно.

— Джо, Джо! — Куда он девался, пострел? — Ты здесь; ну, поставь ломберные столы.

Летаргический парень с привычной расторопностью выдвинул два ломберных стола: один для марьяжа, другой для виста. Вистовыми игроками были с одной стороны: мистер Пикквик и старая леди; с другой — мистер Миллер и толстый старичок. Остальные члены веселой компании предпочли марьяж.

Вист — изобретение англичан и любимая игра их — нашел на этот раз достойных представителей, посвятивших ему все силы своего рассудка. Молчание и торжественная важность яркими чертами изобразились на их лицах, когда открылся первый роббер. Напротив, игроки в марьяж за другим столом вели себя с такой буйной веселостью, что развлекли даже внимание мистера Миллера в одну из критических минут, когда надлежало сообразить вероятность двух лишних взяток. Он сделал в этом случае непростительное преступление, обратившее на него всю ярость толстого старика, тем более досадное, что старая леди умела мастерски воспользоваться промахом слабой стороны и совсем неожиданно приобрела три лишних взятки. Скоро, однако ж, судьба сжалилась над несчастным игроком.

— Вот оно как! — сказал мистер Миллер торжествующим тоном. — Леве все-таки за нами: сыграли мастерски. Другой взятки никто не взял бы на моем месте.

— Миллеру следовало козырять с бубен, не правда ли, сэр? — сказала старая леди.

— Да, сударыня, — подтвердил мистер Пикквик.

— Неужто? — спросил несчастный игрок, обращаясь к своему партнеру.

— Конечно, с бубен, это было очень ясно.

— Жаль, очень жаль.

— Что толку в этом? С вами всегда проиграешь.

Сдали еще игру.

— Наши онеры! — воскликнул мистер Пикквик! — Король, дама и валет.

— A у меня туз, — сказала торжествующе старая леди.

— Этакое счастье! — воскликнул мистер Миллер.

— Редкий случай! — подтвердил толстый джентльмен.

— Партия кончена, — заключил мистер Пикквик.

— Хотите еще роббер? — спросила старая леди.

— С большим удовольствием, — отвечал мистер Пикквик.

Перетасовали, сдали, уселись, и опять наступило торжественное молчание, изредка прерываемое замечаниями старой леди.

Но, к несчастью, судьба опять опрокинулась всей тяжестью на злополучного мистера Миллера. К невыразимому удовольствию старой леди, он сделал какой-то отчаянный промах, испортивший всю игру. Когда роббер кончился, толстый джентльмен, питавший справедливое негодование против своего партнера, забился в темный угол и оставался там совершенно безмолвным в продолжение одного часа и двадцати семи минут. Затем, махнув рукой, он вышел из своей засады и скрепя сердце предложил мистеру Пикквику понюшку табаку с видом человека, который в пользу ближнего может забывать всякие личные оскорбления. Слух старой леди значительно улучшился, и она весьма остроумно забавлялась над несчастным мистером Миллером, который, сознавая свои проступки и мучимый угрызением совести, готов был, казалось, провалиться сквозь землю. Один мистер Пикквик во всей этой партии вел себя истинно джентльменским образом, не обнаруживая ни в каком случае взволнованных чувств непристойной радости или неуместной печали.

Между тем игра на другом столе имела совершенно противоположный характер. Неизменными партнерами с одной стороны были: мисс Изабелла Уардль и мистер Трундель; с другой — Эмилия Уардль и мистер Снодграс; с третьей — мистер Топман и тетушка. Все остальные члены, пожилые леди и джентльмены, принимали также весьма деятельное участие в общем марьяже. Старик Уардль поминутно хохотал до упаду, и за ним — все старушки заливались самым единодушным смехом. Какими-то судьбами одной старой леди всегда приходилось платить за полдюжины карт, и при этом весь круглый стол надсаживался и дрожал от громкого смеха. Если старушка начинала сердиться, смех раздавался еще громче и дружнее и получал такую заразительную силу, что под конец она и сама хохотала громче всех. Стоило незамужней тетке выиграть марьяж — что случалось довольно часто — молодые девицы вновь принимались хохотать, причем мистер Топман тихонько пожимал из-под стола дебелую руку старой девы, и она принимала торжественно-лучезарный вид, показывая несомненными признаками, что марьяж для нее совсем не такая дикая мечта, как воображают некоторые легкомысленные особы: вострушки ловили на лету тайные мысли незамужней тетушки и опять начинали хохотать. Степеннее других вел себя мистер Снодграс, уже пылавший поэтическим жаром к своей прекрасной подруге. Беспрестанно нашептывал он ей остроумные изречения поэтического свойства, и это крайне забавляло одного кругленького старичка, сообщившего несколько дельных замечаний насчет таинственного сходства случайной партии за карточным столом и существенной партии в делах человеческой жизни: намек был ловкий и тонкий, заставивший покраснеть мисс Эмилию Уардль и хохотать от чистого сердца всех старых джентльменов и леди. Великосветские шутки и остроты мистера Винкеля, известные всему столичному миру, встретили дружное сочувствие и в этом скромном сельском кругу, и мистер Винкель был в самом зените почестей и славы. Добродушный пастор из Дингли-Делля был также очень весел и любезен, потому что видел вокруг себя счастливые лица, достойные наслаждаться скромными благами семейной жизни. Словом сказать, все веселились, шумели и резвились напропалую, потому что веселость у всех вообще и каждого порознь происходила от чистейшего сердца.

Вечер быстро пролетел между приятными забавами, и когда наконец подали сытный ужин, приправленный радушием молодых хозяек, мистер Пикквик почувствовал в глубине души, что он был в эту минуту на верху земного благополучия, какое только доступно человеку в этом подлунном мире, исполненном житейских треволнений. После ужина все общество уселось вокруг камина, где горел веселый огонек. Гостеприимный хозяин занял место подле кресел своей матери, поспешившей подать ему свою почтенную руку.

— Люблю я, господа, этот старый камин, — сказал мистер Уардль, испустив глубокий вздох и пожимая руку старой леди, — люблю, потому что здесь, перед этой решеткой, протекли счастливейшие минуты моей жизни. Не здесь ли и вы, матушка, проводили свои давнишние годы, когда сидели маленькой девочкой на этой маленькой скамейке — не здесь ли, а?

С грустной улыбкой старушка покачала головой, и слеза покатилась по ее почтенному лицу, когда целый ряд воспоминаний о протекшей жизни обрисовался перед ее мысленным взором.

— Извините, господа, что я с такой любовью говорю об этих вещах, — сказал хозяин после короткой паузы. — Надеюсь, мистер Пикквик, вы можете войти в чувства болтливого старика, немножко гордого многочисленными воспоминаньями о стародавних временах.

— О да, я понимаю вас и глубоко уважаю ваши чувства, — сказал мистер Пикквик.

— Признаюсь, я не могу без особенной любви смотреть на старые дома и поля, — продолжал радушный джентльмен, — и мне всегда кажется, что я связан с ними какими-то родственными отношениями. Сколько воспоминаний пробуждает во мне наша маленькая деревенская церковь с ее зеленым плющом… кстати еще, почтенный наш священник сочинил песню в честь этого плюща, и, бывало, мы пели ее хором. Приятно, очень приятно. — Вы, кажется, допили ваш стакан, мистер Снодграс.

— Нет, покорно вас благодарю, — отвечал поэт, любопытство которого было теперь в высшей степени возбуждено последними замечаниями мистера Уардля. — Прошу извинить… вы, кажется, изволили говорить насчет какой-то песни.

— Да; но уж насчет этого вы потрудитесь обратиться к нашему почтенному другу, — отвечал мистер Уардль, указывая на пастора.

— Не могу ли я, сэр, просить вас об одолжении прочесть нам эту песню? — сказал мистер Снодграс.

— Почему же нет? Очень можете, — отвечал пастор, — только я должен наперед объяснить, что песня написана еще в первой молодости, когда я только что поступил на это место. Всего два куплета, без соблюдения даже стихотворных правил: вы отнюдь не будете ею довольны, сэр.

— Совсем напротив, вы сделаете всем нам величайшее удовольствие.

— Если так, извольте, я готов повторить перед вами произведение своей юности.

Смутный говор любопытства пробежал по всей гостиной, и почтенный пастор, после предварительных совещаний с женой, начал таким образом:

— Песня моя, господа, называется:

Зеленый плющ.

Люблю тебя, зеленый плющ,

Что вьешься под руиной храма!

Отборный корм готов тебе

В развалинах веков протекших.

Камням и стенам должно пасть

В угоду зелени прекрасной,

И будет там веселый пир

Тебе в их плесени и пыли!

Где все мертво, где жизни нет —

Цветет и вьется плющ зеленый.

Исчезнут люди и пройдут века,

Погибнут целые народы;

Но не увянет вечный плющ

На гробовых плитах и камнях.

И будет он, среди могил,

Свидетель памяти минувшей,

И странника приютит он

Под зеленью своей тенистой.

Где все мертво, где жизни нет —

Цветет и вьется плющ зеленый.

— Прекрасно, прекрасно! — воскликнул мистер Снодграс в порыве поэтического восторга. — Как хороша идея — кормить отборную зелень развалинами веков минувших! Ведь это, я полагаю, должно понимать в аллегорическом смысле?

— Разумеется, — отвечал пастор.

— Могу ли, с вашего позволения, украсить свой путевой журнал произведением вашей музы?

— Сделайте милость!

— И вы продиктуете?

— Извольте.

После диктовки стихотворение еще раз было прочтено для исключительного наслаждения мистера Пикквика, который, в свою очередь, нашел, что стихи были превосходны во всех возможных отношениях. Тетушка заметила, однако ж, и весьма справедливо, что отсутствие рифмы несколько уменьшает достоинство «Зеленого плюща», но мистер Снодграс объяснил весьма удовлетворительно, что рифма, собственно говоря, изобретена в продолжение средних веков, и что, следовательно, без нее легко обойтись в девятнадцатом веке.

— Позвольте спросить вас, сэр, — сказал мистер Пикквик, — мне, однако ж, очень совестно… знакомство наше началось так недавно…

— Что такое? Пожалуйста, без церемоний, — отвечал пастор, — я весь к вашим услугам.

— Я полагаю, в продолжение своей жизни, посвященной высокому служению на пользу человечества, вы должны были видеть множество сцен и событий, достойных перейти в потомство.

— Вы угадали: я был свидетелем многих приключений, но характер их вообще скромен и односторонен; потому что круг моих действий всегда был крайне ограничен.

— Мне кажется, вы хорошо помните историю Джона Эдмондса, если не ошибаюсь, — сказал мистер Уардль, желавший, по-видимому, расшевелить своего друга в назидание столичных гостей.

Пастор слегка кивнул головой в знак согласия и хотел свести разговор на другие предметы, но мистер Пикквик поспешил его прервать:

— Прошу извинить, сэр, мне бы хотелось знать: кто такой был Джон Эдмондс?

— Вот этот же вопрос хотел и я предложить вам, сэр, — торопливо сказал мистер Снодграс.

— Это значит, почтенный друг, что вам надобно удовлетворить любопытство этих джентльменов, и чем скорее, тем лучше, — сказал веселый хозяин, — собирайтесь с духом и рассказывайте.

Пастор улыбнулся, кашлянул и подвинул свой стул. Остальные члены веселой компании, включая мистера Топмана и незамужнюю тетушку, неразлучных спутников во весь вечер, также придвинули свои стулья и сформировали правильный полукруг по обеим сторонам будущего рассказчика. Когда наконец приставили слуховой рожок к правому уху старой леди и ущипнули за ногу мистера Миллера, успевшего заснуть в продолжение чтения стихов, почтенный пастор без всяких предварительных объяснений начал свою назидательную повесть, которую, с позволения читателя, мы должны будем озаглавить просто:

Возвращение на родину.

• • •

Когда я первый раз поселился в этой деревне, — этому уже с лишком двадцать пять лет, — самым замечательным лицом между моими прихожанами был некто Эдмондс, арендатор небольшой фермы. Был он человек угрюмый, сердитый, суровый, жестокий, словом сказать, злой человек, со зверскими привычками и нравами. Кроме двух-трех ленивцев и забулдыжных бродяг, с которыми он таскался по полям или бражничал в харчевнях, у него не было знакомых и друзей. Все боялись арендатора Эдмондса, все презирали его, и никто не хотел иметь с ним никаких отношений.

Были у него жена и один сын, которого застал я мальчиком двенадцати лет. Трудно вообразить, не только передать словами, ужасные страдания бедной женщины, ее безусловную покорность судьбе и ту мучительную заботливость, с какой воспитывала она своего сына. Прости меня бог, если предположения мои имели оскорбительный характер; но я твердо верил и был нравственно убежден, что этот человек систематически губил свою жену и злонамеренно рассчитывал свести ее в преждевременную могилу. Все терпела, все переносила бедная женщина ради своего детища и, что всего страннее, ради его безжалостного отца, потому что было время, когда она любила его страстно, и воспоминание о счастливых днях пробуждало в душе ее чувства кроткие и сладостные, чуждые для всех созданий в этом мире, но не чуждые и вполне понятные только женскому сердцу.

Они были бедны. Иначе и не могло быть, когда глава семейства погрязал в мрачной бездне разврата; но жена трудилась изо всех своих сил, вечером и утром, в полдень и полночь — нищета не смела закинуть скаредную ногу за порог арендаторской семьи. Неутомимые труды ее вознаграждались слишком дурно. Случалось очень часто, прохожий в поздний час ночи слышал рыдания и стоны бедной женщины под ударами ее мужа, и нередко бесприютный мальчик в глубокую полночь стучался в дверь соседнего дома, куда посылала его мать, чтоб спасти его от дикой ярости пьяного отца.

Во все это время несчастная страдалица постоянно посещала нашу маленькую церковь, где нередко прихожане замечали на ее лице багровые пятна — свежие следы бесчеловечного тиранства, которых при всем усилии она не могла скрыть от любопытных взоров. Каждое воскресенье, поутру и вечером, видели ее на одном и том же месте с ее маленьким сыном, одетым чисто и опрятно, хотя в бедном платье. Все и каждый спешили приветствовать ласковым словом «добрую миссис Эдмондс», и, бывало, иной раз страдальческие черты ее озарялись чувством искренней признательности, когда она, по выходе из церкви, вступала в разговор с добрыми людьми, принимавшими участие в ее положении, или когда она с материнской гордостью останавливалась полюбоваться на своего малютку, который между тем резвился с товарищами под тенью тополей и лип церковной ограды. В эти минуты миссис Эдмондс бывала спокойна и счастлива.

Быстро пролетели пять или шесть лет. Малютка сделался юношей цветущим и сильным; но время, округлившее его формы, укрепившее его мускулы и члены, согнуло стан его матери, подкосило ее ноги. Ничья рука не поддерживала бедной женщины, и не было подле нее лица, способного наполнять восторгом ее сердце. По-прежнему занимала она свою старую ложу в церкви, но уже никто не сидел подле нее. Библия, как и прежде, лежала перед ней и регулярно каждую обедню открывалась на известных страницах; но никто вместе с нею не читал священных псалмов, и слезы крупными каплями падали на ветхую книгу. Соседки, как и прежде, встречали ее ласковым поклоном; но она избегала их приветствий и ни с кем не вступала в разговор. Тополи и липы церковной ограды потеряли для нее чарующую силу, и она не думала останавливаться под их тенью. Лишь только оканчивалась служба, бедная женщина закрывалась платком и поспешно выходила из церкви.

Должно ли мне объяснять вам, милостивые государи, что молодой человек, оглядываясь на пройденное поприще жизни, на первоначальные дни своих отроческих и юношеских лет, ничего не мог в них видеть, что бы теснейшим образом не соединялось с длинным рядом добровольных страданий и лишений, которым подвергала себя бедная женщина исключительно для того, чтоб взлелеять и воспитать своего единственного сына? Должно ли объяснять, что, при всем том, молодой человек забыл неимоверные труды, заботы, огорчения, напасти, — забыл все, что перенесла для него любящая мать, — связался с отчаянными извергами и вступил очертя голову на тот гибельный путь, который неизбежно должен был довести его до позорной смерти? К стыду человеческой природы, вы угадали развязку.

Пробил роковой час, когда бедной женщине суждено было испить до дна горькую чашу последних страданий. Мошеннические проделки беспрерывной цепью следовали одна за другой по всем этим местам, и дерзость тайных извергов, укрывавшихся от правосудия, увеличивалась с каждым днем. Отчаянный разбой среди белого дня усилил бдительность местного начальства, и скоро приняты были решительные меры. Подозрения обратились на Эдмондса и трех его товарищей. Его схватили, заключили в тюрьму, допросили, обвинили — осудили на смерть.

Дикий и пронзительный крик из женской груди, крик, раздавшийся по судейскому двору, когда прочтен был смертный приговор, раздается до сих пор в моих ушах. Злодей, считавшийся погибшим для всякого человеческого чувства и смотревший с бессмысленным равнодушием даже на самое приближение смерти, очнулся при этом ужасном крике. Его губы, сомкнутые до этого часа упорной немотой, задрожали и открылись сами собой; холодный пот выступил из всех пор его тела: он затрясся, зашатался и едва не грянулся о каменный пол.

При первых порывах душевной пытки страждущая мать бросилась на колени у моих ног, и я услышал из уст ее пламенную молитву к Всемогущему Существу, хранившему ее до настоящей минуты среди бесчисленных напастей и скорбей. Согласная на всевозможные муки в этой и даже будущей жизни, она умоляла Небесного Творца пощадить юную жизнь ее единственного сына. Следовали затем ужасный взрыв тоски и отчаянная борьба, невыносимая для сил человека. Я знал, что сердце ее сокрушилось с этой минуты: но ни теперь, ни после — ни одной жалобы, ни одного ропота не произнесли ее уста.

Грустно и жалко было видеть, как эта женщина каждый день приходила на тюремный двор, как старалась она, убеждениями и мольбами, именем неба и материнской любви, смягчить жестокое сердце своего закоснелого сына. Все было напрасно. Молодой изверг остался упрямым, непреклонным, неподвижным. Смертный приговор неожиданно был изменен на четырнадцатилетнюю ссылку, но и это обстоятельство не образумило злодея.

Дух самоотвержения и любви, поддерживавший так долго слабый организм, не мог до конца устоять против физических недугов. Мать преступника сделалась больна. Еще раз, один только раз, собралась она взглянуть на своего сына; но последние силы оставили ее на тюремном дворе, и она в изнеможении упала на сырую землю.

И теперь поколебалось, наконец, высокомерное равнодушие и холодность молодого человека, и грозно пробил для него час неумолимой кары. Природа потребовала возмездия за нарушение своих прав.

Прошел день — мать преступника не явилась на тюремный двор; еще прошел день — и она не пришла навестить своего сына; третий вечер наступил — ее нет как нет, а между тем через двадцать четыре часа ему должно будет расстаться с нею — вероятно, на всю жизнь. Как сумасшедший, бегал он по тесному тюремному двору взад и вперед, как бешеный, хватался за свою голову, лишенную человеческого смысла. О, с какой быстротой нахлынули на его душу давно забытые воспоминания протекших дней!.. С каким ужасным отчаянием услышал он, наконец, роковую весть! Его мать — единственное создание, связанное с ним узами крови и любви, — лежит на одре болезни, умирает, может быть, на расстоянии одной мили от места, где он стоит. Будь он свободен и не скован — в пять минут быстрые ноги принесли бы его в родительский дом. Он подскочил к воротам, схватился за решетку с энергией отчаяния, рванул, отскочил опять и ударился о толстую стену в безумной надежде вышибить камни; но стена издевалась над усилиями сумасшедшего человека. Он всплеснул руками и заплакал горько.

Я принес материнское благословение заключенному сыну, и принес я к болезненному одру матери горькое раскаяние ее сына и торжественное обещание его загладить следы прошедшей жизни. Я слышал с замиранием сердца, как раскаивающийся преступник строил планы для утешения своей матери по своем возвращении из ссылки; но я знал, что прежде чем достигнет он места своего назначения, его мать не будет более принадлежать к этому миру.

Его отправили ночью. Через несколько недель душа страждущей матери возлетела — я торжественно верю и свято уповаю — к месту вечного блаженства и покоя. Я отслужил панихиду над бренными останками. Она лежит на здешнем кладбище. Над ее могилой нет никакого камня. Человек знал ее печали; добродетели ее известны Богу.

Заранее было устроено, что преступник, при первом позволении, станет писать своей матери и что письма его будут адресованы на мое имя. Отец положительно отказался от своего сына, лишь только отвели его в тюрьму, и для него было все равно, жив он или нет.

Прошло два-три года: о молодом Эдмондсе не было ни слуха, ни духа. В продолжение семи лет, то есть половины срока его ссылки, я не получил от него ни одного письма. Оставалось прийти к вероятному заключению, что он погиб или умер.

Нет, однако ж. По прибытии на место ссылки Эдмондс был отправлен в одну из самых отдаленных колоний, и этим обстоятельством объясняется тот факт, что ни одно из его писем не дошло до моих рук, хотя писал он довольно часто. Все четырнадцать лет пробыл он на одном и том же месте. По истечении этого срока, верный обещанию, данному матери, он отправился в Англию и, после бесчисленных затруднений, прибыл пешком на свою родину.

В прекрасный воскресный вечер, в середине августа, Джон Эдмондс подходил к той самой деревне, которую четырнадцать лет назад он оставил с таким позором и стыдом. Ближайший его путь лежал через кладбище. Как сильно забилось сердце в его груди, когда он подошел к церковной ограде! Высокие тополи и липы, озаренные последними лучами заходящего солнца, пробудили в его душе воспоминания давно прошедших дней. Он представлял себе, как, бывало, смотрел на ее бледное лицо и как глаза ее наполнялись слезами, когда она любовалась на его черты. Случалось иногда, эти слезы падали на его щеки, когда мать наклонялась целовать своего любимца; невинный малютка плакал и сам, хотя не понимал, отчего и зачем. И вспомнил Джон Эдмондс, как часто он резвился со своими сверстниками по этому зеленому дерну, оглядываясь временами назад, чтоб уловить улыбку матери или услышать ее ласковое слово. Но вот декорация переменилась, младенчество и первые лета юности прошли: наступил период нравственного омрачения, период унижения, стыда, неблагодарности, позора… все припомнил Джон Эдмондс, и замер дух в нем, и сердце облилось кровью…

Он вошел в церковь. Вечерня кончилась, народ расходился, но двери еще не были заперты. Глухо раздались его шаги по чугунному полу, и он почти оробел от этого звука. Все было тихо и спокойно. Он оглянулся вокруг. Ничего не изменилось: все те же старые памятники, на которые тысячу раз смотрел он с детским благоговением в бывалые годы; тот же маленький аналой с полинялой пеленой, тот же алтарь, перед которым так часто повторял он десять заповедей. Он подошел к старой ложе, где так часто в воскресные дни сиживал подле матери: ложа была заброшена и обличала продолжительное отсутствие особы, которой она могла принадлежать. Не было здесь ни Библии, ни маленькой подушки, где лежала священная книга. Быть может, мать его занимала теперь другую, беднейшую ложу, или была так слаба, что не могла дойти до церкви одна, или… но он боялся подумать о том, что могло быть вернее всего. Холодный пот пробился из всех его пор, и он страшно задрожал при выходе из церкви.

На церковной паперти он встретил старика и отступил назад при взгляде на него: то был могильщик, и Джон Эдмондс в бывалые годы часто видел его с заступом в руках. Что-то теперь он скажет воротившемуся Джону? Старик поднял глаза на лицо незнакомца, проговорил «добрый вечер» и медленно побрел на кладбище. Он забыл Джона Эдмондса.

Спустившись с холма, Джон Эдмондс пошел в деревню. Погода была теплая. Поселяне сидели у ворот своих домов, когда он проходил, или бродили в своих маленьких садах, наслаждаясь ясностью вечерней погоды и отдыхая от трудов. Многие взоры обращались на него, и не раз он сам бросал на обе стороны пытливые взгляды, боясь и желая удостовериться, мог ли кто-нибудь угадать его в этом месте. Почти в каждом доме попадались ему незнакомые лица; в некоторых, однако ж, угадывал он своих старых товарищей по школе, бывших мальчиками, когда он видел их последний раз; но теперь они были окружены толпой веселых детей, ародившихся после его ссылки. В чертах одного старика, тщедушного и слабого, сидевшего с костылем в руках на скамейке у ворот, Джон Эдмондс угадал бывшего земледельца, здорового и сильного, каким он знал его четырнадцать лет назад. Но все, решительно все забыли воротившегося Джона, и никто не приветствовал его ни поклоном, ни ласковым словом.

Уже последние лучи заходящего солнца падали на землю, отбрасывая яркое зарево на желтые снопы сжатой пшеницы и растягивая на огромное пространство тени огородных деревьев, когда Джон Эдмондс остановился, наконец, перед старым домом, где прошли его младенческие лета и куда стремился он с неописуемой тоской в продолжение бесконечных годов своего заточения и тяжкой работы. Да, это был точно он, родительский дом Джона Эдмондса. Вот палисадник — какой низенький!.. а было время, когда он казался ему высокой стеной, — вот и старый сад. Новые растения, цветы, деревья; но здесь же, на своих местах, и старые деревья: вот величавый и пышный дуб, тот самый, под которым тысячу раз отдыхал он после резвой игры с детьми… О, сколько воспоминаний, грустных и отрадных, теснятся в его груди! Внутри дома раздаются голоса. Он становится на цыпочки; притаивает дух, прислушивается с напряженным вниманием — нет: ни одного знакомого звука! То были веселые голоса, а он знал хорошо, что бедная мать не могла веселиться в разлуке с несчастным сыном.

Он постучался; когда отворили дверь, из комнаты повысыпала целая толпа маленьких детей, веселых и буйно резвых. Отец, с младенцем на руках, появился на пороге; дети обступили его со всех сторон, захлопали своими крошечными руками и дружно начали тащить его назад, приглашая принять участие в их шумных забавах. С замиранием сердца Джон припомнил, как часто, бывало, в старину, на этом самом месте, он отскакивал от своего буйно-пьяного отца. И припомнил он, как часто случалось ему, скрытому в подушках маленькой постели, слышать грубые слова и за ними — плач, стоны, крик и рыдания бедной женщины… Подавленный мучительной тоской, Джон опрометью бросился из дома, заплакал, застонал, зарыдал, но кулаки его были сжаты, зубы стиснуты, и палящая тоска сверлила его грудь.

Таково было первое впечатление возвращения на родину после продолжительной ссылки. Этого ли ожидал несчастный, когда там, за океаном, представлял себе родительский дом, из-за которого вытерпел невыносимые муки в продолжение своего пути? Свидание, радушная встреча, прощение, радостные слезы, спокойный приют. — Увы! — все это мечты, мечты, дикие мечты! Нет более материнской хижины, и он одинок в своей старой деревне. Что значило его прежнее одиночество среди дремучих лесов, никогда не видавших человеческого лица?..

Он почувствовал и понял, что там, за океаном, в стране бесславия и позора, родина рисовалась в его воображении с обстановкой его младенческих лет, но не такой, какой могла она быть после его возвращения домой. Печальная действительность сразила его сердце и погубила в нем остальной запас нравственного мужества и силы. Он не смел расспрашивать и был далек от надежды, что может кто-нибудь принять его здесь с чувствами сострадания и радушного участия к его судьбе.

Медленным и нерешительным шагом пошел он вперед, склонив голову на грудь и не смея питать никаких определенных желаний. Одна, только одна мысль тускло мерцала в его мозгу — бежать от общества людей куда бы то ни было. Он вспомнил про зеленый луг на конце деревни, и туда направил свои шаги. Достигнув этого места, он бросился на траву и закрыл лицо обеими руками.

Он не заметил, что на холме подле него лежал какой-то человек: его платье зашелестело, когда он обернулся и взглянул на нового пришельца. Эдмондс поднял голову.

Человек уселся на том же холме, поджав ноги под себя. Его волосы были всклокочены, спина согнута, желтое лицо взрыто глубокими морщинами. Судя по платью, можно было догадаться, что он жил в богадельне. Он казался дряхлым стариком; но эта дряхлость могла быть скорее следствием разврата и болезней, чем естественным действием прожитых годов. Он принялся смотреть на незнакомца: его глаза, сначала впалые и безжизненные, засверкали диким блеском и приняли бурно тревожный вид, когда, по-видимому, он вгляделся в предмет своих наблюдений. Еще минута, и, казалось, эти глаза готовы будут выпрыгнуть из своих орбит. Эдмондс мало-помалу приподнялся на свои колени и пристально начал всматриваться в лицо старика. Они глядели друг на друга, молчали и были неподвижны.

Бледный, как смерть, и страшный, как выходец с того света, старик медленно привстал и зашатался. Эдмондс быстро вскочил со своего места. Старик отступил назад: Джон последовал за ним.

— Кто ты, старик? — сказал он глухим, прерывающимся голосом. — Дай услышать твой голос.

— Прочь! — закричал старик, сопровождая страшными проклятиями свое восклицание.

Джон ближе подошел к нему.

— Прочь! Прочь!

И дряхлый старик, волнуемый неистовой злобой, поднял палку.

— Отец!..

Старик между тем испустил пронзительный крик, и громкое эхо, переливаясь и перекатываясь, помчалось по уединенному полю. Его лицо побагровело и посинело; кровь фонтаном хлынула из горла и носа; трава окрасилась темно-багряной краской; старик зашатался и грянулся на землю. У него лопнул кровяной сосуд, и прежде чем сын успел приподнять его из грязной лужи, — он уже был мертв.

• • •

В одном из отдаленных углов нашего кладбища, — заключил священник после кратковременной паузы, — погребен человек, служивший три года в моем доме после этого события. Смиренный и кроткий духом, он чистосердечно каялся во всех своих грехах и даже мог служить образцом терпения и строгой жизни, очищенной сердечным сокрушением. Кто был он, и откуда пришел в нашу деревню — никто не знал, кроме меня; но это был Джон Эдмондс, воротившийся из ссылки.

Глава VII. На грех мастера нет: метил в ворону, попал в корову. — Победоносная игра и некоторые другие чрезвычайно интересные подробности назидательного свойства

Утомительные приключения несчастного утра и счастливейшего вечера, равно как эффект пасторского рассказа, произвели самое могучее влияние на восприимчивые чувства президента Пикквикского клуба. Лишь только радушный хозяин, со свечой в руках, проводил своего гостя в комфортабельную спальню, мистер Пикквик минут через пять погрузился в сладкий и глубокий сон, от которого, впрочем, немедленно воспрянул при первых лучах палящего солнца. Иначе, конечно, и быть не может: между светилами двух миров, физического и нравственного, должна быть постоянная, прямая и непосредственная симпатия.

Мистер Пикквик вскочил с постели, надел халат, открыл окно, испустил глубокий вздох и воскликнул таким образом:

— О природа, чистая, безыскусственная, очаровательная природа, — благословляю тебя! Какой безумец согласится навсегда запереть себя в душном пространстве, среди извести, кирпичей и глины, если только раз удалось ему почувствовать на себе влияние роскошной сцены, открывшейся теперь перед моими глазами? Какой сумасброд решится прозябать всю свою жизнь в таком месте, где нет ни овечек, ни коров, ни всех этих щедрых даров Сильвана и Помоны, рассыпанных здесь на каждом шагу для мирных и тихих наслаждений истинных сынов обожаемой натуры? Какой, говорю я, какой?

И мистер Пикквик от избытка душевных волнений высунул свою голову из окна, чтоб удобнее любоваться на лазурное небо и цветущие поля. Запах свежего сена и сотни благоуханий от цветов маленького сада наполняли воздух перед окнами прекрасной дачи; зеленые луга сияли под утренней росой, блиставшей на каждом листке, и птицы стройным хором заголосили свой концерт, как будто в трепещущих каплях росы скрывался для них источник вдохновений. Сладостное и очаровательное мечтание осенило душу великого мужа.

— Джо!

Этот прозаический звук весьма неосторожно и некстати порвал нить размышлений, уже начинавших приходить в стройный, систематический порядок в голове глубокого мыслителя. Мистер Пикквик взглянул направо: никого не было; взглянул налево: тоже никого; он возвел свой взор на небеса, но и там не оказалось ни одного подозрительного предмета. Затем великий муж отважился на действие, которое бы всего скорее пришло в голову обыкновенного человека: он взглянул в сад и в саду увидел мистера Уардля.

— С добрым утром, мистер Пикквик, — проговорил почтенный джентльмен, проникнутый, очевидно, чувствами поэтических наслаждений. — Чудесный день, не правда ли? Хорошо, что вы рано встаете. Выходите скорее к нам. Я буду вас ждать.

Мистер Пикквик не заставил повторить любезного приглашения. В десять минут туалет его был кончен, и через десять минут он был в саду подле веселого старичка.

— Вот вы как! — воскликнул мистер Пикквик, заметивший с некоторым изумлением, что товарищ его держал ружье в руке и что другое ружье лежало на траве подле него. — Что вы хотите с этим делать?

— Ваш друг и я собираемся перед завтраком немного пострелять, — отвечал добродушный хозяин. — Ведь он хорошо стреляет?

— Да, мой приятель говорит, что он отличный стрелок, — подтвердил мистер Пикквик, — мне, впрочем, еще не случалось видеть его искусства.

— И прекрасно: стало быть, вам предстоит удовольствие быть свидетелем нашей забавы. Что это он так долго нейдет? Джо, Джо!

Жирный детина, освеженный живительным влиянием утренней погоды, был, казалось, на этот раз усыплен не совсем, а только на три четверти с дробью. Немедленно он вышел на крыльцо.

— Ступай, Джо, позови этого джентльмена и скажи, что мы с мистером Пикквиком станем ждать его у деревьев перед грачами. Ты покажешь дорогу.

Сонливый толстяк поворотил налево кругом, а мистер Уардль, как новый Робинзон Крузо, положил на плечо оба ружья и вышел из садовой калитки.

— Вот мы здесь и остановимся, — сказал пожилой джентльмен, когда он и мистер Пикквик подошли к деревьям, унизанным на своих верхушках гнездами грачей.

— Что ж мы станем делать? — спросил мистер Пикквик.

— A вот увидите.

Пожилой джентльмен принялся заряжать ружье.

— Сюда, господа, сюда! — воскликнул мистер Пикквик, завидев фигуры господ Снодграса, Винкеля и Топмана.

Пикквикисты только что вышли из садовой калитки и направляли свои шаги к жилищу грачей. Жирный детина, не зная точно, какого именно джентльмена должен он позвать к своему хозяину, пригласил их всех до одного, рассчитывая весьма благоразумно, что в таком случае не будет никаких недоразумений.

— Поздненько вы встаете, мистер Винкель, — проговорил пожилой джентльмен. — Исправный охотник не станет дожидаться солнечного восхода.

Мистер Винкель отвечал принужденной улыбкой и принял поданное ружье с такой прискорбной физиономией, которая, в метафизическом смысле, могла бы скорее принадлежать невинному грачу, томимому предчувствием насильственной смерти.

Пожилой джентльмен свистнул и махнул рукой. По этому знаку двое оборванных мальчишек, выступивших на сцену под дирекцией нового Ламберта^1 в детской форме, начали карабкаться по сучьям двух ближайших деревьев.

— Зачем здесь эти ребята? — спросил мистер Пикквик взволнованным тоном.

Ему вдруг пришло в голову, что несчастные мальчишки, в надежде приобресть скудную плату за свой риск, промышляют тем, что делают из себя живые мишени для пуль неопытных стрелков. Его сердце облилось кровью.

— Им надобно начать игру, ничего больше, — отвечал, улыбаясь, мистер Уардль.

— Что?

— Начать игру, то есть, говоря на чистом английском наречии, расшевелить грачей.

— Только-то?

— Да. Вы успокоились?

— Совершенно.

— Очень хорошо. Могу я начать?

— Сделайте милость, — сказал мистер Винкель, обрадованный тем, что очередь до него дойдет не слишком скоро.

— В таком случае, посторонитесь. Ну, мальчуган!

Мальчишка свистнул, закричал и принялся раскачивать ветвь с грачиным гнездом. Встрепенулись юные птенцы, подняли встревоженный говор и, размахивая крыльями, с участием расспрашивали друг друга, зачем зовет их беспокойный человек. Ружейный выстрел был для них громогласным ответом. Навзничь пал один птенец, и высоко взвились над ним уцелевшие птицы.

— Подыми, Джо, — сказал пожилой джентльмен.

Радостная улыбка засияла на щеках сонливого детины, когда он выступил вперед: смутные видения паштета из грачей зашевелились в его воображении жирно и сладко. Он поднял птицу и засмеялся восторженным смехом: птица была толстая и жирная.

— Ну, мистер Винкель, — сказал хозяин, заряжая опять свое собственное ружье, — теперь ваша очередь: стреляйте.

Мистер Винкель двинулся вперед и поднял ружье. Мистер Пикквик и его друзья инстинктивно спешили посторониться на значительное расстояние, из опасения повредить свои шляпы убитыми грачами, которые, нет сомнения, дюжинами попадают на землю после опустошительного выстрела. Последовала торжественная пауза, и за ней — крик мальчишки — птичий говор — слабый стук.

— Эге! — воскликнул пожилой джентльмен.

— Что, друг? Ружье не годится? — спросил мистер Пикквик.

— Осечка! — проговорил мистер Винкель, бледный как снег.

— Странно, очень странно, — сказал пожилой джентльмен, — этого за ним прежде никогда не водилось. Да что это? Я вовсе не вижу пистона.

— Какая рассеянность! — воскликнул мистер Винкель. — Я ведь и забыл про пистон!

Ошибка мигом была исправлена, и мистер Винкель опять выступил вперед с видом отчаянно решительным и храбрым. Мистер Топман приютился за кустом и с трепетом смотрел на приготовительную церемонию стрельбы. Мальчишка опять поднял крик и вспугнул четырех птиц. Мистер Винкель выстрелил. Стон из груди человека был жалобным и совершенно непредвиденным ответом: мистеру Топману суждено было спасти жизнь невинного грача принятием значительной части заряда в свое левое плечо.

Последовала суматоха, не изобразимая ни пером, ни языком, и мы отнюдь не беремся описывать, как мистер Пикквик, проникнутый справедливым негодованием, назвал мистера Винкеля — злодеем; как мистер Топман, низверженный и плавающий в собственной крови, лежал и стонал, произнося в забытьи какое-то имя обожаемой красавицы и проклиная своего убийцу, стоявшего перед ним на коленях; как потом он открыл свой правый глаз и прищурил его опять, опрокидываясь навзничь. Все это представляло сцену поразительную и даже раздирательную в некотором смысле. Наконец, однако ж, к общему утешению, несчастный страдалец пришел в себя и обнаружил очевидные признаки жизни. Друзья поставили его на ноги, перевязали ему рану носовым платком и медленными шагами пошли домой, поддерживая его со всех сторон.

Шествие было умилительное и трогательное. Они приближались к садовой калитке, где уже давно стояли дамы, ожидавшие к завтраку своих городских гостей. Незамужняя тетушка сияла самой радужной улыбкой и делала веселые знаки. Ясно, что она ничего не знала о случившейся беде. Невинное создание! Бывают времена, когда душевное неведение служит для нас залогом самого прочного блаженства.

Они подошли ближе.

— Что это у них сделалось с маленьким старичком? — сказала Изабелла Уардль.

Незамужняя тетушка не обратила никакого внимания на этот вопрос, относившийся, по ее мнению, к президенту Пикквикского клуба. Треси Топман был еще юношей в ее глазах, и она смотрела на его лета в уменьшительное стекло.

— Ничего, mesdames, будьте спокойны, — сказал пожилой джентльмен, желавший заранее предупредить суматоху в обществе женщин.

Дамы обступили мистера Топмана.

— Не бойтесь, mesdames, — повторил хозяин.

— Что ж такое случилось? — вскрикнули леди.

— Небольшое несчастье с мистером Топманом — ничего больше.

Незамужняя тетка испустила пронзительный крик, закатилась истерическим смехом и повалилась без чувств в объятия своих племянниц.

— Окатить ее холодной водой, — сказал пожилой джентльмен.

— Нет, нет, — пробормотала незамужняя тетка, — мне теперь лучше, гораздо лучше. Изабелла, Эмилия — доктора! Он ранен? Умер? О, боже мой. Ха, ха, ха!

Это был второй номер истерического хохота, сопровождаемый отчаянно диким визгом.

— Успокойтесь, — сказал мистер Топман, растроганный почти до слез этим умилительным выражением нежной симпатии, — успокойтесь, сударыня, сделайте милость.

— Его ли это голос? — воскликнула незамужняя тетка, дико вращая глазами.

Третий номер истерики принял опустошительно страшный характер.

— Не тревожьтесь, сударыня, умоляю вас именем неба, — проговорил мистер Топман нежным тоном. — Я немного ранен, и ничего больше.

— Так вы не умерли? — взвизгнула истерическая леди. — О, скажите, ради бога, что вы не умерли!

— Что за глупости, Рэчел? — перебил мистер Уардль довольно грубым тоном, совершенно противоречившим поэтическому характеру всей этой сцены. — За каким чертом он должен сказать, что не умер?

— О нет, нет, я не умер! — воскликнул мистер Топман. — Мне нужна только ваша помощь, сударыня. Позвольте облокотиться на вашу ручку, — прибавил он шепотом, — о, мисс Рэчел!

Незамужняя тетушка сделала два шага вперед и подала ему руку. Они благополучно пришли в столовую. Мистер Треси Топман, улучив удобную минуту, прижал ее пальчики к своим губам и опустился на софу.

— Вы слабы? — сказала сострадательная Рэчел.

— Нет, это ничего. Скоро я совсем оправлюсь. Благодарю вас.

И, проговорив последнюю фразу, мистер Топман закрыл глаза.

— Он спит, — пробормотала незамужняя тетушка. — Его органы зрения были сомкнуты только в продолжение двадцати секунд. — Милый, милый Треси!

Мистер Топман встрепенулся и вскочил.

— О, произнесите еще раз эти отрадные слова! — воскликнул он с трогательным умилением и самым убедительным тоном.

Незамужняя дева испугалась.

— Вы, конечно, их не слышали? — стыдливо проговорила она.

— О, да, я слышал их! — возразил мистер Топман. — Повторите ли вы их из сострадания к несчастливцу, который…

— Молчите! — прервала незамужняя леди. — Мой брат.

Мистер Треси Топман принял свою прежнюю позу, и через минуту в комнату вошел мистер Уардль, сопровождаемый хирургом.

Плечо было освидетельствовано, рана перевязана, и доктор, к общему благополучию, объявил, что опасности не было ни малейшей. Мало-помалу веселость водворилась снова, и завтрак начался своим чередом. Джентльмены и леди, по-видимому, совсем забыли неприятное приключение, грозившее оставить по себе такие печальные последствия. Один мистер Пикквик молчал и, казалось, был погружен в глубочайшую задумчивость. Его доверие к мистеру Винкелю поколебалось, расшаталось и едва совсем не исчезло.

— Играете ли вы в крикет^2? — спросил мистер Уардль, обращаясь к несчастному стрелку.

В другое время и при других обстоятельствах мистер Винкель не задумался бы дать утвердительный ответ; но теперь он понимал и чувствовал деликатность своего положения, и скромно отвечал:

— Нет.

— A вы, сэр? — спросил мистер Снодграс.

— Игрывал в старину, — отвечал хозяин, — но теперь отвык. Я член здешнего клуба крикетистов, но сам уже давно не играю.

— Сегодня, я полагаю, будет большое собрание, — сказал мистер Пикквик.

— Да, говорят, игра завязывается на славу, — отвечал хозяин. — Хотите посмотреть?

— Я люблю видеть игры всякого рода, — отвечал мистер Пикквик, — если только в них, от неопытности какого-нибудь хвастуна, не подвергается опасности человеческая жизнь.

Мистер Пикквик приостановился и строго взглянул на мистера Винкеля, который обомлел под испытующим взглядом президента. Через несколько секунд великий муж отвел от него свои глаза и прибавил:

— Можем ли мы поручить нашего раненого друга заботливости ваших леди?

— Совершенно можете, — пробормотал мистер Топман.

— Разумеется, — подтвердил мистер Снодграс.

Поразмыслили и решили, что мистер Топман останется дома под благодатным надзором женского комитета, а все остальные джентльмены, под предводительством мистера Уардля, отправятся в город Моггльтон, куда поголовно выступит весь Дингли-Делль, чтоб принять участие в национальной игре, занимавшей теперь умы всех горожан и поселян.

Они пошли веселой и стройной толпой, и через несколько часов мистер Пикквик, почти сам не зная как, очутился в главной улице Моггльтона.

Всем, а может быть не всем известно, статься может даже, что и никому не известно, что Моггльтон — весьма древний и почтенный город, имеющий все признаки настоящего корпоративного города: в нем есть мэр, буржуа и фримэны, он владеет с незапамятных времен неоспоримым правом представлять из своей среды одного депутата в английский парламент, где, тоже с незапамятных времен, насчитывают в деловом архиве три тысячи триста тридцать три документа относительно города Моггльтона. Этот старинный город отличается своей приверженностью к религии и консерватизмом в торговой политике. Одних просьб относительно уничтожения торговли в праздничные дни поступило от него в парламент пятьсот тридцать семь, и вслед за тем таковое же число прошений последовало против торговли неграми за границей; шестьдесят восемь в пользу удержания и распространения привилегий церкви.

Проникнутый глубоким уважением к знаменитому городу, мистер Пикквик стоял на главной его улице и смотрел с видом ученой любознательности на окружающие предметы. Перед ним во всей красоте расстилалась торговая площадь, и в центре ее — огромный трактир с блестящей вывеской весьма замысловатого вида: то был на мраморной колонне сизо-бирюзовый лев с высунутым языком и тремя низенькими ножками, поднятыми на воздух, между тем как четвертая лапа неистово опиралась на колонну. Тут были также пожарный двор и страховая от огня контора, хлебные амбары, водочный завод, булочная, пивная и башмачная лавка, принимавшая также на себя обязанность доставлять честным гражданам потребное количество шляп, фуражек, колпаков, зонтиков, чепчиков и учебных книг по всем отраслям наук. Был тут красный кирпичный домик с небольшим вымощенным двором, принадлежавший, как всем было известно, городскому адвокату, и был тут, сверх того, другой красный кирпичный домик с венецианскими ставнями и огромной вывеской над воротами, где явственно обозначалось золотыми буквами жилище городского врача. Две-три дюжины мальчишек бежали через площадь на поле крикетистов, и два-три лавочника стояли у своих дверей, увлекаемые очевидным желанием быть свидетелями национальной игры. Все это заметил мистер Пикквик отчетливо и ясно, и уже в душе его заранее обрисовался план красноречивейшей страницы путевых впечатлений. Рассчитывая написать ее при первом удобном случае, он поспешил присоединиться к своим друзьям, которые уже поворотили из главной улицы и созерцали на краю города широкое поле битвы.

Уиккеты были уже совсем готовы, и неподалеку от них красовались две палатки обширного размера, снабженные всеми принадлежностями для отдыха и прохлады состязающихся крикетистов. Но игра еще не начиналась. Два или три героя из Дингли-Делля и столько же городских богатырей забавлялись на чистом воздухе, с величественным видом перекидывая с руки на руку массивные шары. Другие крикетисты в соломенных шляпах, фланелевых куртках и белых штанах бродили около палаток, куда и мистер Уардль повел своих гостей.

Полдюжины приветствий, громких и радушных, встретили прибытие пожилого джентльмена. Все фланелевые куртки выступили вперед, когда он начал рекомендовать своих гостей, джентльменов из Лондона, желавших с нетерпением видеть собственными глазами национальное игрище, которое, нет сомнения, доставит им одно из величайших наслаждений.

— Вам, я полагаю, будет гораздо удобнее в палатке, — сказал один весьма статный джентльмен с туловищем, несколько похожим на резиновый шар, набитый гусиным пухом.

— В палатке, сэр, вы найдете все, что провинция может придумать для столичных гостей, — подтвердил другой джентльмен весьма величавой и мужественной наружности.

— Вы очень добры, сэр, — сказал мистер Пикквик.

— Сюда пожалуйте, — добавил джентльмен с шарообразным туловищем. — Отсюда вы можете увидеть все маневры наших молодцов.

Президент и мистер Уардль вошли в палатку.

— Бесподобная игра… эффект сильнейший… упражнение для физики… мастерство!

Эти и некоторые другие слова стенографического свойства поразили прежде всего благородный слух мистера Пикквика при входе его в гостеприимную палатку. Первый предмет, представившийся его глазам, был — зеленофрачный приятель рочестерского дилижанса, расточавший свое красноречие перед избранным кружком в клубе крикетистов. Его костюм был приведен в немного более исправное состояние, и, вместо башмаков, на нем были сапоги; но это был точно он, испанский путешественник, обожаемый друг донны Христины.

Незнакомец мигом угадал своих друзей. Выступив вперед, он схватил за руку мистера Пикквика и с обычной торопливостью начал усаживать его на стул, продолжая говорить без умолку во все это время, как будто все городские распоряжения состояли под его особенным покровительством и непосредственным надзором.

— Сюда… сюда… отменная потеха… бочки пива… коньяк первейшего сорта… бифштекс… ростбиф… копченые языки… горчица возами… превосходный день… пулярки… рад вас видеть… будьте как дома… без церемоний… отличная штука!

Мистер Пикквик уселся на указанное место; Винкель и Снодграс также безмолвно повиновались распоряжениям своего таинственного друга. Мистер Уардль смотрел, удивлялся и — ничего не понимал.

— Позвольте, мистер Уардль, представить вам моего друга, — сказал мистер Пикквик.

— Вашего друга! Здравствуйте, сэр. Очень приятно познакомиться с другом моего друга.

Незнакомец быстро сделал антраша и начал пожимать руку мистера Уардля с такой пламенной горячностью, как будто они были закадычными друзьями лет двадцать кряду. Отступив потом шага два назад и окинув собрание орлиным взглядом, он еще раз схватил руку мистера Уардля и, по-видимому, обнаружил даже очевидное намерение влепить поцелуй в его розовую щеку.

— Как вы здесь очутились, любезный друг? — спросил мистер Пикквик с благосклонной улыбкой.

— Так себе, — отвечал стенографический друг, — прикатил… городская гостиница… пропасть молодежи… фланелевые куртки, белые штаны… горячие почки с перцем… сандвичи с анчоусами… отменные ребята… весельчаки… Превосходно!

Мистер Пикквик, уже имевший довольно обширные сведения в стенографической системе незнакомца, быстро понял и сообразил из его лаконических речей, что он, неизвестно какими судьбами, вошел в связь с членами Крикетского клуба, стал с ними на короткую ногу и получил от них приглашение на общий праздник. Таким образом, любопытство ученого мужа было вполне удовлетворено; он надел очки и приготовился смотреть на крикет.

Игра была начата героями Моггльтона. Интерес сделался общим, когда мистер Домкинс и мистер Поддер, знаменитейшие члены славного клуба, отправились, с битами в руках, к своим воротцам. Мистер Лоффи, слава и краса крикетистов Дингли-Делля, должен был бросать могучей рукой свой шар против богатыря Домкинса, а мистер Строггльс был выбран для справления такой же приятной обязанности в отношении к непобедимому Поддеру. Другие игроки были поставлены в различных частях поля для наблюдений за общим ходом, и каждый из них, как и следовало ожидать, поспешил стать в наклонную позицию, опершись рукой на колено, как будто собираясь подставить свою спину для первого прыжка мальчишки, который должен открыть игру в чехарду. Дознано долговременными опытами, что искусные игроки иначе и не могут делать наблюдений. Этот способ созерцания мистер Пикквик в своих ученых записках весьма справедливо называет «наблюдением а posteriori».

Позади воротцев остановились судьи; счетчики приготовились считать и отмечать перебежки. Наступила торжественная тишина. Мистер Лоффи отступил на несколько шагов за воротца Поддера и приставил шар на несколько секунд к своему правому глазу. Доверчиво и гордо мистер Домкинс приготовился встретить враждебный шар, и глаза его быстро следили за всеми движениями Лоффи.

— Подаю! — раздался громовой голос баулера.

И шар, пущенный могучей рукой мистера Лоффи, быстро полетел к центру противоположных ворот. Изворотливый Домкинс был настороже; шар, встреченный его битой, перескочил через головы наблюдающих игроков, успевших между тем нагнуться до самых колен.

— Раз — два — три. Лови — бросай — отражай — беги — стой — раз — нет — да — бросай — два — стой!

Весь этот гвалт поднялся за ловким ударом, и в заключение первого акта городские крикетисты отметили два перебега. Поддер тоже со своей стороны стяжал лавры в честь и славу Моггльтона. Он искусно каждый раз отражал от своих ворот шары, и они разлетались по широкому полю. Наблюдающие игроки, перебегавшие с одного конца на другой, истощились до последних сил; баулеры сменялись беспрестанно и бросали шары, не щадя своих рук и плеч; но Домкинс и Поддер остались непобедимыми. Около часа их биты были в постоянной работе, ворота спаслись от нападений, и публика сопровождала громкими рукоплесканиями необыкновенную ловкость своих героев. Когда, наконец, Домкинс был пойман и Поддер выбит из своего места, городские крикетисты уже считали пятьдесят четыре перебега, между тем как герои Дингли-Делля остались ни при чем. Перевес на стороне горожан был слишком велик, и не было никаких средств поверстаться с ними. Напрасно пылкий Лоффи и нетерпеливый Строггльс употребляли всевозможные усилия, чтоб восстановить некоторое равновесие в этом споре: все было бесполезно, и пальма первенства неоспоримо и решительно осталась за городом Моггльтоном.

Незнакомец между тем кушал, пил и говорил беспрестанно. При каждом ловком ударе он выражал свое одобрение и удовольствие снисходительным и покровительственным тоном; при каждом промахе делал гримасы и грозные жесты, сопровождаемые восклицаниями: «Ах, глупо… осел… ротозей… фи… срам!» Такие решительные отзывы не преминули утвердить за ним славу совершеннейшего знатока и безошибочного судьи всех тайн благородной игры в крикет.

— Играли на славу… игра первейший сорт… были удары мастерские, — говорил незнакомец, когда обе партии сгрупировались в палатке после окончания игры.

— A вы, сэр, играли когда-нибудь? — спросил Уардль, которого начинали забавлять энергичные выходки загадочного джентльмена.

— Играл ли? Фи!.. Двести тысяч раз… не здесь только… в Вест-Индии.

— Как? Вы были и в Вест-Индии?

— Был… по всем краям… во всех частях света… В Австралии три года.

— Но в Вест-Индии должно быть очень жарко, — заметил мистер Пикквик, — тамошний климат неудобен для крикетистов.

— Все палит — печет — жжет — томит — нестерпимо! Раз большое пари… одни ворота… приятель мой, полковник… сэр Томас Блазо… бросать шары… я отбивать… Началось рано утром. Шести туземцам поручено делать переходы… утомились… повалились без чувств… все до одного… Блазо все кидал… держали его два туземца… устал, выбился из сил… я отражал… ни одного промаха… Блазо упал. Его сменил Кванко Самба… солнце запекло… шар в пузырях… пятьсот семьдесят перебегов… Устал и я… немного… Кванко не уступал… победить или умереть… наконец я промахнулся… покончили… искупался, освежился… ничего… пошел обедать.

— Что ж сталось с этим джентльменом… как бишь его? — спросил Уардль.

— Блазо?

— Нет, с другим.

— Кванко Самба?

— Да.

— Погиб наповал… так и не смог оправиться… Бедный Кванко… меня выбил… себя убил… умер, сэр!

Здесь незнакомец приставил к своим устам пивную кружку, вероятно, для того, чтоб скрыть от взоров публики взволнованные чувства, вызванные свежим воспоминанием трагического события; затем он приостановился, перевел дух и с беспокойством начал озираться вокруг, когда главнейшие крикетисты из Дингли-Делля подошли к мистеру Пикквику и сказали:

— Мы намерены, сэр, покончить нынешний день скромным обедом в трактире «Голубого Льва»; смеем надеяться, что вы и ваши друзья не откажетесь почтить своим присутствием…

— Само собою разумеется, — прервал мистер Уардль, — к числу наших друзей принадлежит также мистер…

И он с вопросительным видом взглянул на незнакомца, который не замедлил дать полный и удовлетворительный ответ:

— Джингль, сэр, Алфред Джингль, эсквайр — беспоместный и бездомный эсквайр, сэр.

— С удовольствием, — сказал мистер Пикквик; — мне будет очень приятно.

— И мне, — сказал мистер Алфред Джингль, подавая одну руку мистеру Пикквику, другую — мистеру Уардлю и говоря потом втихомолку на ухо первого джентльмена. — Обед превосходный… заглядывал сегодня в кухню… куры, дичь, пироги — деликатес! Молодые люди хорошего тона… народ веселый, разбитной — отлично!

Так как предварительные распоряжения были приведены заранее к вожделенному концу, то вся компания, разделенная на маленькие группы, поворотила из палаток на главную улицу Моггльтона, и через четверть часа господа крикетисты со своими гостями уже заседали в большой зале «Голубого Льва» под председательством мистера Домкинса и товарища его, вице-президента Лоффи.

Дружно поднялся за огромным столом говор веселых гостей, дружно застучали ножи, вилки и тарелки, хлопотливо забегали взад и вперед расторопные официанты, и быстро стали исчезать, одно за другим, лакомые блюда. Мистер Джингль кушал, пил, говорил, веселился и шумел один за четверых. Когда все и каждый насытились вдоволь, скатерть была снята, и на столе явились бутылки, рюмки и бокалы. Официанты удалились в буфет и кухню рассуждать вместе с поваром об остатках торжественного обеда.

Наступили минуты сердечных излияний и общего восторга. Среди вдохновенного говора безмолвствовал только один маленький джентльмен с длинным носом и сверкающими глазами. Скрестив руки на груди, он путешествовал по зале медленными и ровными шагами, оглядываясь временами вокруг себя и откашливаясь с какой-то необыкновенной энергией выразительного свойства. Наконец, когда беседа приняла на минуту более ровный и спокойный характер, маленький джентльмен провозгласил громко и торжественно:

— Господин вице-президент!

Среди наступившей тишины взоры всех и каждого обратились на вице-президента. Мистер Лоффи выступил вперед и произнес торжественный ответ:

— Сэр!

— Я желаю сказать вам несколько слов, сэр: пусть почтенные джентльмены благоволят наполнить свои бокалы.

Мистер Джингль сделал выразительный жест и произнес энергичным тоном:

— Слушайте, слушайте!

Когда бокалы наполнились искрометной влагой, вице-президент, принимая глубокомысленный вид, сказал:

— Мистер Степль.

— Сэр, — начал миниатюрный джентльмен, выступив на середину залы, — я желал бы обратить свою речь собственно к вам, а не к нашему достойному президенту, потому что, так сказать, наш достойный президент находится в некоторой степени… можно даже сказать, в весьма значительной степени… между тем как предмет, о котором хочу я говорить, или лучше… правильнее то есть… или… или…

— Рассуждать, — подсказал мистер Джингль.

— Так точно, рассуждать, — продолжал миниатюрный джентльмен. — Благодарю за такое пояснение мысли моего почтенного друга, если он позволит мне называть его таким именем (Слушайте, слушайте! — Мистер Джингль суетится больше всех). Итак, сэр, объявляю, что я имею честь быть крикетистом из Дингли, то есть из Дингли-Делля (громкие рукоплескания). Само собою разумеется, что я отнюдь не могу обнаруживать притязаний на высокую честь принадлежать к почтенному сословию моггльтонских граждан, и вы позволите мне заметить откровенно, сэр, что я не ищу, не домогаюсь и даже нисколько не желаю этой чести (Слушайте, слушайте!). Уже давно продолжается похвальное соревнование на поле национального игрища между Моггльтоном и Дингли-Деллем, — это известно всему свету, сэр, и, конечно, никто не станет оспаривать, что европейский континент имеет высокое мнение о крикетистах… Могуч и славен город Моггльтон, и всюду гремит молва о великих подвигах его граждан; но тем не менее я — дингли-деллер и горжусь этим наименованием вот по какой причине (Слушайте, слушайте!). Пусть город Моггльтон гордится всеми своими отличиями, — на это, конечно, он имеет полное право: достоинства его многочисленны, даже, можно сказать, бесчисленны. Однако ж, сэр, если все мы твердо помним, что Моггльтон произвел на свет знаменитых героев, Домкинса и Поддера, то, конечно, никто из нас не забудет и не может забыть, что Дингли-Делль, в свою очередь, может достойно превозноситься тем, что ему одолжены своим бытием не менее знаменитые мужи: Лоффи и Строггльс (Дружные и громкие рукоплескания). Унижаю ли я через это честь и славу моггльтонских граждан? Нет, тысячу раз нет. Совсем напротив: я даже завидую при этом случае роскошному излиянию их национальных чувств. Все вы, милостивые государи, вероятно, хорошо знаете достопамятный ответ, раздавшийся некогда из бочки, где имел местопребывание свое великий философ древней Греции, стяжавший достойно заслуженную славу в классическом мире: «Если бы я не был Диогеном», сказал он, «то я желал бы быть Александром». — Воображаю себе, что господа, здесь предстоящие, могут в свою очередь сказать: «Не будь я Домкинс, я бы желал быть Лоффи», или: «Не будь я Поддер, я желал бы быть Строггльсом» (общий восторг). К вам обращаюсь, господа, почтенные граждане Моггльтона: один ли крикет упрочивает за вами громкую известность? Разве вы никогда не слышали о Домкинсе и его высоких подвигах, имеющих непосредственное отношение к вашей национальной славе? Разве вы не привыкли с именем Поддера соединять понятие о необыкновенной решительности и твердости характера в защите собственности? Кому еще так недавно пришла в голову счастливая мысль относительно увеличения наших привилегий? Кто так красноречиво ратовал в пользу нашей церкви? Домкинс. Итак, милостивые государи, приглашаю вас приветствовать с общим воодушевлением почтенные имена наших национальных героев: да здравствуют многая лета Домкинс и Поддер!

От громких рукоплесканий задрожали окна, когда миниатюрный джентльмен кончил свою речь. Весь остаток вечера прошел чрезвычайно весело и дружелюбно. Тосты следовали за тостами, и одна речь сменялась другой: красноречие господ крикетистов обнаружилось во всей своей силе и славе. Мистер Лоффи и мистер Строггльс, мистер Пикквик и мистер Джингль были каждый в свою очередь предметом единодушных прославлений, и каждый, в свое время, должен был в отборных выражениях благодарить почтенную компанию за предложенные тосты.

Как стяжатели национальной славы, мы весьма охотно согласились бы представить нашим читателям полный отчет обо всех подробностях знаменитого празднества, достойного занять одно из первых мест в летописях великобританских торжеств; но, к несчастью, материалы наши довольно скудны, и мы должны отказаться от удовольствия украсить свои страницы великолепными образчиками британского витийства. Мистер Снодграс, с обычной добросовестностью, представил значительную массу примечаний, которые, нет сомнения, были бы чрезвычайно полезны для нашей цели, если бы, с одной стороны, пламенное красноречие, с другой — живительное действие вина не сделали почерк этого джентльмена до такой степени неразборчивым, что рукопись его в этом месте оказалась почти совершенно неудобной для ученого употребления. Мы едва могли разобрать в ней имена красноречивых ораторов и весьма немного слов из песни, пропетой мистером Джинглем. Попадаются здесь выражения вроде следующих: «Изломанные кости… пощечина… бутылка… подзатыльник… забубенный»; но из всего этого нам, при всем желании, никак не удалось составить живописной картины, достойной внимания наших благосклонных читателей.

Возвращаясь теперь к раненому мистеру Топману, мы считаем своей обязанностью прибавить только, что за несколько минут до полуночи в трактире «Голубого Льва» раздавалась умилительная мелодия прекрасной и страстной национальной песни, которая начинается таким образом:

Пропируем до утра,

Пропируем до утра,

Пропируем до утра,

Хей, хой! До утра!

Глава VIII. Объясняет и доказывает известное положение, что «путь истинной любви не то, что железная дорога»

Безмятежное пребывание на хуторе Дингли-Делль, чистый и ароматический воздух, оглашаемый беспрерывно пением пернатых, присутствие прелестных представительниц прекрасного пола, их великодушная заботливость и беспокойство — все это могущественным образом содействовало благотворному развитию нежнейших чувств, глубоко насажденных самой природой в сердце мистера Треси Топмана, несчастного свидетеля птичьей охоты. На этот раз его нежным чувствам было, по-видимому, суждено обратиться исключительно на один обожаемый предмет. Молодые девушки были очень милы, и обращение их казалось привлекательным во многих отношениях; но незамужняя тетушка превосходила во всем как своих племянниц, так и всякую другую женщину, какую только видел мистер Топман на своем веку. Было какое-то особенное великолепие в ее черных глазах, особенное достоинство в ее осанке, и даже походка незамужней девы обличала такие сановитые свойства, каких отнюдь нельзя было заметить в молодых мисс Уардль. Притом не подлежало ни малейшему сомнению, что мистер Треси Топман и незамужняя тетушка прониклись друг к другу с первого взгляда непреодолимой симпатией; в их натуре было что-то родственное, что, по-видимому, должно было скрепить неразрывными узами мистический союз их душ. Ее имя невольно вырвалось из груди мистера Топмана, когда он лежал на траве, плавая в своей собственной крови, и страшный истерический хохот незамужней тетушки был первым звуком, поразившим слух счастливого Треси, когда друзья подвели его к садовой калитке. Чем же и как объяснить это внезапное волнение в ее груди? Было ли оно естественным излиянием женской чувствительности при виде человеческой крови, или, совсем напротив, источник его заключался в пылком и страстном чувстве, которое только он один из всех живущих существ мог пробудить в этой чудной деве? Вот вопросы и сомнения, терзавшие грудь счастливого страдальца, когда он был распростерт на мягкой софе перед пылающим камином. Надлежало разрешить их во что бы ни стало.

Был вечер. Изабелла и Эмилия вышли погулять в сопровождении мистера Трунделя; глухая старая леди полулежала в забытьи в своих спокойных креслах; жирный и толстый детина храпел у очага в отдаленной кухне; смазливые горничные вертелись у ворот, наслаждаясь приятностью вечерней погоды и любезностью сельских кавалеров, изливавших перед ними свои пылкие чувства. Треси Топман и Рэчел Уардль сидели друг подле друга, не обращая ни малейшего внимания на окружающие предметы. Они мечтали о взаимной симпатии душ, мечтали и молчали.

— Ах! Я совсем забыла свои цветы! — вдруг сказала незамужняя тетушка.

— Пойдемте поливать их теперь, — промолвил мистер Топман убедительным тоном.

— Вы простудитесь на вечернем воздухе, — отвечала незамужняя дева тоном глубочайшего сострадания и симпатии.

— Нет, нет, — сказал мистер Топман, быстро вставая с места. — Позвольте мне идти вместе с вами: это будет полезно для моего здоровья.

Сострадательная леди поправила перевязку на левом плече своего прекрасного собеседника и, взяв его за правую руку, отправилась в сад.

В отдаленном и уединенном конце сада красовалась поэтическая беседка из акаций, жасминов, душистой жимолости и роскошного плюща. В этот приют спокойствия и тишины направила свои шаги счастливая чета. Незамужняя тетушка взяла лейку, лежавшую в углу, и собралась идти. Мистер Топман удержал ее подле себя.

— Мисс Уардль! — воскликнул он, испустив глубокий вздох.

Незамужняя тетушка затрепетала, зашаталась, и лейка едва не выпала из ее рук.

— Мисс Уардль! — повторил мистер Топман. — Вы — ангел!

— Мистер Топман! — воскликнула Рэчел, краснея, как пион.

— Да, вы ангел, мисс Уардль, вы… вы… вы — сущий ангел, — повторил энергичным тоном красноречивый пикквикист.

— Мужчины всех женщин называют ангелами, — пробормотала застенчивая леди.

— Что же вы после этого? С чем могу я вас сравнить, несравненная мисс Уардль, — говорил восторженный Топман. — Где и как найти существо, подобное вам? В каком углу мира может еще скрываться такое счастливое соединение физических и моральных совершенств? Где, ах! Где…

Мистер Топман приостановился, вздохнул и с жаром начал пожимать руку красавицы, державшую ручку лейки. Она потупила глаза, опустила голову и прошептала едва слышным голосом:

— Мужчины как мухи к нам льнут.

— О, как бы я желал быть мухой, чтоб вечно жужжать вокруг вашего прелестного чела! — воскликнул вдохновенно мистер Топман.

— Мужчины все… такие обманщики… — продолжала застенчивая леди.

— Обманщики — да; но не все, мисс Уардль. Есть по крайней мере одно существо, постоянное и неизменное в своих чувствах, существо, готовое посвятить всю свою жизнь вашему счастью, существо, которое живет только вашими глазами, дышит вашей улыбкой, которое для вас, только для одной вас переносит тяжелое бремя своей жизни.

— Где ж скрывается оно, мистер Топман, это идеальное существо?

— Здесь, перед вами, мисс Уардль!

И прежде чем незамужняяя дева угадала его настоящую мысль, мистер Топман стоял на коленях у ее ног.

— Мистер Топман, встаньте! — сказала Рэчел.

— Никогда, никогда! — был рыцарский ответ. — О, Рэчел!

Он схватил ее трепещущую руку и прижал к своим пламенным устам. Зеленая лейка упала на пол.

— О, Рэчел, обожаемая Рэчел! Могу ли я надеяться на вашу любовь?

— Мистер Топман, — проговорила незамужняя тетушка, — я так взволнована… так измучена; но… но… я к вам неравнодушна.

Лишь только вожделенное признание вырвалось из уст незамужней леди, мистер Топман приступил к решительному обнаружению своих чувств и начал делать то, что обыкновенно в подобных случаях делается пылкими юношами, объятыми пожирающей страстью: он быстро вскочил на ноги и, забросив свою руку на плечо незамужней тетушки, напечатлел на ее устах многочисленные поцелуи, которые все до одного, после некоторого сопротивления и борьбы, были приняты терпеливо и даже благосклонно. Неизвестно, как долго могли бы продолжаться эти пылкие обнаружения нежной страсти, если б красавица, испуганная каким-то внезапным явлением, вдруг не вырвалась из объятий пламенного юноши.

— За нами подсматривают, мистер Топман! — воскликнула незамужняя дева. — Нас открыли!

Мистер Топман с беспокойством оглянулся вокруг себя, и взор его немедленно упал на один из самых прозаических предметов повседневной жизни. Жирный детина, неподвижный, как столб, бессмысленный, как осел, уставил свои большие глаза в самый центр беседки; но и самый опытный физиономист, изучивший до последних мелочей все возможные очертания человеческой фигуры, не открыл бы на его лице ни малейших следов изумления, любопытства или какого-нибудь другого чувства, волнующего человеческую грудь. Мистер Топман смотрел на жирного детину; жирный детина смотрел на мистера Топмана с тупым, бессмысленным выражением. Чем дольше мистер Топман наблюдал безучастную физиономию жирного детины, тем более убеждался, что он или ничего не знал, не видал, или ничего не понимал. Под влиянием этого впечатления он сказал довольно твердым, решительным и несколько суровым тоном:

— Чего вам здесь надобно?

— Пожалуйте ужинать, сэр: стол накрыт.

— Давно ли вы пришли сюда? — спросил мистер Топман, окинув еще раз пытливым взором жирного детину.

— Только сейчас, сэр.

Мистер Топман еще пристальнее впился в него глазами, но не заметил ни малейшего проявления какого-нибудь чувства. Успокоенный счастливым результатом своих исследований, мистер Топман подал руку незамужней тетушке и вышел из беседки.

Они пошли домой. Детина следовал за ними.

— Он ничего не знает, — шепнул мистер Топман.

— Ничего, — подтвердила незамужняя тетушка.

Позади их послышался странный звук, произведенный как будто неловким усилием подавить невольный смех. Мистер Топман оглянулся. Нет, быть не может: на лице жирного детины не было ни малейшей гримасы.

— Скоро он заснет, я полагаю, — шепнул мистер Топман.

— В этом нет никакого сомнения, — сказала незамужняя тетка.

Они оба засмеялись от чистого сердца.

Мистер Топман жестоко ошибся. Жирный детина на этот раз бодрствовал и телом, и душой. Он все видел и слышал.

За ужином ни с чьей стороны не обнаружилось попыток завязать общий разговор. Старая леди пошла спать; Изабелла Уардль посвятила себя исключительному вниманию мистера Трунделя; незамужняя тетушка была вся сосредоточена на своем любезном Треси; мысли Эмилии Уардль были, казалось, обращены на какой-то отдаленный предмет — вероятно, на отсутствующего Снодграса.

Одиннадцать, двенадцать, час за полночь — джентльменов нет как нет. Беспокойство изобразилось на всех лицах. Неужели их остановили и ограбили среди дороги? Не послать ли людей с фонарями в те места, где им следует возвращаться домой? Или, пожалуй, чего доброго… Чу! Вот они. Отчего они так запоздали? Чу — какой-то странный голос! Чей бы это?

Все маленькое общество высыпало в кухню, куда воротились запоздалые гуляки. Один взгляд на них объяснил весьма удовлетворительно настоящее положение вещей.

Мистер Пикквик, засунув в карманы обе руки и нахлобучив шляпу на свой левый глаз, стоял, облокотившись спиной о буфет, потряхивая головой на все четыре стороны, и по лицу его быстро скользили одна за другой самые благосклонные улыбки, не направленные ни на какой определенный предмет и не вызванные никаким определенным обстоятельством или причиной. Старик Уардль, красный как жареный гусь, неистово пожимал руку незнакомого джентльмена и еще неистовее клялся ему в вечной дружбе. Мистер Винкель, прислонившись спиной к стене, произносил весьма слабые заклинания на голову того, кто бы осмелился напомнить ему о позднем часе ночи. Мистер Снодграс погрузился в кресла, и физиономия его в каждой черте выражала самые отчаянные бедствия, какие только может придумать пылкая фантазия несчастного поэта.

— Что с вами, господа? — спросили в один голос изумленные леди.

— Ни-чег-гго, — отвечал мистер Пикквик. — Мы все… благо… получны. Я говорю, Уардль, мы все благополучны: так, что ли?

— Разумеется, — отвечал веселый хозяин. — Милые мои, вот вам друг мой, мистер Джингль, друг мистера Пикквика. Прошу его любить и жаловать: он будет у нас гостить.

— Не случилось ли чего с мистером Снодграсом? — спросила Эмилия беспокойным тоном.

— Ничего, сударыня, ничего, — отвечал незнакомый джентльмен. — Обед и вечер после крикета… веселая молодежь… превосходные песни… старый портер… кларет… чудесное вино, сударыня… вино.

— Врешь ты, шарамыжник, — возразил прерывающимся голосом мистер Снодграс. — Какое там вино? Никакого, черт вас побери. Семга — вот в чем штука!

— Не пора ли им спать, тетушка? — спросила Эмилия. — Люди могут отнести их в спальню: по два человека на каждого джентльмена.

— Я не хочу спать, — проговорил мистер Винкель довольно решительным тоном.

— Ни одной живой души не припущу к себе, — возгласил мистер Пикквик, и при этом лучезарная улыбка снова озарила его красное лицо.

— Ура! — воскликнул мистер Винкель.

— Ур-р-ра! — подхватил мистер Пикквик, снимая свою шляпу и бросая на пол, при чем его очки также упали на середину кухни.

При этом подвиге он окинул собрание торжествующим взором и захохотал от чистейшего сердца.

— Давайте еще бутылку вина! — вскричал мистер Винкель, постепенно понижая свой голос от самой верхней до самой низшей ноты.

Его голова опрокинулась на грудь, и он продолжал бормотать бессвязные звуки, обнаруживая между прочим зверское раскаяние, что поутру не удалось ему отправить на тот свет старикашку Топмана. Наконец он заснул, и в этом положении два дюжих парня, под личным надзором жирного детины, отнесли его наверх. Через несколько минут мистер Снодграс вверил также свою собственную особу покровительству Джо. Мистер Пикквик благоволил принять протянутую руку мистера Топмана и спокойно выплыл из кухни, улыбаясь под конец самым любезным образом. Наконец и сам хозяин, после немого и трогательного прощания со своими дочерьми, возложил на мистера Трунделя высокую честь проводить себя наверх; он отправился из кухни, заливаясь горючими слезами, как будто спальня была для него местом заточения и ссылки.

— Какая поразительная сцена! — воскликнула незамужняя тетушка.

— Ужасно, ужасно! — подтвердили молодые девицы.

— Ничего ужаснее не видывал, — сказал мистер Джингль серьезным тоном. — На его долю пришлось двумя бутылками больше против каждого из его товарищей. — Зрелище страшное, сударыня, да!

— Какой любезный молодой человек! — шепнула незамужняя тетушка на ухо Топману.

— И очень недурен собой! — заметила втихомолку Эмилия Уардль.

— О, да, очень недурен, — подтвердила незамужняя тетушка.

Мистер Топман думал в эту минуту о рочестерской вдове, и сердце его переполнилось мрачной тоской. Разговор, продолжавшийся еще минут двадцать, не мог успокоить его взволнованных чувств. Новый гость был учтив, любезен, разговорчив, и занимательные анекдоты один за другим быстро струились из его красноречивых уст. Мистер Топман сидел как на иголках и чувствовал с замиранием сердца, что звезда его славы постепенно меркнет и готова совсем закатиться под влиянием палящих лучей нового светила. Мало-помалу веселость его исчезла, и его смех казался принужденным. Успокоив, наконец, свою больную голову под теплым одеялом, мистер Топман воображал, с некоторым утешением и отрадой, как бы ему приятно было притиснуть своей спиной этого проклятого Джингля между матрацом и периной.

Поутру на другой день хозяин и его гости, утомленные похождениями предшествовавшей ночи, долго оставались в своих спальнях; но рано встал неутомимый незнакомец и употребил весьма счастливые усилия возбудить веселость дам, пригласивших его принять участие в их утреннем кофе. Незамужняя тетушка и молодые девицы хохотали до упаду, и даже старая леди пожелала однажды выслушать через слуховой рожок один из его забавных анекдотов. Ее удовольствие выразилось одобрительной улыбкой, и она благоволила даже назвать мистера Джингля «бесстыдным повесой» — мысль, с которой мгновенно согласились все прекрасные родственницы, присутствовавшие за столом.

Уже издавна старая леди имела в летнее время похвальную привычку выходить в ту самую беседку, в которой мистер Топман накануне ознаменовал себя страстным объяснением своих чувств. Путешествие старой леди неизменно совершалось следующим порядком: во-первых, жирный детина отправлялся в ее спальню, снимал с вешалки ее черную атласную шляпу, теплую шаль, подбитую ватой, и брал толстый сучковатый посох с длинной рукояткой. Старая леди, надевая шляпу, закутывалась шалью и потом, опираясь одной рукой на свой посох, а другой на плечо жирного детины, шла медленным и ровным шагом в садовую беседку, где, оставаясь одна, наслаждалась около четверти часа благоприятным воздухом летнего утра. Наконец, точно таким же порядком, она опиралась вновь на посох и плечо и шла обратно в дом свой.

Старая леди любила аккуратность во всех своих делах и мыслях. Три года подряд церемония прогулки в сад исполнялась со всей точностью, без малейшего отступления от принятых форм. На этот раз, однако ж, к великому ее изумлению, произошло в этой церемонии совсем неожиданное изменение: жирный детина вместо того, чтобы оставить беседку, отступил от нее на несколько шагов, осмотрелся направо и налево и потом опять подошел к старой леди с таинственным видом, принимая, по-видимому, необходимые предосторожности, чтоб его никто не заметил.

Старая леди была робка, подозрительна, пуглива, как почти все особы ее лет. Первой ее мыслью было: не хочет ли разбухший болван нанести ей какое-нибудь физическое оскорбление с преступным умыслом овладеть ее скрытым капиталом. Всего лучше было бы в таком случае позвать кого-нибудь на помощь; но старческие немощи уже давно лишили ее способности издавать пронзительные звуки. Проникнутая чувством невыразимого ужаса, старушка наблюдала молча движения рослого детины, и страх ее увеличился еще больше, когда тот, прислонившись к ее уху, закричал взволнованным и, как ей показалось, грозным тоном:

— Мистрисс!

Теперь должно обратить внимание на то, что в эту самую минуту мистер Джингль гулял в саду, весьма недалеко от беседки. Услышав громкое воззвание лакея, он остановился прислушаться, что будет дальше. Три существенные причины побудили его на этот поступок. Во-первых, он был любопытен и празднен; во-вторых, деликатность чувства отнюдь не принадлежала к числу нравственных свойств мистера Джингля, в-третьих и в-последних, он скрывался за куртиной цветов, и никто не видал его в саду. Поэтому мистер Джингль стоял, молчал и слушал.

— Мистрисс! — прокричал опять жирный детина.

— Чего вам надобно, Джо? — спросила трепещущая старушка. — Надеюсь, мой милый, я была снисходительна к вам и никогда не взыскивала строго за ваши проступки. Могло случиться что-нибудь невзначай, но этого, конечно, никто бы не избежал на моем месте. Жалованья получали вы много, дела у вас было мало, а есть позволялось вволю.

Старушка весьма искусно задела за чувствительную струну детины: он был растроган и отвечал выразительным тоном:

— Много доволен вашей милостью, покорнейше благодарим.

— Ну, так чего ж вы хотите от меня, мой милый? — спросила ободренная старушка.

— Мне хочется поставить дыбом ваши волосы, сударыня.

Такое желание, очевидно, могло происходить из грязного источника, быть может, даже из жажды крови; и так как старая леди не совсем понимала процесс поднятия дыбом ее волос, то прежний страх возвратился к ней с новой силой.

— Как вы полагаете, сударыня, что я видел вчера вечером в этой самой беседке? — спросил детина, выказывая свои зубы.

— Откуда ж я знаю? Что такое?

— Я видел, сударыня, собственными глазами, на этом самом месте, где вы изволите сидеть, видел, как один из ваших гостей, раненый джентльмен, сударыня, целовал и обнимал…

— Кого, Джо, кого? Мою горничную?

— Нет, сударыня, похуже, — прервал жирный детина над самым ухом старой леди.

— Неужто мою внучку?

— Хуже, гораздо хуже!

— Что с вами, Джо? Вы с ума сошли! — проговорила старушка, считавшая последнюю догадку верхом семейного несчастья. — Кого же? Говорите: я непременно хочу знать.

Жирный детина бросил вокруг себя пытливый взгляд и, уверенный в своей полной безопасности, прокричал над ухом старой леди:

— Мисс Рэчел!

— Чтоо-о? — воскликнула старая леди пронзительным голосом. — Говорите громче.

— Мисс Рэчел, — проревел еще раз детина.

— Мою дочь!!!

Толстые щеки Джо залоснились и раздулись, когда он, вместо ответа, утвердительно кивнул своей головой.

— И она не противилась! — воскликнула старая леди.

Джо выказал снова зубы и сказал:

— Я видел, как она сама целовала и обнимала раненого джентльмена.

Если б мистер Джингль из своей засады мог видеть выражение лица старой леди, пораженной неожиданной вестью, громкий смех, нет сомнения, обличил бы его присутствие подле таинственной беседки. Он притаил дыхание и старался не проронить ни одного звука. В беседке между тем раздавались отрывочные фразы вроде следующих: «Без моего позволения!» — «В ее лета!» — «Боже мой, до чего я дожила!». Все это слышал мистер Джингль и видел потом, как жирный детина, постукивая каблуками, вышел из беседки на свежий воздух.

Обстоятельство довольно странное, но тем не менее возведенное на степень очевидного факта: мистер Джингль через пять минут после своего прибытия на Менор-Фарм решился и дал себе честное слово — овладеть во что бы то ни стало сердцем незамужней тетушки. С первого взгляда он заметил, что его бесцеремонное и смелое обращение совершенно приходилось по душе старой деве, и он рассчитал наугад, что лучшим ее достоинством, без сомнения, должно быть независимое состояние, принадлежавшее ей по праву наследства. Предстояла теперь неотложная необходимость так или иначе затеснить, отстранить или сокрушить своего счастливого соперника: мистер Джингль решился приступить к этой цели смело и прямо. Фильдинг говорит остроумно и справедливо: «Мужчина то же, что огонь, и сердце женщины — фитиль для него: князь тьмы зажигает их по своей воле». Мистер Джингль, великий практический философ, знал очень хорошо, что молодой человек, как он, для такой особы, как незамужняя тетушка, был опаснее всякого огня. Он решился попробовать свою силу.

Исполненный глубоких размышлений насчет этого предмета, он выступил журавлиным шагом из своей засады и пошел вперед по направлению к джентльменскому дому. Фортуна, казалось, сама распорядилась помогать его планам. Мистер Топман и другие джентльмены стояли у садовой калитки, и вслед за ними появились молодые девушки, которым тоже вздумалось погулять после своего завтрака. Крепость осталась без прикрытия.

Дверь гостиной была немного притворена. Мистер Джингль заглянул: незамужняя тетушка сидела за шитьем. Он кашлянул, она подняла глаза и улыбнулась. Нерешительность и колебание были совсем незнакомы мистеру Альфреду Джинглю. Он таинственно приставил палец к своим губам, вошел и запер за собою дверь.

— Мисс Уардль, — сказал мистер Джингль, приняв на себя озабоченный вид, — извините… короткое знакомство… церемониться некогда… все открыто!

— Сэр! — воскликнула незамужняя тетушка, изумленная неожиданным появлением незнакомца.

— Тише… умоляю… важные дела… толстый слуга… пухлое лицо… круглые глаза… мерзавец.

Здесь он выразительно кивнул своей головой; незамужнюю тетушку пронял невольный трепет.

— Вы намекаете, если не ошибаюсь, на Джозефа? — сказала Рэчел, стараясь сообщить спокойное выражение своему лицу.

— Да, сударыня… черт его побери… проклятый Джо… изменник… собака… все сказал старой леди… вспыхнула, пришла в отчаяние… дико… беседка… Топман… обнимает и целует… не противится… что вы на это скажете, сударыня?

— Мистер Джингль, если вы пришли издеваться надо мной, обижать беззащитную девушку…

— Совсем нет… помилуй бог!.. слышал все… сообразил… пришел предостеречь, предложить услуги… сорвать маску. Думайте, что хотите… сделал свое дело… иду.

И он поспешно повернулся к дверям.

— Что мне делать? Что мне делать? — завопила бедная дева, заливаясь горькими слезами. — Брат рассердится ужасно!

— Рассвирепеет… иначе нельзя… семейная обида.

— Что ж мне сказать ему, мистер Джингль? — всхлипывала незамужняя тетушка, терзаемая страшным припадком отчаяния. — Научите, присоветуйте!

— Скажите, что ему пригрезилось, и больше ничего, — холодно отвечал мистер Джингль.

Луч надежды озарил страждущую душу горемычной девы. Заметив это, мистер Джингль смелее начал развивать нить своих соображений.

— Все вздор, сударыня… очень натурально… заснул, пригрезилась красавица… кошмар… все поверят… понимаете?

Была ли незамужняя тетушка обрадована возможностью ускользнуть от опасных следствий сделанного открытия или, быть может, приписанный ей титул красавицы значительно умягчил жестокость ее печали — утвердительно сказать мы не можем ни того, ни другого. Как бы то ни было, ее щеки покрылись ярким румянцем, и она бросила благодарный взгляд на мистера Джингля.

Понимая в совершенстве свою роль, мистер Джингль испустил глубокий вздох, вперил на пару минут свои глаза в желтое лицо старой девы, принял мелодраматическую позу и внезапно устремил свой взор на небеса.

— Вы, кажется, страдаете, мистер Джингль, — сказала сострадательная леди жалобным тоном, — вы несчастны. Могу ли я, в благодарность за ваше великодушное участие, вникнуть в настоящую причину ваших страданий? Быть может, мне удастся облегчить ваше горе?

— Облегчить? Ха, ха, ха! И это говорите вы, мисс Уардль? Вы говорите, тогда как любовь ваша принадлежит человеку, неспособному понимать свое счастье, человеку, который даже теперь рассчитывает на привязанность племянницы того самого создания… который… но нет!.. Нет! Он мой друг: я не буду выставлять на позор его безнравственные свойства. Мисс Уардль — прощайте!

В заключение этой речи, принявшей, быть может, первый раз на его языке последовательную логическую форму, мистер Джингль приставил к своим глазам коленкоровый лоскут носового платка и сделал решительный шаг к дверям.

— Остановитесь, мистер Джингль! — возопила незамужняя тетушка. — Ваш намек относится к мистеру Топману: объяснитесь.

— Никогда! — воскликнул мистер Джингль театральным тоном. — Никогда!

И в доказательство своей твердой решимости он придвинул стул к незамужней тетушке и уселся рядом с ней.

— Мистер Джингль, — сказала незамужняя дева, — я прошу вас, умоляю, заклинаю… откройте ужасную тайну, если она имеет какую-нибудь связь с моим другом.

— Могу ли я, — начал мистер Джингль, пристально вперив глаза в лицо незамужней тетушки, — могу ли я видеть, как безжалостный эгоист приносит в жертву прелестное создание… Но нет, нет! Язык отказывается объяснить…

— Именем всего, что дорого для вашего растерзанного сердца, — вопила незамужняя дева, — умоляю, объясните.

Мистер Джингль, казалось, несколько секунд боролся с собственными чувствами и потом, преодолев внутреннее волнение, произнес твердым и выразительным тоном:

— Топман любит только ваши деньги!

— Злодей! — воскликнула мисс Уардль, проникнутая насквозь страшным негодованием.

Сомнения мистера Джингля решены: у незамужней тетушки были деньги.

— Этого мало, — продолжал кочующий актер, — Топман любит другую.

— Другую! — возопила тетка. — Кого же?

— Смазливую девушку с черными глазами, вашу племянницу — Эмилию.

Продолжительная пауза.

С этого мгновения в груди старой девы заклокотала самая непримиримая ненависть к мисс Эмилии Уардль. Багровая краска выступила на ее лице и шее; она забросила свою голову назад с выражением самого отчаянного презрения и злобы. Закусив, наконец, свои толстые губы и вздернув нос, она прервала продолжительное молчание таким образом:

— Нет, этого быть не может. Я не верю вам, мистер Джингль.

— Наблюдайте за ними, — отвечал кочующий актер.

— Буду.

— Замечайте его взоры.

— Буду.

— Его шепот.

— Буду.

— Он сядет за стол подле нее.

— Пусть себе.

— Будет любезничать с ней.

— Пусть.

— Станет расточать перед ней всю свою внимательность.

— Пусть.

— И он бросит вас с пренебрежением.

— Меня бросит! — взвизгнула незамужняя тетушка. — Меня!

И в припадке бешеной злобы она заскрежетала зубами. Глаза ее налились кровью.

— Убедит ли это вас?

— Да.

— Вы будете равнодушны?

— Да.

— И вы оставите его?

— Да.

— Он не будет иметь места в вашем сердце?

— Да.

— Любовь ваша будет принадлежать другому?

— Да.

— Честное слово?

— Честное слово.

Мистер Джингль бросился на колени и пять минут простоял у ног незамужней леди: ему обещали подарить неизменно вечную любовь, как только гнусная измена Топмана будет обнаружена и доказана.

В этот же самый день, за обедом, блистательным образом подтвердились слова мистера Альфреда Джингля. Незамужняя тетушка едва верила своим глазам. Мистер Треси Топман сидел подле Эмилии Уардль напротив мистера Снодграса, улыбаясь, шептал, смеялся и выдумывал поэтические комплименты. Ни одним взглядом, ни одним словом не удостоил он владычицы своего сердца, которой так недавно клялся посвятить всю свою жизнь.

— Черт побери этого болвана! — думал про себя мистер Уардль, знавший от своей матери все подробности романтической истории. — Жирный толстяк, вероятно, спал или грезил наяву. Все вздор!

— Изверг! — думала про себя незамужняя тетушка. — О, как я ненавижу его! Да, это ясно: милый Джингль не обманывал меня.

Следующий разговор объяснит нашим читателям непостижимую перемену в поведении мистера Треси Топмана.

Время действия — вечер; сцена — сад. Двое мужчин гуляют по уединенной тропинке: один низенький и толстый, другой сухопарый и высокий. То были: мистер Треси Топман и мистер Альфред Джингль. Беседу открыл толстый джентльмен:

— Ну, друг, хорошо я вел себя?

— Блистательно… бесподобно… лучше не сыграть и мне… завтра опять повторить роль… каждый вечер… впредь до дальнейших распоряжений.

— И Рэчел непременно этого требует?

— Непременно.

— Довольна ли она моим поведением?

— Совершенно… что делать?.. неприятно… терпение… постоянство… отвратить подозрения… боится брата… надо, говорит, молчать и ждать… всего два-три дня… старики угомонятся… будете блаженствовать оба.

— Есть от нее какие-нибудь поручения?

— Любовь… неизменная привязанность… нежное влечение. Сказать ли ей что-нибудь от твоего имени?

— Любезный Альфред, — отвечал невинный мистер Топман, с жаром пожимая руку своего друга, — отнеси к ней мою беспредельную любовь и скажи, что я горю нетерпеливым желанием прижать ее к своей пламенной груди. Объяви, что я готов скрепя сердце безусловно подчиняться всем распоряжениям, какие ты сегодня поутру передал мне от ее имени. Скажи, что я удивляюсь ее благоразумию и вполне уважаю ее скромность.

— Очень хорошо. Еще что?

— Ничего больше. Прибавь только, что я мечтаю каждую минуту о том счастливом времени, когда судьба соединит нас неразрывными узами и когда не будет больше надобности скрывать настоящие чувства под этой личиной притворства.

— Будет сказано. Еще что?

— Милый друг мой, — воскликнул мистер Топман, ухватившись за руку кочующего актера, — прими пламенную благодарность за твою бескорыстную дружбу и прости великодушно, если я когда словом или мыслью осмелился оскорбить тебя черным подозрением, будто ты остановился на пути к моему счастью. Чем и как, великодушный друг, могу я когда-либо достойным образом отблагодарить тебя за твою бесценную услугу?

— О, не стоит об этом распространяться! — возразил мистер Джингль. — Для истинного друга, пожалуй, я готов и в воду.

Но тут он остановился, и, казалось, будто нечаянная мысль озарила его голову.

— Кстати, любезный друг, — сказал он, — не можешь ли ты ссудить мне десять фунтов? Встретились особенные обстоятельства… отдам через три дня.

— Изволь, с величайшим удовольствием, — с готовностью ответил мистер Топман, — только ведь на три дня, говоришь ты?

— На три, никак не больше.

Мистер Топман отсчитал десять фунтов звонкой монетой, и мистер Джингль с благодарностью опустил их в свой карман. Потом они пошли домой.

— Смотри же, будь осторожен, — сказал мистер Джингль, — ни одного взгляда.

— И ни одной улыбки, — дополнил мистер Топман.

— Ни полслова.

— Буду нем, как болван.

— Обрати, как и прежде, всю твою внимательность на мисс Эмилию.

— Постараюсь, — громко сказал мистер Топман.

— Постараюсь и я, — промолвил про себя мистер Джингль.

И они вошли в дом.

Обеденная сцена повторилась и вечером с одинаковым успехом. Три дня подряд и три вечера мистер Треси Топман отлично выдерживал свой искусственный характер. На четвертый день хозяин был в самом счастливом и веселом расположении духа, потому что, после многих доказательств, пришел к твердому заключению, что клевета, взведенная против его гостя, не имела никаких оснований. Веселился и мистер Топман, получивший новое уверение от своего друга, что дела его скоро придвинутся к вожделенному концу. Мистер Пикквик, спокойный в своей совести, всегда наслаждался истинным блаженством невинной души. Но грустен, невыразимо грустен был поэт Снодграс, начавший питать в своей душе жгучую ревность к мистеру Топману. Грустила и старая леди, проигравшая в вист три роббера подряд. Мистер Джингль и незамужняя тетушка не могли со своей стороны принять деятельного участия ни в радости, ни в печали своих почтенных друзей вследствие весьма веских причин, о которых будет сообщено благосклонному читателю в особой главе.

Глава IX. Изумительное открытие и погоня

Ужин был накрыт, и стулья стояли вокруг стола. Бутылки, кружки, рюмки и стаканы красовались на буфете, и все обличало приближение одного из самых веселых часов на хуторе Дингли-Делль.

— Где же Рэчел? — сказал Уардль.

— Куда девался Джингль? — прибавил мистер Пикквик.

— Странно, — сказал хозяин, — я уж, кажется, часа два не слышал их голоса. Эмилия, позвони в колокольчик.

Позвонила. Явился жирный детина.

— Где мисс Рэчел?

— Не знаю-с.

— Где мистер Джингль?

— Не могу знать.

Все переглянулись с изумлением. Было уже одиннадцать часов. Мистер Топман смеялся исподтишка с видом совершеннейшей самоуверенности, что Альфред и Рэчел гуляют где-нибудь в саду и, без сомнения, говорят о нем. Ха, ха, ха!

— Ничего, однако ж, — сказал мистер Уардль после короткой паузы, — придут, если проголодаются; а мы станем делать свое дело: семеро одного не ждут.

— Превосходное правило, — заметил мистер Пикквик.

— Прошу покорно садиться, господа. И сели.

Огромный окорок ветчины красовался на столе, и мистер Пикквик уже успел отделить для себя значительную часть. Он приставил вилку к своим губам, и уста его уже отверзлись для принятия лакомого куска, как вдруг в эту самую минуту в отдаленной кухне послышался смутный говор многих голосов. Мистер Пикквик приостановился и положил свою вилку на стол. Хозяин тоже приостановился и незаметно для себя выпустил из рук огромный нож, уже погруженный в самый центр копченой ветчины. Он взглянул на мистера Пикквика. Мистер Пикквик взглянул на мистера Уардля.

Раздались тяжелые шаги по галерее, и вдруг с необыкновенным шумом отворилась дверь столовой: парень, чистивший сапоги мистера Пикквика в первый день прибытия его на хутор, вломился в комнату, сопровождаемый жирным детиной и всей домашней челядью.

— Зачем вас черт несет? — вскричал хозяин.

— Не пожар ли в кухне, дети? — с испугом спросила старая леди.

— Что вы, бабушка? Бог с вами! — отвечали в один голос молодые девицы.

— Что там у вас? Говорите скорее! — кричал хозяин дома.

— Они уехали, сэр, — отвечал лакей, — то есть, если позволите доложить, уж и след их простыл.

При этом известии мистер Топман неистово бросил свою вилку и побледнел, как смерть.

— Кто уехал? — спросил мистер Уардль исступленным тоном.

— Мисс Рэчел, сэр, и ваш сухопарый гость… покатили на почтовых из гостиницы «Голубого Льва». Я видел их, но не мог остановить и прибежал доложить вашей милости.

— Я заплатил его прогоны! — заревел Топман с отчаянным бешенством, выскакивая из-за стола. — Он взял у меня десять фунтов! Держать его! Ловить! Он одурачил меня! Не стерплю, не перенесу! В суд его, Пикквик!

И несчастный джентльмен, как помешанный, неистово бегал из угла в угол, произнося самые отчаянные заклинания.

— Ах, боже мой, — возгласил мистер Пикквик, устрашенный необыкновенными жестами своего друга, — он с ума сошел. Что нам делать?

— Делать! — откликнулся мистер Уардль, слышавший только последние слова. — Немедленно ехать в город, взять почтовых лошадей и скакать по их следам во весь опор. Где этот скотина Джо?

— Здесь я, сэр, только я не скотина, — раздался голос жирного парня.

— Дайте мне до него добраться! — кричал мистер Уардль, порываясь на несчастного слугу. Пикквик поспешил загородить дорогу. — Мерзавец, был подкуплен этим негодяем и навел меня на ложные следы, сочинив нелепую историю насчет общего нашего друга и моей сестры. (Здесь мистер Топман упал в кресла)… — Дайте мне добраться до него!

— Не пускайте его, мистер Пикквик! — заголосил хором весь женский комитет, заглушаемый, однако ж, визжаньем жирного детины.

— Пустите, пустите, — кричал раздраженный джентльмен, — мистер Пикквик, мистер Винкель, прочь с дороги!

Прекрасно и во многих отношениях назидательно было видеть, как посреди этой общей суматохи мистер Пикквик, не утративший ни на один дюйм философского присутствия духа, стоял посреди комнаты с распростертыми руками и ногами, заграждая путь вспыльчивому джентльмену, добиравшемуся до своего несчастного слуги, который, наконец, был вытолкан из комнаты дюжими кулаками двух горничных и одной кухарки. Лишь только угомонилась эта суматоха, кучер пришел доложить, что бричка готова.

— Не пускайте его одного, — кричали испуганные леди, — он убьет кого-нибудь.

— Я поеду с ним, — сказал мистер Пикквик.

— Спасибо вам, Пикквик, — сказал хозяин, пожимая его руку, — Эмма, дайте мистеру Пикквику шарф на шею, живей! Ну, дети, смотрите хорошенько за бабушкой; ей, кажется, дурно. Готовы ли вы, Пикквик?

Рот и подбородок мистера Пикквика уже были окутаны огромным шарфом, шляпа красовалась на его голове и лакей подавал ему шинель. Поэтому, лишь мистер Пикквик дал утвердительный ответ, они впрыгнули в бричку.

— Ну, Томми, покажите-ка нам свою удаль! — закричал хозяин долговязому кучеру, сидевшему на козлах с длинным бичом в руках.

И стремглав полетела бричка по узким тропинкам, беспрестанно выпрыгивая из дорожной колеи и немилосердно ударяясь о живую изгородь, как будто путешественникам непременно нужно было переломать свои кости. Через несколько минут легкий экипаж подкатил к воротам городской гостиницы, где их встретила собравшаяся толпа запоздалых гуляк.

— Давно ли они ускакали? — закричал мистер Уардль, не обращаясь ни к кому в особенности.

— Минут сорок с небольшим, — отвечал голос из толпы.

— Карету и четверку лошадей! Живей, живей! Бричку отправить после.

— Ну, ребята, пошевеливайтесь! — закричал содержатель гостиницы. — Четырех лошадей и карету для джентльменов! Не зевать!

Засуетились ямщики, забегали мальчишки и взад, и вперед, засверкали фонари и застучали лошадиные копыта по широкому двору. Явилась на сцену карета из сарая.

— Надежный экипаж? — спросил мистер Пикквик.

— Хватит на двести тысяч миль, — отвечал хозяин гостиницы.

Мигом впрягли лошадей, бойко вскочили ямщики на козлы, и путешественники поспешили сесть в карету.

— Семь миль в полчаса!.. Слышите ли? — закричал мистер Уардль.

— Слышим.

Ямщики навязали нахлестки на свои бичи, конюх отворил ворота, толпа взвизгнула, расступилась, и карета стрелой помчалась на большую дорогу.

— Прекрасное положение! — думал про себя мистер Пикквик, когда его мыслительная машина, первый раз после всеобщей суматохи, начала работать с обычной силой. — Прекрасное положение для главного президента Пикквикского клуба: мчаться сломя голову, в глухую полночь, на бешеных лошадях по пятнадцати миль в час!

Первые три или четыре мили между двумя озабоченными путешественниками не было произнесено ни одного звука, потому что каждый из них погружен был в свои собственные думы; но когда, наконец, взмыленные и вспененные кони, пробежав определенное пространство, обуздали свою бешеную прыть, мистер Пикквик начал испытывать весьма приятные чувства от быстроты движения и вдруг, обращаясь к своему товарищу, выразил свой восторг таким образом:

— Ведь мы их, я полагаю, мигом настигнем, — не так ли?

— Надеюсь, — сухо отвечал товарищ.

— Прекрасная ночь! — воскликнул мистер Пикквик, устремив свои очки на луну, сиявшую полным блеском.

— Тем хуже, — возразил Уардль, — в лунную ночь им удобнее скакать, и мы ничего не выиграем перед ними. Луна через час зайдет.

— Это будет очень неприятно, — заметил мистер Пикквик.

— Конечно.

Кратковременный прилив веселости к сердцу мистера Пикквика начал постепенно упадать, когда он сообразил все ужасы и опасности езды среди непроницаемого мрака безлунной ночи. Громкий крик кучеров, завидевших шоссейную заставу, прервал нить его размышлений.

— Йо-йо-йо-йо-йой! — заливался первый ямщик.

— Йо-йо-йо-йо-йой! — заливался второй.

— Йо-йо-йо-йо-йой! — завторил сам старик Уардль, выставив из окна кареты свою голову и половину бюста.

— Йо-йо-йо-йо-йой! — заголосил сам мистер Пикквик, не имея, впрочем, ни малейшего понятия о том, какой смысл должен заключаться в этом оглушающем крике.

И вдруг карета остановилась.

— Что это значит? — спросил мистер Пикквик.

— Подъехали к шоссейной заставе, — отвечал Уардль, — надобно здесь расспросить о беглецах.

Минут через пять, употребленных на перекличку, вышел из шоссейной будки почтенный старичок с седыми волосами, в белой рубашке и серых штанах. Взглянув на луну, он зевнул, почесал затылок и отворил ворота.

— Давно ли здесь проехала почтовая карета? — спросил мистер Уардль.

— Чего?

Уардль повторил свой вопрос.

— То есть вашей милости, если не ошибаюсь, угодно знать, как давно по этому тракту проскакал почтовый экипаж?

— Ну да.

— A я сначала никак не мог взять в толк, о чем ваша милость спрашивать изволит. Ну, вы не ошиблись, почтовый экипаж проехал… точно проехал.

— Давно ли?

— Этого заподлинно не могу растолковать. Не так чтобы давно, а пожалуй, что и давно… так себе, я полагаю, где-то между этим.

— Какой же экипаж? Карета?

— Да, была и карета. Кажись, так.

— Давно ли она проехала, мой друг? — перебил мистер Пикквик ласковым тоном. — С час будет?

— Пожалуй, что и будет.

— Или часа два?

— Немудрено, что и два.

— Ступайте, ребята, черт с ним! — закричал сердитый джентльмен. — От этого дурака во сто лет ничего не узнаешь?

— Дурака! — повторил старик, оскаливая зубы и продолжая стоять посреди дороги, между тем как экипаж исчезал в отдаленном пространстве. — Сам ты слишком умен: потерял ни за что, ни про что целых пятнадцать минут и ускакал, как осел! Если там впереди станут тебя дурачить так же, как и я, не догнать тебе другой кареты до апреля месяца. Мудрено ли бы догадаться старому хрычу, что здесь получено за молчок малую толику? Скачи себе: ни лысого беса не поймаешь! Дурак!

И долго почтенный старичок самодовольно скалил зубы и почесывал затылок. Наконец, затворил он ворота и вошел в свою будку.

Карета между тем без дальнейших остановок продолжала свой путь до следующего станционного двора. Луна, как предсказал Уардль, скоро закатилась; многочисленные ряды мрачных облаков, распространяясь по небесному раздолью, образовали теперь одну густую черную массу, и крупные капли дождя, постукивая исподволь в окна кареты, казалось, предсказывали путешественникам быстрое приближение бурной ночи. Противный ветер бушевал в неистовых порывах по большой дороге и печально гудел между листьями деревьев, стоявших по обеим сторонам. Мистер Пикквик плотнее закутался шинелью, забился в угол кареты и скоро погрузился в глубокий сон, от которого только могли пробудить его остановка экипажа, звон станционного колокола и громкий крик старика Уардля, нетерпеливо требовавшего новых лошадей.

Встретились неприятные затруднения. Ямщики спали на сенных сушилах богатырским сном, и станционный смотритель едва мог разбудить их через пять минут. Потом — долго не могли найти ключа от главной конюшни, и когда, наконец, ключ был найден, сонные конюхи вынесли не ту сбрую и вывели не тех лошадей. Церемония запряжки должна была начаться снова. Будь здесь мистер Пикквик один, погоня, без всякого сомнения, окончилась бы этой станцией; но старик Уардль был неугомонен и упрям: он собственными руками помогал надевать хомуты, взнуздывать лошадей, застегивать постромки, и, благодаря его хлопотливым распоряжениям, дело подвинулось вперед гораздо скорее, чем можно было ожидать.

Карета помчалась опять по большой дороге; но теперь перед нашими путешественниками открывалась перспектива, не имевшая в себе никаких привлекательных сторон. До следующей станции было пятнадцать миль; ночь темнела больше и больше с каждой минутой; ветер завыл, как голодный волк, и тучи разразились проливным дождем. С такими препятствиями бороться было трудно. Был час за полночь, и прошло почти два часа, когда карета подъехала, наконец, к станционному двору. Здесь, однако ж, судьба, по-видимому, сжалилась над нашими путешественниками и оживила надежды в их сердцах.

— Давно ли воротилась эта карета? — закричал старик Уардль, выпрыгивая из своего собственного экипажа и указывая на другой, стоявший посреди двора и облепленный свежей грязью.

— Не больше четверти часа, сэр, — отвечал станционный смотритель, к которому был обращен этот вопрос.

— Леди и джентльмен?

— Да, сэр.

— Пожилая леди, худое лицо, костлявая?

— Да.

— Джентльмен сухопарый, высокий, тонконогий, словно вешалка?

— Да, сэр.

— Ну, Пикквик, это они, они! — воскликнул мистер Уардль.

— Они, жаловались, что немножко запоздали, — проговорил станционный смотритель.

— Они, Пикквик, ей-богу, они! — кричал мистер Уардль. — Четверку лошадей — живей! Мы их настигнем, прежде чем доедут они до станции. Каждому по гинее, ребята, пошевеливайтесь!

И в состоянии необыкновенного возбуждения физических сил пожилой джентльмен засуетился и запрыгал по широкому двору, так что его суетливость заразительно подействовала на самого Пикквика, который тоже, приподняв подол длинной шинели, перебегал от одной лошади к другой, кричал на ямщиков, махал руками, притрагивался к дышлу, хомутам в несомненном и твердом убеждении, что от всех этих хлопот приготовления к поездке должны сократиться по крайней мере вполовину.

— Влезайте, влезайте! — кричал мистер Уардль, впрыгивая в карету и захлопывая дверцу с правой стороны. — Живей, Пикквик, живей!

И прежде чем мистер Пикквик сообразил, о чем идет речь, дюжая рука одного из ямщиков втолкнула его в карету с левой стороны, захлопнула дверцу, и экипаж стремглав помчался со двора.

— Вот мы и пошевеливаемся! — сказал пожилой джентльмен одобрительным тоном.

Они точно шевелились, и мистер Пикквик чувствовал всю силу исполинских движений, когда его начало перебрасывать с одной стороны на другую.

— Держитесь крепче! — сказал Уардль, когда мистер Пикквик толкнулся однажды своей головой об его плечо.

— В жизнь никогда я не чувствовал такой встряски, — отвечал бедный мистер Пикквик.

— Ничего, ничего, мы их нагоним! Держитесь крепче.

Мистер Пикквик забился в утол. Карета помчалась еще быстрее.

Так промчались они около трех миль. Наконец, мистер Уардль, наблюдавший из окна минуты две или три, обратил на мистера Пикквика свое лицо, обрызганное грязью, и вскричал нетерпеливым тоном:

— Вот они!

Мистер Пикквик высунул свою голову из окна. Так точно: карета, заложенная четверкой лошадей, мчалась во весь галоп на небольшом расстоянии от них.

— Живей, ребята, живей! — По гинее на брата!

Быстроногие кони первой кареты мчались во весь опор; кони мистера Уардля вихрем летели по их следам.

— Я вижу его голову! — воскликнул раздражительный джентльмен. — Вон она, чертова башка!

— И я вижу, — сказал мистер Пикквик. — Вон он, проклятый Джингль!

Мистер Пикквик не ошибся. Лицо кочующего актера, совершенно залепленное грязью, явственно выставлялось из кареты, и можно было различить, как он делает неистовые жесты, призывая ямщиков ускорить бег измученных коней.

Завязалась отчаянная борьба. Деревья, заборы и поля пролетали перед ними с быстротой вихря, и через несколько минут путешественники наши были почти подле первой кареты. Они слышали даже, как дребезжал охриплый голос Джингля, кричавшего на ямщиков. Старик Уардль бесновался и выходил из себя. Он дюжинами посылал вперед энергичные проклятия всех возможных видов и родов, сжимал кулаки и грозно обращал их на предмет своих негодований; но мистер Джингль отнюдь не позволял себе выходить из пределов джентльменских приличий: он исподволь бросал на своего преследователя презрительную улыбку и отвечал на его угрозы торжественным криком, когда лошади его, повинуясь убедительным доказательствам кнута, ускоряли быстроту своего бега.

Лишь только мистер Пикквик уселся на свое место, и мистер Уардль, надсадивший свою грудь бесполезным криком, всунул свою голову в карету, как вдруг страшный толчок заставил их судорожно отпрянуть от своих относительных углов. Раздался сильный треск, крик, гвалт, — колесо покатилось в канаву — карета опрокинулась на бок.

Через несколько секунд общей суматохи — барахтанья лошадей и дребезжанья стекол — мистер Пикквик почувствовал, как высвободили его из-под руин опрокинутого экипажа и как, наконец, поставили его на ноги посреди грязной дороги. Высвободив свою голову из капюшона шинели и поправив очки на своих глазах, великий муж поспешил бросить орлиный взгляд на окружающие предметы.

Старик Уардль, в изорванном платье и без шляпы, стоял подле мистера Пикквика, любуясь на обломки опрокинутого экипажа. Ямщики, ошеломленные падением с козел и облепленные толстыми слоями грязи, стояли подле своих измученных коней. Впереди, не далее как в пятидесяти шагах, виднелся другой экипаж, придержавший теперь своих лошадей. Кучера с грязными лицами, обращенными назад, ухмылялись и оскаливали зубы, между тем как мистер Джингль с видимым удовольствием смотрел из окна кареты на поражение своих преследователей. Темная ночь уже сменилась рассветом, и вся эта сцена была совершенно видима для глаз при бледном утреннем свете.

— Э-гой! — заголосил бесстыдный Джингль. — Перекувырнулись, господа? Жаль. Как ваши кости?.. Джентльмены пожилые… тяжелые… с грузом… очень опасно!

— Ты негодяй! — проревел в ответ мистер Уардль.

— Ха, ха, ха! Благодарим за комплимент… сестрица вам кланяется… благополучна и здорова… просит не беспокоиться… ехать назад… поклон олуху Топману. Ну, ребята!

Ямщики взмахнули бичами, отдохнувшие кони помчались с новой быстротой, мистер Джингль махнул на прощанье белым платком из окна своей кареты.

Ничто во всей истории, ни даже самое падение, не могло поколебать невозмутимого и плавного течения мыслей в крепкой голове президента Пикквикского клуба. Но отчаянная дерзость шарлатана, занявшего сперва деньги у его любезного ученика и потом в благодарность осмелившегося назвать его олухом… нет, это было невыносимо, нестерпимо! Мистер Пикквик с трудом перевел свой дух, покраснел чуть не до самых очков и произнес весьма медленным, ровным и чрезвычайно выразительным тоном:

— Если я где-нибудь и когда-нибудь встречу этого человека, я… я… я…

— Да, да, все это очень хорошо, — возразил мистер Уардль, — но пока мы здесь стоим и говорим, они успеют выпросить позволение и обвенчаться.

Мистер Пикквик приостановился и крепко закупорил мщение в своей богатырской груди.

— Далеко ли до станции? — спросил мистер Уардль одного из ямщиков.

— Шесть миль или около того: так, что ли, Томми?

— Малость побольше.

— Малость побольше шести миль, сэр.

— Делать нечего, Пикквик, — сказал Уардль, — пойдемте пешком.

— Пойдемте, пойдемте! — отвечал этот истинно великий человек.

Один из ямщиков поскакал верхом за новыми лошадьми и экипажем; другой остался посреди дороги караулить усталых коней и разбитую карету. Мистер Пикквик и мистер Уардль бодро выступали вперед, окутав наперед свои головы и шеи огромными платками для предохранения себя от крупных капель дождя, который лил теперь обильным потоком на грязную землю.

Глава X. Чудное бескорыстие и некоторые другие весьма замечательные черты в характере мистера Альфреда Джингля

Есть в Лондоне несколько старинных гостиниц, служивших некогда главными квартирами для знаменитых дилижансов, — в те счастливые дни, когда дилижансы играли главную и существенную роль в истории сухопутных путешествий. В настоящее время, после всесильного владычества железных рельсов, осиротелые гостиницы превратились в скромные подворья для сельских экипажей, и столичный житель почти знать не хочет о их существовании, исключительно полезном для одних провинциалов.

В модных частях города их нет и быть не может при настоящем порядке вещей, и путешественник, отыскивая какой-нибудь из подобных приютов, должен забраться в грязные и отдаленные захолустья, оставшиеся здравыми и невредимыми среди всеобщего помешательства на нововведениях всякого рода.

В квартале Боро за Лондонским мостом вы можете, если угодно, отыскать полдюжины старых гостиниц, в совершенстве удержавших свою физиономию давно прошедших времен. Это большие, длинные, закоптелые кирпичные здания с галереями и фантастическими переходами, способными доставить целые сотни материалов для страстных и страшных повестей в сентиментальном роде, и мы не преминули бы обратиться к этому обильному источнику, если б нам пришло в голову рассказать фантастическую сказку.

Поутру на другой день после событий, описанных в последней главе, на дворе гостиницы «Белого оленя», что за Лондонским мостом, на соррейской стороне, долговязый малый, перегнутый в три погибели, ваксил и чистил щеткой сапоги. Он был в черной коленкоровой куртке с синими стеклянными пуговицами, в полосатом нанковом жилете и серых брюках из толстого сукна. Вокруг его шеи болтался красный платок самого яркого цвета, и голова его украшалась белой шляпой, надетой набекрень. Перед ним стояли два ряда сапогов, один вычищенный, другой грязный, и при каждом прибавлении к вычищенному ряду он приостанавливался на минуту от своей работы, чтоб полюбоваться на ее блестящий результат.

На дворе «Белого оленя» не было почти никаких следов кипучей деятельности, составляющей обыкновенную характерность больших гостиниц. Три или четыре громоздких воза, верхушки которых могли бы достать до окон второго этажа в обыкновенном доме, стояли под высоким навесом, распростертым по одну сторону двора, между тем как другой воз, готовый, по-видимому, начать свою дальнейшую поездку, был выдвинут на открытое пространство. В главном здании трактира помещались номера для приезжих, разделенные на два длинных ряда темной и неуклюжей галереей. Из каждого номера, как водится, были проведены по два звонких колокольчика, один в буфет, другой в кофейную залу. Два или три фиакра, один шарабан, две брички и столько же телег покатывались, без всякой определенной цели, по различным частям широкого двора, и вместе с тем тяжелый лошадиный топот и храп давал знать кому следует о присутствии отдаленной конюшни с двумя дюжинами пустых стойл, по которым беспечно разгуливал самодовольный козел, неизменный друг и советник усталых коней. Если к этому прибавить еще с полдюжины людей, спавших на открытом воздухе под навесом сарая, то читатель получит, вероятно, довольно полную картину, какую двор «Белого оленя» представлял в настоящее достопамятное утро.

Раздался громкий и пронзительный звонок, сопровождавшийся появлением смазливой горничной на верхнем конце галереи. Она постучалась в дверь одного из номеров, вошла, получила приказание и выбежала на противоположный конец галереи, откуда было открыто окно во двор.

— Сэм!

— Чего? — откликнулся голос человека в белой шляпе.

— Двадцать второй номер спрашивает сапоги.

— Скажите двадцать второму номеру, что сапоги его стоят смирно и ждут своей очереди.

— Не дурачьтесь, пожалуйста, Сэм: джентльмен говорит, что сапоги нужны ему сейчас, сию минуту! Слышите ли?

— Как не слышать вас, соловей мой голосистый! Очень слышу, ласточка вы моя. Да только вот что, касатка: здесь, видите ли, одиннадцать пар сапогов да один башмак, который принадлежит шестому номеру с деревянной ногой. Одиннадцать сапогов, трещетка вы моя, должны быть приготовлены к половине девятого, а башмак к девяти. Что за выскочка двадцать второй номер? Скажите ему, сорока вы моя, что на все бывает свой черед, как говаривал один ученый, собираясь идти в кабак.

И, высказав эту сентенцию, долговязый малый, перегнувшись в три погибели, принялся с новым рвением за свою работу.

Еще раздался звонок, и на этот раз явилась на галерее почтенная старушка, сама содержательница «Белого оленя».

— Сэм! — вскричала старушка. — Куда он девался, этот пучеглазый ленивец. Вы здесь, Сэм. Что ж вы не отвечаете?

— Как же мне отвечать, сударыня, когда вы сами кричите? — возразил Сэм довольно грубым тоном. — «Молчи и слушай», говорил один философ, когда…

— Молчи, пустой болтун! Вычистите сейчас же вот эти башмаки для семнадцатого номера и отнесите их в гостиную, что в первом этаже, пятый номер.

Старушка бросила на землю башмаки и ушла.

— Пятый номер, — говорил Сэм, поднимая башмаки и вынимая кусок мела из своего кармана, чтоб сделать заметку на их подошвах. — Дамские башмаки в гостиной. Это, видно, не простая штучка!

— Она приехала сегодня поутру, — сказала горничная, продолжавшая стоять на галерее, — приехала в почтовой карете вместе с джентльменом, который требует свои сапоги. И вам лучше прямо приниматься за свое дело и не болтать всякого вздора: вот все, что я вам скажу.

— Что ж вы об этом не объявили прежде? — сказал Сэм с великим негодованием, отделяя джентльменские сапоги от грязной группы их товарищей. — Я ведь прежде думал, что он так себе какой-нибудь скалдырник в три пени за чистку. Вишь ты, джентльмен и леди в почтовой карете! Это авось пахнет двумя шилингами за раз.

И под влиянием этого вдохновительного размышления мистер Самуэль принялся за свою работу с таким пламенным усердием, что менее чем в пять минут джентльменские сапоги и башмаки знатной леди сияли самым ярким блеском. Полюбовавшись на произведение своего искусства, он взял их в обе руки и немедленно явился перед дверью пятого номера.

— Войдите! — воскликнул мужской голос в ответ на стук Самуэля.

Он вошел и отвесил низкий поклон, увидев пред собой леди и джентльмена, сидевших за столом. Затем, поставив сапоги у ног джентльмена, а башмаки у ног знатной дамы, он поклонился еще раз и попятился назад к дверям.

— Послушайте, любезный! — сказал джентльмен.

— Чего изволите, сэр?

— Не знаете ли вы, где… где выпрашивают позволение на женитьбу?

— Есть такая контора, сэр.

— Ну да, контора. Знаете вы, где она?

— Знаю, сэр.

— Где же?

— На Павловском подворье, сэр, подле книжной лавки с одной стороны. Мальчишки покажут, сэр.

— Как мальчишки?

— Да так, мальчишки в белых передниках, которые за тем и приставлены, чтоб показывать дорогу джентльменам, вступающим в брак. Когда какой-нибудь джентльмен подозрительной наружности проходит мимо, они начинают кричать: «Позволения, сэр, позволения! Сюда пожалуйте!» Странные ребята, провал их возьми!

— Зачем же они кричат?

— Как зачем, сэр? Они уж, видно, на том стоят. И ведь чем иной раз черт не шутит: они раззадоривают и таких джентльменов, которым вовсе не приходила в голову женитьба.

— Вы это как знаете? Разве самому пришлось испытать?

— Нет, сэр, Бог миловал, а с другими бывали такие оказии… да вот хоть и с моим отцом, примером сказать: был он вдовец, сэр, и после смерти своей супружницы растолстел так, что боже упаси. Проживал он в кучерах у одной леди, которая — помяни Бог ее душу — оставила ему в наследство четыреста фунтов чистоганом. Ну, дело известное, сэр, коли деньги завелись в кармане, надобно положить их в банк да и получать себе законные проценты. Так и сделал… то есть оно выходит, что так, собственно говоря, хотел сделать мой покойный родитель, — хотел, да и не сделал.

— Отчего же?

— Да вот от этих именно крикунов — пострел их побери. Идет он один раз мимо книжной лавки, а они выбежали навстречу, загородили дорогу да и ну кричать: «Позволения, сэр, позволения!» — «Чего?» — говорит мой отец. «Позволения, сэр», — говорит крючок. «Какие позволения?» — говорит мой отец. «Вступить в законный брак», — говорит крючок. «Отвяжись ты, окаянный, — говорит мой отец: — я вовсе не думал об этом». — «А почему ж бы вам не думать?» — говорит крючок. Отец мой призадумался да и стал, стал да и говорит: «Нет, — говорит, — я слишком стар для женитьбы да и толст чересчур: куда мне?» — «О, помилуйте, — говорит крючок, — это у нас нипочем: в прошлый понедельник мы женили джентльмена вдвое толще вас». — «Будто бы!» — говорит мой отец. «Честное слово! — говорит крючок. — Вы сущий птенец в сравнении с ним — сюда, сэр, сюда!» Делать нечего, сэр: идет мой отец, как ручной орангутан за хозяином своим, и вот он входит на задний двор, в контору, где сидит пожилой джентльмен между огромными кипами бумаг, с зелеными очками на носу. «Прошу присесть, — говорит пожилой джентльмен моему отцу, — я покамест наведу справки и скреплю такой-то артикул». — «Покорно благодарим за ласковое слово», — говорит мой отец. Вот он и сел, сэр, сел да и задумался насчет, эдак, разных странностей в человеческой судьбе. «А что, сэр, как вас зовут?» — говорит вдруг пожилой джентльмен. «Тонни Уэллер», — говорит мой отец. «А сколько вам лет?» — «Пятьдесят восемь», — говорит мой отец. «Цветущий возраст, самая пора для вступления в брак, — говорит пожилой джентльмен. — А как зовут вашу невесту?» Отец мой стал в тупик. «Не знаю, — говорит, — у меня нет невесты». — «Как не знаете? — говорит пожилой джентльмен. — Зачем же вы сюда пришли? Да как вы смели, говорит, да я вас, говорит, да вы у меня, говорит». Делать нечего, отец мой струхнул. Место присутственное: шутить нечего. «Нельзя ли, — говорит мой отец, — после вписать невесту?» — «Нет, — говорит пожилой джентльмен, — никак нельзя». «Так и быть, — говорит мой отец: — пишите миссис Сусанну Клерк, сорока трех лет, „Маркиз Гренби“: я еще ей ничего не говорил, ну да авось она не заартачится: баба повадливая!» — Пожилой джентльмен изготовил лист, приложил печать и всучил моему отцу. Так и случилось, сэр: Сусанна Клерк не заартачилась, и четыреста фунтиков лопнули для меня раз и навсегда! Кажется, я обеспокоил вашу милость, — сказал Самуэль в заключение своего печального рассказа, — прошу извинить, сэр; но уж если зайдет речь насчет этого предмета, так уж наше почтение — язык без костей.

Простояв с минуту у дверей и видя, что его не спрашивают ни о чем, Сэм поклонился и ушел.

— Половина десятого… пора… концы в воду, — проговорил джентльмен, в котором читатель, без сомнения, угадал приятеля нашего, Альфреда Джингля.

— Куда ж ты, мой милый? — спросила незамужняя тетушка.

— За позволением, мой ангел… вписать… объявить пастору, и завтра ты моя… моя навеки! — сказал мистер Джингль, пожимая руку своей невесты.

— За позволением! — пропищала Рэчел, краснея, как пион.

— За позволением, — повторил мистер Джингль.

Лечу за облака на крылиях любви!

Тра-ла-ла… трах-трах тарарах!

— Милый мой поэт! — воскликнула Рэчел.

— Мне ли не быть поэтом, прелестная вдохновительница моей музы! — возгласил счастливый Альфред Джингль.

— Не могут ли нас обвенчать к вечеру сегодня? — спросила Рэчел.

— Не могут, мой ангел… запись… приготовления… завтра поутру.

— Я так боюсь, мой милый: брат легко может узнать, где мы остановились! — заметила померанцовая невеста, испустив глубокий вздох.

— Узнать… вздор!.. переломил ребро… неделю отдыхать… поедет… не догадается… проищет месяц… год не заглянет в Боро… приют безопасный… захолустье — ха, ха, ха!.. превосходно!

— Скорей приходи, мой друг, — сказала незамужняя тетушка, когда жених ее надел свою скомканную шляпу.

— Тебе ли напоминать об этом, жестокая очаровательница? — отвечал мистер Джингль, напечатлев целомудренный поцелуй на толстых губах своей восторженной невесты.

И, сделав отчаянное антраша, кочующий актер перепрыгнул через порог.

— Какой душка! — воскликнула счастливая невеста, когда дверь затворилась за ее женихом.

— Странная девка! — сказал мистер Джингль, проходя галерею.

Мы не станем продолжать длинную нить размышлений, копошившихся в разгоряченном мозгу мистера Джингля, когда он «летел на крылиях любви» за позволением вступить в законный брак: бывают случаи, когда вероломство мужчины приводит иной раз в содрогание самое твердое сердце. Довольно сказать, что кочующий актер, миновав драконов в белых передниках, счастливо добрался до конторы и мигом выхлопотал себе драгоценный документ на пергаменте, где, как и водится, было изъяснено, что «архиепископ кентерберийский приветствует и благословляет добродетельную чету, возлюбленного сына Альфреда Джингля и возлюбленную дщерь Рэчел Уардль, да будут они в законном супружестве» и проч. Положив магический документ в свой карман, мистер Джингль с торжеством направил свои шаги в обратный путь.

Еще не успел он воротиться к своей возлюбленной невесте, как на дворе гостиницы «Белого оленя» появились два толстых старичка и один сухопарый джентльмен, бросавший вокруг себя пытливые взгляды в надежде отыскать предмет, способный удовлетворить его любопытство. В эту самую минуту мистер Самуэль Уэллер ваксил огромные сапоги, личную собственность фермера, который между тем, после утренних хлопот на толкучем рынке, прохлаждал себя в общей зале за легким завтраком из двух фунтов холодной говядины и трех бутылок пива. Сухопарый джентльмен, осмотревшись вокруг себя, подошел к Самуэлю и сказал вкрадчивым тоном:

— Любезнейший!

«Знаем мы вас, — подумал про себя Самуэль, — мягко стелете, да жестко спать. Хочет, вероятно, даром выманить какой-нибудь совет». Однако ж он приостановил свою работу и сказал:

— Что вам угодно?

— Любезнейший, — продолжал сухопарый джентльмен с благосклонной улыбкой, — много у вас народа нынче, а? Вы, кажется, очень заняты, мой милый, а?

Самуэль бросил на вопросителя пытливый взгляд. Это был мужчина средних лет, с продолговатым лицом и с маленькими черными глазами, беспокойно моргавшими по обеим сторонам его инквизиторского носа. Одет он был весь в черном, и сапоги его блестели, как зрачки его глаз, — обстоятельство, обратившее на себя особенное внимание Самуэля. На шее у него красовался белый галстук, из-под которого выставлялись белые, как снег, воротнички его голландской рубашки. Золотая часовая цепочка и печати картинно рисовались на его груди. Он держал в руках свои черные лайковые перчатки и, завязав разговор, забросил свои руки под фалды фрака с видом человека, привыкшего решать головоломные задачи.

— Так вы очень заняты, мой милый, а?

— Да таки нешто: не сидим поджавши ноги, как обыкновенно делал приятель мой портной, умерший недавно от апоплексического удара. Сидим себе за круглым столом да хлеб жуем; жуем да и подхваливаем, а хрена нам не нужно, когда говядины вдоволь.

— Да вы весельчак, сколько я вижу.

— Бывал в старину, когда с братом спал на одной постели. От него и заразился, сэр: веселость — прилипчивая болезнь.

— Какой у вас старый дом! — сказал сухопарый джентльмен, осматриваясь кругом.

— Стар да удал; новый был да сплыл, и где прежде была палата, там нынче простая хата!

— Вы рифмач, мой милый.

— Как грач, — отвечал невозмутимый Самуэль Уэллер.

Сухопарый джентльмен, озадаченный этими бойкими и совершенно неопределенными ответами, отступил на несколько шагов для таинственного совещания со своими товарищами, двумя толстенькими старичками. Сказав им несколько слов, он открыл свою серебряную табакерку, понюхал, вынул платок и уже хотел, по-видимому, вновь начать свою беседу, как вдруг один толстый джентльмен, с весьма добрым лицом и очками на носу, бойко выступил вперед и, махнув рукой, завел свою речь довольно решительным и выразительным тоном:

— Дело вот в чем, любезнейший: приятель мой, что стоит перед вашим носом (он указал на другого толстенького джентльмена), даст вам десять шиллингов, если вы потрудитесь откровенно отвечать на один или два…

— Позвольте, почтеннейший, позвольте, — перебил сухопарый джентльмен, — первое и самое главное правило, которое необходимо соблюдается в таких случаях, состоит в следующем: когда вы поручаете ходатайство о своем деле постороннему лицу, то ваше собственное личное вмешательство может оказаться не только бесполезным, но и вредным, а посему — второе правило — надлежит нам иметь, при существующих обстоятельствах, полную доверенность к этому официальному лицу. Во всяком случае, мистер… (он обратился к другому толстенькому джентльмену) извините, я все забываю имя вашего друга.

— Пикквик, — сказал мистер Уардль.

Читатель давно догадался, что толстенькие старички были не кто другие, как почтенный президент Пикквикского клуба и достопочтенный владелец хутора Дингли-Делль.

— Извините, почтеннейший мистер Пикквик, во всяком другом случае мне будет очень приятно воспользоваться вашим советом в качестве amici curiae; но теперь, при настоящих обстоятельствах, вмешательство ваше с аргументом ad captandam benevolentiam, посредством десяти шиллингов, не может, в некотором роде, принести ни малейшей пользы.

Сухопарый джентльмен открыл опять серебряную табакерку и бросил на своих собеседников глубокомысленный взгляд.

— У меня, сэр, было только одно желание, — сказал мистер Пикквик, — покончить как можно скорее эту неприятную историю.

— Такое желание, почтеннейший, делает вам честь, — заметил худощавый джентльмен.

— И с этой целью, сэр, — продолжал мистер Пикквик, — я решился в этом деле употребить финансовый аргумент, который, сколько мне известно, производит самое могущественное влияние на человека во всех его положениях и возрастах. Я долго изучал людей, сэр, и могу сказать, что знаю их натуру.

— Очень хорошо, почтеннейший, очень хорошо, но вам следовало наперед сообщить лично мне вашу счастливую идею. Почтеннейший мистер Пикквик, я совершенно убежден, вы должны иметь отчетливое понятие о той обширнейшей доверенности, какая обыкновенно оказывается официальному лицу. Если требуется на этот счет какой-нибудь авторитет, то я готов напомнить вам известнейший процесс Барнуэлля^3 и…

— Как не помнить Джорджа Барнуэлля, — перебил вдруг Самуэль, бывший до сих пор безмолвным слушателем назидательной беседы, — я знаю этот процесс так же, как вы, и моим всегдашним мнением было то, что молодая женщина одна заквасила здесь всю эту историю: ее бы и под сюркyп. Но об этом, господа, мы потолкуем после, если будет вашей милости угодно. Речь идет теперь о том, чтоб я согласился из ваших рук принять десять шиллингов серебряной монетой: извольте, господа, я согласен. Сговорчивее меня не найти вам дурака в целом свете (мистер Пикквик улыбнулся). Теперь вопрос такого рода: за каким бесом вы хотите дарить мне ваши деньги?

— Нам нужно знать… — сказал мистер Уардль.

— Погодите, почтеннейший, сделайте милость, погодите, — перебил официальный джентльмен.

Мистер Уардль пожал плечами и замолчал.

— Нам нужно знать, — сказал официальный джентльмен торжественным тоном, — и мы спрашиваем об этом вас собственно для того, чтоб не обеспокоить кого-нибудь из домашних, — нам нужно знать: кто теперь стоит в этой гостинице?

— Кто теперь стоит в этой гостинице! — повторил Самуэль, представлявший себе всех жильцов не иначе как под формой костюма, который состоял под его непосредственным надзором. — А вот изволите видеть: в шестом номере — деревянная нога; в тридцатом — гессенские ботфорты с сафьянными отворотами; в каморке над воротами — козловые полусапожки, да еще с полдюжины лежащих сапогов в коммерческом отделении за буфетом.

— Еще кто? — спросил сухопарый джентльмен.

— Постойте… — отвечал Самуэль, пораженный внезапным воспоминанием, — ну да, точно — веллингтоновские сапоги на высоких каблуках, с длинными кисточками, и еще дамские башмаки — в пятом номере.

— Какие башмаки? — поспешно спросил Уардль, который вместе с мистером Пикквиком уже начинал теряться в этом длинном каталоге жильцов «Белого оленя».

— Провинциальной работы, — отвечал Самуэль.

— Кто мастер?

— Браун.

— Откуда?

— Из Моггльтона.

— Они! — воскликнул мистер Уардль. — Отыскали, наконец, славу богу! Дома они?

— Башмаки-то, кажись, дома.

— A джентльмен?

— Сапоги с кисточками отправились в Докторскую общину.

— Зачем?

— За позволением жениться.

— Мы не опоздали! — воскликнул мистер Уардль. — Господа, не нужно терять ни одной минуты. Ну, любезнейший, покажите нам этот номер.

— Не торопитесь, почтеннейший, — сказал официальный джентльмен, — сделайте милость, не торопитесь: осторожность на первом плане.

Он вынул из кармана красный шелковый кошелек и, вынув соверен, пристально посмотрел на Самуэля. Тот выразительно оскалил зубы.

— Введите нас в этот номер без доклада, и соверен будет ваш, — сказал официальный джентльмен.

Самуэль бросил в угол сапоги и повел своих спутников наверх. Пройдя половину галереи во втором этаже, он приостановился и протянул руку.

— Вот ваши деньги, — шепнул адвокат, положив соверен в руку своего спутника.

Самуэль сделал вперед еще несколько шагов и остановился перед дверью. Джентльмены следовали за ним.

— В этом номере? — пробормотал адвокат.

Самуэль утвердительно кивнул головой.

Старик Уардль отворил дверь, и все три джентльмена вошли в комнату в ту самую минуту, как мистер Джингль, уже воротившийся, показывал незамужней тетке вожделенный документ.

При виде брата и его спутников старая дева испустила пронзительный крик и, бросившись на стул, закрыла лицо обеими руками. Мистер Джингль поспешно свернул пергамент и положил в свой карман. Незваные посетители выступили на середину комнаты.

— Вы бесчестный человек, сэр, вы… вы, — окликнул старик Уардль, задыхаясь от злобы.

— Почтеннейший, почтеннейший, — сказал сухопарый джентльмен, положив свою шляпу на стол, — присутствие духа и спокойствие прежде всего. Scandalum magnum, личное оскорбление, большая пеня. Успокойтесь, почтеннейший, сделайте милость.

— Как вы смели увезти мою сестру из моего дома? — продолжал Уардль.

— Вот это совсем другая статья, — заметил адвокат, — об этом вы можете спросить. Так точно, сэр, как вы осмелились увезти сестрицу мистера Уардля? Что вы на это скажете, сэр?

— Как вы смеете меня об этом спрашивать? — закричал мистер Джингль таким дерзким и наглым тоном, что сухопарый джентльмен невольно попятился назад. — Что вы за человек?

— Что он за человек? — перебил старик Уардль. — Вам хочется знать это, бесстыдная тварь? Это мистер Перкер, мой адвокат. Послушайте, Перкер, я хочу преследовать этого негодяя, судить по всей строгости законов, послать к черту — осудить — истребить — сокрушить! — А ты, — продолжал старик, обратившись вдруг к своей сестре, — ты, Рэчел… в твои лета связаться с бродягой, бежать из родительского дома, покрыть позором свое имя; как не стыдно, как не стыдно! Надевай шляпку и сейчас домой. — Послушайте, поскорее наймите извозчичью карету и принесите счет этой дамы, слышите? — заключил он, обращаясь к слуге, которого, впрочем, не было в комнате.

— Слушаю, сэр, — отвечал Самуэль, появляясь точно из-под земли: он, действительно, оставаясь в коридоре, слушал всю беседу, приставив свое ухо к замочной скважине пятого номера.

— Надевай шляпку, Рэчел, — повторил старик Уардль.

— Не слушайся его, не трогайся с места! — вскричал Джингль. — Господа, советую вам убираться подобру-поздорову… делать вам нечего здесь: невесте больше двадцати одного года, и она свободна располагать собой.

— Больше двадцати одного! — воскликнул Уардль презрительным тоном. — Больше сорока одного!

— Неправда! — отвечала с негодованием незамужняя тетушка, отложившая теперь свое твердое намерение подвергнуться истерическим припадкам.

— Правда, матушка, правда. Просиди еще час в этой комнате, и тебе стукнет все пятьдесят!

Незамужняя тетушка испустила пронзительный крик и лишилась чувств.

— Стакан воды, — сказал человеколюбивый мистер Пикквик, когда в комнату вбежала содержательница трактира, призванная неистовым звоном.

— Стакан воды! — кричал раздражительный Уардль. — Принесите-ка лучше ушат и окатите ее с головы до ног: это авось скорее образумит старую девку.

— Зверь, просто зверь! — отозвалась сострадательная старушка, изъявляя совершеннейшую готовность оказать свою помощь незамужней тетушке. — Бедная страдалица!.. выпейте… вот так… повернитесь… прихлебните… привстаньте… еще немножко…

И, сопровождая свою помощь этими и подобными восклицаниями, добрая трактирщица, при содействии своей горничной, натирала уксусом лоб и щеки незамужней тетушки, щекотала ее нос, развязывала корсет и вообще употребляла все те восстановительные средства, какие с незапамятных времен изобретены сестрами милосердия для любительниц истерики и обморока.

— Карета готова, сэр, — сказал Самуэль, появившийся у дверей.

— Ну, сестра, полно церемониться. Пойдем!

При этом предложении истерические припадки возобновились с новой силой.

Уже трактирщица готова была обнаружить все свое негодование против насильственных поступков мистера Уардля, как вдруг кочующий актер вздумал обратиться к решительным мерам.

— Эй, малый, — сказал он, — приведите констебля.

— Позвольте, сэр, позвольте, — сказал мистер Перкер. — Не благоугодно ли вам прежде всего обратить вни…

— Ничего не хочу знать, — перебил мистер Джингль, — она свободна располагать собою, и никто против ее собственной воли не смеет разлучить ее с женихом.

— О, не разлучайте меня! — воскликнула незамужняя тетушка раздирательным тоном. — Я не хочу, не могу…

Новый истерический припадок сопровождался на этот раз диким воплем.

— Почтеннейший, — проговорил вполголоса сухопарый джентльмен, отводя в сторону господ Пикквика и Уардля. — Почтеннейший, положение наше очень незавидно. Мы стоим, так сказать, между двух перекрестных огней, и, право, почтеннейший, если рассудить по закону, мы не имеем никакой возможности сопротивляться поступкам леди. Я и прежде имел честь докладывать вам, почтеннейший, что здесь надобно согласиться на пожертвования.

Продолжительная пауза. Адвокат открыл табакерку.

— В чем же собственно должны заключаться эти пожертвования? — спросил мистер Пикквик.

— Да вот видите ли, почтеннейший, друг наш стоит между двух огней. Чтобы с честью выпутаться всем нам из этой перепалки, необходимо потерпеть некоторый убыток в финансовом отношении.

— Делайте, что хотите: я согласен на все, — сказал мистер Уардль. — Надобно во что бы ни стало спасти эту дуру, иначе она погибнет с этим негодяем.

— В этом нет ни малейшего сомнения, — отвечал адвокат. — Мистер Джингль, не угодно ли вам пожаловать с нами в другую комнату на несколько минут?

Джингль согласился, и все четыре джентльмена отправились в ближайший пустой номер.

— Как же это, почтеннейший, — сказал сухопарый джентльмен, затворяя за собою дверь, — неужели никаких нет средств устроить это дело? Сюда, почтеннейший, сюда, на пару слов к этому окну: мы будем тут одни, садитесь, почтеннейший, прошу покорно. Между нами, почтеннейший, говоря откровенно, — согласитесь, почтеннейший, вы увезли эту леди из-за денег: не так ли, почтеннейший?

Мистер Джингль нахмурил брови.

— Ну да, точно так, почтеннейший, я понимаю, что вы хотите сказать, и заранее вам верю. Мы с вами люди светские, почтеннейший, и хорошо понимаем друг друга… не то, что эти простаки. Нам ничего не стоит провести их: не так ли, почтеннейший?

Мистер Джингль улыбнулся.

— Очень хорошо, — продолжал адвокат, заметив произведенное впечатление. — Теперь, почтеннейший, дело, видите ли, вот в чем: у этой леди, до смерти ее матери, нет и не будет ничего, кроме разве какой-нибудь сотни-другой, да и то едва ли.

— Мать старуха, — сказал мистер Джингль многозначительным тоном.

— Истинная правда, почтеннейший, я не спорю, — сказал адвокат, откашливаясь и вынимая платок из кармана, — вы справедливо изволили заметить, что она старенька. Миссис Уардль происходит от старинной фамилии, почтеннейший, старинной во всех возможных отношениях. Основатель этой фамилии прибыл в Англию с войском Юлия Цезаря и поселился в Кентском графстве. Всего замечательнее то, почтеннейший, что только один из членов этой фамилии не дожил до девяноста лет, да и тот погиб насильственной смертью в середине XVI века. Старушке теперь семьдесят три года, почтеннейший: старенька, я согласен с вами, и едва ли проживет она лет тридцать.

Сухопарый джентльмен приостановился и открыл табакерку.

— Что же вы хотите этим сказать? — спросил мистер Джингль.

— Да вот не угодно ли табачку, почтеннейший… не изволите нюхать? И прекрасно — лишний расход. Вижу по всему, почтеннейший, что вы прекрасный молодой человек и могли бы отлично устроить в свете свою карьеру, если б был у вас капиталец, а?

— Что ж из этого?

— Вы не понимаете меня?

— Не совсем.

— Я объясню вам эту статью в коротких словах, потому что вы человек умный и живали на свете. Как вы думаете, почтеннейший, что лучше: пятьдесят фунтов и свобода или старая девица и долговременное ожидание?

— Пятидесяти фунтов мало, — сказал мистер Джингль, вставая с места. — Не сойдемся.

— Погодите, почтеннейший, — возразил адвокат, удерживая его за фалду. — Капиталец кругленький: человек с вашими способностями много может сделать из пятидесяти фунтов.

— Полтораста фунтов, так и быть, — отвечал мистер Джингль холодным тоном.

— Что вы, почтеннейший, бог с вами! — возразил адвокат. — Ведь все это дело, говоря по совести, выеденного яйца не стоит.

— Однако ж, вы сами предложили пятьдесят.

— И довольно.

— Сто пятьдесят.

— Как это можно, помилуйте! Семьдесят, если угодно.

— Не сойдемся, — сказал мистер Джингль, вставая опять со своего места.

— Куда ж вы так спешите, почтеннейший? Погодите. Восемьдесят фунтов — согласны?

— Мало.

— Довольно, почтеннейший, уверяю вас. Неужели вы не сделаете никакой уступки?

— Нельзя. Рассудите сами: девять фунтов стоили мне почтовые прогоны; три — позволение, итого двенадцать; вознаграждение за хлопоты положим сто, итого сто двенадцать. Сколько же, по вашему, должно стоить оскорбление личной чести и потеря невесты?

— Э, полноте, почтеннейший! Я уже сказал, что мы хорошо понимаем друг друга. Стоит ли нам распространяться насчет этих последних пунктов? Сто фунтов для круглоты счета: хотите?

— Сто двадцать.

— Право, почтеннейший, охота вам из такой малости… Ну, я напишу вексель.

И сухопарый джентльмен сел за стол писать вексель.

— Срок платежа я назначу послезавтра, — сказал адвокат, обращаясь к мистеру Уардлю, — а вы между тем увезите вашу сестрицу.

Мистер Уардль сделал утвердительный знак.

— Ну, почтеннейший, стало быть, мы помирились на сотне фунтов?

— На ста двадцати.

— Почтеннейший…

— Пишите, мистер Перкер, и пусть он убирается к черту, — перебил старик Уардль.

Мистер Джингль взял написанный вексель и положил в карман.

— Теперь — вон отсюда, негодяй! — закричал мистер Уардль.

— Почтеннейший…

— И помни, — продолжал мистер Уардль, — ни за какие блага я не решился бы на эти переговоры с тобою, если бы не был убежден как дважды два, что с моими деньгами ты гораздо скорее полетишь к черту в омут, чем…

— Почтеннейший, почтеннейший…

— Погодите, Перкер. — Вон отсюда, негодяй!

— Сию минуту, — отвечал с невозмутимым спокойствием кочующий актер. — Прощай, Пикквик, прощай, любезный.

Если бы равнодушный зритель мог спокойно наблюдать физиономию великого человека в продолжение последней части этой беседы, он не мог бы надивиться, каким образом пожирающий огонь негодования не расплавил стекол его очков: так могуч и величественно свиреп был теперь гнев президента Пикквикского клуба! Кулаки его невольно сжались, щеки побагровели и ноздри вздулись, когда он услышал свое собственное имя, саркастически произнесенное презренным негодяем. Однако ж он укротил свои бурные порывы и — невероятное чудо! — нашел в себе твердость духа — неподвижно стоять на одном месте.

Мистер Пикквик был философ, это правда; но ведь и философы — те же смертные люди, облеченные только броней высшей мудрости и силы. Стрела, роковая стрела пронзила насквозь философскую броню и просверлила самое сердце великого мужа. Раздираемый самой отчаянной яростью, он схватил чернильницу, бросил ее со всего размаха и неистово побежал вперед. Но мистер Джингль исчез в эту минуту, и великий человек, сам не зная как, очутился в объятиях Самуэля.

— Куда вы бежите, сэр? — сказал эксцентрический слуга. — Мебель, я полагаю, дешева в ваших местах, а у нас покупаются чернильницы на чистые денежки, мистер… не имею чести знать вашего имени, государь мой. Погодите малую толику: какая польза вам гнаться за человеком, который, провал его возьми, мастерски составил свое счастье? Он теперь на другом конце квартала, и уж, разумеется, его не видать вам, как своих ушей.

Мистер Пикквик, как и все люди, способен был внимать голосу убеждения, кому бы он ни принадлежал. Мыслитель быстрый и могучий, он вдруг взвесил все обстоятельства этого дела и мигом сообразил, что благородный гнев его будет на этот раз совершенно бессилен и бесплоден. Он угомонился в одно мгновение ока, испустил три глубоких вздоха, вынул из кармана носовой платок и благосклонно взглянул на своих друзей.

Говорить ли нам о плачевном положении мисс Уардль, оставленной таким образом своим неверным другом? Мистер Пикквик мастерски изобразил эту раздирательную сцену, и его записки, обрызганные в этом месте горькими слезами сострадания, лежат пред нами: одно слово, и типографские станки передадут их всему свету. Но нет, нет! Покоряясь голосу холодного рассудка, мы отнюдь не намерены сокрушать грудь благосклонного читателя изображением тяжких страданий женского сердца.

Медленно и грустно два почтенных друга и страждущая леди возвращались на другой день в город Моггльтон. Печально и тускло мрачные тени летней ночи ложились на окрестные поля, когда путешественники прибыли, наконец, в Дингли-Делль и остановились перед входом в Менор-Фарм.

Глава XI. Неожиданное путешествие и ученое открытие в недрах земли. — Пасторский манускрипт

Спокойная ночь, проведенная в глубокой тишине на хуторе Дингли-Делль, и пятьдесят минут утренней прогулки на свежем воздухе, растворенном благоуханиями цветов, восстановили совершеннейшим образом физические и нравственные силы президента Пикквикского клуба. Целых два дня великий человек пребывал в томительной разлуке со своими добрыми друзьями, и сердце его стремилось теперь к вожделенному свиданию. Окончив кратковременную прогулку, мистер Пикквик возвратился домой и по пути, с невыразимым наслаждением, встретил господ Винкеля и Снодграса, спешивших приветствовать и облобызать великого мужа. Удовольствие свиданья, как и следовало ожидать, сопровождалось преискренним восторгом, да и какой смертный мог без такого восторга смотреть на лучезарные очи и ланиты президента? Между тем, однако ж, какое-то облако пробегало по челу обоих друзей, и какая-то тайна, тяжелая, возмутительная, облегала их беспокойные души. Что бы это значило, — великий человек, несмотря на все усилия своего гения, никак не мог постигнуть.

— Здоров ли Топман? — спросил мистер Пикквик, пожимая руки обоим друзьям после взаимного обмена горячими приветствиями. — Топман здоров ли?

Мистер Винкель, к которому специальным образом относился этот вопрос, не дал никакого ответа. Печально отворотил он свою голову и погрузился в таинственную думу.

— Снодграс, — продолжал мистер Пикквик строгим тоном, — где друг наш Топман? Не болен ли он?

— Нет, — отвечал мистер Снодграс, и поэтическая слеза затрепетала на роговой оболочке его глаза, точь-в-точь как дождевая капля на хрустальном стекле. — Нет, он не болен.

Мистер Пикквик приостановился и с великим смущением принялся осматривать своих друзей.

— Винкель, Снодграс… что все это значит? Где друг Топман? Что случилось? Какая беда разразилась над его головой? Говорите… умоляю вас, заклинаю… Винкель, Снодграс, — я приказываю вам говорить.

Наступило глубокое молчание. Торжественная осанка мистера Пикквика не допускала никаких противоречий и уверток.

— Он уехал, — проговорил наконец мистер Снодграс.

— Уехал! — воскликнул мистер Пикквик. — Уехал!

— Уехал, — повторил мистер Снодграс.

— Куда?

— Неизвестно. Мы можем только догадываться, на основании вот этой бумаги, — сказал мистер Снодграс, вынимая письмо из кармана и подавая его президенту. — Вчера утром, когда получено было письмо от мистера Уардля с известием, что сестра его возвращается домой вместе с вами, печаль, тяготевшая над сердцем нашего друга весь предшествовавший день, начала вдруг возрастать с неимоверной силой. Вслед за тем он исчез, и мы нигде не могли отыскать его целый день. Вечером трактирный конюх принес от него письмо из Моггльтона. Топман, видевшийся с ним поутру, поручил ему отдать нам эту бумагу не иначе как в поздний час ночи.

С недоумением и страхом мистер Пикквик открыл загадочное послание и нашел в нем следующие строки, начертанные рукой несчастного друга:

«Любезный Пикквик!

Как любимец природы, щедро наделенный ее благами, вы, мой друг, стоите на необозримой высоте перед слабыми смертными, и могучая душа ваша совершенно чужда весьма многих слабостей и недостатков, свойственных обыкновенным людям. Вы не знаете, почтенный друг и благоприятель, и даже не должны знать, что такое — потерять раз и навсегда очаровательное создание, способное любить пламенно, нежно, и попасть в то же время в хитро сплетенные сети коварно-бесчестного человека, который под маской дружбы скрывал в своем сердце жало ядовитой змеи. Сраженный беспощадной судьбой, я разом испытал на себе влияние этих двух ужасных ударов.

Письмо, адресованное на мое имя в трактир „Кожаной бутылки“, что в Кобгеме, вероятно, дойдет до моих рук… если только буду существовать на этом свете. Мир для меня ненавистен, почтенный мой друг и благоприятель, и я был бы рад погрязнуть где-нибудь в пустыне или дремучем лесу. О, если бы судьба, сжалившись над несчастным, совсем исторгла меня из среды… простите меня — пожалейте! Жизнь для меня невыносима. Дух, горящий в нашей груди, есть, так сказать, рукоятка жезла, на котором человек, этот бедный носильщик нравственного мира, носит тяжелое бремя треволнений и сует житейских: сломайте рукоятку — бремя упадет, и носильщик не будет более способен идти в дальнейший путь. Такова натура человека, дражайший мой друг! Скажите очаровательной Рэчел, — ах, опять, опять!

Треси Топман».

— Мы должны немедленно оставить это место, — сказал мистер Пикквик, складывая письмо. — После того, что случилось, было бы вообще неприлично жить здесь; но теперь вдобавок мы обязаны отыскать своего друга.

И, сказав это, он быстро пошел домой.

Намерение президента немедленно распространилось по всему хутору. Напрасно мистер Уардль и его дочери упрашивали пикквикистов погостить еще несколько дней: мистер Пикквик был непреклонен. Важные дела, говорил он, требуют его личного присутствия в английской столице.

В эту минуту пришел на дачу старик пастор.

— Неужели вы точно едете? — сказал он, отведя в сторону мистера Пикквика.

Мистер Пикквик дал утвердительный ответ.

— В таком случае позвольте вам представить небольшой манускрипт, который я хотел было прочитать здесь в общем присутствии ваших друзей. Рукопись эта, вместе с некоторыми другими бумагами, досталась мне после смерти моего друга, доктора медицины, служившего в нашем провинциальном сумасшедшем доме. Большую часть бумаг я сжег; но эта рукопись, по многим причинам, тщательно хранилась в моем портфеле. Вероятно, вы так же, как и я, будете сомневаться, точно ли она есть подлинное произведение сумасшедшего человека; но во всяком случае мне весьма приятно рекомендовать этот интересный памятник ученому вниманию вашего клуба.

Мистер Пикквик с благодарностью принял манускрипт и дружески расстался с благожелательным пастором.

Гораздо труднее было расстаться с радушными и гостеприимными жителями Менор-Фарма. Мистер Пикквик поцеловал молодых девушек — мы хотели сказать: с отеческой нежностью, как будто они были его родные дочери; но это выражение по некоторым причинам оказывается неуместным, и потому надобно сказать просто: — Пикквик поцеловал молодых девушек, обнял старую леди с сыновней нежностью, потрепал, по патриархальному обычаю, розовые щеки смазливых горничных и вложил в их руки более субстанциальные доказательства своего отеческого одобрения. Размен прощальных церемоний с самим хозяином счастливой семьи был чрезвычайно трогателен и радушен; но всего трогательнее было видеть, как прощался поэт Снодграс со всеми членами семейства и особенно с мисс Эмилией Уардль, начинавшей уже вполне понимать поэтические свойства молодого гостя.

Наконец, после многих возгласов, поцелуев, объятий, рукопожатий, друзья наши выбрались на открытый двор и медленными шагами выступили за ворота. Несколько раз оглядывались они на гостеприимный Менор-Фарм, и много воздушных поцелуев послал мистер Снодграс в ответ на взмах белого платочка, беспрестанно появлявшегося в одном из верхних окон.

В Моггльтоне путешественники добыли колесницу, доставившую их в Рочестер без дальнейших приключений. Дорогой общая печаль их несколько утратила свою сокрушительную силу, и они уже могли, по прибытии в гостиницу, воспользоваться превосходным обедом, изготовленным на кухне «Золотого быка». Собрав, наконец, необходимые справки относительно дальнейшей езды, друзья наши через несколько часов после обеда отправились в Кобгем.

То была превосходная прогулка, так как июньский день склонялся к вечеру и на безоблачном небе солнце продолжало еще сиять во всем своем блеске. Путь наших друзей лежал через густой и тенистый лес, прохлаждаемый слегка свежим ветерком, шелестевшим между листьями, и оживляемый разнообразным пением птиц, порхавших с кустика на кустик. Мох и плющ толстыми слоями обвивались вокруг старых деревьев, и зеленый дерн расстилался шелковым ковром по мягкой земле. Путешественники подъезжали к открытому парку с древним замком, обнаружившим перед их глазами затейливые выдумки живописной архитектуры времен королевы Елизаветы. Со всех сторон виднелись тут длинные ряды столетних дубов и вязов; обширные стада оленей весело щипали свежую траву, и временами испуганный заяц выбегал на долину с быстротой теней, бросаемых на землю облаками в солнечный ландшафт.

— О, если б все оскорбленные и страдающие от вероломства людей приходили со своей тоской на это поэтическое место, — я убежден, привязанность их к жизни возвратилась бы немедленно при одном взгляде на эти прелести природы!

Так воскликнул мистер Пикквик, упоенный философическим очарованием и озаренный вдохновением счастливых мыслей.

— Я совершенно согласен с вами, — сказал мистер Винкель.

— И нельзя не согласиться, — подтвердил мистер Пикквик. — Это место придумано, как нарочно, для оживления страдающей души закоренелых мизантропов.

Мистер Снодграс и мистер Винкель изъявили еще раз свое совершеннейшее согласие на глубокомысленное замечание президента.

Через несколько минут трое путешественников были уже подле деревенского трактира «Кожаной бутылки» и расспрашивали о своем друге.

— Томми, ведите джентльменов в общую залу, — сказала трактирщица.

Коренастый малый, двадцати лет с небольшим, отворил дверь в конце коридора и ввел путешественников в длинную низенькую комнату, меблированную по всем сторонам кожаными стульями с высокими спинками и украшенную по стенам разнообразной коллекцией портретов и фигур самого фантастического свойства. На верхнем конце этой залы находился стол, на столе — белая скатерть деревенского изделия, на белой скатерти — жареная курица, ветчина, бутылка мадеры, две бутылки шотландского пива, и прочая, и прочая. За столом сидел не кто другой, как сам мистер Топман, удивительно мало похожий на человека, проникнутого ненавистью к благам земной жизни.

При входе друзей мистер Топман положил на стол ножик и вилку и с печальным видом вышел к ним навстречу.

— Я вовсе не рассчитывал на удовольствие встретить вас в здешней глуши, — сказал мистер Топман, пожимая руку президента, — это очень любезно с вашей стороны.

— А! — воскликнул мистер Пикквик, усаживаясь за стол и отирая крупные капли пота со своего чела. — Доканчивай свой обед и выходи со мной гулять: нам нужно поговорить наедине.

Мистер Топман, беспрекословно послушный повелениям президента, принялся с замечательной быстротой уничтожать одно за другим скромные блюда деревенского обеда. Мистер Пикквик между тем прохлаждал себя обильными возлияниями пива и мадеры. Лишь только обед приведен был к вожделенному концу, президент и член Пикквикского клуба отправились гулять, оставив своих друзей в зале «Кожаной бутылки».

Минут тридцать ходили они за оградой деревенской церкви, и, судя по жестам президента, можно было догадаться, что мистер Пикквик опровергал с особенной живостью возражения и доказательства своего упрямого противника. Мы не станем повторять подробностей этой вдохновенной беседы, неизобразимой, конечно, ни пером, ни языком. Утомился ли мистер Топман продолжительной ходьбой после сытного обеда, или он почувствовал решительную неспособность противиться красноречивым доказательствам великого мужа, дело остается под сомнением; только он уступил, наконец, во всем и признал над собою совершенную победу.

— Так и быть, — сказал он, — где бы ни пришлось провести мне остаток своих печальных дней, это, конечно, все равно. Вы непременно хотите пользоваться скромным обществом несчастного друга — пусть: я согласен разделять труды и опасности ваших предприятий.

Мистер Пикквик улыбнулся, пожал протянутую руку, и оба пошли назад к своим друзьям.

В эту самую минуту благодетельный случай помог мистеру Пикквику сделать то бессмертное открытие, которое доставило громкую известность его клубу и распространило его антикварскую славу по всей вселенной. Они уже миновали ворота «Кожаной бутылки» и углубились гораздо далее в деревню, прежде чем вспомнили, где стоял деревенский трактир. Обернувшись назад, мистер Пикквик вдруг увидел недалеко от дверей крестьянской хижины небольшой растреснувшийся камень, до половины погребенный в земле. Он остановился.

— Это очень странно, — сказал мистер Пикквик.

— Что такое странно? — с беспокойством спросил мистер Топман, озираясь во все стороны и не останавливаясь ни на каком определенном предмете. — Бог с вами, Пикквик, что такое?

Мистер Пикквик между тем, проникнутый энтузиазмом своего чудного открытия, стоял на коленях перед маленьким камнем и заботливо стирал с него пыль носовым платком.

— Надпись, надпись! — воскликнул мистер Пиккзик.

— Возможно ли? — воскликнул мистер Топман.

— Уж я могу различить, — продолжал мистер Пикквик, вытирая камень и бросая пристальные взгляды через свои очки, — уж я могу различить крест и букву Б, и букву Т. Это очень важно, — сказал он, быстро вскочив на свои ноги. — Надпись отличается всеми признаками старины, и, быть может, она существовала за несколько веков до начала деревни. Надобно воспользоваться этим обстоятельством.

Мистер Пикквик постучался в дверь избы. Явился крестьянин.

— Не знаете ли вы, мой друг, каким образом попал сюда этот камень? — спросил мистер Пикквик благосклонным тоном.

— Нет, сэр, не знаю, — отвечал учтиво спрошенный. — Он, кажись, лежал здесь еще прежде, чем родился мой отец.

Мистер Пикквик бросил на своего товарища торжествующий взгляд.

— Послушайте, любезный, — продолжал мистер Пикквик взволнованным тоном, — ведь этот камень, я полагаю, вам не слишком нужен: не можете ли вы продать его?

— Да кто ж его купит? — спросил простодушный крестьянин.

— Я дам вам десять шиллингов, — сказал мистер Пикквик с лукавым видом, — если вы потрудитесь отрыть его для меня.

Глупый человек вытаращил глаза, взял деньги и отвесил низкий поклон щедрому джентльмену, не думая и не гадая, какую драгоценность уступал он за ничтожную сумму ученому свету. Мистер Пикквик собственными руками поднял отрытый камень, очистил с него мох и, воротясь в трактир, положил его на стол.

В несколько минут драгоценный камень был вымыт, вычищен, выхолен, и восторг пикквикистов выразился самыми энергичными знаками, когда общие их усилия увенчались вожделенным успехом. Камень был неровен, растреснулся, и неправильные буквы таращились вкривь и вкось; при всем том, ученые мужи могли ясно разобрать остаток следующей надписи:

+

Б И Л С Т У

M С П Р

И Л Ж

И Л

З Д Е С В О Т А

В Р О.

Мистер Пикквик сидел, потирая руки, и с невыразимым наслаждением смотрел на сокровище, отысканное им. Честолюбие его было теперь удовлетворено в одном из самых главных пунктов. В стране, изобилующей многочисленными остатками средних веков, в бедной деревушке, поселившейся на классической почве старины — он… он… президент Пикквикского клуба, открыл весьма загадочную и во всех возможных отношениях любопытную надпись, ускользавшую до сих пор от наблюдения стольких ученых мужей, предшествовавших ему на поприще археологических разысканий. Драгоценный камень должен будет объяснить какой-нибудь запутанный факт в европейской истории средних веков, и — почем знать — быть может, суждено ему изменить самый взгляд на критическую разработку исторических материалов. Мистер Пикквик смотрел во все глаза и едва верил своим чувствам.

— Ну, господа, — сказал он наконец, — это дает решительное направление моим мыслям: завтра мы должны возвратиться в Лондон.

— Завтра! — воскликнули в один голос изумленные ученики.

— Завтра, — повторил мистер Пикквик. — Ученый свет должен немедленно воспользоваться отысканным сокровищем и употребить все свои усилия для определения настоящего смысла древних письмен. Притом есть у меня в виду другая довольно важная цель. Через несколько дней город Итансвилль будет выбирать из своей среды представителей в парламент, и знакомый мне джентльмен, мистер Перкер, приглашен туда как агент одного из кандидатов. Наша обязанность, господа, явиться на место действия и вникать во все подробности дела, столь дорогого для всякого англичанина, уважающего в себе национальное чувство.

— Отлично! — воскликнули с энтузиазмом его друзья.

Мистер Пикквик бросил вокруг себя испытующий взгляд. Пламенное усердие молодых людей, столь ревностных к общему благу, распалило его собственную грудь благороднейшим энтузиазмом. Мистер Пикквик стоял во главе пылкого юношества, он это чувствовал и знал.

— Господа, предлагаю вам окончить этот день пирушкой в честь и славу науки! — воскликнул президент вдохновенным тоном.

И это предложение было принято с единодушным восторгом. Мистер Пикквик уложил свое сокровище в деревянный ящик, купленный нарочно для этой цели у содержательницы трактира, и поспешил занять за столом президентское место. Весь вечер посвящен был заздравным тостам и веселой дружеской беседе.

Было уже одиннадцать часов — позднее время для маленькой деревушки, — когда мистер Пикквик отправился в спальню, приготовленную для него заботливой прислугой. Он отворил окно, поставил на стол зажженную свечу и погрузился в глубокомысленные размышления о достопамятных событиях двух последних дней.

Время и место были удивительным образом приспособлены к философическому созерцанию великого человека. Мистер Пикквик сидел, облокотившись на окно, сидел и думал. Бой часового колокола, прогудевшего двенадцать, впервые возвратил его к действительному миру. Первый удар отозвался торжественным звуком в барабанчике его ушей; но когда смолкло все и наступила тишина могилы, мистер Пикквик почувствовал себя совершенно одиноким. Взволнованный этой внезапной мыслью, он разделся на скорую руку, задул свечу и лег в постель.

Всякий испытал на себе то неприятное состояние духа, когда ощущение физической усталости напрасно вступает в бессильную борьбу с неспособностью спать. В этом именно состоянии находился мистер Пикквик теперь, в глухой полночный час. Он повертывался с бока на бок, щурил и сжимал глаза, пробовал лежать спиной вниз и спиной вверх — все бесполезно! Было ли то непривычное напряжение, испытанное в этот вечер, жар, духота, грог, странная постель или другие какие-нибудь неразгаданные обстоятельства, только мысли мистера Пикквика с неотразимой силой обращались на фантастические портреты в трактирной комнате, и он невольно припоминал волшебные сказки самого фантастического свойства. Провертевшись таким образом около часа, он пришел к печальному заключению, что ему суждено совсем не спать в эту тревожную ночь. Досадуя на себя и на судьбу, он встал, обулся и набросил халат на свои плечи. «Лучше какое-нибудь движение, — думал он, — чем бесплодные мечты, лишенные всякой разумной мысли». Он взглянул в окно — было очень темно; прошелся вокруг спальни — было очень тесно.

Переходя тревожно от дверей к окну и от окна к дверям, он вдруг припомнил в первый раз, что с ним был манускрипт пастора. Счастливая мысль! Одно из двух: или найдет он интересное чтение, или будет скучать, зевать и, наконец, уснет. Он вынул тетрадь из кармана своей бекеши, придвинул к постели круглый столик, зажег свечу, надел очки и приготовился читать. Почерк был очень странный, и бумага во многих местах почти совершенно истерлась. Фантастическое заглавие заставило мистера Пикквика припрыгнуть на своей постели, и он бросил вокруг себя беспокойный взгляд. Скоро, однако ж, ученый муж успокоился совершеннейшим образом, кашлянул два-три раза, снял нагар со свечки, поправил очки и внимательно начал читать: «Записки сумасшедшего».

• • •

Сумасшедший — да! Каким неистово ужасным звуком это слово раздалось в моих ушах в давние годы! Помню смертельный страх, насильственно вторгшийся в мою молодую грудь, помню бурливое клокотание горячей крови, готовой застыть и оледениться в моих жилах при одном этом слове, и помню я, как замирал во мне дух и колени мои тряслись и подгибались при одной мысли о возможности сойти с ума!

Как часто в глухой полночный час, проникнутый судорожным трепетом, я вставал со своей постели, становился на колени и молился долго, пламенно молился, чтоб всемогущая сила избавила меня от проклятия, тяготевшего над родом моим! Как часто, отуманенный инстинктивной тоской среди веселых игр и забав, я вдруг удалялся в уединенные места и проводил сам с собою унылые часы, наблюдая за ходом горячки, начинавшей пожирать мой слабый, постепенно размягчавшийся мозг. Я знал, что зародыш бешенства был в моей крови, что оно глубоко таилось в мозгу моих костей, что одно поколение нашего рода окончило свой век, не быв зараженным этой фамильной чумой, и что я первый должен был начать свой особый, новый ряд бешеных людей. Так было прежде, и, следовательно, — я знал, — так будет впереди. Забиваясь временами в уединенный угол шумной залы, я видел, как вдруг умолкали веселые толпы, перемигивались, перешептывались, и я знал, что речь их идет о несчастном человеке, близком к потере умственных сил своей духовно-нравственной природы. Заранее отчужденный от общества людей, я молчал, скучал и думал.

Так прошли годы, длинные-предлинные годы. Ночи в здешнем месте тоже иной раз бывают очень длинны; но ровно ничего не значат они в сравнении с тогдашними ночами и страшными грезами печальных лет тревожной юности моей. Больно вспоминать про те годы, и грудь моя надрывается от страха даже теперь, когда я воображаю мрачные формы чудовищ, выставлявших свои гнусные рожи из всех углов моей одинокой спальни. Склоняясь над моим изголовьем и передразнивая меня своими длинными языками, они копошились вокруг моих ушей и нашептывали с диким, затаенным смехом, что пол того старого дома, где умер отец моего отца, обагрен был его собственной кровью, которую исторг он сам из своих жил в припадке бешеного пароксизма. Напрасно затыкал я уши и забивал свою голову в подушки: чудовища визжали неистово и дико, что поколение, предшествовавшее деду, оставалось свободным от фамильной мании, но что его собственный дед прожил целые десятки лет, прикованный к стене железной цепью и связанный по рукам и ногам. Чудовища называли правду — это я знал, хорошо знал. Я отыскал все подробности в фамильных бумагах, хотя их тщательно старались от меня скрывать. Ха, ха, ха! Я был слишком хитер, даром что сумасшедший.

Мания, наконец, обрушилась надо мной всей своей силой, и я удивился, отчего мне прежде было так страшно сойти с ума. Теперь вступил я в большой свет, пришел в соприкосновение с умными людьми, говорил, острил, делал предположения, проекты и привел в исполнение множество нелепых планов, озадачивших своей оригинальностью дальновидных мудрецов. Я смеялся до упада в тиши своего кабинета, и никто в целом мире не подозревал, что голова моя страдала размягчением мозга. С каким восторгом поздравил я себя, что умел так искусно провести, надуть и одурачить всех своих любезнейших друзей, видевших во мне остряка и прожектера, готового работать вместе с ними на общую пользу! О, если бы знали они, с кем вели свои дела! Случалось, иной друг обедал со мною за одним столом с глазу на глаз и беззаботно веселился, выпивая тост за тостом за мое «драгоценное» здоровье; как бы побледнел он и с какой быстротой ринулся бы вон из дверей, если б мог вообразить на одну минуту, что любезнейший друг, сидевший подле него с острым и блестящим ножом в руках, есть не кто другой, как сумасшедший человек.

Сокровища перешли в мои руки, богатство полилось через край, и я утопал в океане удовольствий, которых ценность стократ увеличилась в моих глазах от сознания, что я с таким искусством умел скрывать свою заветную тайну. Я получил в наследство огромное имение. Закон, даже сам стоглазый закон, приведенный в заблуждение, поручил сумасшедшему управление землей и капиталом, отстранив целые десятки разумных претендентов. Куда смотрели проницательные люди, гордые своим здравым рассудком? Куда девалась опытность законоведов, способных открывать проблеск истины во мраке заблуждений?

У меня были деньги: — за мной ухаживал весь свет. Я мотал свое золото безумно, — каждый прославлял мою щедрость. О, как унижались передо мной эти три гордые брата! Да и сам отец, седовласый старец, — какое уважение, почтение, снисходительность, благоговение ко мне с его стороны! У старика была дочь, у молодых людей — сестра; все пятеро не имели иной раз чем накормить голодную собаку. Я был богат, и когда меня женили на молодой девице, улыбка торжества озарила веселые лица убогих родственников, воображавших в простоте сердечной, что замысловатые их планы увенчались вожделенным успехом. Дошел черед и до моей улыбки. Улыбки? Нет, я смеялся, хохотал, рвал свои волосы и катался по ковру перед брачной постелью, упоенный своим блистательным успехом. Как мало думали они, на какую жертву была обречена молодая девица!

Думали? — Зачем им думать? Какая нужда всем этим господам, что сестра их связала свою судьбу с сумасшедшим мужем? Что значило для них счастье сестры, противопоставленное золоту ее супруга? Что могло значить легкое перо, бросаемое на воздух моей рукой, в сравнении с золотой цепью, которая украшает мое тело?

В одном только я ошибся жестоко, несмотря на всю свою хитрость. Бывают иногда минуты умственного омрачения даже с теми, которые, как я, лишены своего природного рассудка. Голова моя была в чаду, и я стремглав низринулся в расставленные сети. Не будь я сумасшедший, я бы, вероятно, понял и догадался в свое время, что молодая девушка — будь это в ее власти — согласилась бы скорее закупорить себя в свинцовом гробе, чем перешагнуть за порог моих мраморных палат с титулом невесты богача. Поздно узнал я, что сердце ее уже издавна посвящено было пленительным формам розового юноши с черными глазами: — раз она произнесла его имя в тревожном сне, убаюканная зловещей мечтой. Узнал я, что ее с намерением принесли в жертву, чтобы доставить кусок хлеба гордым братьям и старому отцу.

Теперь я не могу помнить лиц, очертаний и фигур; но я знаю, молодая девушка слыла красавицей и вполне заслуживала эту славу. Она прелестна, я это знаю. В светлые лунные ночи, когда все покойно вокруг и я пробуждаюсь от своего сна, я вижу, как в углу этой самой кельи стоит, без слов и без движения, легкая прозрачная фигура с длинными черными волосами, волнующимися на ее спине от колыханий неземного ветра, и с блестящими глазами, которые пристально смотрят на меня, не мигая и не смыкаясь ни на одно мгновение. Уф! Кровь стынет в моем сердце, когда я пишу эти строки, — ее это форма, ее вид и осанка. Лицо ее бледно, глаза блестят каким-то светом, но я помню и знаю, что все эти черты принадлежали ей. Фигура не двигается никогда, не морщит своего чела, не хмурит бровей и не делает гримас, как другие призраки, наполняющие эту келью; но она страшнее для моих глаз, чем все эти духи, терзавшие меня в минувшие годы. Из могилы вышла она, и свежее дыхание смерти на ее челе.

Целый год почти наблюдал я, как лицо ее бледнело со дня на день; целый год почти я видал, как слезы текли по ее печальным щекам без всякой видимой причины. Наконец, я все узнал. Она не любила меня никогда — это я всегда подозревал; она презирала мое богатство, ненавидела блеск и пышность, среди которой жила, — этого я никак не ожидал. Она любила другого. Об этом я никогда и не думал. Странные чувства забились в моей груди, и мысли, одна другой мрачнее и страшнее, вихрем закружились в моем размягченном мозгу. Я далек был от того, чтобы ненавидеть ее, хотя ненависть к предмету ее любви с диким буйством заклокотала в моем сердце. Я жалел о злосчастной жизни, на которую обрек ее холодный эгоизм бесчувственной родни. Я знал, что бедственные часы ее жизни сочтены неумолимой судьбой, но меня мучила мысль, что ранее своей смерти она, быть может, произведет на свет злосчастное существо, осужденное, подобно мне, выносить страдания наследственного умопомешательства… и я решился убить ее.

Несколько недель я раздумывал, какому роду смерти отдать предпочтение. Сперва я подумал об отраве; потом мне пришла мысль утопить мою жертву; наконец, я остановился на огне. Наш громадный дом объят пламенем, а жена сумасшедшего превратилась в уголь и золу — какая поразительная картина! Я долго лелеял эту мысль и хохотал до упаду, представляя себе, как разумные люди станут относиться к этой штуке, ничего в ней не понимая, и как ловко они будут проведены хитростью сумасшедшего! Однако ж, по зрелом размышлении, я нашел, что огонь непригоден для моей цели. Бритва заняла все мое внимание. О! Какое наслаждение испытывал я день за днем, натачивая ее и представляя в своем воображении тот рубец, какой будет сделан ею на шее моей жены.

Наконец, явились ко мне старые чудовища, которые и прежде руководили моими действиями, и на разные голоса прошептали, что пришла пора действовать, и положили мне в руку открытую бритву. Я крепко сжал ее, быстро вскочил с постели и наклонился над своей спящей женой. Ее лицо было прикрыто рукой; я осторожно отодвинул руку, и она упала на грудь несчастной женщины. Видимо, жена моя плакала недавно, потому что на щеках ее еще оставались незасохшие капли слез. Ее бледное лицо было кротко и спокойно, и в то время, как я смотрел на него, оно озарялось нежной улыбкой. Я осторожно положил руку на плечо. Она вздрогнула, но еще во сне. Я наклонился ниже… Она вскрикнула и пробудилась.

Одно движение моей руки — и звук навсегда бы замер в ее груди. Но я испугался и отступил шаг назад. Ее глаза пристально смотрели на меня, и не знаю, отчего это случилось, но только ее взгляд производил во мне чувство трепета и смятения. Она поднялась с кровати. Я задрожал, бритва была у меня в руке, но я не мог пошевелиться. Она стала медленно отступать к двери, продолжая смотреть на меня своим спокойным, пристальным взглядом. Приблизившись к двери, она обернулась. Очарование исчезло. Я подскочил вперед и схватил ее за руку. Она вскрикнула раз и другой и упала на пол.

Теперь я мог убить ее без всякого сопротивления, но в доме уже была произведена тревога. Я услышал стук шагов на ступенях лестницы. Я вложил бритву в футляр, отпер дверь на лестницу и громко позвал на помощь.

Пришли люди, подняли ее и положили на кровать. Целые часы не приходила она в себя, а когда пришла и к ней воротилась способность говорить, она потеряла рассудок, стала дика и даже свирепа.

Призвали докторов. Великие люди подкатили к моему подъезду на прекрасных лошадях, и жирные лакеи стояли на запятках их карет. Несколько недель подряд бодрствовали они при постели моей больной жены. Открылся, наконец, между ними великий консилиум, и они совещались в другой комнате с торжественной важностью, обращаясь друг к другу на таинственном наречии врачебного искусства. После консультации один из самых знаменитых эскулапов предстал передо мной с глубокомысленным лицом, отвел меня в сторону, сделал ученое вступление, сказал в утешение и назидание несколько красноречивых слов и объявил мне, сумасшедшему, — что жена моя сошла с ума. Он стоял со мною у открытого окна, и его рука лежала на моем плече. Стоило употребить весьма легкое усилие, и премудрый эскулап полетел бы вверх ногами на кирпичный тротуар. Это была бы превосходнейшая штука! Но я глубоко таил в своей груди заветную тайну, и эскулап остался невредим. Через несколько дней мне было объявлено, что больную должно запереть в каком-нибудь чулане под строгим надзором опытной сиделки: сумасшедший должен был озаботиться насчет ареста своей жены. Я удалился за город в открытое поле, где никто не мог меня слышать, и громко хохотал я, и дикий крик мой долго разносился по широкому раздолью.

Она умерла на другой день. Почтенный старец с седыми волосами сопровождал на кладбище свою возлюбленную дщерь, и нежные братцы оросили горькими слезами бесчувственное тело своей сестрицы.

Дух мой волновался, чувства били постоянную тревогу, и я предугадывал инстинктивно, что секрет мой рано или поздно сделается известным всему свету, что меня назовут ее убийцей. Я не мог постоянно скрывать своей дикой радости и буйного разгула, клокотавшего в моей груди. Оставаясь один в своей комнате, я прыгал, скакал, бил в ладоши, кувыркался, плясал, и дикий восторг мой раздавался иной раз по всему дому. Когда я выходил со двора и видел на улицах шумные толпы, когда сидел в театре, слышал звуки оркестра и смотрел на танцующих актеров, неистовая радость до того начинала бушевать в моей груди, что я томился непреодолимым желанием выпрыгнуть на сцену и разорвать на мелкие куски весь этот народ. Но, удерживая порывы своего восторга, я скрежетал зубами, топал ногой и крепко прижимал острые ногти к ладоням своих собственных рук. Все шло хорошо, и никто еще не думал, не гадал, что я был сумасшедший.

Помню… это, однако ж, последняя вещь, которую я еще могу хранить в своей памяти: действительность в моем мозгу перемешивается теперь наполовину с фантастическими грезами, да и нет у меня времени отделять перепутанные идеи одну от другой. — Помню, как, наконец, меня вывели на чистую воду. Ха, ха, ха! Еще я вижу, как теперь, их испуганные взоры, еще чувствую, как сжатый кулак мой бороздил их бледные щеки и как потом, с быстротой вихря, я бросился вперед, оставив их оглашать бесполезным визгом и гвалтом пустое пространство. Сила гиганта объемлет меня, когда я думаю теперь об этом последнем подвиге в своей жизни между разумными людьми. Вот… вот как дребезжит, хрустит, ломается и гнется эта железная решетка под моей могучей рукой. Я мог бы искромсать ее, как гибкий сучок, если бы мог видеть определенную цель для такого маневра; но здесь пропасть длинных галерей, запоров, дверей: трудно было пробить себе дорогу через все эти преграды. Да если б и пробил, на дворе, я знаю, пришлось бы наткнуться на железные ворота, всегда запертые и задвинутые огромным железным засовом. Всем здесь известно, что я был за человек.

Ну да… так точно: я выезжал на какой-то спектакль. Было уже поздно, когда я воротился домой. Мне сказали, что в гостиной дожидается меня один из трех братцев, желавший, сказал он, переговорить со мною о каком-то важном деле: я помню это хорошо. Этот человек, должно заметить, служил для меня предметом самой остервенелой ненависти, к какой только способен сумасшедший. Уже давно я собирался вонзить свои когти в его надменную морду. Теперь мне доложили, что он сидит и ждет меня для переговоров. Я быстро побежал наверх. Ему нужно было сказать мне пару слов. По данному знаку слуги удалились. Было поздно, и мы остались наедине, с глазу на глаз — первый раз в жизни.

Я тщательно отворотил от него свои глаза, так как мне было известно — и я гордился этим сознанием, — что огонь бешенства изливался из них ярким потоком. Мы сидели молча несколько минут. Он первый начал разговор. Странные выходки с моей стороны, говорил он, последовавшие немедленно за смертью моей сестры, были некоторым образом оскорблением священной ее памяти. Соображая различные обстоятельства, ускользавшие прежде от его внимания, он был теперь почти убежден, что я дурно обращался с его сестрой. Поэтому он желал знать, справедливо ли он думал, что я злонамеренно оскорбляю память несчастной покойницы и оказываю явное неуважение к ее осиротелому семейству. Звание, которое он носит, уполномочивает его требовать от меня таких объяснений.

Этот человек имел должность, красивую должность, купленную на мои деньги. В его голове прежде всего родился и созрел остроумный план — заманить меня в западню и овладеть моим богатством. Больше всех и настойчивее всех других членов семейства принуждал он свою сестру выйти за меня, хотя знал, что сердце ее принадлежало молодому человеку, любившему ее до страсти. Звание уполномочивает его! Но это звание было позорной ливреей его стыда! Против воли я обратил на него свой взор, но не проговорил ни слова.

Под влиянием этого взора физиономия его быстро начала изменяться. Был он не трус, но краска мгновенно сбежала с его лица, и он отодвинул свой стул. Я подсел к нему ближе, и когда я засмеялся — мне было очень весело, — он вздрогнул. Бешенство сильнее заклокотало в моей крови. Он испугался.

— A вы очень любили свою сестрицу, когда она была жива? — спросил я. — Очень?

Он с беспокойством оглянулся вокруг, и я увидел, как рука его ухватилась за спинку стула. Однако ж, он не сказал ничего.

— Вы негодяй, сэр, — продолжал я веселым тоном, — я открыл ваши адские замыслы против меня и узнал, что сердце вашей сестры принадлежало другому, прежде чем вы принудили ее вступить в ненавистный брак. Я знаю все и повторяю — вы негодяй, сэр.

Он вскочил, как ужаленный вепрь, высоко поднял стул над своей головой и закричал, чтоб я посторонился, тогда как мы стояли друг перед другом лицом к лицу.

Голос мой походил на дикий визг, потому что я чувствовал бурный прилив неукротимой злобы в своей груди. Старые чудовища выступали на сцену перед моими глазами и вдохновляли меня мыслью — растерзать его на части.

— Будь ты проклят, изверг! — взвизгнул я во всю мочь. — Я сумасшедший! Провались ты в тартарары!

Богатырским взмахом я отбил деревянный стул, брошенный мне в лицо, схватил его за грудь, и оба мы грянулись на пол.

То была нешуточная борьба. Высокий и дюжий мужчина, он сражался за свою жизнь. Я знал, ничто в мире не сравняется с моей силой, и притом — правда была на моей стороне… Да, на моей, хоть я был сумасшедший. Скоро он утомился в неравной борьбе. Я наступил коленом на его грудь и обхватил обеими руками его мясистое горло. Его лицо покрылось багровой краской, глаза укатились под лоб, он высунул язык и, казалось, принялся меня дразнить. Я стиснул крепче его шею.

Вдруг дверь отворилась, с шумом и гвалтом ворвалась толпа народа и дружно устремилась на сумасшедшего силача.

Секрет мой был открыт, и теперь надлежало мне бороться за свою свободу. Быстро вскочил я на ноги, бросился в самый центр своих врагов и мгновенно прочистил себе путь, как будто моя могучая рука была вооружена секирой. Выюркнув из двери, я одним прыжком перескочил через перила и в одно мгновение очутился посреди улицы.

Прямо и быстро побежал я, и никто не смел меня остановить. Я заслышал шум позади и удвоил свое бегство. Шум становился слабее и слабее и, наконец, совсем заглох в отдаленном пространстве; но я стремительно бежал вперед, перепрыгивая через болота, через рвы, перескакивая через стены, с диким воем, криком и визгом, которому дружным хором вторили воздушные чудовища, толпившиеся вокруг меня спереди и сзади, справа и слева. Демоны и чертенята подхватили меня на свои воздушные руки, понесли на крыльях ветра, заголосили, зажужжали, застонали, засвистали, перекинули меня через высокий забор, закружили мою голову, и я грянулся без чувств на сырую землю. Пробужденный и приведенный в себя, я очутился здесь, в этой веселой келье, куда редко заходит солнечный свет и куда прокрадываются лучи бледного месяца единственно для того, чтобы резче оттенять мрачные призраки и эту безмолвную фигуру, которая вечно жмется в своем темном углу. Бодрствуя почти всегда, днем и ночью, я слышу иногда странные визги и крики из различных частей этой обширной палаты. Кто и чего добивается этим гвалтом, я не знаю; но в том нет сомнения, что бледная фигура не принимает в нем ни малейшего участия. Лишь только первые тени ночного мрака набегут в эту келью, она, тихая и скромная, робко забивается в свой темный уголок и стоит неподвижно на одном и том же месте, прислушиваясь к веселой музыке моей железной цепи и наблюдая с напряженным вниманием мои прыжки по соломенной постели.

• • •

В конце манускрипта было приписано другой рукой следующее замечание:

«Случай довольно редкий и не совсем обыкновенный. Сумасбродство несчастливца, начертавшего эти строки, могло быть естественным следствием дурного направления, сообщенного его способностям в раннюю эпоху молодости. Буйная жизнь, необузданные прихоти и всевозможные крайности должны были постепенно произвести размягчение в мозгу, лихорадочное брожение крови и, следовательно, извращение нормального состояния интеллектуальных сил. Первым действием помешательства была странная идея, будто наследственное бешенство переходило в его фамилии из рода в род: думать надобно, что он случайно познакомился с известной медицинской теорией, допускающей такое несчастье в человеческой природе. Мысль эта сообщила мрачный колорит деятельности его духа, произвела болезненное безумие, которое под конец естественным образом превратилось в неистовое бешенство. Весьма вероятно, и даже нет никакого сомнения, что все описанные подробности, быть может, несколько изуродованные больным его воображением, случились на самом деле. Должно только удивляться и одновременно благодарить судьбу, что он, оставаясь так долго незамеченным в кругу знакомых и близких особ, не произвел между ними более опустошительных бед: чего не в состоянии сделать человек с пылкими страстями, не подчиненными управлению здравого рассудка?»

• • •

Лишь только мистер Пикквик окончил чтение пасторской рукописи, свеча его совсем догорела, и свет угас внезапно без всяких предварительных мерцаний, шипений и хрустений в знак последнего издыхания, что естественным образом сообщило судорожное настроение организму великого мужа. Бросив на стул ночные статьи своего туалета и кинув вокруг себя боязливый взгляд, он поспешил опять запрятаться под одеяло и на этот раз весьма скоро погрузился в глубокий сон.

Солнце сияло великолепно на безоблачном небе, и был уже поздний час утра, когда великий человек пробудился от своего богатырского сна. Печальный мрак, угнетавший его в продолжение бессонной ночи, исчез вместе с мрачными тенями, покрывавшими ландшафт, и мысли его были так же свежи, легки и веселы, как блистательное летнее утро. После скромного завтрака в деревенском трактире четыре джентльмена выступили дружной группой по дороге в Гревзенд, в сопровождении крестьянина, который нес на своей спине деревянный ящик с драгоценным камнем. Они прибыли в этот город в час пополудни, сделав предварительное распоряжение, чтоб вещи их были отправлены из Рочестера в Сити. Дилижанс только что отправился в Лондон, путешественники взяли места на империале и через несколько часов приехали благополучно в столицу Великобритании.

Следующие три или четыре дня были употреблены на приготовление к путешествию в город Итансвилль. Так как всякое отношение к этому важному предприятию требует особенной главы, то мы, пользуясь здесь немногими оставшимися строками, расскажем коротко историю знаменитого открытия в области антикварской науки.

Из деловых отчетов клуба, бывших в наших руках, явствует, что мистер Пикквик читал записку об этом открытии в общем собрании господ членов, созванных вечером на другой день после возвращения президента в английскую столицу. При этом, как и следовало ожидать, мистер Пикквик вошел в разнообразные и чрезвычайно остроумные ученые соображения о значении древней надписи. Впоследствии она была скопирована искусным художником и представлена королевскому обществу антикваров и другим ученым сословиям во всех частях света. Зависть и невежество, как обыкновенно бывает, восстали соединенными силами против знаменитого открытия. Мистер Пикквик принужден был напечатать брошюру в девяносто шесть страниц мелкого шрифта, где предлагал двадцать семь разных способов чтения древней надписи. Брошюра, тотчас же переведенная на множество языков, произвела сильное впечатление в ученом мире, и все истинные любители науки объявили себя на стороне глубокомысленных мнений президента. Три почтенных старца лишили своих старших сыновей наследства именно за то, что они осмелились сомневаться в древности знаменитого памятника, и вдобавок нашелся один эксцентрический энтузиаст, который, в припадке отчаяния постигнуть смысл мистических начертаний, сам добровольно отказался от прав майоратства. Семьдесят европейских и американских ученых обществ сделали мистера Пикквика своим почетным членом: эти общества, при всех усилиях, никак не могли постигнуть настоящего смысла древней надписи; но все без исключения утверждали, что она имеет необыкновенно важный характер.

Один только нахал, — и мы спешим передать имя его вечному презрению всех истинных любителей науки, — один только нахал дерзновенно хвастался тем, будто ему удалось в совершенстве постигнуть настоящий смысл древнего памятника, смысл мелочный и даже ничтожный. Имя этого нахала — мистер Блоттон. Раздираемый завистью и снедаемый низким желанием помрачить славу великого человека, мистер Блоттон нарочно для этой цели предпринял путешествие в Кобгем и по приезде саркастически объявил в своей гнусной речи, произнесенной в полном собрании господ членов, будто он, Блоттон, видел самого крестьянина, продавшего знаменитый камень, принадлежавший его семейству. Крестьянин соглашался в древности камня, но решительно отвергал древность надписи, говоря, будто она есть произведение его собственных рук и будто ее должно читать таким образом: «Билл Стумпс приложил здесь свое тавро». Все недоразумения ученых, доказывал Блоттон, произошли единственно от безграмотности крестьянина, совершенно незнакомого с правилами английской орфографии. Билл Стумпс — имя и фамилия крестьянина; тавром называл он клеймо, которое употреблял для своих лошадей. Вся эта надпись, подтверждал Блоттон, нацарапана крестьянином без всякой определенной цели.

Само собою разумеется, что Пикквикский клуб, проникнутый справедливым презрением к этому бесстыдному и наглому шарлатанству, не обратил никакого внимания на предложенное объяснение. Мистер Блоттон, как злонамеренный клеветник и невежда, был немедленно отстранен от всякого участия в делах клуба, куда строжайшим образом запретили ему самый вход. С общего согласия господ членов решено было, в знак совершеннейшей доверенности и благодарности, предложить в подарок мистеру Пикквику пару золотых очков, которые он и принял с искренней признательностью. Свидетельствуя в свою очередь глубокое уважение к почтенным товарищам и сочленам, мистер Пикквик предложил снять с себя портрет, который и был для общего назидания повешен в парадной зале клуба.

К стыду науки, мы должны здесь с прискорбием объявить, что низверженный мистер Блоттом отнюдь не признал себя побежденным. Он также написал брошюру в тридцать страниц и адресовал ее семидесяти ученым обществам Америки и Европы. Брошюра дерзновенно подтверждала свое прежнее показание и намекала вместе с тем на близорукость знаменитых антикваров. Имя мистера Блоттона сделалось предметом общего негодования, и его опровергли, осмеяли, уничтожили в двухстах памфлетах, появившихся почти одновременно во всех европейских столицах на живых и мертвых языках. Все эти памфлеты с примечаниями, дополнениями и объяснениями Пикквикский клуб перевел и напечатал на свой собственный счет в назидание и урок бесстыдным шарлатанам, осмеливающимся оскорблять достоинство науки. Таким образом поднялся сильнейший спор, умы закипели, перья заскрипели, и это чудное смятение в учебном мире известно до сих пор под названием «Пикквикской битвы».

Таким образом, нечестивое покушение повредить бессмертной славе мистера Пикквика обрушилось всей своей тяжестью на главу его клеветника. Семьдесят ученых обществ единодушно и единогласно одобрили все мнения президента и вписали его имя в историю антикварской науки. Но знаменитый камень остается до сих пор неистолкуемым и вместе с тем безмолвным свидетелем поражения всех дерзновенных врагов президента Пикквикского клуба.

Глава XII. Весьма важная, образующая, так сказать, эпоху как в жизни мистера Пикквика, так и во всей этой истории

Уже известно, что лондонская квартира мистера Пикквика находилась в Гозуэлльской улице. Комнаты его, при всей скромности и простоте, были очень чисты, комфортабельны, опрятны, а главное, приспособлены как нельзя лучше к пребыванию в них человека с его гением и обширными способностями к наблюдательности всякого рода. Кабинет его (он же и гостиная) помещался в первом этаже окнами на улицу, спальня — во втором. Таким образом, сидел ли он за своей конторкой с пером или книгой в руках, или стоял в своей опочивальне пред туалетным зеркалом с бритвой, щеткой и гребенкой — в том и другом случае великий человек имел полную возможность созерцать человеческую натуру во всех категориях и формах, в каких только она могла проявляться на многолюдном и шумном переулке. Хозяйка его, миссис Бардль, — вдова и единственная наследница покойного чиновника лондонской таможни, — была женщина довольно статная и ловкая, с приятной физиономией и живейшими манерами, мастерица разливать чай и стряпать плом-пудинги — кухмистерский талант, полученный ею от природы и развитый продолжительным упражнением до значительной степени гениальности. Не было в доме ни детей, ни слуг, ни кур, ни петухов; кроме самой хозяйки единственными жильцами были здесь большой человек и маленький мальчишка: большой человек не кто другой, как сам мистер Пикквик, а мальчишка составлял единственное произведение самой миссис Бардль. Большой человек, постоянно занятый философическими упражнениями вне домашнего очага, приходил в свою квартиру в десять часов ночи, когда рукой заботливой хозяйки изготовлялась для него мягкая постель на складной кровати; маленький человек вертелся постоянно около своей матери, и гимнастические его упражнения не переходили за порог родительского дома. Чистота и спокойствие владычествовали во всех углах и закоулках, и воля мистера Пикквика была здесь непреложным законом.

Всякому, кто знаком был с этими подробностями в домашней экономии великого человека и с его необыкновенной аккуратностью во всех мыслях, чувствах и делах, показались бы, вероятно, весьма таинственными и загадочными физиономия, осанка и поведение мистера Пикквика ранним утром накануне того достопамятного дня, когда вновь должна была начаться его ученая экспедиция для исторических, географических и археологических наблюдений. Он ходил по комнате взад и вперед с замечательной скоростью, выглядывал довольно часто из окна, посматривал на часы и обнаруживал другие очевидные знаки нетерпения, весьма необыкновенного в его философической натуре. Было ясно, что предмет великой важности наполняет его созерцательную душу, но какой именно — неизвестно. Этого не могла даже отгадать сама миссис Бардль, чистившая теперь его комод, стулья и диваны.

— Миссис Бардль! — сказал, наконец, мистер Пикквик, когда его хозяйка, после затянувшейся уборки, остановилась посреди комнаты с половой щеткой в руках.

— К вашим услугам, сэр, — сказала миссис Бардль.

— Мальчик, мне кажется, ходит слишком долго.

— Немудрено, сэр, дорога дальняя, — отвечала миссис Бардль, — до Боро не сразу дойдешь.

— Правда ваша, правда! — заметил мистер Пикквик.

И он опять впал в глубокое раздумье, между тем как миссис Бардль принялась мести пол.

— Миссис Бардль, — сказал мистер Пикквик через несколько минут.

— К вашим услугам, сэр.

— Как вы думаете, миссис Бардль, расходы на двух человек значительно больше, чем на одного?

Миссис Бардль покраснела до самых кружев своего чепца, так как ей показалось, что глаза ее жильца заморгали искрами супружеской любви.

— Что за вопрос, мистер Пикквик! Боже мой, что за вопрос!

— Как же вы думаете, миссис Бардль?

Хозяйка подошла к самому носу ученого мужа, который сидел в эту минуту на диване, облокотившись на стол.

— Это зависит, добрый мой мистер Пикквик, — сказала она, улыбаясь и краснея, как роза, — это зависит от особы, на которую падет ваш выбор. Если, примером сказать, будет она бережлива и осторожна, тогда, конечно… вы сами знаете, мистер Пикквик.

— Справедливо, сударыня, совершенно справедливо; но человек, которого я имею в виду… (Здесь мистер Пикквик пристально взглянул на миссис Бардль.) Человек этот владеет всеми свойствами, необходимыми в домашнем быту, и притом, если не ошибаюсь, он хорошо знает свет, миссис Бардль: его проницательность и опытность могут принести мне существенную пользу.

— Вы так думаете?

— Да, я почти уверен в этом, — продолжал мистер Пикквик, принимая важную осанку, отличавшую его во всех случаях, когда речь шла о каком-нибудь интересном предмете, — и если сказать вам правду, я решился, миссис Бардль.

— Так скоро? Боже мой, боже мой!

— Вам, может быть, покажется весьма странным, что я никогда не просил вашего совета об этом предмете и даже не упоминал о нем до нынешнего утра, когда я отправил вашего мальчика… не так ли, миссис Бардль.

Но миссис Бардль, вместо слов, могла отвечать только выразительным и нежным взором. Она поклонилась мистеру Пикквику, глядя на него издали, как на предмет недоступный, и вот теперь вдруг, совершенно неожиданным образом, он возводит ее на такую высоту, которая никогда не грезилась ей в самых бурных и слепых мечтах ее пламенной фантазии, развитой продолжительным вдовством. Итак — мистер Пикквик делал предложение… какой остроумный план! — отослать ее малютку в Боро, спровадить его с глаз долой… отстранить всякое препятствие… как это умно, деликатно!

— Что вы на это скажете, миссис Бардль?

— Ах, мистер Пикквик!.. Вы такой добрый!

— По-моему, миссис Бардль, это будет очень хорошо, во-первых, вы избавитесь от многих хозяйственных хлопот… не так ли?

— Об этом, сэр, не извольте беспокоиться, — возразила вдова, упоенная сладкой мечтой о близком счастии. — Пусть эти хлопоты увеличатся во сто раз, только бы вы были счастливы, мой добрый, несравненный мистер Пикквик! Ваше внимание к моему одиночеству…

— Ну да и это, конечно, пункт важный, — перебил мистер Пикквик, — хотя я о нем и не думал. Вам не будет скучно, миссис Бардль, потому что с вами будет человек разговорчивый и веселый.

— Вы меня осчастливите, я не сомневаюсь в этом, — сказала миссис Бардль.

— Да и вашему малютке…

— Господи, спаси его и помилуй! — перебила миссис Бардль с материнским вздохом.

— Вашему малютке, говорю, тоже будет очень весело. У него будет опытный товарищ, который станет его учить, наблюдать за его нравственностью. Под его руководством, я уверен, он в одну неделю сделает больше, чем теперь в целый год.

И мистер Пикквик бросил на свою собеседницу самую благосклонную улыбку.

— Милый! Милый!

Мистер Пикквик, совсем не ожидавший такого нежного эпитета, обнаружил изумленный вид.

— Милый, добрый мой толстунчик!..

И, не прибавляя больше никаких объяснений, миссис Бардль бросилась в объятия мистера Пикквика и обвила его шею своими дебелыми руками, испуская при этом катаракты слез и хоры глубоких воздыханий.

— Что с вами, миссис Бардль? — вскричал ошеломленный мистер Пикквик. — Образумьтесь… миссис Бардль… если кто-нибудь придет… оставьте… я ожидаю приятелей…

— О, пусть себе идут!.. Пусть придет весь свет! — кричала исступленная вдова. — Я никогда вас не оставлю, мой добрый, милый, несравненный друг души моей!

С этими словами миссис Бардль прижалась еще плотнее к могучей груди президента.

— Отстанете ли вы наконец? — говорил мистер Пикквик, вырываясь из насильственных объятий. — Чу, кто-то идет… шаги на лестнице. Миссис Бардль, ради бога, подумайте, в какое положение вы ставите меня…

Бесполезные мольбы! Миссис Бардль без чувств повисла на шее отчаянного старика, и прежде чем он успел положить ее на диван, в комнату вошел малютка Бардль, ведя за собою господ Снодграса, Топмана и Винкеля.

Мистер Пикквик остался прикованным к своему месту, без движения и языка. Он стоял посреди комнаты с прелестным бременем на своих руках и бессмысленно смотрел на лица своих друзей, не обнаруживая ни малейшего покушения объяснить им этот загадочный случай. Друзья в свою очередь глазели на него; малютка Бардль таращил свои глаза на всех вообще и на каждого порознь.

Оглушительное изумление пикквикистов и столбняк почтенного президента могли бы, нет сомнения, продолжиться в одинаковом положении до той поры, пока сама собой восстановилась бы прерванная жизненность интересной леди, если б через несколько минут возлюбленный сынок, осененный наитием внезапной мысли, не вздумал представить весьма чувствительное и трогательное доказательство своей детской любви. Пораженный тоже, в свою очередь, превеликим изумлением при виде неожиданной сцены, он сначала как вкопанный стоял у дверей без всякого определенного выражения на своем лице; но вдруг пришло ему в голову, что матушка его, по всей вероятности, потерпела какой-нибудь вред, быть может, побои от своего жильца, — и вот, не говоря дурного слова, он прямо вскочил на спину мистера Пикквика, дал ему тумака по голове и, в довершение эффекта, вцепился зубами в его плечо.

— Чего вы смотрите, господа? — вопиял мистер Пикквик. — Оттащите этого сорванца: он с ума сошел.

— Что все это значит? — спросили в один голос ошеломленные пикквикисты.

— Право, я сам не знаю, — отвечал застенчиво мистер Пикквик. — Оттащите прежде всего мальчишку…

Здесь мистер Винкель схватил за вихор нежного сынка интересной леди и, сопровождаемый пронзительным визгом, потащил его на противоположный конец кабинета.

— Теперь, господа, — сказал мистер Пикквик, — помогите мне снести вниз эту женщину.

— Ох! Ох! — простонала миссис Бардль. — Что это со мною?

— Позвольте, сударыня, снести вас в вашу спальню, — сказал любезный мистер Топман.

— Покорно благодарю вас, сэр, благодарю.

И вслед за тем интересная вдова, сопровождаемая своим любезным сыном, была отведена в свои покои.

— Не могу понять, господа, — начал мистер Пикквик, когда приятели сгруппировались вокруг него, — право, не могу понять, что сделалось с моей хозяйкой. Лишь только я сообщил ей о своем намерении нанять слугу, она вдруг ни с того ни с сего бросилась мне на шею и принялась визжать, как исступленная ведьма. Странный случай, господа!

— Странный, — повторили друзья.

— Поставить меня в такое неприятное положение!

— Очень странно!

Приятели покачали головами, перекашлянулись и перемигнулись весьма многозначительными взорами друг на друга.

Эти жесты и эти взгляды отнюдь не ускользнули от внимания проницательного президента. Он заметил недоверчивость своих друзей и понял, что они подозревали его в любовных шашнях.

— В коридоре стоит какой-то человек, — сказал мистер Топман.

— Это, вероятно, тот самый слуга, о котором я говорил вам, — сказал мистер Пикквик. — Сегодня утром я посылал за ним хозяйского сына. Позовите его, Снодграс.

Мистер Снодграс вышел в коридор, и через минуту вместе с ним явился в комнату мистер Самуэль Уэллер.

— Здравствуйте… Надеюсь, вы не забыли меня? — спросил мистер Пикквик.

— Как можно забыть вас! — отвечал Сэм, плутовски прищуривая левый глаз. — Я пособил вам изловить этого каналью… распребестия, сэр, провал его возьми! В одно ухо влезет, в другое вылезет, как говаривала моя тетка, когда сверчок забился в ее ухо.

— Очень хорошо, только теперь не в этом дело, — поспешно перебил мистер Пикквик. — Мне надобно кой о чем переговорить с вами. Садитесь.

— Покорнейше благодарю.

И мистер Самуэль Уэллер сел, озаботившись предварительно положить за дверями перед лестницей свою старую белую шляпу.

— Шляпенка немудреная, сэр, — сказал он, вынимая платок из кармана, — но для носки, я вам скажу, материал чудодейственный, лучше всякой черепицы, что идет на дырявую крышу. Поля, правда, в ней исчезли, то есть сгинули, сэр; но это ничего, или даже, это очень хорошо, потому, во-первых, что без полей она гораздо лучше, и потому, во-вторых, что ветерок свободнее продувает через дырья. Я прозвал ее летучим вентилятором, сэр.

Высказав эту сентенцию, мистер Уэллер улыбнулся приятнейшим образом, взглянув на всех пикквикистов.

— Стало быть, можно теперь повести речь насчет того дела, для которого я пригласил вас, — сказал мистер Пикквик веселым тоном.

— Ведите, сэр, готов слушать вас, сэр, как говорил один ученик своему учителю, когда тот съездил его линейкой по голове.

— Надобно прежде всего узнать, мой милый, довольны ли вы настоящим местом?

— Задача мудреная, сэр. Я буду отвечать вам откровенно, если вы потрудитесь наперед доложить, имеется ли у вас для меня в виду примером будучи сказать, какое-нибудь лучшее место?

Луч краткого благоволения заиграл на умилительной физиономии мистера Пикквика, когда он произнес свой ответ:

— Я почти решился взять вас к себе.

— Право?

— Да.

— Жалованье?

— Двенадцать фунтов в год.

— Платье?

— Две фрачных пары.

— Работа?

— Ходить за мною дома и путешествовать вместе со мною и этими джентльменами.

— Идет!

— Стало быть, вы соглашаетесь?

— Идти в услужение к старому холостяку? Соглашаюсь, сэр, если только платье придется под стать к моему летучему вентилятору.

— Я вам подарю новую шляпу.

— В таком случае вентилятор пригодится на растопку камина.

— Можете вы представить рекомендацию?

— Спросите обо мне содержательницу гостиницы «Белого оленя».

— Можете прийти сегодня вечером?

— Я готов надеть ваше платье сию же минуту, если угодно вашей милости, — проговорил Самуэль решительным тоном.

— Приходите в восемь часов. Если рекомендация окажется удовлетворительной, платье будет готово.

За исключением одной весьма простительной шалости, в которой принимала некоторое участие смазливая горничная «Белого оленя», поведение мистера Уэллера оказалось чистым, как хрусталь, и мистер Пикквик в тот же день взял его к себе. Привыкнув к обыкновенной быстроте и решительности во всех делах общественной и частной жизни, великий человек повел своего нового слугу на одно из тех благодетельных торжищ, которые принимают на себя обязанность снабжать джентльменов готовыми платьями всех возможных цветов и фасонов, и прежде чем кончился этот вечер, мистер Самуэль Уэллер облачился в серый фрак со светлыми пуговицами, надел черную шляпу с кокардой, пестрый жилет, синие брюки, легкие штиблеты, и запасся прочими необходимыми статьями туалета. Само собою разумеется, что на пуговицах были вырезаны эмблематические буквы: П. К.

Поутру на другой день пикквикисты с новым слугой катились в дилижансе по большой дороге в Итансвилль.

— Черт меня возьми, если я понимаю, в чем моя новая должность, — бормотал Самуэль, сидя на козлах вместе с кучером дилижанса, — камердинер я, конюх, лакей, дворецкий, доезжачий или, быть может, все это вместе, то, что называется, картофельный кисель, приправленный чесноком, медом и сметаной. Какая мне нужда? Спи, голубчик, ешь, веселись, смотри в оба, и… и многая лета тебе, мистер Пикквик!

Глава XIII. Брожение умов и волнение сердец в славном городе Итансвилле

Мы должны, однако ж, признаться откровенно, что вплоть до погружения наших мыслей в деловые бумаги Пикквикского клуба нам никогда не приходилось встречать имя Итансвилля, и даже после, несмотря ни на какие исследования, мы никак не могли подтвердить очевидными доказательствами действительное существование этого города на земном шаре. Благоговея перед каждым замечанием мистера Пикквика, историческим или статистическим, и вместе с тем нисколько не надеясь на свою память, мы справлялись со всеми возможными авторитетами насчет этого предмета, перелистывали все древние и новые географии, рылись в географических словарях, пересмотрели все европейские карты, изданные учеными обществами и, к несчастью, нигде не встретили ничего похожего на Итансвилль. Остается, стало быть, допустить единственное предположение, что мистер Пикквик, руководимый свойственным ему чувством деликатности, отстраняющей всякую личную обиду или колкий намек на кого бы то ни было, с намерением выставил в своих записках вымышленное название вместо действительного имени того места, которое было театром его наблюдений. К этому предположению, между прочим, привело нас одно маленькое обстоятельство, ничтожное с первого взгляда, но чрезвычайно важное с историческо-критической точки зрения. Описав контору дилижансов, откуда выехали наши путешественники, мистер Пикквик сделал вступление к подробной характеристике трактиров и гостиниц, где они переменяли лошадей; но самая характеристика тщательно зачеркнута у него толстым слоем чернил, так что при всех усилиях мы не могли разобрать ни одного слова: ясно, стало быть, что ученый муж с намерением озаботился скрыть от читателя самое направление своего путешествия, и критика никакими судьбами не может определить с точностью, в какую сторону и по какой дороге пикквикисты отправились из Лондона. Таким образом, отказываясь, к удовольствию читателя, от всяких бесполезных догадок, мы прямо перейдем к последовательному изложению фактов, описанных ученых мужем в хронологическом порядке.

Открывается прежде всего, что жители города Итансвилля, точь-в-точь как и во всех других небольших английских городках, считали себя народом чрезвычайно важным в экономическом и гражданском смысле. Они резко разделялись между собою на две половины, или партии — на «Синих» и «Желтых». Каждый горожанин, сознавая свою собственную силу и важность своей индивидуальной личности, считал непременным долгом принадлежать сердцем и душой к которой-нибудь из этих двух партий. При таком порядке вещей, у них, в некотором роде, все шло вверх дном, и, несмотря на кипучую деятельность, никто ни в чем не успевал. «Синие» не пропускали благоприятного случая поперечить «Желтым»; «Желтые» пользовались всяким удобным случаем поперечить «Синим», и отсюда выходило естественное следствие: где бы «Синие» и «Желтые» ни встретились между собой — на публичном митинге или в ратуше — между ними поднимались бесконечные споры, сопровождаемые иной раз крупной бранью. Нет надобности распространяться, что при таком отношении партий всякий вопрос в городе Итансвилле становился предметом самых противоположных рассуждений. Если «Желтые» предлагали, например, перенести на другое место торговый рынок, «Синие» собирали митинг, на котором постановляли, что затея «Желтых» — бесполезная прихоть сумасбродов в ущерб городской казны; если «Синие» предлагали украсить фонтаном городскую площадь, «Желтые» восставали против них с отчаянным упорством, доказывая вредоносное влияние фонтанов на нервы животных и людей. Были в Итансвилле магазины «Синие» и магазины «Желтые», трактиры «Желтые» и трактиры «Синие», и даже самые места в театре украшались названием «Желтых» и «Синих».

Само собою разумеется, что каждая из этих двух могущественных партий имела своего представителя и коновода. В городе издавались две газеты: «Итансвилльская Синица» и «Итансвилльский Журавль». «Синица» защищала «Синие» принципы: «Журавль», напротив, пропитан был насквозь мнениями «Желтых». Редакторы этих двух газет были, как и водится, заклятыми врагами, и весело было слушать, как они величали друг друга: «Эта легкомысленная и непростительно-ветреная Синица», «Журавль, необузданно-дерзкий и наглый», «Эта пустоголовая трещотка, внушающая, к стыду человечества…», «Сорванец, забывающий, по обыкновению, всякое чувство приличия и чести». Эти и подобные эпитеты, за которыми постоянно следовали кипучие возгласы и жаркие фразы, украшали всякий раз столбцы обеих газет и доставляли итансвилльской публике неистощимые материалы для повседневного негодования и восторга.

Мистер Пикквик, со своей обычной проницательностью, выбрал самое интересное время для посещения этого города. Жители Итансвилля выбирали из своей среды представителя в Нижнюю Палату, и по этому случаю в городе происходила страшная давка. Мнения сталкивались и расталкивались беспрестанно, и каждый кричал вдоволь, сколько его душе было угодно. Кандидатом «Синих» был достопочтенный Самуэль Сломки, знаменитый делами своего деда, между тем как «Желтые» приготовились стоять всей грудью за Горация Фицкина, владельца обширного поместья в окрестностях Итансвилля. «Синица» считала своей обязанностью предварить итансвилльских граждан, что взоры не только Англии, но и всего образованного мира были исключительно обращены на них в эту достопамятную эпоху, между тем как «Журавль» повелительно приказывал своим читателям явить себя достойными потомками древних британцев. Словом сказать, было очень весело.

Было довольно поздно, когда мистер Пикквик и его друзья спустились, при содействии Сэма, с кровли итансвилльского дилижанса. Огромные синие шелковые флаги развевались из окон гостиницы «Сизого медведя», и перед каждым стеклом красовались объявления, напечатанные гигантскими буквами, что «Комитет достопочтенного Самуэля Сломки» заседал здесь постоянно. Толпа праздного народа, собравшегося посреди дороги, смотрела на рослого и краснощекого джентльмена, который говорил с балкона убедительную речь в пользу мистера Сломки, — речь, совершенно заглушаемую боем четырех огромных барабанов, расставленных перед этой гостиницей приверженцами мистера Фицкина. Подле оратора стоял низенький человечек с весьма заботливой физиономией и энергичными ужимками: он снимал временами свою шляпу и делал выразительные жесты, сопровождаемые в толпе громкими восклицаниями и страшным энтузиазмом. Кончив свою речь и надсадив горло, оратор сошел со сцены, уверенный, что вполне достиг своей цели, хотя никто не мог слышать его доказательств.

Лишь только пикквикисты вышли из дилижанса, воздух огласился троекратными залпами самых дружных восклицаний.

— Ура! Ур-ра! Ур-p-ра! — кричала толпа.

— Еще один раз! — сказал с балкона маленький человечек.

Залп восклицаний снова огласил воздух.

— Да здравствует Самуэль Сломки! — кричала толпа.

— Да здравствует Самуэль Сломки! — закричал мистер Пикквик, снимая шляпу.

— Не надо Фицкина! — проревела толпа.

— Не надо Фицкина! — пробасил мистер Пикквик.

— Урра! Ур-р-р-ра-а-а!

— Кто этот Сломки? — втихомолку спросил мистер Топман.

— Почем мне знать? — отвечал мистер Пикквик.

Пикквикисты вдруг измерили всю глубину этого ответа, и хотя никто из них не знал достопочтенного Самуэля Сломки, однако ж все принялись дружным хором кричать его имя.

Сопровождаемые между тем огромной толпой, путешественники подошли к воротам гостиницы, продолжая надсаживать свою грудь и горло торжественными восклицаниями. Первым предметом их заботливости было — приискать квартиру для ночлега. Мистер Пикквик подозвал трактирного слугу.

— Есть ли у вас свободные номера? — спросил он.

— Не знаю, сэр; кажется, все битком набито. Впрочем, я справлюсь.

Слуга побежал в буфет и через несколько минут воротился с вопросом:

— Позвольте узнать, сэр: вы «Синий» или «Желтый»?

Задача довольно трудная, потому что ни мистер Пикквик, ни его друзья не принимали, собственно говоря, ни малейшего участия в делах города Итансвилля. К счастью, мистер Пикквик вспомнил в эту минуту о своем новом приятеле, мистере Перкере.

— Не знаете ли вы, любезный, одного джентльмена по имени Перкер? — спросил мистер Пикквик.

— Как не знать, сэр: мистер Перкер — агент мистера Самуэля Сломки.

— Ведь он «Синий», я полагаю?

— Разумеется.

— Ну, так и мы «Синие», — проговорил мистер Пикквик.

Заметив, однако ж, нерешительность и колебание слуги, мистер Пикквик вручил ему свою визитную карточку, с поручением отдать ее немедленно мистеру Перкеру, если он дома. Слуга побежал в гостиницу и через минуту воротился опять.

— Мистер Перкер приказал вас просить к себе, — сказал он торопливым тоном.

Следуя по указанному направлению, мистер Пикквик вошел в огромную комнату первого этажа, где за большим письменным столом, заваленным бумагами и книгами, сидел не кто другой, как сам мистер Перкер.

— Здравствуйте, почтеннейший, здравствуйте, — сказал сухопарый джентльмен, вставая со своего места, — очень рад вас видеть. Садитесь, почтеннейший. Вот и вы привели в исполнение вашу мысль. Пожаловали к нам на выборы — а?

Мистер Пикквик дал утвердительный ответ.

— Жаркое дело, почтеннейший, — сказал сухопарый джентльмен, — спор идет на славу.

— Очень рад это слышать, — сказал мистер Пикквик, потирая руки, — усердие в делах, каких бы то ни было, доставляет истинное удовольствие наблюдателю человеческой природы. Так спор, вы говорите, идет здесь на славу.

— Да, почтеннейший, чрезвычайно жаркий спор. Мы заняли все гостиницы, трактиры и оставили своим противникам только пивные! — Дипломатическая стратагема, почтеннейший, и я рад, что мы успели пустить ее в ход.

— Какой же должен быть результат этого спора? — спросил мистер Пикквик.

— Этого покамест еще нельзя сказать, — отвечал сухопарый джентльмен. — Фицкин тоже не дремлет со своей стороны: у него запрятано тридцать три голоса в сарае «Белого оленя».

— Запрятано? В сарае? — воскликнул мистер Пикквик, изумленный как нельзя больше этой дипломатической стратагемой противной стороны.

— Да, почтеннейший, Фицкин держит их взаперти, под замком, для того, видите ли, чтоб нам нельзя было до них добраться. А впрочем, предосторожность почти лишняя: они пьянствуют напропалую с утра до ночи. Агент Фицкина, как видите, чрезвычайно искусный джентльмен, и я вполне уважаю его как достойного собрата по ремеслу.

Мистер Пикквик смотрел во все глаза, но не говорил ничего.

— Хитрость за хитрость, дело известное, — продолжал мистер Перкер, понизив свой голос до шепота. — Вчера был у нас небольшой вечер, soirêe intime, что называется… сорок пять дам, почтеннейший: при разъезде каждой из этих дам мы вручили, в виде небольшого подарка, по зеленому зонтику.

— По зеленому зонтику! — воскликнул мистер Пикквик.

— Так точно. Сорок пять зеленых зонтиков, по семи шиллингов за штуку. Расход небольшой, почтеннейший; но дело в том, что теперь мужья этих дам, братья и возлюбленные будут на нашей стороне.

— Недурно придумано, — заметил мистер Пикквик.

— Моя мысль, почтеннейший. Теперь в какую погоду ни отправляйтесь гулять, вы почти на каждом шагу встретите даму с зеленым зонтиком.

Здесь мистер Перкер самодовольно улыбнулся и потрепал по плечу президента Пикквикского клуба. С появлением третьего лица прекратилось это излияние душевного восторга.

Это был высокий, худощавый джентльмен с рыжеватыми бакенбардами и лысиной на макушке. Его походка и озабоченный вид обличали человека, погруженного умом и сердцем в глубокие соображения утонченного свойства. Он был в длинном сером сюртуке и черном суконном жилете, на котором красовался лорнет в золотой оправе, прицепленный за одну из верхних пуговиц. Пуховая шляпа с низенькой тульей и широкими полями довершала его туалет. При входе его мистер Перкер встал со своего места.

— Имею честь рекомендовать, — сказал он, обращаясь к президенту Пикквикского клуба, — мистер Потт, издатель и редактор «Итансвилльской Синицы».

— Очень приятно, — сказал мистер Пикквик, подавая руку вновь пришедшему джентльмену.

— Из Лондона, сэр?

— Так точно.

— Что поговаривают там о наших делах?

— Толкуют очень много, — сказал мистер Пикквик, принимая большой грех на свою душу, так как в Лондоне никому и не грезилось об итансвилльских делах.

— Здешний спор, конечно, делает сильное впечатление на лондонскую публику? — спросил мистер Потт.

— Весьма сильное, — сказал мистер Пикквик.

— Иначе и быть не может, — заметил редактор «Синицы», бросив многозначительный взгляд на мистера Перкера. — Моя субботняя статья, вы знаете, должна была возбудить сильные толки.

— Непременно, — сказал мистер Перкер.

— Моя газета, надеюсь, имеет некоторую известность.

— Громкую, сэр, громкую, — сказал мистер Пикквик, слышавший первый раз от роду о существовании «Синицы».

— Печать — могущественное оружие, сэр.

Мистер Пикквик выразил свое полнейшее согласие, глубокомысленно кивнув головой.

— Я могу с гордостью сказать, что никогда не злоупотреблял ею. Я никогда не направлял этого благородного оружия, находящегося в моих руках, против частной жизни моих сограждан, и я надеюсь, сэр, что все усилия моего таланта… конечно, скромного… быть может, даже ничтожного… были постоянно посвящены распространению всех принципов, которые… так сказать… с точки зрения… относительно влияния…

Редактор «Синицы» пришел, по-видимому, в некоторое затруднение. Мистер Пикквик выручил его своим утвердительным ответом:

— Я совершенно согласен с вами, сэр.

— Очень рад, очень рад: это делает честь вашему уму и благородству вашей души. — А позвольте спросить вас, сэр, как настроено общественное мнение в Лондоне относительно моих споров с «Итансвилльским Журавлем»?

— Оно чрезвычайно заинтересовано этим спором, — сказал мистер Перкер с лукавым видом.

— И этот спор, — подхватил Потт, — будет продолжаться до моего последнего издыхания… до последней капли моего таланта. От этого спора, сэр, не отступлю я никогда, хотя бы надменный «Журавль» поджал свои крылья. Пусть узнает весь свет, что правда для «Синицы» всего дороже, что за правду, если понадобится… сэр, сэр: amicus Plato, sed magis amica veritas. Кто против правды и «Синицы»? Один «Журавль»; я убежден, что на всем пространстве Великобритании общественное мнение за меня.

— Вы поступаете благородно, сэр, — сказал мистер Пикквик, с жаром пожимая руку великодушного Потта.

— Благодарю вас, сэр; вы, сколько я замечаю, человек с тактом и большим талантом, — сказал мистер Потт, задыхаясь от скопления в его груди патриотических чувств, принявших самый восторженный характер. — Чувствую себя совершенно счастливым от удовольствия познакомиться с человеком вашего образа мыслей.

— И я со своей стороны, — сказал мистер Пикквик, — весьма рад, что удостоился, некоторым образом, внимания такого человека, как вы, милостивый государь. Позвольте, сэр, представить вам моих друзей, членов-корреспондентов клуба, основанного мною в английской столице.

— Сделайте одолжение, — сказал мистер Потт.

Мистер Пикквик удалился и через минуту привел трех своих друзей, которые должным порядком и были представлены издателю «Итансвилльской Синицы».

— Вопрос теперь в том, почтеннейший, — сказал адвокат, обращаясь к мистеру Потту, — куда мы поместим наших друзей?

— A разве нам нельзя остановиться в этой гостинице? — спросил мистер Пикквик.

— Нет, почтеннейший, никак нельзя.

— Отчего же?

— Ни одной лишней постели в целом доме.

— Неприятно, — сказал мистер Пикквик.

— Очень неприятно, — подтвердили его ученики.

— Ничего, господа, я придумал, как распорядиться, — сказал мистер Потт, — в гостинице «Павлин», если не ошибаюсь, у нас еще есть две лишних постели, и двое, стало быть, могут отправиться туда; что же касается вас, мистер Пикквик, я бы очень рад был вам и одному из ваших друзей предложить помещение в своем доме: миссис Потт, надеюсь, с удовольствием воспользуется обществом столичных гостей.

— Помилуйте, мне очень совестно вас беспокоить! — возразил мистер Пикквик. — Мы еще так недавно знакомы…

— Таких людей, как вы, узнать немудрено, — перебил редактор «Синицы». — С одного взгляда я, можно сказать, вполне постиг все благородство вашей души.

— Вашей супруге, конечно, будет неприятно…

— Напротив, очень приятно, — прибавил мистер Потт энергичным тоном, отстранявшим уже всякую возможность дальнейших возражений.

Подумали, потолковали и решили, что поэт Снодграс и мистер Топман должны воспользоваться порожними койками в «Павлине», между тем как сам президент и мистер Винкель отправятся гостить в дом редактора «Синицы». Обед в гостинице «Сизого медведя», заказанный мистером Поттом, окончательно скрепил дружеские связи новых знакомцев. Было решено, что поутру на другой день все общество соберется опять в общей зале «Сизого медведя» и будет сопровождать достопочтенного Самуэля Сломки к избирательным урнам.

Домашний круг мистер Потта ограничивался им самим и его почтенной супругой. Уже доказано продолжительным рядом наблюдений, что все истинно великие люди подвержены какой-нибудь маленькой слабости, которая становится в них тем поразительнее, чем выше и блистательнее их необыкновенные таланты. Была слабость и у мистера Потта, имевшая, впрочем, весьма умилительный и трогательный характер: он немножко трусил своей хорошенькой жены и любил подчиняться ее маленьким капризам. Это замечание, однако ж, в настоящем случае не имеет никакой важности и силы: миссис Потт была теперь до крайности любезна и радушно спешила принять дорогих гостей.

— Послушай, душенька, — сказал мистер Потт, обращаясь к своей супруге, — рекомендую тебе мистера Пикквика, джентльмена из Лондона.

Миссис Потт с очаровательной улыбкой протянула свою пухленькую ручку президенту знаменитого клуба, и тот пожал ее с отеческой нежностью. Мистер Винкель между тем семенил около дверей, поклонился и не говорил ни слова, так как хозяин, по-видимому, совсем забыл о нем.

— Милый… — сказала миссис Потт.

— Жизнь моя, — сказал мистер Потт.

— Что ж ты не представляешь другого джентльмена?

— Ах, прошу извинить! — воскликнул мистер Потт. — Позвольте рекомендовать мистера…

— Винкеля, — подсказал мистер Пикквик.

— Мистера Винкеля, — повторил мистер Потт.

И рекомендательная церемония окончилась вполне.

— Мы должны, сударыня, извиниться перед вами, — начал мистер Пикквик.

— В чем?

— В том, сударыня, что расстраиваем своим присутствием домашний порядок, не имея на то никакого права.

— О, будьте на этот счет совершенно спокойны, — с живостью возразила миссис Потт. — Для меня, уверяю вас, большой праздник — видеть новые лица: я живу почти взаперти в этом скучном городе, и случается, иной раз не вижу никого целыми неделями.

— Никого! — воскликнул мистер Потт с некоторым изумлением.

— Никого, мой друг, кроме тебя, — возразила миссис Потт с некоторой жесткостью.

— Дело, видите ли, вот в чем, мистер Пикквик, — сказал хозяин в объяснение на жалобу своей жены, — образ жизни заставляет нас некоторым образом отказаться от многих удовольствий и наслаждений, доступных для жителей этого города. Мое общественное положение как издателя «Итансвилльской Синицы» и влияние этой газеты на всю провинцию заставляют меня всецело отдаться политике…

— Милый… — перебила миссис Потт.

— Жизнь моя… — проговорил редактор «Синицы».

— Неужели ты ни на минуту не можешь расстаться со своей политикой, мой друг? Постарайся приискать предмет для разговора, интересный сколько-нибудь для этих джентльменов.

— Но политика, мой друг, интересует мистера Пикквика, — отвечал смиренный супруг.

— Тем хуже для него и для тебя, — сказала миссис Потт выразительным тоном, — у меня, напротив, голова идет кругом от здешней политики. Вечные ссоры с «Журавлем», глупые толки, брань, пересуды! Удивляюсь, мой друг, как у тебя достает охоты навязываться всем и каждому с этим вздором!

— Послушай, душенька…

— Вздор, вздор, нечего тут слушать. — Сэр, вы не играете в экарте? — спросила миссис Потт, обращаясь к молодому спутнику президента.

— Мне будет, сударыня, очень приятно изучить под вашим руководством эту игру, — отвечал мистер Винкель.

— В таком случае потрудитесь поставить к окну этот маленький столик: толки о здешней политике авось не достигнут до моих ушей, и я буду вам очень благодарна.

— Дженни, — сказал мистер Потт служанке, вошедшей со свечами, — сходите в контору и принесите связку «Синицы» за тысяча восемьсот двадцать восьмой год. Я прочту вам, сэр, — прибавил редактор, обращаясь к мистеру Пикквику, — я прочту вам свои передовые статьи, написанные в опровержение «Желтых» проныр, хотевших учредить здесь новую шоссейную заставу: надеюсь, вы позабавитесь.

— Я не сомневаюсь в этом, — сказал мистер Пикквик.

Связка трехсот номеров явилась на сцену; президент столичного клуба и редактор провинциальной газеты уселись за стол.

Долго мы рылись в бумагах мистера Пикквика и даже перечитывали по нескольку раз каждую страницу, надеясь отыскать по крайней мере краткое извлечение из этих статей, пропитанных глубокими соображениями политико-экономического свойства; но усилия наши не увенчались вожделенным успехом: великий человек повсюду хранил глубочайшее молчание относительно статей, принадлежащих редактору «Итансвилльской синицы». Не подлежит, однако ж, ни малейшему сомнению, что почтенный президент был проникнут поэтическим восторгом от необыкновенной свежести и живости слога прослушанных им статей, и мистер Винкель приводит положительный факт, что глаза мистера Пикквика, пропитанные и увлажненные избытком удовольствия, были сомкнуты почти во весь этот вечер.

Доклад служанки о приготовленном ужине прекратил игру в экарте и положил конец вторичному чтению лучших мест «Итансвилльской Синицы». Миссис Потт была, по-видимому, в самом игривом и веселом расположении духа. Мистер Винкель сделал уже весьма значительные успехи в ее добром мнении, и она объявила ему по секрету, что мистер Пикквик — «презабавный старикашка»: выражение фамильярное, которое могли позволить себе весьма немногие особы, коротко знакомые с этим колоссально-гениальным мужем, исчерпавшим всю глубину человеческой премудрости. Отзыв миссис Потт служит, конечно, самым трогательным и убедительным доказательством того уважения, каким мистер Пикквик пользовался на всех ступенях общественной жизни, мгновенно располагая к себе умы и сердца всех особ, приходивших в непосредственное соприкосновение с ним.

Мистер Топман и мистер Снодграс уже давно покоились богатырским сном в гостинице «Павлин», между тем как приятели их продолжали вести вдохновенную беседу в гостеприимном доме редактора «Синицы». Был уже час за полночь, когда они отправились в свои спальни. Сон мгновенно овладел усталым организмом мистера Винкеля; но восторженные его чувства не прекращали своей деятельности даже во сне: оставаясь нечувствительным ко всем земным предметам, он долго видел перед собою образ прелестной миссис Потт, и воображение его рисовало самые очаровательные картины.

Шум и толкотня, ознаменовавшие начало следующего дня, в состоянии были расшевелить душу самого романтического мечтателя, возвращая его из области воздушных умозрений к предметам действительной жизни. Лишь только рассвет заглянул в окна усыпленных домов, по улицам раздались звуки труб и барабанов, топот коней и крик людей, «Синих» и «Желтых», возвещавших об окончательных приготовлениях к великой борьбе между обеими враждующими партиями в славном городе Итансвилле. Пикквикисты пробудились и телом, и душой. Мистер Самуэль Уэллер, ночевавший в гостинице «Павлина», пришел ранним утром будить великого мужа.

— Ну, Сэм, каково идут дела? — спросил мистер Пикквик, когда исправный слуга переступил через порог его спальни. — Суматоха, я полагаю, страшная, а?

— Да, сэр, все, что называется, кипит, горит и юрлит, как, бывало, говаривала моя бабушка, когда переваривалась в печи ее похлебка с крапивой и петрушкой. — В гостинице «Сизого медведя» уже давно кричат во все горло.

— Это показывает, любезный, их усердную привязанность к общему делу — не так ли?

— Да как же иначе, сэр?

— Горячо работают, Сэм?

— Кипятком, сэр. В жизнь не видывал такого пьянства и обжорства: дивиться надо, как никто из них не лопнет.

— Здешние помещики, стало быть, очень щедры?

— И сказать нельзя.

— Какой свежий и бодрый народ! — воскликнул мистер Пикквик, выглядывая из окна.

— Правда ваша, сэр, народ удивительно свежий, — отвечал Сэм, — я и два буфетчика из гостиницы «Павлин» только что откачали сегодня десятка три «Желтых» молодцов, что перепились вчера после ужина.

— Как откачали?! — вскричал мистер Пикквик.

— Да так, сэр, очень просто: они повалились, где кто попал, и, по-видимому, никакой пушкой нельзя было расшевелить их. Вот мы с буфетчиками и вытащили их всех, одного за другим, на вольный воздух, вытащили да и поставили под насос, поставили да и ну откачивать. Откачали, сэр: на каждую голову, я полагаю, пришлось ушата по четыре. Зато теперь все — молодец к молодцу: свежи, сэр, здоровы и готовы лезть на стену за мистера Фицкина, который уж целую неделю кормит их и поит на свой счет.

— Может ли это быть?

— Очень может. Да где же вы изволили родиться, сэр, если не понимаете этих вещей? Бывают здесь проделки почище этой.

— Почище?

— Именно так. Вот хоть, примером сказать, вечером накануне последних выборов «Желтые» смастерили отличную штуку: они подкупили буфетчицу «Сизого медведя» запустить, что называется, коку с соком в пуншевые стаканы четырнадцати избирателей, которым следовало подавать голоса в пользу мистера Сломки.

— Что это значит — кока с соком?

— Попросту сказать: сонный порошок, подсыпанный в коньяк. Напились они, голубчики, напились да и проспали больше суток, а выбор кончился без них. Одного, правда, привезли для опыта в городскую ратушу, да толка не вышло никакого: спал мертвецки, хотя и колотили его в спину. Делать нечего: отвезли его назад и положили в постель. Четырнадцати голосов как не бывало! Это все делает, говорят, агент мистера Фицкина: продувная бестия!

— Странно, очень странно, — проговорил вполголоса мистер Пикквик, обращаясь отчасти к себе, отчасти к Сэму.

— Конечно, сэр, странность тут имеется в некотором роде; да все же это, с вашего позволения, совсем не то, что случилось однажды с моим отцом во время выборов в этом же самом городе. Вот, сэр, штука так штука!

— Что такое? — спросил мистер Пикквик.

— Кажется, я уже имел честь докладывать вашей милости, что он служил в кучерах, да и был он слишком толст, чтобы заниматься каким-нибудь другим ремеслом. Случилось однажды, привез он свою бричку в этот самый город. Были выборы так же, как теперь, и одна из партий предложила ему привезти из Лондона джентльменов, обещавшихся подать свои голоса в пользу избираемого кандидата. И вот, сэр, накануне отъезда его вдруг покорнейше просят в комитет кандидата противной стороны заради, так сказать, некоторых объяснений по кучерской части. Приходит мой родитель, зеркала — уму помраченье; письменный стол, разноцветные огни, перья, чернила, груды бумаг, дюжины две джентльменов — присутствие, сэр, во всем разгаре. «Здравствуйте, мистер Уэллер, здравствуйте! — говорит один джентльмен сановитой физиономии. — Очень рад вас видеть, сэр; как поживаете, мистер Уэллер?» — «Слава богу, — говорит мой отец, — покорно вас благодарю, сэр; вы тоже, надеюсь, совсем здоровы, покорно благодарю». — «Садитесь, мистер Уэллер, покорнейше прошу вас, сэр, садитесь». Сел мой отец рядом с этим джентльменом, и минуты две они пристально смотрели друг на друга. «Вы не помните меня, мистер Уэллер?» — говорит джентльмен. «Нет, говорит, не могу припомнить вашей милости», — говорит мой отец. «А я так вас хорошо знаю, — говорит джентльмен, — я знавал вас еще мальчиком: как это могло статься, что вы меня не помните, мистер Уэллер?» — «Нет, — говорит мой отец, — не помню, да и только». — «Это очень странно», — говорит джентльмен. «Странно», — говорит мой отец. «У вас, должно быть, предурная память, мистер Уэллер», — говорит джентльмен. «Предурная», — говорит мой отец. «Я так и думал, — говорит джентльмен: — не угодно ли стаканчик пунша, мистер Уэллер?» — «Покорно благодарю», — говорит мой отец. Вот они, сэр, сидят да пьют, пьют да говорят насчет этих житейских дел и обстоятельств по кучерской части. После третьего стакана пунша память у моего родителя как будто просветлела, и ему показалось, что он точно припоминает черты незнакомого джентльмена. Сделали стакан гоголь-моголя, для возобновления знакомства, и тут же добрый джентльмен вручил ему банковый билет в двадцать фунтов. «Между этим городом и Лондоном прескверная дорога, мистер Уэллер: как вы думаете, сэр?» — говорит джентльмен. «Тяжеленько, сэр, нечего сказать», — говорит мой отец. «Подле канала особенно дорога никуда не годится», — говорит джентльмен. «Езда плохая», — говорит мой отец. «Послушайте, мистер Уэллер, — говорит джентльмен, — вы превосходный ездок, и мы знаем, что вы можете делать с вашими лошадьми все, что вам угодно. Так вот оно, видите ли, в чем штука, мистер Уэллер: мы вас очень любим и весьма уважаем ваши кучерские таланты. Завтра вам надобно будет привезти сюда некоторых джентльменов. Очень хорошо, мистер Уэллер: если случится как-нибудь, что лошадки ваши заартачатся, когда вы поедете мимо канала, бричка перевалится на бок и джентльмены полетят в канал — разумеется, без всякого вреда для их костей, — то мы… вы понимаете, мистер Уэллер, мы будем вам очень благодарны за такую ласку». «Господа, — говорит мой отец, вставая со стула и обращаясь ко всем джентльменам, — вы народ очень добрый, и я вас полюбил от всего сердца. Еще стаканчик пунша за ваше здоровье, и все у нас покатится как по маслу». Допив стакан, родитель мой раскланялся, положил деньги в карман и вышел из дверей. Так вот оно, сэр, поверите ли, — продолжал Самуэль, бросая невыразимо бесстыдный взгляд на своего господина, — поверите ли, что в тот самый день, как родитель мой ехал с лондонскими джентльменами, его лошади вдруг заартачились, понеслись, забушевали, бричка опрокинулась, и джентльмены все до единого попадали в канал.

— Как же их вытащили оттуда? — торопливо спросил мистер Пикквик.

— Дело темное, сэр, — отвечал Самуэль, значительно понизив голос. — Один пожилой джентльмен, кажется, совсем пропал без вести… то есть шляпу-то его нашли, это я знаю; но была ли в шляпе голова, это осталось под спудом. Но всего удивительнее здесь то, что бричка моего родителя опрокинулась в тот самый день и на том самом месте, где и когда ей следовало опрокинуться по предсказанию ласкового джентльмена. Странная оказия!

— Очень странная, — повторил мистер Пикквик. — Однако ж, вычистите поскорее мою шляпу: кажется, зовут меня завтракать.

С этими словами мистер Пикквик сошел в гостиную, где уже вся почтенная компания сидела за накрытым столом. После завтрака каждый из джентльменов поспешил украсить свою шляпу огромной синей кокардой, сделанной прелестными ручками самой миссис Потт, и поскольку мистер Винкель вызвался сопровождать эту леди на кровлю домов, ближайших к месту будущего торжества, то мистер Пикквик и мистер Потт должны были отправиться одни в гостиницу «Сизого медведя», где уже давно заседал комитет мистера Сломки. Один почтенный член, с лысиной на голове, говорил у одного из задних окон речь перед шестью зевавшими мальчишками и одной девчонкой, величая их при каждой новой сентенции титулом «итансвилльских сограждан»; мальчишки хлопали руками и кричали «ура» изо всех сил.

Площадь перед «Сизым медведем» представляла несомненные признаки славы и могущества «Синих» граждан Итансвилля. Были тут стройные полчища синих флагов, расписанных золотыми буквами в четыре фута вышиной. Трубачи, барабанщики и фаготчики стояли на своих определенных местах, дожидаясь известных знаков для начатия торжественного марша. Отряд констеблей и двадцать членов комитета с голубыми шарфами приветствовали «Синих» граждан-избирателей, украшенных синими кокардами. Были тут избиратели верхом на борзых конях и другие многочисленные избиратели пешком. Была тут великолепная каретка, запряженная в четверню для самого достопочтенного Самуэля Сломки, и были еще четыре кареты, запряженные парой, для его ближайших друзей. На всем и на всех отражалось всеобщее воодушевление, жизнь и волнение: флаги колыхались, толпа ликовала, двадцать членов комитета и констебли бранились, лошади пятились, пешие гонцы потели, и все здесь собравшееся соединилось на пользу, честь и славу достопочтенного Самуэля Сломки, заявившего желание быть выбранным депутатом от бурга Итансвилля в Нижнюю Палату парламента Великобритании.

Громко закричали в народе, и сильно заколыхался один из синих флагов с девизом «Свобода прессы», когда выставилась в окне голова редактора «Итансвилльской Синицы», и оглушительные залпы громовых восклицаний раздались по всему пространству, когда сам достопочтенный Самуэль Сломки, в огромных ботфортах и синем галстуке, выступил на сцену, раскланялся толпе и мелодраматически пожал руку мистеру Потту, свидетельствуя ему искреннюю благодарность за поддержку, которой удостоился он, мистер Сломки, от его газеты.

— Все ли готово? — спросил достопочтенный Самуэль Сломки, обращаясь к мистеру Перкеру.

— Все, почтеннейший, все! — был ответ сухопарого джентльмена.

— Ничего не забыли, надеюсь?

— Ничего, почтеннейший, ничего. У ворот гостиницы стоят двадцать человек, которым вы должны пожать руки: они умылись и причесались для этого торжества; тут же шестеро маленьких детей, которых вы должны погладить по головке и спросить у каждого — сколько ему лет. На детей советую вам обратить особенное внимание; это всегда производит сильный эффект.

— Постараюсь.

— Да не худо бы, почтеннейший, — продолжал сухопарый джентльмен, — то есть я не говорю, чтоб это было совершенно необходимо, однако ж, очень недурно, если б вы поцеловали кого-нибудь из этих малюток; такой маневр произвел бы сильное впечатление на толпу.

— Не могу ли я поручить эту обязанность кому-нибудь из членов комитета?

— Нет, уж если целовать, так целуйте сами: эффект будет вернее, ручаюсь, что это подвинет вас на пути к популярности.

— Ну, если это необходимо, — сказал решительным тоном достопочтенный Самуэль Сломки, — надо поцеловать. Теперь, кажется, все.

— По местам! — закричали двадцать членов комитета.

И среди дружных восклицаний собравшейся толпы, музыканты, констебли, избиратели, всадники и кареты поспешили занять свои места. Каждый экипаж, запряженный парой, был набит битком, как сельдями в бочке. Карета, назначенная для мистера Перкера, вместила в себя господ Пикквика, Топмана, Снодграса и с полдюжины других джентльменов из комитета Сломки.

Наступила минута страшной тишины перед тем, как надлежало выступить самому достопочтенному Самуэлю Сломки, вдруг толпа раздвинулась и закричала во весь голос.

— Идет, идет! — воскликнул мистер Перкер, предваряя многочисленных зевак, которым нельзя было видеть, что делалось впереди.

Раздались дружные восклицания со всех сторон.

— Вот он пожимает руки гражданам Итансвилля!

— Ура, ур-ра!

— Вот гладит он какого-то малютку по голове! — говорил мистер Перкер восторженным тоном.

— Ур-ра! Ур-р-р-р-а-а!

— Он поцеловал ребенка.

Толпа заревела неистово и дико.

— Другого поцеловал!

Новый оглушительный рев и гвалт.

— Всех перецеловал! — взвизгнул сухопарый джентльмен.

И, сопровождаемая оглушительным ревом, процессия двинулась вперед.

Как, вследствие чего и по какому поводу случилось, что по пути она столкнулась, смешалась и перепуталась с другой такой же процессией, и каким образом окончилась суматоха, возникшая по этому поводу, описать мы не в состоянии, потому, между прочим, что уши, глаза, нос и рот мистера Пикквика нахлобучились его шляпой при самом начале этих столкновений. О себе самом говорит он уверенно, что в ту самую минуту, как он хотел бросить быстрый взгляд на эту сцену, его вдруг окружили со всех сторон зверские лица, облака пыли и густая толпа сражающихся граждан Итансвилля. Какая-то невидимая сила, говорит он, вынесла его вдруг из кареты и втолкнула в самый центр кулачных бойцов, причем два довольно сильных тумака восприял он на свою собственную шею. Та же невидимая сила пособила ему взобраться наверх по деревянным ступеням, и когда наконец он снял свою шляпу, перед ним были его друзья, стоявшие в первом ряду с левой стороны. Правая сторона была занята «Желтыми» гражданами Итансвилля; в центре заседали городской мэр и его чиновники, из которых один — жирный глашатай Итансвилля — беспрестанно звонил в огромный колокол, приглашая почтеннейшую публику угомониться от страшной суматохи. Между тем мистер Горацио Фицкин и достопочтенный Самуэль Сломки, с руками, приложенными к своим сердцам, беспрестанно склоняли свои головы перед волнующимся морем голов, наводнявших все это пространство, откуда подымалась буря стонов, ликований, криков и насмешек, — исходил гул и шум, подобный землетрясению.

— Смотрите-ка, куда забрался Винкель, — сказал мистер Топман, дернув президента за рукав.

— Куда? — спросил мистер Пикквик, надевая очки, которые он, к счастью, имел предосторожность держать в кармане до этой поры.

— Вот он, на крыше этого дома, — сказал мистер Топман.

И точно, на черепичной кровле, за железными перилами, заседали в спокойных креслах друг подле друга мистер Винкель и миссис Потт, делая своим приятелям приветственные знаки белыми платками, на что мистер Пикквик поспешил отвечать воздушным поцелуем, посланным его рукой прелестной леди.

Этот невинный поступок ученого мужа возбудил необыкновенную веселость в праздной толпе, еще не развлеченной церемонией выбора.

— Продувной старикашка! — закричал один голос. — Волочится за хорошенькими девушками!

— Ах ты, старый грешник! — закричал другой.

— Пялит свои очки на замужнюю женщину! — добавил третий голос.

— Я видел, как он моргал своим старым глазом, — вскрикнул четвертый.

— Верзила Потт и не думает смотреть за своей женой, — прогорланил пятый, и залпы громкого смеха раздались со всех сторон.

Так как за этим следовали ненавистные сравнения между мистером Пикквиком и негодным старым козлом и многие другие остроумные шуточки весьма колкого свойства и так как все это могло очевиднейшим образом компрометировать честь благородной леди, то негодование в груди мистера Пикквика забушевало самым стремительным потоком, и бог ведает, чем бы оно прорвалось на бессовестную толпу, если б в эту самую минуту не раздался звонок, возвещавший о начале церемонии.

— Тише, тише! — ревели помощники мэра.

— Уифин, действуйте для водворения тишины! — сказал мэр торжественным тоном, приличным его высокому общественному положению.

Исполняя полученное приказание, глашатай дал новый концерт на своем неблагозвучном музыкальном инструменте, что вызвало в толпе дружный смех и остроты.

— Джентльмены, — начал мэр, когда народный гвалт немного поутих. — Джентльмены! Братья избиратели города Итансвилля! Мы собрались здесь сегодня с единственной целью избирать нашего представителя в палату, вместо…

Здесь мэр был прерван громким голосом, раздавшимся в толпе.

— Слава нашему мэру! — прогремел этот голос. — Да процветает его славная торговля гвоздями и тесьмой, и пусть наполняются его тяжелые сундуки звонкой монетой!

За этим пожеланием, напомнившем о страсти почтенного мэра копить деньги, последовал веселый смех толпы, полились остроты и поднялся такой шум, что даже звонкий колокол глашатая оказался не в силах успокоить его. Мэр продолжал свою речь, но говорил ее собственно для себя, так как из всей его речи только и можно было кое-как расслышать лишь самый конец ее, в котором почтенный сановник приглашал собрание высказаться за того кандидата, который знает действительные потребности города и потому может принести ему пользу.

Едва окончилась речь мэра, на эстраде появился худенький джентльмен с туго завязанным белым галстуком. При смехе и остротах толпы он заявил, что намерен просить избирателей подать их голоса за человека, действительно принимающего близко к сердцу интересы города Итансвилля и настолько талантливого, что он с успехом станет защищать их в парламенте. Этого доблестного гражданина зовут Горацио Фицкин; он эсквайр и имеет поместье близ Итансвилля. При этих словах «Желтые» выразили свой восторг громкими рукоплесканиями, а «Синие» сопровождали их свистом, шиканьем и так шумно и продолжительно выражали свои чувства, что худенький джентльмен и почтенный друг, поддерживавший его предложение, произнесли свои длинные речи для назидания мэра, единственного слушателя, до которого долетали их слова.

Когда друзья Фицкина сказали все, что могли сказать, их место занял джентльмен, обладавший здоровым, розовым цветом лица. Он начал, конечно, с предложения подать голоса за другого кандидата (мистера Сломки). Розовый джентльмен был вспыльчивого нрава, и хотя его приняли несколько лучше, чем друзей мистера Фицкина, однако ж он не удовольствовался таким ничтожным предпочтением и потому, сделав небольшое ораторское фигуральное вступление, внезапно перешел к обличению тех джентльменов в толпе, которые прерывают его своими криками; затронутые джентльмены отвечали энергичными ругательствами, и обе стороны обменялись внушительными пантомимными угрозами. Чтобы положить конец неурядице, розовый джентльмен уступил свое место почтенному другу. Почтенный друг, сообразив, что не следует утомлять избирателей обильным словоизвержением, пробарабанил свою речь одним махом, не останавливаясь на знаках препинания; он мало заботился о том, что его никто не понял, зная хорошо, что, если кто пожелает ознакомиться с красотами его речи, тот всегда может прочесть ее в «Итансвилльской Синице», где она напечатана от слова до слова, снабженная всеми надлежащими знаками препинания.

После этого выступил сам Горацио Фицкин, эсквайр; но лишь только произнес он: «Милостивые государи» — как «Синие» загудели с неистовой силой, загремели барабаны достопочтенного мистера Сломки, оркестр грянул, и воздух наполнился смешанным гулом, и начался такой шум, каким не сопровождалась даже речь самого мэра. Выведенный из терпения, Горацио Фицкин подошел к своему оппоненту, достопочтенному Самуэлю Сломки, и грозно потребовал объяснения: точно ли оркестр заиграл по его предварительному приказу; и когда достопочтенный Самуэль Сломки дал весьма уклончивый и неопределенный ответ, Горацио Фицкин грозно поднял кулаки и, становясь в наступательную позицию, приглашал своего противника на смертный бой. При этом совершенно непредвиденном нарушении всех известных приличий и правил городской мэр скомандовал оглушительную фантазию на огромном колоколе и объявил, что он требует перед свои очи достопочтенных господ Горацио Фицкина, эсквайра, и мистера Самуэля Сломки. Минут через двадцать, при сильном содействии «Желтых» и «Синих» членов, противники помирились, пожали друг другу руки, и Горацио Фицкин, эксвайр, получил позволение договорить свою речь.

Речи обоих кандидатов, различные по изложению и красоте слога, совершенно, однако ж, были сходны в громких похвалах, воздаваемых избирателям Итансвилля. Горацио Фицкин, так же как Самуэль Сломки, объявили, каждый с приличной торжественностью, что не было и не могло быть во всей вселенной людей благороднее и бескорыстнее тех великодушных граждан, которые вызвались подать голоса в их пользу; но вместе с тем оба оратора весьма искусно намекнули, что избиратели противной стороны отличаются, к несчастью, такими свинскими качествами, при которых они, судя по совести, совершенно неспособны к принятию разумного участия в этом национальном деле. Фицкин выразил готовность делать все, что потребуют от него; Сломки, напротив, заранее отказался наотрез действовать под влиянием чужих мыслей и чувств. Оба оратора объявили, что благосостояние итансвилльских граждан сделается исключительным предметом их заботливости и что они всеми силами будут стараться об усовершенствовании мануфактур, промышленности и торговли во всех ее видах и родах.

Когда, наконец, приступлено было к окончательному отбору голосов и поднятию рук, огромное большинство, как и следовало ожидать, осталось на стороне достопочтенного Самуэля Сломки, который и был торжественно провозглашен представителем итансвилльских граждан. Сыграли еще раз фантазию на огромном колоколе, городской мэр надел шляпу, и народные толпы хлынули во все стороны, оглашая воздух залпами дружных восклицаний.

Во все время отбирания голосов город находился в сильно возбужденном состоянии. Все, что дышало итансвилльским воздухом, старалось вести себя в самом либеральном и просвещенном смысле. Подлежащие акцизу продукты продавались по замечательно дешевой цене во всех публичных местах. Для удобства голосующих прохлаждающие и горячительные напитки были выставлены на самых улицах; но, несмотря на такую предусмотрительную меру, многие изобретатели, почувствовав от утомления кружение головы, повалились на тротуаре и не могли заявить свое мнение, которого из кандидатов они предпочитают. Мистер Перкер в этот день выказал во всем блеске свои удивительные способности. Для успеха своего доверителя он пустил в ход всевозможные средства. В числе избирателей, стоявших на стороне мистера Фицкина, было несколько решительных патриотов, которых, казалось, нельзя привлечь никакой приманкой. Но мистер Перкер сумел залучить к себе этих рассудительных почтенных джентльменов и, после часовой с ними беседы, убедил их в талантливости своего клиента, и они подали голос за мистера Сломки. Злые языки утверждали, что мистер Сломки обязан своим избранием единственно ловкости своего пронырливого агента, а никак не своей популярности; но, конечно, это говорилось из зависти.

Глава XIV. Веселая компания в «Павлине» и повесть кочующего торговца

Мы очень рады, что имеем теперь полную возможность вынырнуть из бурного омута политического бытия на правильный свет обыкновенной домашней жизни. Муж совета и разума, мистер Пикквик в тесном и строгом смысле слова отнюдь не мог быть ни синим, ни желтым человеком среди итансвилльских граждан; однако ж, зараженный в значительной степени энтузиазмом редактора «Синицы», он посвящал почти все свое время философическому исследованию шумных прений, описанных нами в предыдущей главе этих «Записок». И в то время, как он был погружен в эти прения, мистер Винкель посвящал все свои досуги приятнейшим прогулкам и загородным выездам с миссис Потт, пользовавшейся всяким удобным случаем для отвлечения от однообразной и скучной жизни, на которую она постоянно жаловалась в присутствии своего супруга.

Треси Топман и мистер Снодграс, разлученные со своими друзьями, вели совершенно противоположный образ жизни. Не принимая почти ни малейшего участия в общественных делах, они должны были изворачиваться собственными средствами в гостинице «Павлин», предоставлявшей к их услугам китайский бильярд в первом этаже и отлично устроенные кегли на заднем дворе. В глубокие тайны этих увеселительных упражнений посвятил их мало-помалу мистер Самуэль Уэллер, знакомый в совершенстве со всеми особенностями трактирных забав. Таким образом, время проходило для них довольно быстро, и они совсем не знали скуки, несмотря на постоянное отсутствие глубокомысленного мужа, погруженного в политические соображения в доме редактора «Синицы».

В особенности вечером «Павлин» развертывался во всей своей славе и представлял такие наслаждения, при которых друзья наши постоянно отказывались от любезных приглашений многоученого мистера Потта. Вечером «коммерческая зала» этой гостиницы вмещала в себе разнообразные характеры и нравы, представлявшие мистеру Топману огромное поприще для наблюдений, мистеру Снодграсу обширнейшее поле для поэтических наслаждений вдохновительного свойства.

Коммерческая зала в гостинице «Павлин» отличалась в своем устройстве необыкновенной простотой. Это была чрезвычайно просторная комната, с огромным дубовым столом посередине и маленькими дубовыми столами по углам; дюжины три разнокалиберных стульев и старый турецкий ковер на полу довершали ее мебель, имевшую, вероятно, изящный вид в былые времена. Стены были украшены двумя географическими картами с подробным изображением столбовых и проселочных дорог; в углу, направо от дверей, висели на деревянных крючках шинели, сюртуки, шляпы и дорожные шапки. На каминной полке красовалась деревянная чернильница с двумя иссохшими перьями, облаткой и закоптелым куском сургуча, счетная книга и смертные останки форели в стеклянном гробу. Атмосфера благоухала табачным дымом, сообщавшим довольно тусклый свет всей комнате и особенно красным занавесам, предназначавшимся для украшения окон. На буфете картинно рисовались в общей группе две-три соусницы, пара кучерских седел, два-три кнута, столько же дорожных шалей, поднос с вилками и ножами и одна горчичница.

Вечером после окончания выборов мистер Топман и мистер Снодграс заседали в этой зале за дубовым столом вместе с другими временными жильцами «Павлина», собравшимися отдохнуть от своих дневных занятий. Все курили и пили.

— Господа, — сказал здоровенный и плотный мужчина лет сорока с одним только чрезвычайно ярким черным глазом, из-под которого моргало плутовское выражение остроумия и шутки, — господа, все мы народ добрый, честный и умный. Предлагаю выпить по бокалу за общее здоровье, а сам пью, с вашего позволения, за здоровье Мери. Не так ли, моя голубка, а?

— Отвяжитесь от меня с вашим здоровьем, — сказала трактирная девушка с притворно сердитым видом.

— Не уходите, Мери, — продолжал одноокий джентльмен, удерживая ее за передник.

— Отстаньте, говорю вам, — сказала служанка, ударив его по руке, — туда же вздумал волочиться, прыткий кавалер: знал бы сверчок свой шесток.

— Ну, так и быть, уходите, сердитая девушка, — сказал одноокий джентльмен, посматривая вслед за уходившей служанкой. — Я скоро выйду, Мери, держите ухо востро.

Здесь он принялся моргать на всю честную компанию, к восторженному наслаждению своего соседа, пожилого джентльмена с грязным лицом и глиняной трубкой.

— Подумаешь, право, как странны эти женщины, — сказал грязнолицый сосед после короткой паузы.

— Что правда, то правда, — подтвердил краснощекий джентльмен, выпуская облако дыма.

Последовала затем продолжительная пауза.

— Есть на этом свете вещицы постраннее женщин, — сказал одноглазый джентльмен, медленно набивая свою пенковую трубку.

— Женаты ли вы? — спросил грязнолицый сосед.

— Не могу сказать, что женат.

— Я так и думал.

Здесь грязнолицый джентльмен принялся выделывать веселые гримасы, к неимоверной радости другого джентльмена с вкрадчивым голосом и сладенькой физиономией, который считал своим непременным долгом соглашаться со всеми вообще и с каждым порознь.

— Я утверждаю, господа, — сказал восторженный мистер Снодграс, — что женщины составляют великую подпору и утешение нашей жизни.

— Совершенная правда, — заметил вкрадчивый джентльмен.

— Оно, может быть, и так, — прибавил грязнолицый сосед, — да только в таком случае, когда женщины бывают в хорошем расположении духа. Это ограничение необходимо иметь в виду.

— Совершенная истина, — заметил опять вкрадчивый джентльмен, сделав чрезвычайно сладкую гримасу.

— Я, однако ж, отвергаю это ограничение, милостивые государи, — сказал мистер Снодграс, думавший всегда о мисс Эмилии Уардль, когда речь заходила о достоинствах прекрасного пола, — и притом, господа, я отвергаю его с чувством искреннего презрения. Покажите мне мужчину, который бы взводил что-нибудь на женщин, как женщин, и я смело объявляю, что такой мужчина — не мужчина.

И мистер Снодграс, выбросив сигару, сильно ударил кулаком по дубовому столу.

— Звучный аргумент, — заметил вкрадчивый джентльмен.

— Звучный, но не убедительный, потому что в основании его скрывается софизм, — возразил грязнолицый джентльмен.

— Ваше здоровье, сэр, — вскричал кочующий торговец с одиноким глазом, бросая одобрительный взгляд на мистера Снодграса.

Мистер Снодграс поклонился.

— Хорошие аргументы, как ваш, мне всегда приятно слышать, — продолжал кочующий торговец, — вы, можно сказать, прекрасно доказали свою мысль; но этот маленький аргумент относительно женщин напоминает мне одну довольно странную историю, которую рассказывал мне мой старый дядя. По этому поводу я готов повторить еще раз, что есть на белом свете вещицы постраннее женщин. История удивительная, господа.

— Расскажите ее нам, — сказал краснолицый джентльмен с сигарой во рту.

— Угодно вам слушать?

— Очень.

— И мне тоже, — сказал мистер Топман, вставляя в общий разговор и свое слово. Он пользовался всяким удобным случаем увеличить запас своих наблюдений.

— В таком случае извольте, господа, я очень рад, — сказал кочующий торговец, затягиваясь с особенным наслаждением из своей пенковой трубки. — История будет рассказана… нет, господа, я передумал. К чему и зачем! Я знаю, вы не поверите мне, — заключил одноокий джентльмен, моргая самым плутовским образом на всю курящую компанию.

— Поверим, если вы ручаетесь за ее справедливость, — заметил мистер Топман.

— Конечно, ручаюсь, и на этом условии рассказываю. Дело вот в чем, господа: слыхали ли вы о знаменитом доме под фирмой «Бильсон и Слюм»? Вероятно, не слыхали, потому что его уж давным-давно нет на белом свете. Происшествие, о котором рассказывал мой дядя, случилось лет восемьдесят назад с одним путешественником из этого дома. Это, в некотором смысле, будет

«Повесть кочующего торговца»,

и старый дядюшка рассказывал ее таким образом:

• • •

Однажды зимой, около пяти часов вечера, лишь только начало смеркаться, на Марльборогских лугах, по дороге в Бристоль, можно было видеть путешественника, погонявшего свою усталую лошадь… то есть, собственно говоря, его непременно бы увидели, если б какой-нибудь зрячий человек проходил или проезжал по этому тракту; но погода была так дурна, вечер до того холоден и сыр, что не было на всем этом пространстве ни одной живой души, и путешественник тащился один, как можете себе представить, в самом мрачном расположении духа. Будь здесь какой-нибудь купец тогдашних времен, приказчик, разносчик или сиделец, он при одном взгляде на желтую тележку с красными колесами и на гнедого рысачка с коротеньким хвостом мигом смекнул бы, что этот путешественник был не кто другой, как сам Том Смарт из торгового дома «Бильсон и Слюм»; но так как этого взгляда некому было бросить, то и оказывалось, что Том Смарт и гнедой рысачок совершали путешествие в глубокой тайне. Вы понимаете, что от этого никому не могло быть ни лучше, ни хуже.

Немного на свете мест скучнее и печальнее Марльборогских лугов, когда на них дует сильный ветер. Если вдобавок присоединить к этому пасмурный зимний вечер, грязную и скользкую дорогу, беспрестанное падение крупных капель дождя, и если, господа, ради опыта, вы мысленно подвергнете свои кости влиянию враждебных стихий природы, то нечего и говорить, вы вполне поймете справедливость этого замечания относительно Марльборогских лугов.

Пронзительный ветер завывал и прямо дул через дорогу, сообщая дождевым потокам косвенное направление, наподобие тех перекрестных линий, какими в школах украшаются ученические тетрадки. На минуту он смолкал, как будто истощенный в своих бешеных порывах, и вдруг опять и опять — ууу! — и ветер снова принялся реветь и свистать по широкому раздолью, по долинам, по холмам, по равнинам, по ущельям, собираясь со свежими силами и как будто издеваясь над слабостью бедного путешественника, промокшего до костей и проникнутого судорожной дрожью.

Гнедой рысачок, взмыленный и вспененный, поминутно фыркал, прядал ушами и забрасывал свою голову назад, выражая, очевидно, неудовольствие против буйства земных стихий; это, однако ж, не мешало ему трусить довольно верными и решительными шагами до тех пор, пока новый порыв ветра, неистовый и дикий, не заставлял его приостановиться на несколько секунд и глубже водрузить свои ноги в грязную лужу, вероятно, для того, чтоб предупредить опасность носиться на крыльях ветра по воздушному пространству. Расчет рысака обнаруживал в нем необыкновенную сметливость умной лошадки: он был так воздушен, желтая тележка так легка, и Том Смарт настолько бескровен, что без этой предварительной меры ураган неизбежно должен был бы умчать их на облаках за пределы видимого мира, и тогда… но тогда, вы понимаете, повесть эта не имела бы никакого значения и смысла.

— Ну, ну, черт меня побери, молодецкая потеха! — воскликнул Том Смарт, имевший весьма нелепую привычку вдаваться в бешеные клятвы. — Дуй, подувай, раздувай, — и провалиться бы мне сквозь землю!

Вероятно, вы спросите меня, зачем Том Смарт выразил такое нескромное желание провалиться сквозь землю и подвергнуться свирепому действию воздушной стихии: этого я не знаю и, следовательно, не могу вам сказать. Я передаю вам точь-в-точь слова моего старого дяди, или самого Тома Смарта, — что решительно одно и то же.

— Дуй, подувай, раздувай! — воскликнул Том Смарт к очевидному удовольствию своей лошадки, которая на этот раз заржала и встряхнула ушами.

— Развеселись, Сого! — воскликнул Том, погладив рысачка концом своей плети. — В такую ночь не разъедемся мы с тобой; только бы завидеть какой-нибудь домишко — и баста: ты в конюшню, я на боковую. Пошевеливайся, Сого! Чем скорей, тем лучше.

Не могу вам доложить, понял ли гнедой рысачок сущность увещаний своего хозяина или он собственным умом дошел до такого заключения, что стоять посреди дороги не было ни малейшей выгоды ни для него, ни для желтой тележки, — только он вдруг бросился бежать со всех ног, и Том Смарт уже не мог остановить его до той поры, когда он по движению собственной воли своротил направо с большой дороги и остановился перед воротами придорожного трактира, за четверть мили до конца Марльборогских лугов.

Том Смарт бросил вожжи, выскочил из тележки и окинул быстрым взглядом верхнюю часть придорожного трактира. Это было довольно странное здание из брусьев, обложенное тесом, с высокими и узкими окнами, пробитыми на большую дорогу, низенькая дверь с темным портиком вела в дом посредством пары крутых ступеней, которые могли заменить полдюжины мелких ступенек новейшего современного фасона. Яркий и веселый огонек проглядывал из-за решетчатых ставень одного окна, между тем как в другом противоположном окне, сначала темном, вдруг засверкало игривое пламя, отражаясь красным заревом на опущенной шторе. Это могло служить верным доказательством, что в этом доме был камин, только что затопленный. Заметив эти признаки комфортабельности взглядом опытного путешественника, Том Смарт направил быстрые шаги к дверям, поручив наперед свою лошадку заботливости конюха, явившегося теперь предложить свои услуги.

Минут через пять Том Смарт сидел уже в той самой комнате, где горело яркое пламя, и притом сидел перед камином, с наслаждением прислушиваясь к потрескиванью перегоравших углей. Одно уже это обстоятельство способно было распространить живительную отраду в сердце всякого рассудительного джентльмена, хотя бы он промерз насквозь до сокровеннейшего мозга в своих костях; но домашний комфорт на этот раз обнаружился в обширнейших размерах. Смазливая девушка в коротеньком платьице, из-под которого картинно рисовались чудные ножки, накрывала на стол белоснежную скатерть, и в ту пору как Том Смарт сидел перед решеткой, спиной к дверям, перед его глазами в большом зеркале над каминной полкой отражалась очаровательная перспектива зеленых бутылок с золотыми ярлычками, разнокалиберных банок с вареньем и пикулями, перспектива ветчины, сыра и жареной дичи, распространявшей самый соблазнительный запах. Все это могло служить удивительным утешением для усталого путешественника; однако ж, и это было не все. За буфетом, перед круглым столиком, уставленным чайными чашками, сидела цветущая вдовушка лет сорока с небольшим, очевидно, хозяйка этого дома и главная надзирательница над всем, что могло служить к созданию в нем покойной жизни. Был только один предмет, омрачавший прелестную картину: за чаем подле вдовушки сидел высокий, долговязый мужчина в сером сюртуке и светлых пуговицах, с черными бакенбардами и густыми курчавыми волосами. Это уж было не очень хорошо, вы понимаете почему: Том Смарт мигом догадался, что долговязый кавалер уговорит вдову покончить раз и навсегда с унылыми годами одиночества и провести вместе с ним остаток жизни, исполненной всевозможной благодати.

Надобно вам доложить, что Том Смарт был по своей природе смирен и кроток, как овца, и зависть отнюдь не была в его натуре; случилось однако ж, неизвестно какими судьбами, что долговязый мужчина в сером сюртуке со светлыми пуговицами расшевелил в его сердце весь запас желчи и вызвал в нем величайшее негодование, особенно в ту пору, когда на зеркальном стекле обрисовались несомненные признаки того, что долговязый пользуется благосклонностью цветущей вдовы. Том был вообще большой любитель горячего пунша, — я могу даже сказать — Том влюблен был в горячий пунш, поэтому ничего нет удивительного, если он, накормив свою лошадку и скушав сам три тарелки разного печенья и варенья, изготовленного хозяйкой, приказал себе, эксперимента ради, подать стакан горячего пунша. Эксперимент оказался вполне удачным даже сверх всякого ожидания, по той именно причине, что из всех предметов кухмистерского искусства цветущая вдова наиболее усовершенствовала себя в приготовлении горячительных напитков. Опорожнив влагу едва не с быстротой молнии, Том Смарт заказал другой стакан, и это отнюдь не удивит вас, господа, если вы потрудитесь сообразить, что горячий пунш, приятный и сладкий при всех решительно обстоятельствах жизни, должен был показаться очаровательным Тому Смарту, сидевшему в теплой комнате перед пылающим камином, тогда как ветер неистово бушевал и бесновался вокруг всего дома. Том Смарт, видите ли, праздновал, так сказать, свою победу над буйной стихией, и по этой-то причине заказал себе другой стакан горячего пунша, за которым следовал третий, четвертый и так далее. Сколько выпил он всего, я не знаю; но чем больше он пил, тем больше косился на долговязого гостя, и тем сильнее кипела желчь в его груди.

— Бесстыдный нахал, провал его возьми! — думал про себя Том Смарт. — Какого ему черта торчать за этим буфетом? Препасквильная рожа! Неужели у этой вдовы нет никакого вкуса насчет выбора достойных кавалеров?.. Скверный анекдот!

Здесь быстрый взор Тома Смарта отпрянул от камина на круглый стол, и, подозвав хозяйку, он поспешно заказал себе новый стакан пунша.

Должно заметить, господа, что Том Смарт чувствовал всегда особенное расположение к трактирной жизни. Уже давно воображение его лелеяло мечту — завести свой собственный трактир, стоять за буфетом в широком сюртуке и широких штанах без штрипок, запустив обе руки в глубокие карманы. Не раз ему случалось занимать первые места на веселых пирах и с наслаждением думать, что эти пиры могли бы продлиться до бесконечности, если б сам он был содержателем общего стола. Одаренный от природы ораторским талантом, он мог бы произносить великолепные речи в присутствии дорогих гостей, воспламеняя их жажду к заздравным тостам. Все эти мысли с быстротой молнии просверлили голову Тома Смарта, когда он допивал шестой уже стакан, заседая перед пылающим камином. Мудрено ли, что он чувствовал справедливое негодование при взгляде на долговязого верзилу, готового сделаться обладателем прекрасного трактира, тогда как он, Том Смарт, принужден будет в его пользу отказаться от своего истинного призвания.

За последними двумя стаканами Том Смарт обдумывал план завязать ссору и вступить в открытую борьбу со своим неприязненным соперником; но, не выдумав ни синь пороха, решил отправиться в постель, считая себя злополучнейшим созданием в мире.

Том Смарт шел вперед по широкой старинной лестнице вслед за хорошенькой черноглазой девушкой, провожавшей его со свечой в руках. Несколько шагов сделали они счастливо, без всяких приключений; но потом свеча вдруг загасла от сильных порывов ветра, пробравшегося через щели в галерею, и они остались посреди лестницы одни, окруженные ночным мраком. Могло, впрочем, статься, что свечу задул не ветер, а сам Том, для того чтоб иметь удобный случай поцеловать и обнять свою проводницу — так, по крайней мере, разглашали его враги, и так именно поступил бы я сам на его месте. Скоро, однако ж, принесена была другая свеча, и путешественник, продолжая пробираться через лабиринт переходов, благополучно достиг комнаты, назначенной ему для ночлега. Девушка пожелала ему спокойной ночи и оставила его одного.

Комната имела огромные размеры. На постели, стоявшей посредине, могли бы, в случае нужды, поместиться дюжины две ребятишек из мужского пансиона; в двух гардеробных шкафах, приставленных к стене, мог бы, без малейшего труда, уложиться походный скарб целой дюжины полков; но всего более поразило внимание Тома Смарта странное, уродливое кресло, или, правильнее, безобразный стул с высокой спинкой, испещренной фантастической резьбой, с цветочной камчатной подушкой и круглыми шишками на конце ног, тщательно перевязанных красным сукном, как будто они страдали подагрой. Насчет всех других кресел Том Смарт был, собственно, того мнения, что это — старинные кресла и больше ничего; но этот специальный предмет, нисколько не похожий на своих товарищей, отличался такими затейливыми и фантастическими формами, что он, по-видимому, никак не мог оторвать от них своих глаз. Около получаса просидел он на одном и том же месте, обращенный спиной к камину и погруженный в таинственное созерцание, принимавшее постепенно самый восторженный характер.

— Черт бы его побрал! — проговорил, наконец, Том Смарт, начиная раздеваться и продолжая глядеть на старинный стул, поставленный у изголовья его постели. — В жизни не видал я таких уродов и не увижу никогда. Этакой анафема!

Он покачал головой с видом глубокой мудрости и опять взглянул на кресло. Запутываясь больше и больше в своих мыслях, он лег в постель, прикрылся простыней и погрузился в сон.

Минут через двадцать он вскочил на своей постели, пробужденный тревожными и шумными видениями долговязых гостей и пуншевых стаканов. Первый предмет, обрисовавшийся в его воспламененном воображении, был опять фантастический стул.

— Мошенник! — проворчал Том Смарт, подернутый судорожной дрожью. — Я не стану смотреть на него!

Он повалился на подушки, прищурил глаза и старался уверить себя, что спит крепким сном. Напрасный труд! Перед умственными взорами его заплясали, закривлялись уродливые стулья, прыгая по спинкам друг друга и выделывая самые бесстыдные гримасы.

— Этакая притча! — проговорил Том Смарт, высовывая свою голову из-под теплой простыни. — Уж лучше же стану я смотреть на один действительный стул, чем на неистовые полчища подобных ему призраков.

И он точно принялся смотреть, усердно, пристально, неподвижно; но вдруг перед его глазами начали совершаться чудодейственные перемены. Резьба спинки вытянулась, выпрямилась и постепенно приняла фигуру безобразного старика с морщинистым лицом. Камчатная подушка превратилась в жилет старинного фасона; круглые шишки приняли форму человеческих ног, обутых в красные туфли, и весь стул сформировался в джентльмена прошлого столетия, поджавшего под мышку свои руки. Том Смарт сидел, протирал глаза и старался удалить от себя фантастическую грезу. Тщетные усилия! На месте фантастического стула был точно безобразный джентльмен, и что всего удивительнее, безобразный джентльмен дико и нахально заморгал глазами на Тома Смарта.

Том Смарт, надобно заметить, был забубенная каналья первой руки, и притом в его желудке еще варились и кипели стаканы пунша. Сначала он струхнул немного, но потом запылал, так сказать, величайшим негодованием против старика, моргавшего на него с таким отчаянным бесстыдством. Наконец, он не вытерпел и сказал сердитым тоном:

— Зачем ты пялишь на меня свои бесстыдные бельма?

— Тебе на что? — проговорил безобразный старикашка, вытянутый фертом. — Смотрю и делаю, что хочу, а ты можешь себе бесноваться, сколько угодно, Том Смарт.

И он страшно оскалил зубы, как орангутанг, согбенный преклонностью лет.

— Как ты знаешь мое имя, старый хрыч? — спросил Том Смарт, приведенный в некоторое смущение. Он старался, однако ж, показать, что совсем не трусит.

— Вот уж это и не дело, Том Смарт, — отвечал старик обиженным тоном, — благородное красное дерево Испании заслуживает некоторого уважения с твоей стороны; а ты, между тем, вздумал обращаться со мной так, как будто я был хрупкий ореховый стул новейшего фасона. Стыдно тебе, брат Том!

И, говоря это, старый джентльмен принял такой гордый вид, что Том струсил не на шутку.

— Извините, сэр, я не имел никакого намерения обижать вас, — проговорил Том Смарт смиренным и даже несколько униженным тоном.

— Ну, ничего, когда-нибудь сочтемся, — сказал старик. — Оно, может быть, и правда, что ты не думал обижать меня. Том…

— Что вам угодно?

— Я знаю тебя, Том, отлично знаю. Ты ведь, любезный, мошенник.

— Помилуйте…

— Ничего, ничего, это я так примолвил ради начинающейся дружбы, а главная штука вот в чем: ты беден, Том, очень беден.

— Ваша правда, — сказал Том Смарт, — но как вы это знаете?

— Об этом речь впереди, любезный друг, но сквернейший анекдот состоит собственно в том, что ты горький пьяница, Томми.

Том Смарт приготовился дать клятву, что он терпеть не может крепких напитков; но в эту минуту взоры его встретились с пронзительными глазами старика, читавшего, казалось, в глубине его души самые тайные мысли. Он покраснел, прикусил язык и замолчал.

— A ведь признайся, любезный, у тебя разгорелись глазки на вдову: лакомый кусочек, нечего сказать, а?

Здесь старый хрыч закатил свои глаза, припрыгнул на своих коротеньких ногах и принял такую сладострастную позу, что Том Смарт невольно удивился легкомысленности его поведения — в такие преклонные лета!

— Я ведь опекун этой вдовушки, Том Смарт!

— Право?

— Я тебе говорю: я знал ее мать и бабушку. Бабушка была влюблена в меня и подарила мне вот этот жилет.

— Неужто?

— И эти башмаки, — продолжал старик, приподняв одну из своих ног, — но это пусть будет между нами, Томми; фамильных секретов распространять не должно — это мое правило.

Говоря это, старый плут принял такой бессовестный и наглый вид, что Том Смарт почувствовал непреодолимое желание взгромоздиться на его спину — так, по крайней мере, рассказывал он сам через несколько лет после этой чудодейственной истории.

— Был я в старину молодец, Том Смарт, и женщины любили меня страстно, — продолжал бесстыдный старикашка; — сотни красавиц засиживались, бывало, на моих коленях, и я, что называется, катался, как сыр в масле. Что ты на это скажешь, любезный, а?

Продолжая, между тем, исчислять подвиги своей юности, старик заскрипел и зашатался до того, что язык его утратил способность произвольного движения.

— За дело тебе, старый пес, — подумал Том Смарт, не сказав, однако ж, ничего в этом роде.

— О-ох! Не те времена и не те нравы! — простонал старик, принимая спокойную позу. — Плох я стал, Том Смарт, и потерял все свои балясины. Еще недавно мне сделали операцию — прикрепили новую дощечку к моей спине. Трудная операция, Томми.

— Очень может быть.

— Конечно, может; но не в этом штука: мне хочется женить тебя, Том Смарт.

— Меня?

— Да.

— На ком?

— На вдове.

— Помилуйте! Как это можно! Клянусь вашими почтенными сединами (на голове у старика торчало несколько седых клочков), вдова на меня и смотреть не хочет: ее сердце занято.

И Том Смарт испустил невольный вздох.

— Откуда ты это знаешь? — спросил старик твердым тоном.

— Как этого не знать? Долговязый верзила с черными бакенбардами увивался за ней на моих глазах.

— Вздор, любезный, будь спокоен: вдовушка не выйдет за него.

— Нет, сэр, позвольте усомниться в вашей проницательности: если б вы так же, как я, видели их за буфетом, мысли ваши получили бы другое направление.

— Как будто я этого не знаю! — проговорил старик с решительным видом.

— Чего? — спросил Том Смарт.

— Любовные шашни, шепот, поцелуй за дверью — экая важность! Все вздор, Томми!

Здесь старый хрыч принял опять бесстыдный и нахальный вид, вызвавший в Томе Смарте величайшее негодование. Дело известное, господа: весьма неприятно видеть и слышать старика, который, так сказать, вмешивается совсем не в свое дело.

— Все это я знаю, Томми, — продолжал старый джентльмен. — В свое время я вдоволь нагляделся на проказы этого сорта между молодыми людьми и уверился многочисленными опытами, что поцелуй сам по себе не доказывает ничего.

— Вы, конечно, видели много странных вещей, — сказал Том, бросая на старика вопросительный взгляд.

— Видел, да, могу похвалиться. Я пережил всех членов своей семьи, любезный друг, и теперь остался один, как бобыль.

И он испустил глубокий вздох.

— Велика была ваша семья? — спросил Том Смарт.

— Двенадцать братьев, Томми, народ все свежий, живой, молодец к молодцу, не то что нынешние дряхлые калеки, что трещат и ломаются от первого удара. Были у нас выполированные ручки, и в старину величали нас креслами, всех до одного.

— Куда ж девались ваши братцы, почтеннейший?

Старик приставил локти к своим глазам и, проливая горькие слезы, отвечал:

— Отжили свой век, любезный, отжили. Мы несли трудную службу, Томми, и комплекция их была слабее моей. Они почувствовали ревматизм в ногах и руках; сострадательные люди разнесли их по кухням и другим госпиталям. Один брат лишился даже чувств от продолжительной службы и дурного обхождения: его принуждены были сжечь в печи вместе с презренной сосной. Ужасно, друг Томми.

— Ужасно! — повторил Том Смарт.

Старый джентльмен приостановился на несколько минут, испытывая, вероятно, трудную борьбу с болезненными ощущениями своего сердца. Потом он сказал:

— Однако ж, любезный друг, мы отступаем от главного предмета. Долговязый верзила, должно заметить, пройдоха первой руки, каналья беспардонный. Женившись на вдовушке, он как раз спустит всю эту мебель и убежит на тот край света. Что из этого выйдет? Покинутая вдова будет разорена вконец, и мне придется умирать холодной смертью в мерзлой лавке какого-нибудь рыночного торгаша.

— Все это правда, почтеннейший, но…

— Дай мне кончить, дружище. О тебе, любезный Томми, с первого взгляда я составил отличное мнение. Раз поселившись в этом трактире, ты не оставишь его никогда, если, по крайней мере, за буфетом его будет что выпить.

— Покорно благодарю за доброе слово: вы не ошиблись, сэр, — сказал Том Смарт.

— Стало быть, вдовушка будет твоя, и мы позаботимся дать отставку долговязому верзиле.

— Как же это сделать?

— Очень легко: ты объявишь, что он женат.

— Чем я докажу это?

Старик отвинтил руку от своего плеча, моргнул глазами и, указав на один из дубовых шкафов, принял опять спокойную позу.

— Ему не приходит и в голову, — продолжал старый джентльмен, — что в правом кармане штанов, запрятанных в этот шкаф, он забыл письмецо, где неутешная супруга умоляет его возвратиться в ее объятия, извещая притом, что его со дня на день ожидают шестеро детей мал мала меньше.

После этих слов, произнесенных торжественным тоном, черты старого джентльмена начали бледнеть, стираться, и фигура его покрылась густой тенью. У Тома Смарта зарябило в глазах, подернутых плевой. Старик исчез, и на месте его опять явился чудесный стул: камчатный жилет превратился в подушку, красные туфли оказались чехлом. Том Смарт повалился на свою постель и скоро погрузился в глубокий сон.

Ранним утром, лишь только начало светать, Том воспрянул от своего сна. Несколько минут просидел он на своей постели, стараясь припомнить события прошлой ночи. Вдруг воспоминания его оживились с необыкновенной быстротой. Он взглянул на стул, имевший несомненно фантастические признаки; но, при всей живости фантазии, не мог отыскать в нем ни малейшего сходства с чертами таинственного старца.

— Как поживаешь, старый хрыч? — сказал Том Смарт.

Дневной свет пробудил всю смелость в его груди, и он уже не боялся ничего.

Стул, однако ж, остался без движения и не проговорил ни слова.

— Хорошо ли ты спал, куманек? — спросил Том Смарт.

Никакого ответа. Ясно, что стул не имел намерения вступать в разговор.

— На какой шкаф ты указывал вчера, старый черт, — продолжал Том Смарт сердитым тоном. — Проговори по крайней мере одно слово.

Стул хранил упорное молчание.

— Однако ж, попытка — не пытка, спрос — не беда, — пробормотал про себя Том Смарт, — шкаф открыть немудрено.

Он сделал несколько шагов и, увидев ключ в замке, повернул его: дверь отворилась. В шкафу действительно были штаны; он запустил руку в один из карманов и, к величайшему изумлению, вытащил то самое письмо, о котором говорил старый джентльмен.

— Странное обстоятельство, — сказал Том Смарт, взглянув сперва на стул, потом на дубовый шкаф, потом на письмо и затем опять на фантастический стул. — Удивительно странная история, — повторил он опять, озираясь кругом. Потеряв, однако ж, всякую надежду выяснить себе сколько-нибудь это запутанное дело, он оделся на скорую руку и решился, не теряя времени, действовать по внушению внутреннего чувства.

Внутреннее чувство внушало ему прежде всего сломить рога долговязому верзиле и занять его место в сердце интересной вдовы. Проходя через галерею и спускаясь вниз по ступеням лестницы, Том Смарт бросал вокруг себя испытующие взоры, питая в своей душе вероятную надежду сделаться законным владельцем драгоценных сокровищ этого жилища. Долговязый верзила стоял уже опять за буфетом, распоряжаясь, как у себя дома. Закинув руки за спину, он улыбнулся и кивнул головой при входе Тома Смарта. Улыбнулся он, вероятно, для того, чтоб выказать свои белые зубы; но Том Смарт видел во всей его позе выражение торжества, происходившего от сознания собственной силы.

— Погоди, голубчик, я тебя проучу! — подумал про себя Том Смарт и потом, обращаясь к хозяйке, проговорил: — Пожалуйте ко мне, сударыня, на пару слов.

Они вошли в маленькую гостиную и затворили за собою дверь.

— С добрым утром, сударыня, — сказал Том Смарт.

— С добрым утром, сэр, — отвечала интересная вдова. — Чего прикажете к завтраку, сэр?

Том молчал, обдумывая в эту минуту, как бы похитрее приступить к торжественному делу.

— Есть ветчина первый сорт, жареная курица и шпигованная утка, — чего прикажете, сэр?

Эти слова расшевелили внимание Тома Смарта. Он окинул вдовицу проницательным взором и нашел, что она в самом деле лакомый кусочек, как выразился старый джентльмен, выродившийся из фантастического стула.

— Кто этот господин, сударыня, что стоит у вас за буфетом? — спросил Том Смарт.

— Его имя Джинкинс, сэр, если вам угодно знать это, — отвечала вдова, зардевшись легким румянцем.

— Высокий мужчина, — сказал Том Смарт.

— Прекрасная душа, сэр, и прекрасный джентльмен.

— Эге! — воскликнул Том Смарт.

— Потрудитесь объяснить мне, сэр, чего вам угодно? — спросила вдова, приведенная в некоторое смущение поступками своего гостя.

— Извольте, сударыня, извольте. Не угодно ли вам посидеть со мною несколько минут?

Изумленная вдова, не говоря ни слова, поспешила занять порожний стул, и Том Смарт сел подле нее. Не знаю, господа, как это случилось, — мой дядя говорил, что и сам Том не мог объяснить этого случая, — только пальчики вдовицы вдруг очутились в его руке, и он держал их в продолжение всей этой беседы.

— Вы очень милы, сударыня, — начал Том Смарт, отличавшийся вообще любезными манерами в отношении к прекрасному полу, — вы очень милы, сударыня, и я могу доложить, что супругом вашим должен быть превосходнейший человек во вселенной. Вы этого заслуживаете.

— Ах, боже мой! — воскликнула вдова, приятно изумленная.

Красноречивое вступление Тома Смарта, не объясненное никакими предварительными обстоятельствами, могло казаться тем более удивительным, что он видел ее только первый раз в своей жизни. Следовательно, можно было повторить еще: «Ах, боже мой!»

— Я ненавижу лесть, сударыня, я презираю всякие комплименты, если они исходят не от чистого сердца, — продолжал Том Смарт с заметным воодушевлением. — Вы заслуживаете превосходного супруга, и кто бы ни был он, вам суждено сделать его счастливейшим созданием в мире.

Говоря таким образом, Том Смарт с наслаждением упивался комфортом, окружавшим интересную вдову.

Вдова между тем, озадаченная неожиданным оборотом дела, сделала судорожное усилие приподняться со своего места; но Том Смарт удержал ее ласковым пожатием руки. Дело известное, господа, что вдовицы теряют некоторым образом робость, свойственную прекрасному полу в его незамужней поре; так, по крайней мере, говорил мой дядя.

— Я должна благодарить вас, сэр, за ваше доброе мнение, — сказала цветущая вдова, — и если я выйду когда-нибудь замуж…

— Если, — перебил Том Смарт, лукаво подмигивая своим левым глазом, — если…

— Очень хорошо, — сказала вдова, — я могу переменить свою речь, если вам угодно: выходя теперь замуж во второй раз, я надеюсь, что супруг мой будет именно такой, какого вы желаете для меня.

— Джинкинс?

— Да.

— Я знаю Джинкинса и утверждаю, что он не заслуживает вашей руки.

Вдова вспыхнула и вздрогнула, испуганная таинственным видом своего собеседника.

— Позвольте уверить вас, сэр, — сказала она с некоторой запальчивостью, — что мистер Джинкинс заслуживает всякого уважения честных людей.

— Гм! — проворчал Том Смарт.

Вдовица разочла, что теперь самая приличная пора прибегнуть к посредству горьких рыданий. Вынув платок из кармана, она пожелала узнать прежде всего, зачем вздумал обижать ее Том Смарт, делая за глаза дурной отзыв о джентльмене, пользовавшемся ее безграничным доверием и уважением. Вместо того чтоб пугать бедную женщину, он прямо должен был объясниться с этим джентльменом, вывести его на чистую воду, и прочая, и прочая.

— За объяснением дело не станет, сударыня, — отвечал Том Смарт, — я сорву маску с этого лицемера, только вы наперед выслушайте меня.

— Говорите, — сказала вдова, устремив пристальный взгляд на лицо своего собеседника.

— Вы будете в величайшем изумлении, — сказал Том Смарт, опуская в карман свою руку.

— Если вам угодно объяснить мне, что ему нужны деньги, — отвечала вдова, — это не удивит меня ни на волос. Я знаю это.

— Нет, сударыня, это бы еще ничего: в деньгах имеет нужду всякий смертный. Не в этом речь.

— В чем же? Говорите, ради бога.

— Не торопитесь, сударыня, дело объяснится само собою, — возразил Том Смарт, медленно вынимая письмо из кармана. — Вы не будете визжать, сударыня?

— О нет, нет! — воскликнула вдова. — Дайте мне эту бумагу.

— Вы не упадете в обморок?

— Нет!

— С вами не сделается истерики?

— Нет, нет!

— Прекрасно. Сидите же смирно и не выбегайте из комнаты царапать ему глаза. Предоставьте мне самому труд разделаться с этим господином.

— Очень хорошо, давайте бумагу.

— Извольте.

И роковое письмо очутилось в руках интересной вдовы.

Господа, покойный дядюшка рассказывал, будто Том Смарт говорил, что рыдания бедной женщины, открывшей ужасную тайну, способны были просверлить насквозь даже каменное сердце. Нежные чувства Тома Смарта были, так сказать, парализованы совершеннейшим образом при этой душераздирающей сцене. Вдовица зашаталась во все стороны и неистово принялась ломать свои белые руки.

— О, злодей! О, изверг! О, мучитель! — воскликнула она.

— Точно так, сударыня, — подтверждал Том Смарт, — но вам надобно успокоиться.

— Не могу я успокоиться, — вопила вдова, — кого теперь полюбить мне, горемычной? Кому вручить свое бедное сердце?

— О, еще время не ушло! Полюбите и вручите! — восклицал Том Смарт, испуская потоки слез при виде страданий злополучной вдовы.

Проникнутый таким образом глубочайшим соболезнованием, Том Смарт обвил своей рукой стан интересной вдовы, и она судорожно сжала другую руку Тома Смарта. Через минуту ее слезы заменились отрадной улыбкой, и еще через минуту они улыбнулись оба, бросая друг на друга нежные взгляды.

При всех усилиях, джентльмены, я не мог выяснить, поцеловал ли Том Смарт интересную вдову при этом отрадном излиянии взаимных чувств. Дядюшка говорил, что не поцеловал, хотя я, собственно, имею веские причины сомневаться в его словах. Если пошло дело на откровенность, я готов, если угодно, присягнуть, что поцелуи непременно должны были завершить эту трогательную сцену.

Как бы то ни было, через полчаса Том Смарт с шумом и гвалтом вытолкнул из дверей взашей долговязого верзилу, и не далее как через месяц интересная вдова сделалась его женой. Долго еще разъезжал он по округе на своем гнедом рысачке в желтой тележке с красными колесами; но, наконец, покончив все дела с торговым домом, отправился во Францию и завел в Париже славный трактир.

• • •

— Позвольте спросить вас, сэр, что сделалось с чудодейственным стулом? — сказал любопытный старый джентльмен.

— Этот пункт не совсем приведен в ясность, — отвечал одноглазый повествователь, — заметили вообще, что в день свадьбы он кряхтел и трещал неугомонно; но отчего именно, от удовольствия или физической немощи, Том Смарт не мог объяснить. Вероятно, от немощи.

— И все верили этой истории? — спросил грязнолицый джентльмен, набивая свою трубку.

— Все, кроме врагов Тома Смарта. Некоторые из них утверждали, будто Том выдумал всю эту историю в досужие часы; другие, напротив, держались мнения, что он был пьян и в этом виде схватил по ошибке чужие штаны, где лежало нескромное письмо. Все это, разумеется, вздор, и никто не хотел слушать, что они говорили.

— Том Смарт выдавал все это за правду?

— Да, он ручался в справедливости каждого слова.

— A ваш дядюшка?

— Он говорил, что нельзя здесь усомниться ни в единой букве.

— Стало быть, оба в некоторой степени были замечательные мужи, — сказал грязнолицый джентльмен.

— Замечательные в высшей степени, — заключил кочующий торговец.

Глава XV. Изображающая отчетливо и верно двух знатных особ, устроивших в своем чертоге общественный завтрак, где произошла неожиданная встреча, подавшая повод к началу другой главы

Уже совесть сильно начинала тревожить мистера Пикквика за неосторожное забвение своих друзей в гостинице «Павлина», и он собирался сделать им визит на третье утро после окончания городских выборов, как вдруг Самуэль Уэллер, верный его слуга, явился к нему с визитной карточкой в руках, где была начертана надпись:

Мистрис Львица Гонтер.

Итансвилльское Логовище, за городской заставой.

— Ждут ответа, сэр, — сказал Сэм загадочным тоном.

— Точно ли ко мне пришла эта особа? — спросил мистер Пикквик. — Нет ли тут какой ошибки, Самуэль?

— К вам, сэр, могу вас уверить. Он спрашивает вас и никого больше, как говорил чертов секретарь, явившийся с докладом к доктору Фаусту, — отвечал мистер Уэллер.

— Он? Разве это джентльмен? — сказал мистер Пикквик.

— Совершеннейшее подобие и образ джентльмена.

— Но это карточка дамы, — возразил мистер Пикквик.

— Я, однако ж, получил ее от джентльмена, который теперь дожидается в гостиной. Он говорит, что ему необходимо вас видеть, иначе он готов простоять целый день, не двигаясь с места.

Услышав такое непоколебимое решение, мистер Пикквик сошел в гостиную и увидел степенного джентльмена, поспешившего обратиться к нему с низким поклоном.

— Мистер Пикквик, если не ошибаюсь?

— К вашим услугам.

— Позвольте, сэр, удостоиться лестной для меня чести притронуться к вашей руке… позвольте пожать вашу руку, — сказал степенный джентльмен.

— Сделайте одолжение, — сказал мистер Пикквик.

Незнакомец схватил руку ученого мужа и продолжал:

— Мы наслышались о вашей славе, сэр. Молва об ученых открытиях, сделанных вами в области антикварской науки, достигла ушей миссис Львицы Гонтер, моей супруги. Я — мистер Лев Гонтер.

Незнакомец остановился в ожидании, что это известие озадачит мистера Пикквика; видя, однако ж, что ученый муж остается совершенно спокойным, продолжал:

— Супруга моя, сэр, миссис Львица Гонтер, ставит себе за особенную честь знакомиться со всеми великими людьми, стяжавшими бессмертие в бесконечной области искусства и науки. Позвольте, сэр, включить в обширный реестр ее знакомых имя мистера Пикквика и всех почтенных сочленов основанного им клуба.

— Мне будет очень приятно удостоиться внимания такой леди, — отвечал мистер Пикквик.

— И вы удостоитесь, сэр, что не подлежит никакому сомнению, — сказал степенный джентльмен. — Завтра мы даем публичный завтрак, une fête champêtre, и приглашаем всех особ, прославившихся на поприще искусства и науки. Можно ли надеяться, сэр, что вы доставите моей супруге, миссис Львице Гонтер, удовольствие присутствовать в ее «Логовище» вместе с вашими друзьями?

— Очень рад, — отвечал мистер Пикквик.

— Миссис Львица Гонтер часто делает такие завтраки в здешней стороне, — продолжал степенный джентльмен, — на них торжествует разум, ликует сердце, и душа изливается «потоками веселья», как недавно изъяснился один поэт в сонете, посвященном моей супруге.

— Он пользуется громкой известностью в области искусства? — спросил мистер Пикквик.

— Да, сэр, его давно причисляли к блистательным поэтам нашего времени, — отвечал степенный джентльмен. — Все знакомцы миссис Львицы Гонтер — великие люди, каждый по своей части; у нее и нет других знакомых: в этом ее честолюбие и гордость.

— Благородное честолюбие, высокая гордость! — заметил мистер Пикквик.

— Миссис Львица Гонтер будет гордиться этим замечанием, когда узнает, что оно излетело из собственных ваших уст, — сказал степенный джентльмен. — В свите вашей, сэр, находится, если не ошибаюсь, джентльмен, прославившийся прекрасными стихотворениями.

— Друг мой Снодграс любит поэзию, и я признаю в нем поэтический талант, — отвечал мистер Пикквик.

— Миссис Львица Гонтер имеет тоже превосходный поэтический талант. Она без ума от поэзии, сэр, обожает поэзию, можно даже сказать, вся ее душа и мысли запечатлены характером летучего поэтического вдохновения.

— Она пишет что-нибудь?

— Творит, сэр, творит, и плодом ее последнего творчества была превосходная «Элегия издыхающей лягушке». Изволили читать?

— Нет.

— Это, однако ж, изумляет меня: последнее творение миссис Гонтер принято образованной публикой с единодушным восторгом. Оно появилось первоначально в «Дамском журнале» под буквой «Л» с восемью звездочками. Элегия миссис Гонтер начинается таким образом:

Тебя ль я вижу, о лягушка,

Беззаботная вострушка,

Громогласная квакушка,

В гнилой тине,

На трясине!

— Прекрасно! — воскликнул мистер Пикквик.

— Бесподобно! — воскликнул мистер Лев Гонтер. — Какая простота!

— Удивительная! — сказал мистер Пикквик.

— Следующая строфа еще трогательнее, сэр. Прочесть?

— Сделайте милость.

— Она, можно сказать, сама бежит с языка и выливается таким образом:

И вот ты издыхаешь,

Болото покидаешь,

Друзей всех оставляешь,

Во пучине,

Во кручине!

— Превосходно! — сказал мистер Пикквик.

— Верх совершенства! — сказал мистер Лев Гонтер. — Чем дальше, тем лучше; но вам надобно слышать декламацию самой миссис Львицы Гонтер: это, можно сказать, олицетворенная богиня стихотворного искусства. Завтра поутру она будет в костюме читать свою элегию.

— В костюме?

— Точно так, в костюме Минервы. Я забыл предупредить вас, что наш завтрак должен иметь характер маскарада: это, некоторым образом, будет утренний bal masqué.

— Как же это? — сказал мистер Пикквик, осматривая свою собственную фигуру. — В таком случае мне едва ли можно…

— Почему ж? — воскликнул мистер Лев Гонтер. — Соломон Лука, еврей, на большой улице торгует всякими костюмами, и вы можете выбрать какой угодно по вашему вкусу. Платон, Зенон, Эпикур, Пифагор — все это были основатели известных клубов, и философская мантия пристанет к вам как нельзя лучше.

— Но я не могу вступить в соперничество с этими великими людьми, и, следовательно, костюм их будет не по мне, — возразил мистер Пикквик.

Степенный джентльмен погрузился в размышление на несколько секунд и потом сказал:

— Впрочем, я полагаю, супруге моей, миссис Львице Гонтер, будет гораздо приятнее, если гости ее увидят в собственном образе великого мужа с вашими талантами. Супруга моя, надеюсь, сделает некоторое исключение в вашу пользу, я даже уверен в этом.

— В таком случае, — сказал мистер Пикквик, — мне будет очень приятно присутствовать на вашем бале.

— Извините, однако ж, я злоупотребляю вашим временем, сэр, — сказал степенный джентльмен, как будто пораженный внезапным воспоминанием. — Для такого человека, как вы, драгоценна каждая минута, и я не смею больше беспокоить вас своим присутствием. Стало быть, мне можно сказать миссис Львице Гонтер, что она должна ожидать вас вместе с почтеннейшими членами вашего клуба? Прощайте. Я горжусь, сэр, что имел счастье насладиться лицезрением знаменитого мужа… Ни шага, сэр, будьте спокойны… ни полслова.

И, махнув рукой, мистер Лев Гонтер юркнул из комнаты, прежде чем мистер Пикквик успел сказать ему прощальное слово.

Через несколько минут мистер Пикквик взял шляпу и отправился в гостиницу «Павлина»; но там был уже мистер Винкель, и пикквикисты знали все подробности об утреннем бале.

— Будет и миссис Потт, — возгласил мистер Винкель, увидев президента.

— Право? — сказал мистер Пикквик.

— В костюме Аполлона, — прибавил мистер Винкель, — только муж ее запрещает ей надевать тунику.

— И дельно, — заметил мистер Пикквик, — к чему ей туника.

— Ну да. Поэтому миссис Потт наденет белое атласное платье с золотыми блестками.

— В таком случае, не поймут ее роли, — возразил мистер Снодграс.

— Как не понять? — отвечал мистер Винкель. — В руках у нее будет лира.

— Это другое дело: всякий увидит, что она Аполлон, — сказал мистер Снодграс.

— A я буду бандитом, — перебил мистер Топман.

— Кем? — воскликнул изумленный мистер Пикквик.

— Бандитом, — скромно повторил мистер Топман.

— Послушай, любезный друг, — сказал мистер Пикквик, бросая суровый взгляд на своего друга, — ты, если не ошибаюсь, хочешь нарядиться в зеленую бархатную куртку с коротенькими фалдами в два дюйма?

— Точно так. Разве это вас удивляет? — с живостью спросил мистер Топман.

— Очень.

— Отчего же?

— Оттого, любезный друг, что ты слишком стар для зеленой куртки.

— Стар!

— И уж если пошло дело на правду, ты слишком толст.

— Толст!

— И стар, и толст! — подтвердил мистер Пикквик энергичным тоном.

— Сэр, — воскликнул мистер Топман, вставая с места с покрасневшим лицом, при этом глаза его заискрились пламенным негодованием, — вы меня обижаете, сэр.

— Вы обижаете меня, сэр, отваживаясь в моем присутствии напялить на себя зеленую бархатную куртку с разбойничьим хвостом, — возразил мистер Пикквик тоном сильнейшего негодования.

— Сэр, — сказал мистер Топман, — вы грубиян.

— Сэр, — сказал мистер Пикквик, — вы грубиян.

Мистер Топман сделал два шага вперед и устремил на президента гневный взор. Пылающий взгляд мистера Пикквика, сосредоточенный в фокусе его очков, дышал гордым вызовом и угрозой. Мистер Снодграс и мистер Винкель, пораженные торжественностью сцены, стояли молча, прикованные к месту.

— Сэр, — сказал мистер Топман после короткой паузы, при этом голос его дрожал и волновался, — вы назвали меня стариком.

— Назвал, — сказал мистер Пикквик.

— И толстяком.

— Назвал.

— И грубияном.

— И тем и другим. Сэр, вы толстяк и старик и грубиян.

Страшная пауза.

— Сэр, — продолжал мистер Топман, отворачивая обшлага своего фрака и принимая угрожающую позу, — сэр, привязанность моя к вашей личности была до сих пор велика… очень велика; но мщение мое упадет, должно упасть на эту личность.

— Сэр, продолжайте!

Это был единственный ответ ученого мужа. Раздраженный обидными и колкими выходками своего товарища и друга, мистер Пикквик был некоторым образом парализован в своей позе, и это служило несомненным признаком, что он приготовился на всякий случай к мужественной обороне той самой личности, на которую должно было упасть неожиданное мщение.

Оглушенный столкновением двух великих личностей, мистер Снодграс, пораженный внезапной немотой, стоял сначала без движения и без всякой определенной мысли; но вдруг вдохновенная мысль осенила его ум. Презирая собственную опасность, он стал между двумя противниками и воскликнул громогласно.

— Как! Вы ли это, мистер Пикквик, муж разума и совета, обративший на себя взоры образованного мира? Вы ли мистер Топман, друг наш и товарищ, озаренный величественным светом, заимствованным от этой бессмертной натуры? Стыдитесь, господа, стыдитесь, стыдитесь!

И прежде чем вдохновенный поэт кончил свою речь, черты мистера Пикквика прояснились, гневное выражение исчезло с его чела, и почтенное лицо его приняло свое обыкновенное, благосклонное выражение. Так исчезают следы карандаша под трением умягчительной резины, и такова сила истинного таланта!

— Я погорячился, — сказал мистер Пикквик, — слишком погорячился. Топман, вашу руку.

Мрачные тени мгновенно сбежали с лица мистера Топмана, когда он пожал руку своего друга.

— Я погорячился, — сказал мистер Топман.

— Нет, нет, — прервал мистер Пикквик, — виноват во всем один я. Помиримся, любезный друг. Ты наденешь зеленую бархатную куртку.

— Нет, нет, — возразил мистер Топман.

— Для меня, любезный друг, сделай милость.

— Извольте, я согласен.

Таким образом было решено, что мистер Топман, мистер Снодграс и мистер Винкель явятся на бал в заимствованных костюмах. Руководимый филантропической полнотой своего чувства, мистер Пикквик изъявил полное согласие на прихоти своих друзей, противоречившие его собственным убеждениям и мыслям: разительное доказательство просвещенной снисходительности, на какую может быть способен только истинно великий человек.

Мистер Лев Гонтер нимало не преувеличивал дела, отзываясь с похвалой о магазине мистера Соломона Луки. Гардероб его оказался неистощимым, хотя, быть может, далеко не представлял строгих классических свойств. Костюмы не отличались новизной и не были вполне приспособлены к характеру времени и места; но все без исключения блистало мишурой, а в этом и заключается сущность искусственной костюмировки. Конечно, мишура при дневном свете не может иметь ослепительного блеска; но всякому известно, что искусственные костюмы изобретены собственно для ночных похождений, и если, напротив, при ярком блеске солнца мишура утратит свое великолепие и пышность, то, само собою разумеется, виноваты в этом те особы, которым пришла неестественная фантазия давать утренние балы. Так, по крайней мере, рассуждал и доказывал мистер Соломон Лука, и пикквикисты, убежденные его доказательствами, выбрали в его магазине приличные костюмы, при этом каждый действовал по собственному благоусмотрению.

Наняли карету в гостинице «Сизого медведя», оттуда также взята была коляска для мистера и миссис Потт, отправлявшихся на дачу достопочтенной Львицы Гонтер. Редактор «Синицы», как и следует, заранее объявил об этом бале, известив итансвилльских граждан, что «этот утренний праздник представит сцену разнообразного и восхитительного очарования, великолепное сияние красоты и талантов, роскошное обнаружение гостеприимства и особенно всевозможные проявления изящного художественного вкуса». «Баснословные угощения Востока, — продолжал редактор, — и дикий блеск султанских пиров будут иметь характер пошлой вакханалии, если сравнить их с этим цивилизованным торжеством, на которое, однако ж, известные злонамеренные люди заранее изрыгают яд своей зависти, нагло и бесстыдно издеваясь над приготовлениями добродетельной и знатной леди, снискавшей общее уважение». Последние строки некоторым образом служили тонким и деликатным намеком на бессовестные выходки «Журавля», который, не быв удостоен приглашения на этот бал, написал презлую и пренелепую сатиру, где все это дело представлялось в самом невыгодном свете.

Наступило вожделенное утро и с ним вожделенный час ехать на торжественный завтрак миссис Львицы Гонтер. Забавно было видеть, как мистер Топман рисовался или, правильнее, корчился в полном костюме испанского бандита, в узенькой бархатной курточке, представлявшей из его спины нечто вроде дамской булавочной подушки, туго набитой песком. Бархат картинно обтягивал верхнюю часть его ног, между тем как нижнюю их часть пеленали хитросплетенные повязки — любимый исключительный наряд, присвоенный героями больших и малых дорог. Его открытая и добрая физиономия украшалась длинными беспардонными усами, падавшими с обеих сторон на воротнички его голландской рубашки. Для украшения его головы предназначалась шляпа, имевшая форму сахарной головы и убранная разноцветными лентами разной длины и ширины; но так как ни один экипаж в мире не представлял таких удобств, чтоб шляпа такого рода, надетая на голову, не достигала до его кровли, то мистер Топман принужден был всю дорогу держать ее на коленях. Столь же забавен и даже остроумен в своем роде был поэтический костюм мистера Снодграса. Он выбрал в магазине Соломона Луки голубые атласные штаны, длинный черный плащ, белые шелковые чулки и башмаки такого же цвета, и все это, вместе с греческой феской, составляло подлинный повседневный костюм трубадура с той поры, как появились эти певцы на европейской почве, до окончательного исчезновения их на земном шаре. Но все это не значило ничего в сравнении с костюмом редактора «Итансвилльской Синицы». Как журналист и представитель общественного мнения, он выбрал для себя костюм старинного русского подъячего и вооружился огромным кнутом — символом казни для всех нечестивцев. В этом костюме мистер Потт, сопровождаемый оглушительным ревом уличной топпы, подкатил из магазина Соломона Луки к подъезду своего дома.

— Браво! — заголосили мистер Снодграс и мистер Топман, когда увидели на галерее аллегорического джентльмена. — Браво!

— Браво! — воскликнул мистер Пикквик, вышедший на галерею встретить грозного подъячего.

— Ура! Потт, ура! — заревела чернь, окружавшая дом журналиста.

И посреди этих восклицаний мистер Потт, бросая на все стороны благосклонную улыбку, обличавшую внутреннее сознание превосходства и силы, торжественно воссел на свою колесницу.

Последовали затем: миссис Потт, похожая на греческого Аполлона в юбке английской леди, и мистер Винкель в светло-красном сюртуке и красном картузе — костюм, в котором всякий должен был угадать меткого стрелка, поражающего кроликов и тигров с одинаковым искусством. После всех явился мистер Пикквик в антикварских панталонах и штиблетах, обличавших его археологическую натуру, и затем обе колесницы открыли свое шествие к «Логовищу» миссис Львицы Гонтер. На козлах колесницы мистера Пикквика восседал Самуэль Уэллер.

Мужчины, женщины, мальчики и девочки, собравшиеся глазеть у ворот «Логовища» на костюмированных гостей, взвизгнули от удивления общим хором, когда мистер Пикквик, поддерживаемый с одной стороны бандитом, с другой — трубадуром, торжественно вышел из своей коляски; но салют праздной толпы превратился в неистовый оглушительный рев, когда мистер Топман, подходя к воротам, начал употреблять отчаянные усилия напялить на свою голову шляпу бандита.

В самом деле, приготовления к балу, как предсказал мистер Потт, были великолепны в полном смысле слова. Он устроен был в саду размером не меньше акра с четвертью, и все это пространство было наполнено народом. Никогда и нигде, даже в сказках «Тысячи и одной ночи», не видели такого чудного соединения красоты, изящества, вкуса и талантов. Все литературные знаменитости явились на фантастический праздник миссис Львицы Гонтер. Была тут молодая леди в султанской чалме, писавшая прекрасные стихотворения для «Итансвилльской Синицы», и вел ее под руку молодой джентльмен в фельдмаршальском мундире, поставлявший критические статьи для той же газеты. Гении, литераторы сталкивались на каждом шагу, и уже взглянуть на них считалось завидным счастьем для каждого рассудительного человека. Были здесь даже лондонские львы, знаменитые сочинители, написавшие целые книги и даже напечатавшие их. И что всего удивительнее, лондонские львы ходили, ни дать ни взять, как обыкновенные люди, говорили, шутили, смеялись, сморкались и даже болтали всякий вздор, вероятно, из благосклонного внимания к толпе, которая без того не могла бы понять их. Были здесь иностранные певцы, каждый в своем национальном костюме, и вместе с ними английские певцы в костюме и без всяких костюмов. Была здесь, наконец, сама миссис Львица Гонтер, величественная Минерва, принимавшая гостей с чувством гордости и удовольствия, потому что вокруг нее были знаменитости всех стран и народов.

— Мистер Пикквик, сударыня, — прокричал лакей, когда этот джентльмен подошел к греческой богине со шляпой в руках. По правую руку ученого мужа был бандит, по левую — трубадур.

— Где? — воскликнула миссис Львица Гонтер, потрясенная с ног до головы необыкновенным восторгом при имени великого человека.

— Здесь я, — сказал мистер Пикквик.

— Как? Возможно ли? Неужели я собственными глазами имею счастье видеть самого мистера Пикквика, основателя и президента знаменитого клуба.

— Точно так, сударыня, я сам к вашим услугам, — проговорил мистер Пикквик, отвешивая низкий поклон, — мне очень приятно свидетельствовать лично свое почтение знаменитой сочинительнице «Издыхающей лягушки». Позвольте представить моих друзей и членов моего клуба, господ Топмана, Винкеля и Снодграса.

Если вы не испытали, так не можете и понять, что значит делать низкие поклоны в узенькой бархатной куртке, уже лопнувшей в двух местах, когда притом с вашей головы, при малейшей неосторожности, может слететь высочайшая шляпа с разноцветными лентами и перьями. Мистер Топман при этом представлении чувствовал невыразимую пытку, стараясь держаться грандиозно и свободно.

— Мистер Пикквик, — сказала миссис Львица Гонтер, — вы должны дать обещание не отходить от меня ни на минуту во весь день. Здесь целые сотни знаменитостей, которым я должна вас представить.

— Вы очень добры, сударыня, — отвечал мистер Пикквик.

— И, во-первых, вот мои малютки: я почти забыла их, — продолжала Минерва, беспечно указывая на пару взрослых девиц, из которых одной могло быть около двадцати трех лет. Обе они были в панталончиках и детских костюмах, вероятно, для того, чтоб им или их маменьке придать цветущий вид первых юношеских лет.

— Как они милы! — проговорил мистер Пикквик, когда малютки удалились после сделанного представления.

— Оне удивительно похожи, сэр, на свою прекрасную мать, — сказал мистер Потт величественным тоном, — их даже различить трудно.

— Полноте, как вам не стыдно! — воскликнула миссис Львица Гонтер, притронувшись веером (Минерва с веером!) к плечу редактора «Синицы».

— Что ж? Разве это не правда? Вы очень хорошо знаете, когда в прошлом году портрет ваш явился на выставке королевской Академии Художеств, все спрашивали, вы ли это или ваша младшая дочь, потому что в самом деле различить вас никак нельзя было!

— Пусть так; но разве вы обязаны повторять это в присутствии незнакомых особ? — возразила миссис Львица Гонтер, снова ударив по плечу ручного льва итансвилльской литературы.

— Граф, граф! — воскликнула миссис Львица Гонтер, завидев проходившего мимо джентльмена в иностранном костюме.

— А! Чего угодно? — сказал граф, поворачиваясь назад.

— Мне угодно представить друг другу две европейские знаменитости, — отвечала миссис Львица Гонтер, — мистер Пикквик, позвольте рекомендовать вам графа Сморльторка. — Потом она прибавила вполголоса, — знатный иностранец… собирает материалы для своих мемуаров… изучает Англию в историческом, географическом и статистическом отношениях. Граф Сморльторк, рекомендую вам мистера Пикквика, знаменитого автора «Теории пескарей».

Мистер Пикквик отвесил низкий поклон. Граф слегка кивнул головой и вынул записную книгу.

— Как ви назваль этого каспадин, мадам Гонт? — сказал граф, грациозно улыбаясь ласковой хозяйке.

— Мистер Пикквик.

— Пикник? Карашо. Значит, предки его биль основатель пикников, оттуда и фамилия — Пикник.

Говоря это, знаменитый иностранец уже вносил в свою книгу генеалогическую заметку о древней английской фамилии Пикников. Миссис Львица Гонтер поспешила исправить ошибку:

— Вы не расслышали, граф, — мистер Пикквик.

— Пиг Виг — карашо. Пиг — имя, Виг — фамилия. Сочинил теорию…

— Пескарей, граф.

— Сухарей, карашо. Я запишу: каспадин Вик, известный английский литератор, сочинивший «теорию сухарей», которые вообще могут играть важную роль в морской державе, обязанной содержать огромный флот и кормить сухарями целые полчища матросов. Как ваше здоровье, мистер Вик?

— Совершенно здоров, покорно благодарю, — отвечал мистер Пикквик учтивым тоном. — Вы давно в Англии, граф?

— Давно… очень давно… больше двух недель.

— Сколько же еще намерены пробыть?

— Неделю.

— Вам много будет дела, если вы намерены тем временем собирать материалы, — отвечал, улыбаясь, мистер Пикквик.

— Материалы уже все готовы, — сказал граф.

— Право?

— Они у меня здесь, — прибавил граф, знаменательно ударяя себя по лбу. — Стоит только присесть, и книга готова.

— О чем же преимущественно вы намерены писать?

— Обо всем: музыка, живопись, наука, поэзия, политика — все войдет в мои записки.

— Как же это, сэр? Уже одна политика требует глубоких соображений: ведь это все то же, что житейская философия.

— Погодите, — сказал граф, вынимая опять записную книгу. — Счастливая идея! Можно начать этим особую главу. — Глава сорок седьмая: Политика. Эпиграф: Политика требует глубоких соображений: ведь это все то же, что житейская философия. Изречение господина Вика, автора «Теории сухарей».

Таким образом невинное замечание мистера Пикквика, дополненное разными пояснениями, удостоилось быть внесенным в книгу знаменитого иностранца.

— Граф, — сказала миссис Львица Гонтер.

— Что прикажете, мадам Гонт?

— Позвольте представить вам мистера Снодграса, поэта, друга мистера Пикквика.

— Погодите! — воскликнул граф, вынимая опять записную книгу. — Поэт Сной-Крас? Карашо. Глава пятьдесятая. Поэзия. На утреннем бале мадам Гонт познакомила меня с первым английским поэтом, господином Сной-Крас, другом мистера Вика. Сама Гонт написала знаменитую поэму «Издохлая лягушка». Карашо, очень карашо.

И, окончив эти заметки, граф удалился в противоположный конец сада, вполне довольный собранными сведениями.

— Чудный человек этот граф Сморльторк! — сказала миссис Львица Гонтер.

— Глубокий философ, — заметил редактор «Синицы».

— Светлая голова, — прибавил мистер Снодграс.

Все присутствовавшие особы единодушно согласились с этими отзывами, прославляя, каждый по-своему, премудрость знаменитого иностранца.

В эту минуту грянул концерт, раздались очаровательные звуки инструментальной музыки, и толпа, прославлявшая графа Сморльторка, забыла свой панегирик. После концерта началась музыка вокальная, где иностранные певцы, надрывая грудь и горло, обнаружили удивительные грани своего искусства. Публика утопала в океане восторгов. Затем выступил на сцену мальчишка лет четырнадцати, чумазый и совсем невидный собою, но штукарь удивительный, заслуживший от всех громкие аплодисменты. Взяв огромный стул за одну ножку, он повертел его над своей головой, поставил на землю, разбежался, перепрыгнул, стал на четвереньки, перекувырнулся, сел и, в довершение эффекта, сделал галстук из своих собственных ног, закинув их за шею и стараясь принять позицию жабы.

Все это было прелюдией к наслаждениям высшего разряда, к поэтическим наслаждениям. Их открыла миссис Потт, зачирикавши слабым голосом небольшое стихотвореньице в классическом духе, приспособленном к ее роли Аполлона. Затем сама миссис Гонтер продекламировала свою «Элегию к издыхающей лягушке». Публика пришла в неописуемый восторг и сопровождала громким «браво» каждую строфу. К удовольствию всех любителей изящного, миссис Львица Гонтер должна была декламировать в другой раз, и некоторые из гостей изъявили желание слышать ее в третий раз, но большинство публики, ожидавшей питательного завтрака, избавило хозяйку от лишнего труда. Его сиятельство граф Сморльторк и многие другие джентльмены справедливо заметили, что было бы неблагоразумно и совсем неделикатно злоупотреблять так долго снисходительным терпением миссис Львицы Гонтер. Поэтому, несмотря на совершеннейшую готовность со стороны хозяйки читать еще несколько раз «Издыхающую лягушку», скромные и деликатные гости отказались наотрез ее слушать, и когда вслед за тем отворились двери павильона, где устроен был завтрак, публика хлынула туда с величайшей поспешностью, так как было вообще известно, что миссис Львица Гонтер, приглашая к себе больше сотни гостей, устраивала завтрак только на пятьдесят персон: вся заботливость ее в таких случаях обращалась на одних львов, а мелкие животные должны были промышлять о себе сами.

— Где же мистер Потт? — спросила миссис Львица Гонтер, собирая вокруг себя знаменитых львов.

— Здесь я, сударыня, — отвечал редактор, выходя из отдаленного конца павильона. Без этого приглашения хозяйки он рисковал остаться голодным на весь день.

— Почему вы к нам не придете? — продолжала миссис Львица Гонтер.

— Пожалуйста, не беспокойтесь о нем, — сказала миссис Потт любезным тоном, — вы напрасно принимаете на себя лишние хлопоты, миссис Гонтер. — Ведь тебе хорошо там, мой милый, не правда ли?

— Очень хорошо, мой ангел, — отвечал несчастный Потт, сделав кислую гримасу.

Бедный супруг! Повелительный взгляд миссис Потт уничтожил мгновенно его могущество и силу, и орудие казни, которое он держал в своих руках, становилось теперь ничтожной игрушкой в присутствии повелительной супруги.

Миссис Львица Гонтер бросала вокруг себя торжественные взгляды. Граф Сморльторк погружен был в созерцание роскошных блюд; мистер Топман усердно угощал раковым салатом знаменитых львиц, обнаруживая высокую степень грациозности, столь свойственной испанским бандитам; мистер Снодграс, искусно отстранив молодого джентльмена, поставлявшего критические статьи для итансвилльской «Синицы», объяснял патетические места молодой красавице, заведывавшей стихотворным отделом на страницах «Синицы»; мистер Пикквик любезничал и насыщался, занимая одно из самых почетных мест подле самой хозяйки. Отборный кружок был, по-видимому, сформирован вполне, и не было недостатка ни в одной особе; но вдруг, к общему изумлению, мистер Лев Гонтер, стоявший до сих пор у дверей, — его обязанностью всегда было стоять у дверей, — бойко выступил на сцену и проговорил суетливым тоном:

— Фиц-Маршал, душенька, Фиц-Маршал…

— Ах, как это кстати! — сказала миссис Львица Гонтер. — Поторопись, мой друг, очистить дорогу для мистера Фиц-Маршала. Пусть он идет прямо к нам: мне надобно побранить мистера Фиц-Маршала за его слишком поздний визит.

— Раньше не мог, миссис Гонтер, — отвечал голос из толпы, — тьма народу… комната битком… запыхался, устал… пробираюсь.

Нож и вилка выпали из рук президента Пикквикского клуба. Он взглянул через стол на бандита в зеленой куртке: мистер Топман дрожал как в лихорадке и смотрел с таким отчаянным видом, как будто земля готова была расступиться под его ногами.

— Уф! — продолжал мистер Фиц-Маршал, пробираясь сквозь густую толпу турок и всадников, отделявших его от стола, где сидели знаменитейшие львы. — Дьявольский раут!.. Вытерли, выгладили, выутюжили… ни морщинки на мундире, лучше всякой прачки… Ха, ха, ха! Странный каток… истерся… гладок, как налим… уф!

Продолжая стрелять этими и подобными стенографическими сентенциями, молодой человек в костюме флотского офицера подошел к столу, и озадаченные пикквикисты увидели перед собой мистера Альфреда Джингля.

Лишь только взял он и пожал протянутую руку миссис Львицы Гонтер, глаза его столкнулись с пылающими очами президента Пикквикского клуба.

— Скверный анекдот! — воскликнул мистер Джингль. — Совсем забыл… ждет почтальон… надо расквитаться… сейчас ворочусь.

— Зачем вам беспокоиться самим? — перебила миссис Львица Гонтер. — Предоставьте этот труд лакею или, всего лучше, моему мужу.

— Нет, нет… лучше сам… мигом назад.

И с этими словами мистер Джингль снова исчез в густой толпе.

— Позвольте спросить вас, миссис Гонтер, — сказал взволнованный мистер Пикквик, выдвигаясь из-за стола, — кто этот молодой человек и где он живет?

— Мистер Фиц-Маршал, единственный представитель древнего и знатного рода, — отвечала миссис Львица Гонтер, — мне будет очень приятно познакомить вас, мистер Пикквик. Граф будет от него в восторге.

— Да, да, — поспешно проговорил мистер Пикквик, — но где он живет?

— Он остановился в Бери, в гостинице «Вестник».

— В Бери?

— Да, за несколько миль от Итансвилля. — Что с вами, мистер Пикквик? Надеюсь, вы не думаете оставить нас так скоро?

Но, прежде чем миссис Львица Гонтер кончила свою речь, мистер Пикквик, задыхаясь от внутреннего волнения, погрузился в густую толпу и благополучно вышел в сад, где через несколько минут присоединился к нему мистер Топман.

— Наглец! Негодяй! — говорил мистер Пикквик.

— Делать нечего теперь, — сказал мистер Топман, — ушел!

— Я буду преследовать его!

— Преследовать! Где?

— В Бери, — отвечал вполголоса мистер Пикквик. — Почем знать, какой злой умысел лежит теперь на его душе? Он обманул почтенное семейство, и мы отчасти были невинной причиной его бессовестной проделки. Мой долг — отнять у него средства вредить своим ближним. Я обличу негодяя, обезоружу, уничтожу, разорву. Самуэль! Где мой слуга?

— Здесь, сэр, перед вашей особой, как лист перед травой, — откликнулся мистер Уэллер, выплывая из-за ближайшей палатки, где он философствовал за бутылкой мадеры и голландским сыром, — здесь, сэр, ваш слуга, гордый титулом и почетом, как говаривал Живой Скелет^4, когда глазели на него праздные зеваки.

— Следуй за мной, — сказал мистер Пикквик, устремив пристальный взгляд на Самуэля. — Топман, вы можете приехать в Бери, когда получите от меня письмо. До свидания.

Все убеждения и просьбы оказались бесполезными: мистер Пикквик был разгневан, и душа его алкала мести. Мистер Топман принужден был воротиться один в парадный павильон. Через час его мрачные воспоминания совсем рассеялись и потонули в бутылке шампанского.

Мистер Пикквик и Самуэль Уэллер, заседая на империале дилижанса, подвигались к городу Бери.

Глава XVI. Обильная разнообразными приключениями, многосложная, запутанная

Никогда в целом году природа не обнаруживает, на мой взгляд, таких прелестей, как под конец лета, с последних чисел июля до первых сентября. Весна прекрасна, спору нет, май лучезарен и цветущ; но красота весны возвышается ее контрастом с опустошительной зимой. Август отнюдь не имеет таких выгод. Наступает он, когда перед нашим физическим и умственным взором рисуются зеленые поля, лазурь неба и пахучие цветы, когда снег и лед, плаксивый ветер, буря и свирепые морозы совсем удалились от наших воспоминаний, как будто суждено им навсегда исчезнуть с лица земли: и при всем том очарователен август месяц! Огороды и поля смутно жужжат суетливым шумом труда; деревья тяготеют под толстыми гроздьями плодов, склоняющих к земле их длинные ветви; сжатый хлеб, грациозно складенный в снопы, волнующиеся при каждом переливе света, окрашивает весь ландшафт золотистым цветом, какая-то сладостная нега распространяется в атмосфере над всей землей, и это успокоительное влияние распространяется даже на крестьянские телеги, заметные только для глаз на сжатой ниве, но которых не может слышать ухо вследствие их медленного движения по ровной и мягкой почве.

Как только быстрый экипаж несется мимо полей и огородов, окаймляющих дорогу, группы женщин и детей, собирающих плоды, прекращают на минуту свою работу и, заслоняя загорелое лицо пыльной рукой, с напряженным любопытством смотрят на проезжих, между тем как в это же мгновение какой-нибудь чумазый пузырь, которого мать не могла оставить дома, карабкается по краям корзинки, где его уложили, высовывает голову и визжит от полноты душевного восторга. Жнец машинально роняет серп и, скрестив руки, следит любопытным взором за быстрым движением колес, а рабочая лошадь бросает сонливый взгляд на красивых коней и, по-видимому, рассуждает про себя: «Любо, братцы, издали посмотреть на вашу упряжь, но куда приятнее ходить здесь, по мягкой земле, медленным и ровным шагом». Вы обогнули угол дороги и оглянулись назад: женщины и дети принялись опять за свою работу, жнец поднял серп, карапузик упал в корзинку, лошадь двинулась вперед, и все пошло своим обычным чередом на плодоносной ниве.

Сцена в этом роде оказала могущественное влияние на благоустроенную душу президента Пикквикского клуба. Решившись обличить злодея, скрытого под маской Фиц-Маршала, он сидел сначала задумавшись и молча, погруженный в средства относительно достижения своей филантропической цели. Мысль, что этот негодный Джингль распространяет всюду разврат и зловредный обман, не давала ему покоя. Мало-помалу, однако ж, внимание его обратилось на окружающие предметы, и он всей душой погрузился в лоно природы. На половине пути мистер Пикквик решительно повеселел и даже вступил в разговор со своим слугой.

— Какой прекрасный вид, Самуэль! — сказал мистер Пикквик.

— Нечего и говорить, сэр, глина джентльменская: хоть сейчас кирпичи обжигай, — отвечал мистер Самуэль Уэллер, слегка притронувшись к своей шляпе.

— Вы, мой милый, я полагаю, всю свою жизнь ничего не видали, кроме глины, песка и кирпичей, — сказал, улыбаясь, мистер Пикквик.

— Оно так, сэр, с одной стороны, а если посмотреть с другой, так выйдет, пожалуй, и не так. Я ведь не все чистил сапоги, мистер Пикквик.

— Что ж вы делали?

— Раз служил я на ямском дворе.

— Когда?

— Давненько, сэр. Лишь только вышел я на свет играть в чехарду с заботами мира сего, меня сделали носильщиком на Толкучем рынке; потом сидел я на ямщицких козлах, потом чистил тарелки за буфетом и потом уже начал чистить сапоги.

— Стало быть, история вашей жизни очень любопытна?

— Как же, очень. Теперь я сделался слугой старого холостяка; а придет пора, и я сам буду джентльменом. Тогда я разведу тенистый сад, выстрою комфортабельную беседку и буду себе посиживать от утра до ночи с трубкой в зубах.

— Вы философ, Самуэль.

— A как бы вы думали? Философия у нас в крови. Мой родитель, например, философ первой руки. Если, бывало, мачеха начнет его шпынять, он свистит себе так, что и в ус не дует. Бывало, она рассердится и разобьет его трубку: он возьмет другую и набьет табаком. Потом она взвизгнет и упадет в истерику, а он покуривает себе, как в кофейном доме. Ведь все это называется философией, сэр, не так ли?

— Почти так, — отвечал мистер Пикквик, улыбаясь, — философия, вероятно, принесла вам большую пользу.

— Как же, сэр, очень большую, особенно когда была у меня квартира без мебели.

— Это что еще?

— Ничего, сэр, две недели подряд на своем веку квартировал я под мостом… то есть под арками Ватерлооского моста. Квартира недурная, близкая ко многим трактирам и притом даровая квартира, безданная, беспошлинная. Холодновато иной раз, да это ничего, когда кровь бурлит кипятком от головы до пяток. И не скучно: честной компании вдоволь.

— Бродяги, я думаю, мошенники?

— Как бы не так! Записные бродяги знают, сэр, философию получше нас с вами: у них всегда найдется теплый угол и порция телятины с кружкой пива. Случается иной раз, заходят туда молодые нищие, женщины и мальчишки, еще не привыкшие к своему ремеслу; но вообще бывают там бездомные твари без насущного куска хлеба, бесприютные головушки, которым не на что купить веревку в две пенни.

— Какая там веревка? — спросил мистер Пикквик.

— Веревкой, сэр, называется меблированная квартира, где платят за койку два пенни.

— Что ж тут общего между веревкой и койкой?

— Неужто вы не понимаете? Вещи простые, сэр. Джентльмен и леди, содержатели прекрасной гостиницы, сначала укладывали своих гостей на полу, где кто стоял: но это оказалось неудобным, потому что гости спали беспробудно каждый день вплоть до обеда. Поэтому джентльмен и леди, для предупреждения таких беспорядков, придумали утвердить гостиные постели — мешки с соломой — на веревках, привешанных к потолку на расстоянии метра от пола.

— Дальше.

— Дальше уж, разумеется, что: каждое утро в шесть часов джентльмен и леди дергают за один конец веревки и вываливают жильцов на холодный пол. Гости просыпаются, встают, и каждый убирается подобру-поздорову, на все четыре стороны. Однако ж извините, сэр, кажется, я заболтался с вами: ведь это Бери.

— Да, Бери.

Дилижанс покатил по торцовой мостовой красивого городка и через несколько минут остановился перед воротами большой гостиницы напротив старого аббатства.

— A вот это гостиница «Вестник», — сказал мистер Пикквик, — здесь мы остановимся, только надобно, Сэм, быть как можно осторожнее. Наймите номер и никому не сказывайте моей фамилии. Понимаете?

— Еще бы! Я ловлю на лету ваши мысли, — отвечал Самуэль Уэллер с лукавым видом.

И, взяв под мышку чемодан мистера Пикквика, он побежал в буфет. Скоро номер был взят, и мистер Пикквик расположился в нем с большим комфортом.

— Теперь, Сэм, прежде всего… — сказал мистер Пикквик.

— Надобно заказать обед, — подхватил Самуэль Уэллер: — уже поздно.

— Пожалуй и так, — сказал мистер Пикквик, взглянув на часы, — ваша правда, Самуэль.

— И если я хорошо угадал вашу мысль, — прибавил мистер Уэллер, — после обеда вы ляжете отдохнуть часов на десяток и отложите все попечения до завтрашнего дня, так как «утро вечера мудренее», как говаривал один сапожник, выпивая бутылку водки на сон грядущий.

— Правда, Самуэль, — подтвердил мистер Пикквик, — но не мешает наперед удостовериться, точно ли стоит он в этой гостинице и скоро ли намерен ехать.

— Положитесь на меня во всем: я не промигаю, — отвечал Самуэль. — Пойду заказывать обед и спущусь вниз на разведки: все будет узнано минут через пять.

— Делайте, как знаете, — сказал мистер Пикквик.

Слуга исчез.

Через полчаса мистер Пикквик сидел за роскошным обедом, и минут через сорок мистер Уэллер явился с известием, что мистер Чарльз Фиц-Маршал приказал удержать за собой свой номер в гостинице впредь до дальнейших распоряжений. Он собирался провести этот вечер в одном аристократическом доме, куда должен был сопутствовать ему и его слуга. Трактирному слуге поручено стоять у подъезда в ожидании мистера Фиц-Маршала.

— Теперь, сэр, — заключил мистер Уэллер, — стоит мне поутру потолковать с его слугой, и я узнаю всю подноготную.

— Как же вы узнаете? — перебил мистер Пикквик.

— Нет на свете народа откровеннее слуг, когда они толкуют о своих господах; неужели и это для вас секрет!

— Ну да, я забыл, — сказал мистер Пикквик, — хорошо.

— Тогда вы сами увидите, что нужно делать, и мы распорядимся как нельзя лучше.

— Очень хорошо, ступайте.

И мистер Уэллер, с позволения своего господина, отправился провести вечер по собственному благоусмотрению. Неизвестно, как это случилось, только в короткое время он познакомился, казалось, со всеми трактирными жильцами и даже нашел для себя приют в общей зале, куда буфетчик прислал ему великолепный ужин. Долго рассказывал он остроумные анекдоты, заставляя хохотать всю почтенную компанию, и долго мистер Пикквик не мог сомкнуть глаз, оглушаемый громким смехом, доносившимся до его спальни.

Поутру на другой день мистер Уэллер, разгоняя лихорадочные остатки вечерней вакханалии, стоял на дворе под насосом, обливаемый с ног до головы холодной водой. В продолжение этой операции внимание его обратилось на молодого парня в серой ливрее, сидевшего на скамейке. Парень держал какую-то духовную книгу в руках и был, по-видимому, слишком углублен в чтение; это, однако ж, не мешало ему бросить пытливый взгляд на джентльмена под насосом, и оказывалось по всему, что операция купанья забавляет его как нельзя больше.

— Что это за пучеглазый болван, — подумал про себя мистер Уэллер, когда глаза его первый раз встретились с любопытным взором незнакомца в серой ливрее.

Желтое, широкое лицо незнакомца, его впалые глаза и огромная голова, на которой торчало несколько черных клочков, произвели весьма неприятное впечатление на Самуэля. — Экой болван! — повторил он, продолжая операцию обливанья и стараясь больше не думать о болване.

Но незнакомец, беспрестанно отрываясь от книги, продолжал на него смотреть с напряженным вниманием, обнаруживая очевидное намерение вступить в разговор. Окатив еще раз свою голову, Самуэль вытерся полотенцем и, подходя к незнакомцу, сказал:

— Как ваше здоровье, дружище?

— Слава богу, покорно вас благодарю, сэр, — проговорил незнакомец, медленно закрывая свою книгу, — здоров, покамест Бог грехам терпит. Вы здоровы ли, сэр?

— Рассохся малую толику и брожу, как ходячая бутылка с бренди; но это нипочем нашему брату, — отвечал Самуэль. — Вы живете в этой гостинице?

Незнакомец отвечал утвердительно.

— Как это случилось, что вчера вас не было с нами? — спросил Самуэль, продолжая вытираться. — Вы смотрите таким весельчаком… как живая форель в корзинке рыбака, — прибавил он тихонько.

— Вчера меня не было дома, — отвечал незнакомец, — мы выезжали с господином.

— Как фамилия вашего господина? — спросил мистер Уэллер, раскрасневшись от внезапного волнения и от сильных трений полотенцем.

— Фиц-Маршал, — сказал незнакомец.

— Дайте вашу руку, почтеннейший, — сказал мистер Уэллер, делая шаг вперед, — очень рад познакомиться с вами. Мне ужасно нравится ваше лицо.

— Скажите, пожалуйста, это, однако ж, очень странно, — проговорил желтолицый слуга наивным тоном, — вы мне понравились с первого взгляда; я готов был расцеловать вас, когда вы стояли под насосом.

— Право?

— Честное слово. Не удивительно ли это?

— Удивительно, — сказал Сэм, всматриваясь с удовольствием в глупую фигуру незнакомца. — Как ваше имя, любезный друг?

– Иов.

— Прекрасное имя. А фамилия?

— Троттер, — сказал незнакомец. — А вас как величают?

Самуэль припомнил предостережение своего господина и отвечал:

— Меня зовут Уокер; фамилия моего господина — мистер Вилькинс. Не угодно ли вам перекусить чего-нибудь, мистер Троттер?

— С удовольствием, — отвечал желтолицый, с благоговением укладывая свою книгу в карман.

Они отправились в буфет, где вскоре занялись обсуждением живительной влаги, приготовленной из джина с прибавлением двух лимонов и гвоздики.

— Хорошее у вас место, мистер Троттер? — спросил Самуэль, приготовляя стакан пунша.

— Дурное, любезный друг, мизеристо.

— Как?

— Да так. Мистер Фиц-Маршал намерен жениться на этих днях.

— Право?

— Точно так; но это бы еще ничего: он намерен похитить молодую девушку, богатую наследницу, из девичьего пансиона.

— Какой дракон! — проговорил мистер Уэллер, размешивая другой стакан. — Пансион этот в здешнем городе, я думаю?

Хоть этот вопрос был предложен самым невинным и беспечным тоном, однако ж мистер Иов Троттер обнаружил своими жестами, что он понимает нескромность своего друга.

Опорожнив стакан горячего пунша, он бросил таинственный взгляд, моргнул обоими глазами и принялся выделывать своей рукой аллегорическое движение, показывая, будто выкачивает воду из колодца. По смыслу этой аллегории, мистер Троттер представлял колодезь, откуда мистер Уэллер собирался черпать таинственную воду.

— Нет, нет, — сказал мистер Троттер, — тут надо придержать свой язык. Это секрет, большой секрет, мистер Уокер.

Говоря это, мистер Троттер поставил свой стакан вверх дном, напоминая таким образом, что ему нечем больше утолить своей жажды. Мистер Уэллер понял деликатный намек и поспешил налить другой стакан.

— Так это секрет! — сказал Самуэль.

— Думать надобно, что так, — отвечал мистер Троттер, прихлебывая живительную влагу.

— Богат ваш господин, любезный друг? — спросил Самуэль.

Мистер Троттер улыбнулся и, придерживая стакан левой рукой, знаменательно ударил правой четыре раза по карману своих светло-серых штанов, намекая таким образом, что сэр Фиц-Маршал мог сделать то же самое, не обеспокоив никого звоном денежного металла.

— Так это, выходит, он затеял рискованное дело, любезный друг? — спросил Самуэль.

Мистер Троттер улыбнулся.

— A знаете ли что, любезный друг, — продолжал мистер Уэллер, — ведь вы будете отчаянный каналья, если позволите своему господину увезти эту девицу.

— О-о-ох! Я знаю это, мистер Уокер, — отвечал Иов Троттер, бросив на своего товарища печальный взгляд, исполненный сердечного сокрушения, — я знаю и скорблю душевно, да только что прикажете мне делать?

— Делать! — воскликнул Сэм. — Рассказать обо всем содержательнице пансиона и выдать злонамеренного человека.

— Кто ж поверит моим словам, мистер Уокер? Молодую девушку считают, разумеется, образцом невинности и скромности; она станет все отрицать, господин мой тоже. Кто поверит словам бедного слуги? Я потеряю свое место, и вдобавок мне же дадут дурной аттестат.

— Да, тут есть закорючка своего рода, — проговорил Самуэль, — вы правы, дружище.

— Совсем иное дело, — продолжал мистер Троттер, — если бы мне удалось отыскать какого-нибудь почтенного джентльмена, защитника угнетенной невинности, тогда, пожалуй, было бы можно помешать этому нечестивому делу; но и здесь опять своего рода закорючка, мистер Уокер. Я не знаю никого в этой глуши, да если б и знал, кто опять поверит моим словам?

— Баста! — вскричал Самуэль, быстро вскочив с места и схватив руку своего нового друга. — Мой господин точь-в-точь такой джентльмен, какой вам нужен.

Через несколько минут мистер Иов Троттер был введен в комнату мистера Пикквика. Самуэль представил в коротких словах сущность дела.

— Великий боже! Неужели я должен выдать своего собственного господина! — воскликнул мистер Иов Троттер, приставляя к своим глазам розовый платочек в четыре квадратных дюйма.

— Чувствительность этого рода делает вам честь, — отвечал мистер Пикквик тоном искреннего участия, — тем не менее, однако ж, вы должны исполнить свою обязанность.

— О-о-ох! Все мы под Богом ходим! — всхлипывал Иов Троттер. — Знаю, сэр, я, как честный человек, должен исполнять свой долг; но вы поставьте себя на мое место: я ношу платье своего господина, и он же дает мне насущный хлеб; он мой благодетель, в некотором смысле, хотя я знаю, что он плут.

— Благородная душа! — воскликнул растроганный мистер Пикквик. — Честная натура!

— О-о-ох!

— Послушайте, любезный, — перебил Самуэль, смотревший с некоторым нетерпением на эту слезливую церемонию, — водовозные тележки хороши в свое время, но подчас, как, например, теперь, они ни к черту не годятся.

— Самуэль, — сказал мистер Пикквик строгим тоном, — мне очень неприятно видеть в вас неуважение к благородным чувствам этого молодого человека.

— Так-то оно так, сэр, — возразил Самуэль, — чувства благородные, нечего сказать, да только я присоветывал бы ему припрятать их подальше в своей груди, а не растрачивать по пустякам в тепленькой водице, до которой нам с вами нет ни малейшей нужды. Слезы ведь не то, что стенные часы или паровой котел, что кипит напропалую, когда кочегар подкладывает под него горячих углей. Вот как покончите это дело, любезный друг, ступайте в кофейную, закурите трубку и плачьте, сколько вашей душеньке угодно; а теперь для вас всего лучше припрятать в карман этот красненький платочек.

— Слуга мой говорит правду, — сказал мистер Пикквик, — хотя, быть может, его образ выражения слишком груб и необтесан.

— Уж я это и сам вижу, — сказал мистер Троттер, — что делать, сэр? Не выдержал! Постараюсь укрепиться.

— Очень хорошо, любезный, — отвечал мистер Пикквик, — теперь скажите нам: где этот пансион?

— За городом, сэр, недалеко от заставы: большой каменный дом.

— Когда ж назначено привести в исполнение этот ужасный план? — спросил мистер Пикквик. — Когда он увезет ее?

— Ночью, сэр, — отвечал Иов.

— Ночью! — воскликнул мистер Пикквик.

— Сегодня ночью, сэр, лишь только солнце отвратит свои лучи от нечестивого дела. Я просто готов с ума сойти от тоски.

— Нужно принять немедленные меры, — сказал мистер Пикквик. — Сейчас отправлюсь к содержательнице пансиона.

— Прошу извинить, сэр, — сказал Иов, — но я думаю, что эта мера не годится.

— Отчего?

— Мой господин, надобно вам доложить, человек очень хитрый.

— Знаю.

— Он вкрался в доверие всех этих леди, и содержательница пансиона без ума от него. Вы можете ползать перед ней на коленях и божиться, сколько вам угодно: она не поверит ни одному слову, особенно если не будет у вас других доказательств, кроме донесения слуги. Разумеется, мой господин скажет, что я негодяй, которого он собирался прогнать за какую-нибудь вину, — и этого будет довольно. Тогда я пропал, и вы нисколько не успеете в своем намерении.

— Что ж мне делать? — сказал мистер Пикквик.

— Всего лучше поймать его на месте преступления: других средств я не вижу никаких. Старая леди поверит только своим собственным глазам.

— Как же поймать его на месте преступления? — сказал мистер Пикквик. — Ведь это, я полагаю, очень трудно. Едва ли мне удастся.

— Не знаю, как это объяснить вам, сэр, — сказал мистер Иов Троттер после минутного размышления, — но с этим, пожалуй, было бы легко сладить, если б вы послушались моего совета.

— Говорите.

— Дело, видите ли, получает такой оборот: мы подкупили двух служанок, и они устроили так, что сегодня ночью, с десяти часов, мистер Фиц-Маршал и я будем скрываться в кухне. Как только все эти женщины разбредутся по своим постелям, мы немедленно должны выйти из кухни, и молодая девушка выбежит к нам из своей спальни. Почтовый экипаж будет стоять у ворот, и тогда — поминай как звали.

— Ну?

— Так вот я и думал, сэр: если б, примером сказать, вы одни подкараулили нас в саду.

— Один! — воскликнул мистер Пикквик. — Зачем же один?

— Я полагаю, сэр, что этого требует с вашей стороны деликатность к дамам. Содержательнице пансиона было бы, конечно, очень неприятно, если б нашлось много свидетелей этой истории. Я полагаю, надобно иметь некоторую снисходительность к чувствам молодой девушки.

— Правда ваша, любезный, правда, — сказал мистер Пикквик. — Снисходительность к молодым людям — первое условие для всякого честного намерения. Продолжайте.

— Так вот я и рассчитываю: если б вам запрятаться в сад и ровно в половине двенадцатого пробраться через галерею до кухни; я бы отворил вам дверь, и вы бы как раз в самую пору нахлынули на этого бессовестного человека, который, так сказать, заманил меня в свою западню.

Здесь мистер Троттер испустил глубокий вздох.

— Не печальтесь, любезный, — сказал мистер Пикквик утешительным тоном, — добрые дела не остаются без возмездия ни в этой, ни в будущей жизни.

Слезы умиления опять навернулись на глазах добродетельного лакея. Было ясно, что ему, несмотря на совет Самуэля, слишком трудно преодолевать болезненные ощущения своего сердца.

— Тьфу ты пропасть! — сказал Самуэль. — Сроду не видал таких плакс. Послушайте, любезный, не водянка ли у вас в голове?

— Самуэль, — сказал мистер Пикквик строгим тоном, — прикусите свой язык.

— Слушаю, сэр.

— Признаюсь, этот план мне слишком не нравится, — сказал мистер Пикквик после глубокого размышления. — Почему бы мне прямо не снестись с родственниками молодой девушки?

— Да потому, сэр, что они живут за сотню миль от этого города, — отвечал мистер Иов Троттер.

— Хитрая закорючка! — промолвил про себя мистер Уэллер.

— И как мне пробраться в этот сад? — продолжал мистер Пикквик.

— Это немудрено, сэр: стена низенькая, и ваш слуга может придержать вас за ногу.

— Придержать за ногу! — машинально повторил мистер Пикквик. — И вы наверное будете подле той самой двери, о которой говорите?

— Непременно. Ошибки здесь не может быть, одна только эта дверь и выходит в сад. Постучитесь, когда забьют часы, и я отворю вам в ту же минуту.

— Вообще этот план мне не по сердцу, — заметил мистер Пикквик, — но уж так и быть: дело идет о счастьи молодой девушки, и я готов на все решиться. Хорошо, я буду в саду.

Таким образом, увлеченный врожденной добротой сердца, мистер Пикквик отважился на предприятие, имевшее романический характер, столь чуждый его спокойной натуре.

— Как называется этот дом? — спросил мистер Пикквик.

— Вестгет. Лишь только выйдете за город, своротите вправо: он стоит особняком недалеко от большой дороги. На воротах медная доска с надписью.

— Знаю, — сказал мистер Пикквик. — Я заметил его прежде, когда проезжал через этот город. Хорошо, любезный, вы можете на меня положиться.

Мистер Троттер отвесил низкий поклон и повернул к дверям; мистер Пикквик поспешил всунуть гиней в его руку.

— Это, любезный, за вашу добродетель, — сказал мистер Пикквик. — Будьте всегда честным человеком. Нечего благодарить. Не забудьте — в половине двенадцатого.

— Не забуду, сэр, будьте спокойны, — отвечал мистер Иов Троттер.

С этими словами он вышел из комнаты в сопровождении Самуэля.

— Ну да; на таких условиях я бы готов расплакаться и сам, — заметил мистер Уэллер, — только я не понимаю, черт побери, откуда у вас льются эти слезы?

— Из сердца, мистер Уокер, — отвечал мистер Иов Троттер торжественным тоном. — Прощайте.

— Ты, однако ж, полезный плакса: мы из тебя повыжали все, что нам нужно, — думал мистер Уэллер, когда сердобольный Иов скрылся с его глаз.

Но мы не можем определить с такой же точностью течение мыслей в душе мистера Троттера, потому что нам вовсе неизвестно, что он думал.

День прошел с замечательной быстротой, наступил вожделенный вечер, и немного спустя после захождения солнца Самуэль Уэллер доложил своему господину, что мистер Джингль и его слуга готовы отправиться в дорогу. Багаж их укладывается, и почтовая карета стоит перед подъездом. Ясно, что нечестивый план, как предсказал мистер Троттер, приводится в исполнение.

Пробило одиннадцать часов, и мистер Пикквик понял, что ему нельзя больше медлить ни минуты. Самуэль предложил, на всякий случай, своему господину теплое пальто; но мистер Пикквик отказался, чтобы не иметь лишней тяжести на своих плечах.

Ярко сияла луна на небесах, но густые облака скрывали ее от земной юдоли. Была прекрасная сухая ночь, но непроницаемая тьма господствовала повсюду, так что можно было выколоть глаза, нечаянно наткнувшись на какой-нибудь предмет. Дорожки, поля, огороды, дома и деревья исчезли в глубокой тени. Было душно и жарко. В целом городе ни одного звука; изредка только слышался отдаленный лай какой-нибудь собаки.

Мистер Пикквик и его слуга подошли к стенам Вестгета и, обогнув фасад, остановились перед забором сада.

— Вы воротитесь в гостиницу, Сэм, после того как пособите мне перебраться через стену, — сказал мистер Пикквик.

— Слушаю, сэр.

— Вы будете сидеть в моей комнате и ждать моего возвращения.

— Непременно.

— Возьмите же теперь мою ногу и, когда я скажу: «Ну» — приподнимите меня тихонько.

— Слушаю.

Сделав эти предварительные распоряжения, мистер Пикквик ухватился за край стены и передал условный пароль послушному слуге; но было ли его тело в некоторой степени способно к такой же эластичности, как его душа, или мистер Уэллер сообщил грубейший смысл повелению относительно приподнятия ноги своего господина, только мистер Пикквик весьма неосторожно перекувыркнулся через забор, повалился кубарем на крыжовничий кустарник и наткнулся носом на розовое деревце.

— Надеюсь, вы не ушиблись, сэр? — проговорил Самуэль громким шепотом, постепенно оправляясь от изумления, естественно последовавшего за внезапным исчезновением его господина.

— Конечно, я не ушиб себя, — отвечал мистер Пикквик по другую сторону стены, — но думать надобно, что вы ушибли меня, Самуэль.

— Авось Бог милостив, сэр.

— Ничего, однако ж, — сказал мистер Пикквик, высвобождаясь из кустарника, — небольшая царапина на лице, кости целы. Ступайте домой.

— Прощайте, сэр.

— Прощайте.

Медленным и осторожным шагом Самуэль Уэллер отошел от стены. Мистер Пикквик остался один в саду.

Огонек мелькал временами в различных окнах и появлялся на лестничных ступенях; мистер Пикквик понял, что в доме ложились спать. Забившись в угол стены, он решился терпеливо ждать урочной минуты. Многие на его месте, нет сомнения, должны бы были почувствовать тоскливость в своей душе и некоторую робость; но мистер Пикквик был бодр и крепок духом. Он сознавал вполне безукоризненную честность своих целей и был уверен в благородстве сердобольного лакея. Тишина в природе и безмолвие ночное могли навести скуку на обыкновенных людей; но всеобъемлющий дух великого человека не знает скуки. Мистер Пикквик погрузился в размышление относительно непостоянства человеческой судьбы, как вдруг его внимание обратилось на бой часового колокола в соседней церкви. Две четверти двенадцатого!

— Пора! — подумал мистер Пикквик, переступая осторожно на своих ногах.

Он взглянул на дом: огни постепенно загасли, ставни затворились. Легли спать. Мистер Пикквик на цыпочках подошел к дверям и тихонько постучался. Прошло две или три минуты без ответа: мистер Пикквик постучался в другой и третий раз.

Наконец, послышался на лестнице шум шагов, и огонек проскользнул через замочную скважину двери. Задвижка отскочила, замок щелкнул, и дверь медленно начала отворяться.

И по мере того, как отворялась дверь шире и шире, мистер Пикквик отступал назад дальше и дальше. Легко вообразить себе его изумление, когда, вместо сердобольного Иова, он увидел в дверях служанку со свечой в руке. Мистер Пикквик журавлиным шажком отодвинулся назад вдоль галерейной стены.

— Это, должно быть, кошка, Сара, — сказала девушка, обращаясь, вероятно, к своей подруге. — Кис-кис-кис.

Но так как ни одно животное не отвечало на эту ласку, девушка тихонько притворила дверь и заперла. Мистер Пикквик опять остался один, погруженный в ночную темноту.

— Это, однако ж, очень странно, — подумал мистер Пикквик. — Вероятно, они засиделись сверх урочного часа. Жаль, что им вздумалось выбрать эту ночь для своих планов, очень жаль.

И с этими мыслями мистер Пикквик поспешил опять забраться в уголок стены, где стоял он прежде. Надлежало подождать еще до вторичного возобновления условного сигнала.

Едва прошло минут пять, как молния прорезала окружающий мрак, сверкнула яркой полосой, и гром с ужасным треском раздался в отдаленном пространстве. Затем опять сверкнула яркая полоса, грянул гром с оглушительным ревом, и тучи разразились проливным дождем.

Мистер Пикквик знал весьма хорошо, что деревья — опасные соседи в продолжение грозы. Дерево было у него по правую руку, дерево по левую, дерево спереди и дерево сзади. Оставаться неподвижным на одном и том же месте значило сделаться вероятной жертвой громового удара, забежать на середину сада оказывалось неудобным вследствие полицейского дозора. Раз или два мистер Пикквик пытался перелезть через стену; но так как теперь не было у него других ног, кроме данных ему природой, то несчастная попытка имела только следствием весьма неприятные царапины на коленях и крупные капли пота на благородном челе.

— Ужасно, ужасно! — воскликнул мистер Пикквик, задыхаясь от внутреннего волнения после безуспешных упражнений.

Он взглянул на дом, мрачный и спокойный. Отсутствие всякого движения служило несомненным признаком, что все улеглись спать. Не время ли опять возобновить сигнал?

Мистер Пикквик прокрался на цыпочках по мокрому щебню и, взойдя на галерею, тихонько постучался в дверь. Он притаил дыхание, насторожил чуткий слух и приставил правый глаз к замочной щели. Никакого ответа: очень странно. Он стукнул еще немного посильнее и приставил левый глаз к той же щели. Послышался легкий шепот и затем робкий оклик:

— Кто там?

— Опять не Иов! — подумал мистер Пикквик, торопливо отпрядывая вдоль стены. — Это женский голос.

Едва успел он дойти до этого заключения, как вдруг отворилось наверху окно и четыре женских голоса закричали разом:

— Кто там?

Мистер Пикквик не смел пошевелить ни рукой, ни ногой. Очевидно, что весь дом пробудился от сна. Он решился стоять неподвижно на своем месте, пока затихнет эта страшная тревога, и потом, употребив отчаянное усилие, перескочить через стену или погибнуть у забора.

Лучше, разумеется, ничего не мог придумать первый мудрец на свете; но, к несчастью, расчет мистера Пикквика основывался на предположении, что робкие женщины не посмеют отворить двери в другой раз. Представьте же себе его изумление и ужас, когда он услышал звук железного засова, звон защелки, и потом увидел обоими глазами, что дверь отворяется постепенно шире и шире! Он забился в уголок, отступая шаг за шагом. Дверь отворялась шире и шире.

— Кто там? — взвизгнул многочисленный хор тоненьких голосков, принадлежавших незамужней леди, основательнице заведения, трем гувернанткам, пяти служанкам и трем дюжинам молоденьких девушек, пансионерок, высыпавших на лестницу в папильотках и белых простынях.

Скажите по совести, мог ли мистер Пикквик откровенно отвечать на этот эксцентрический вопрос? Нет, разумеется. Он стоял молча и едва дышал.

И среди ночного безмолвия хор девиц завопил дискантом: «Боже мой! Как мне страшно!»

— Кухарка! — сказала леди-настоятельница Вестгета, принявшая предосторожность стать на верхней лестничной ступени, позади пансионерок и служанок. — Кухарка, перешагните через порог и посмотрите, что там в саду.

— Нет, сударыня, покорно вас благодарю, — отвечала кухарка, — у меня не две головы на плечах.

— Боже мой, как она глупа! — воскликнули три дюжины девиц.

— Кухарка! — повторила леди-настоятельница с великим достоинством. — Укоротите свой дерзкий язык. Я приказываю вам немедленно перешагнуть через порог.

Здесь кухарка принялась плакать, и судомойка, вступясь за нее, сказала: «Как не стыдно вам, сударыня!» За что, как и следует, обещались судомойку прогнать со двора.

— Слышите вы, кухарка? — сказала леди-настоятельница, сердито топая ногой.

— Как вы смеете ослушаться начальницы? — вскричали три гувернантки.

— Какая она бесстыдница, эта бессовестная кухарка! — заголосили тридцать шесть пансионерок.

Подстрекаемая такими энергичными побуждениями, кухарка, вооруженная свечой, сделала два шага вперед и немедленно объявила, что в саду нет никого и что шум, вероятно, произошел от ветра. Мало-помалу дверь снова начала затворяться, как вдруг одна из воспитанниц, случайно бросившая взгляд через дверные петли, испустила пронзительный визг и снова переполошила весь дом.

— Что это сделалось с мисс Смитерс? — сказала содержательница пансиона, когда упомянутая мисс Смитерс продолжала корчиться в истерических припадках.

— Боже мой, что с вами, мисс Смитерс? — заголосили тридцать пять молодых девиц.

— Ох!.. Мужчина… мужчина там… за дверью! — визжала мисс Смитерс.

Услышав эту поразительную весть, содержательница пансиона в ту же минуту удалилась в свою спальню, заперлась двойным ключом и с превеликим комфортом упала в обморок на своей постели. Пансионерки, гувернантки и служанки попадали на лестничных ступенях друг на друга, и никогда свет не производил такого обилия визгов, криков, обмороков, возни и толкотни.

Забывая собственную опасность, мистер Пикквик храбро выступил из своей засады и, остановившись в дверях, произнес громогласно:

— Милостивые государыни!.. Милые мои!

— Ах! Ах! Он называет нас милыми! — вскрикнула старшая гувернантка, знаменитая своим необыкновенным безобразием. — Ах, злодей!

— Милостивые государыни, — проревел еще раз мистер Пикквик, доведенный до отчаяния опасностью своего положения. — Выслушайте меня. Я не вор. Я пришел, собственно, к вашей начальнице.

— Ах, злодей, злодей! — закричала другая гувернантка. — Он пришел к мисс Томкинс!

Последовал общий визг, оглушительный и страшный для непривычного уха.

— Бейте тревогу, звоните в колокол! — возопили двенадцать голосов.

— Погодите, умоляю вас, — говорил несчастный мистер Пикквик. — Милостивые государыни, посмотрите на меня, вглядитесь пристально в мое лицо. Похож ли я на вора? Милостивые государыни, вы можете меня связать, если угодно, скрутить руки и ноги и запереть меня в темный чулан. Только наперед, умоляю, выслушайте меня.

— Как вы попали в наш сад? — пролепетала горничная, начинавшая приходить в себя.

— Позовите начальницу этого заведения, и я объясню ей все, клянусь честью, все объясню, — сказал мистер Пикквик, надрывая свою грудь до последней степени силы. — Но успокойтесь наперед, позовите свою начальницу, и вы услышите все… все!

Была ли причиной кроткая наружность мистера Пикквика, его нежное и ласковое обращение, или вмешалось сюда непреодолимое, врожденное женским душам любопытство услышать какую-нибудь тайну, только нашлись в этом обществе четыре рассудительные особы, устоявшие против истерических припадков. Желая вполне удостовериться в искренности смиренного джентльмена, они предложили ему род домашнего ареста, и мистер Пикквик согласился по доброй воле отправиться в темный чулан, где хранились детские шляпки и сумки с сухарями. Решено, что из этого убежища будут производиться переговоры запертого мужчины с начальницей пансиона. Это успокоило всех других девиц и даже самую мисс Томкинс, которая, наконец, успела очнуться от обморока в своей спальне. Когда мисс Томкинс сошла вниз, конференция открылась таким образом:

— Что вы делали в моем саду, дерзкий мужчина? — спросила мисс Томкинс слабым голосом.

— Я пришел предупредить вас, милостивая государыня, — отвечал мистер Пикквик из чулана, — что одна из ваших молодых пансионерок собиралась бежать в эту ночь.

— Бежать! — воскликнули в один голос мисс Томкинс, три гувернантки, тридцать шесть пансионерок и пять служанок. — Кто? С кем?

— С вашим другом, мистером Фиц-Маршалом.

— Mоим другом! Я не знаю никакого Фиц-Маршала.

— Ну, так, стало быть, он известен вам под собственным именем Джингля.

— Я не знаю никакого Джингля.

— В таком случае, меня обманули нагло и бесстыдно, — сказал мистер Пикквик. — Я сделался жертвою глупого и гнусного заговора. Пошлите, милостивая государыня, в гостиницу «Вестник», если вы не верите моим словам. Умоляю вас, сударыня, благоволите послать в гостиницу за слугой мистера Пикквика, президента Пикквикского клуба.

— Должен быть почтенный джентльмен, — сказала мисс Томкипс гувернантке, занимавшейся в ее пансионе преподаванием арифметики и каллиграфии. — Он держит слугу.

— Гораздо вероятнее, мисс Томкинс, что слуга держит его в своих руках, — отвечала арифметическая гувернантка. — Он сумасшедший, мисс Томкинс, это ясно.

— Ваша правда, мисс Гуинн, — отвечала мисс Томкинс, — он сумасшедший. Пусть две служанки отправятся в гостиницу «Вестник», а другие останутся с нами. Надобно принять меры на случай, если вздумается ему разбивать дверь.

Таким образом, две служанки побежали в гостиницу за мистером Самуэлем; три другие окружили мисс Томкинс, приготовившись на всякий случай к мужественной защите. Мистер Пикквик с философским равнодушием сел на сундук и погрузился мыслью в суету мирскую.

Через полтора часа служанки воротились. Радостно забилось сердце мистера Пикквика, когда он услышал голос своего верного слуги; но вместе с ним пришли еще какие-то другие джентльмены, кто именно — мистер Пикквик не мог сообразить, хотя голос их казался ему знакомым.

Последовало краткое совещание с содержательницей пансиона, и вслед за тем отворили дверь. Мистер Пикквик вышел из чулана и, окруженный всеми обитательницами Вестгета, увидел перед своими глазами мистера Уэллера, старика Уардля и нареченного зятя его, мистера Трунделя.

— Любезный друг, — вскричал мистер Пикквик, бросаясь в объятия старика Уардля, — любезный друг, объясните, ради бога, этой даме несчастное положение, в которое меня поставил злонамеренный мошенник. Вероятно, вы слышали всю историю от моего слуги; объясните им, по крайней мере, что я не вор и не сумасшедший.

— Я уже объяснил им, любезный друг, все объяснил, — отвечал мистер Уардль, пожимая руку своего друга. Мистер Трундель между тем энергично пожимал левую руку ученого мужа.

— И кто говорит, что господин мой, джентльмен из столицы, — перебил мистер Уэллер, — есть вор, дурак или сумасшедший человек, тот околесицу несет, городит вздор! И если в доме, здесь или в саду найдутся такие олухи или болваны, что взводят небылицы на ученейшего джентльмена, — будь они семи пядей во лбу, я готов расправиться с ними по-свойски, в этой самой комнате, на этом самом месте, если только вы, прекрасные сударыни, потрудитесь убраться подобру-поздорову в свои спальни.

Закончив эту импровизованную речь, мистер Уэллер хлопнул сжатым кулаком по своей ладони и бросил дружеский взгляд на мисс Томкинс, пораженную неописуемым ужасом при одном предположении дерзкого слуги, что в ее «вестгетском заведении для благородных девиц» могут быть посторонние мужчины, к тому же олухи или болваны, как энергично выразился мистер Уэллер.

Так как в особенных объяснениях со стороны мистера Пикквика не оказалось ни малейшей надобности, то скоро ночная конференция в «пансионе благородных девиц» была приведена к вожделенному концу. Друзья отправились домой. Мистер Пикквик хранил глубокое молчание всю дорогу и даже не сообщил никакого остроумного замечания в гостинице «Вестник», когда сидел он в своем номере перед пылающим камином с чашкой горячего чаю. Ученый муж был, по-видимому, отуманен и погружен в глубокое раздумье. Раз только, обратив пытливый взор на мистера Уардля, он проговорил:

— Вы как попали сюда?

— Очень просто. Мы, то есть Трундель и я, вздумали поохотиться на здешних полях, — отвечал мистер Уардль. — Мы приехали в эту гостиницу сегодня вечером и с изумлением услышали от здешних слуг, что и вы тоже здесь. Чудесная встреча, Пикквик, право! — продолжал веселый старик, хлопнув по плечу своего любезного друга. — Я рад, что вы здесь. Мы устроим общими силами забавную потеху, и авось мистер Винкель еще раз покажет нам свою удаль… помните?

Мистер Пикквик ничего не отвечал. Он даже не осведомился о здоровьи своих друзей на даче Дингли-Делль. Допив на скорую руку другую чашку чаю, разбавленную ромом, он отправился в свою спальню, приказав Самуэлю явиться к нему со свечой, когда он позвонит.

Звонок раздался через несколько минут. Мистер Самуэль Уэллер явился в спальню своего господина.

— Самуэль, — сказал мистер Пикквик, бросая беспокойный взгляд из-под белой простыни.

— Что прикажете? — сказал мистер Уэллер.

Мистер Пикквик повернулся на другой бок и не сказал ничего. Мистер Уэллер снял нагар со свечи.

— Самуэль, — проговорил опять мистер Пркквик, делая, по-видимому, величайшее усилие.

— Что прикажете? — отвечал еще раз мистер Узллер.

— Где этот Троттер?

– Иов, сэр?

— Да.

— Уехал, сэр.

— Со своим господином, я полагаю?

— С господином или другом, черт его знает, только вы угадали, сэр: он отправился вместе с ним. Мошенники, сэр.

— Джингль, я полагаю, нарочно подослал этого сорванца, чтоб провести нас?

— Именно так.

— Всю эту сказку насчет похищения девицы он выдумал?

— Непременно. Ловкие мошенники, сэр, пройдохи первой руки.

— В другой раз, я полагаю, этот Джингль не так легко ускользнет из моих рук.

— Разумеется, — отвечал мистер Уэллер.

— И где бы я ни встретил этого мошенника, — продолжал мистер Пикквик, приподнимаясь с постели и ударив со всего размаха пуховую подушку, — где бы я ни встретил этого проклятого Джингля, я сотру его с лица земли или мое имя — не Пикквик.

— A вот, сэр, только бы заграбастать мне в свои лапы этого каналью с восковой рожей, я повыжму настоящую водицу из его оловянных зенок или мое имя — не Уэллер. Спокойной вам ночи, сэр.

Глава XVII. Объясняющая удовлетворительным образом, что ревматизм бывает иной раз источником вдохновения для человека с истинным талантом

Организм мистера Пикквика, крепкий и сильный, приспособленный вообще к перенесению всяких трудов и напряжений, не мог, однако ж, устоять против сцепления непредвиденных напастей, испытанных им в достопамятную ночь, описанную в последней главе. Холодная ванна на мокрой земле и спертый воздух в душном чулане произвели разрушительное действие на его ноги и желудок.

Поутру на другой день мистер Пикквик почувствовал страшный припадок ревматизма.

Но, несмотря на физическую немощь, дух его был бодр, и мысли текли стройным потоком в его светлой голове. Он был весел и даже остроумен, как всегда. Не чувствуя ни малейшей досады и никакого огорчения по поводу последних приключений, он смеялся от всей души, когда мистер Уардль намекал шутливым тоном на его ночные похождения в девичьем саду.

Этого мало. В первые два дня мистер Пикквик, принужденный лежать в постели, призвал к себе своего слугу, который и был при нем безотлучно. В первый день мистер Самуэль Уэллер забавлял ученого мужа анекдотами и повествованиями о различных событиях действительной жизни, во второй — мистер Пикквик потребовал перо, чернильницу, бумагу и просидел до глубокой ночи за письменным столом. На третий день великий человек, продолжая заседать в своей спальне, отправил записку к господам Трунделю и Уардлю, приглашая их завернуть к нему вечерком и вместе осушить бутылочку-другую вина. Приглашение принято было с большой благодарностью; когда же тесть и зять уселись в комнате ученого мужа за гостеприимным столом, мистер Пикквик поспешил вынуть из своего портфеля небольшую тетрадку, где помещалось последнее произведение его плодовитого пера.

— Это, господа, небольшой рассказ, записанный мною вчера со слов моего болтливого слуги, — сказал мистер Пикквик. — Разумеется, я придал ему литературную форму. Хотите слушать?

— Сделайте милость, — сказал мистер Трундель.

И мистер Пикквик, кашлянув два раза, принялся читать —

Повесть о приходском писаре.

• • •

Однажды — это, впрочем, было давно, очень давно — в небольшом местечке вдали от британской столицы жил-был маленький человек по имени Натаниэль Пипкин, занимавший должность приходского писаря в этом местечке. Хижина его стояла на проезжей улице, минут на десять ходьбы до маленькой церкви и приходской школы, где регулярно каждый будничный день, от девяти часов утра до четырех вечера, он учил читать и писать маленьких ребятишек. Был он, как можете себе представить, предобрейшее создание в мире, с кривым носом и кривыми ногами; немного он косил левым глазом и немного прихрамывал правой ногой. Образцом всех училищ считал он свою собственную благоустроенную школу. Раз, один только раз в своей жизни, Натаниэль Пипкин видел епископа, настоящего епископа, с руками в карманах шелкового платья и с париком на голове. Тогда он был еще мальчишкой шестнадцати лет.

Это было великим событием в жизни Натаниэля Пипкина, и можно было думать, что с этой поры уже ничто более не возмутит чистого и светлого потока его земного бытия. Случалось, однако ж, и совсем не так, как можно было думать. Однажды в прекрасный летний день, около двух часов после полудня, когда Натаниэль Пипкин ломал свою голову над аспидной доской, придумывая грозную задачу в назидание и наказание одному негодному мальчишке, глаза его вдруг устремились на розовое, цветущее личико Марии Лоббс, единственной дочери старика Лоббса, седельника ремеслом, жившего напротив приходской церкви. Это мгновение сделалось второй знаменитой эпохой в жизни Натаниэля Пипкина.

Случалось, правда, и довольно часто, что глаза мистера Пипкина останавливались на прелестном личике Марии Лоббс в церкви и других местах; но глаза Марии Лоббс никогда не лучезарились таким искрометным блеском, и розовые щеки Марии Лоббс никогда не покрывались таким ярко-пламенным румянцем, как в настоящую минуту. Ничего, стало быть, удивительного нет, если Натаниэль Пипкин не мог на этот раз оторвать своих глаз от прелестного личика мисс Лоббс; ничего удивительного, если мисс Лоббс, встретив пристальный взгляд молодого человека, поспешила отойти от окна, откуда выставлялась ее миниатюрная головка, и нет ничего удивительного, если вслед за тем Натаниэль Пипкин окрысился на негодного мальчишку и дал ему тумака по затылку. Все это совершенно в порядке вещей, и было бы глупо удивляться всем этим вещам.

Нельзя, однако ж, никаким образом нельзя не удивляться, что человек, подобный мистеру Натаниэлю Пипкину, вспыльчивый человек, горячий, раздражительный, а главное, голый шаромыжник, подобный Натаниэлю Пипкину, осмелился с этой поры питать дерзкую надежду на получение руки и сердца единственной дочери гордого старика Лоббса, богатого седельника Лоббса, который мог бы одним взмахом своего пера купить пахатной земли для целой деревни. Было известно всему местечку, что у Лоббса денег куры не клюют; что в его железном сундуке хранятся несметные сокровища из золотых и серебряных слитков; носилась достоверная молва, что в праздничные дни на обедах Лоббса подают к столу серебряные вилки, ножи, серебряные чайники, сливочники, сахарницы, и каждый знал, что все эти сокровища перейдут со временем в руки счастливого супруга мисс Марии Лоббс. Нельзя, стало быть, не остолбенеть от удивления, когда мистер Натаниэль Пипкин осмелился обратить в эту сторону свой безрассудный взор.

Но любовь слепа, это всем известно. Натаниэль Пипкин косил на левый глаз — это знало также все местечко. По этим двум причинам, соединенным вместе, Натаниэль Пипкин очертя голову бросился вперед по ложному пути.

Если б старик Лоббс заподозрил как-нибудь дерзкий замысел Наталиэля, он, я думаю, повернул бы всю школу, истерзал бы в мелкие куски начальника этой школы и, нет сомнения, удивил бы все местечко своим лютым зверством; потому что он был ужасен, этот старик Лоббс, когда оскорбляли его гордость или когда кровь приливала к его голове. А как он клялся, боже мой, как он клялся! Когда, бывало, напустится он на своего костлявого подмастерью с тонкими ногами, громкий его голос раздается по всей улице, мистер Натаниэль Пипкин дрожит в приходской школе, как осиновый лист, и волосы становятся дыбом на головах его ребятишек.

Ну, так вот. День проходил за днем, школа собиралась, распускалась, и когда мальчишки расходились по домам, мистер Пипкин принимался сидеть у переднего окна и, притворяясь, будто читает книгу, бросал временами косвенные взгляды на противоположное окно, надеясь уловить светлый взор Марии Лоббс. И много унылых часов мистер Пипкин провел в сердечном сокрушении, и долго читал он и пристально смотрел, томимый бесполезным ожиданием; но, наконец, светлые глазки снова появились у противоположного окна, и было ясно, что яркие глаза, так же, как его усталые глаза, углубились в чтение какой-то книги. Натаниэль Пипкин задрожал от восторга, и фантазия его переполнилась самыми яркими мечтами. Уже было для него неописуемым счастьем сидеть на своем месте целыми часами и смотреть на прелестное личико, склоненное над книгой; но когда Мария Лоббс, бросая книгу, устремляла свой взор в ту сторону, где сидел Натаниэль Пипкин, сердце его замирало от восторга, и удивление его не имело никаких границ. Наконец, в один прекрасный день, когда старик Лоббс ушел со двора, Натаниэль Пипкин осмелился своей рукой послать через улицу воздушный поцелуй Марии Лоббс — и что же? Вместо того чтоб закрыть окно и задернуть штору, Мария Лоббс сама отправила тем же путем воздушный поцелуй и улыбнулась, сладко улыбнулась! После этого, будь что будет, Натаниэль Пипкин твердо решился обнаружить при первом случае настоящее состояние своих нежных чувств.

Не было на свете ножки легче и красивее ножки Марии Лоббс, когда выступала она воздушной газелью по зеленому лугу, и никогда свет не производил таких прелестных ямочек, какие красовались по обеим сторонам ее розовых щек. Дочь старого седельника, Мария Лоббс, была красавица в полном и строжайшем смысле слова. Плутовские глазки ее могли расплавить самое чугунное сердце, и было столько игривой радости в ее веселом смехе, что суровый и самый закоснелый мизантроп принужден был невольно улыбаться, когда слышал эти звуки. Даже сам старик Лоббс, несмотря на свою природную лютость, не мог противиться лукавым ласкам прекрасной дочки, и когда она вместе с Кэт, своей двоюродной сестрой (Кэт — миниатюрная девушка, чрезвычайно смелая и назойливая), начнет осаждать старика прихотями, — что, признаться, делали они довольно часто, — старик Лоббс не мог им отказать ни в чем, если б даже вздумалось им попросить значительной частицы несметных сокровищ, хранившихся в железной кассе.

Сильно забилось сердце в груди Натаниэля, когда в один прекрасный летний вечер он увидел, шагах в двадцати от себя, двух прекрасных подруг на том самом поле, где часто бродил он около сумерек, размышляя о красоте Марии Лоббс. Но, хотя всегда ему казалось, что он мигом подбежит к Марии Лоббс и выскажет ей всю свою страсть при первой встрече, однако ж, теперь, застигнутый врасплох, он почувствовал, что кровь прихлынула к его лицу и ноги его задрожали, затряслись, утратив свою обычную гибкость. Когда девушки останавливались для того, чтобы сорвать цветок или послушать соловья, мистер Пипкин тоже стоял на одном месте, погруженный в глубокую думу. Предметом его тайной мысли была трудная задача: что должен он делать, если девушки повернутся назад и встретятся с ним лицом к лицу? Испуганный заранее вероятностью этой встречи, он, однако ж, не терял их из вида: если шли они скорым шагом, ускорял и он свои шаги; медлили они, медлил и он; когда они останавливались, он также стоял в почтительном расстоянии от них, и такая прогулка, нет сомнения, могла бы продлиться до глубокой ночи, если б Кэт, вдруг обернувшись назад с лукавым видом, не пригласила его подойти к ним.

В голове и движениях Кэт заключалась для него какая-то непреодолимая сила. Раскрасневшись теперь, как красный сургуч, и сопровождаемый громким смехом лукавой кузины, мистер Пипкин спешил повиноваться и, сделав несколько шагов, стал на колени на мокрую траву и объявил решительным, хотя дрожащим тоном, что он согласен подняться на ноги не иначе как счастливым возлюбленным Марии Лоббс. Веселый смех Марии Лоббс служил на первый раз единственным ответом на пламенную декларацию горемычного школяра; кузина захохотала еще громче, и мистер Натаниэль Пипкин раскраснелся до ушей. Приведенная, наконец, в трогательное умиление нежной мольбой молодого человека, Мария Лоббс приказала на ухо своей кузине объявить, или, быть может, кузина сочинила сама, что «Мария Лоббс чувствует себя истинно счастливой в присутствии мистера Пипкина, ее рука и сердце состоят в полной зависимости от родительской воли; но, во всяком случае, она отдает полную справедливость достоинствам мистера Пипкина». Все это, как и следует, было произнесено важным и торжественным тоном. Мистер Пипкин поднялся на ноги и удостоился на прощанье получить горячий поцелуй. Воротившись домой счастливейшим человеком в мире, он мечтал всю ночь о прелестях Марии Лоббс и о железном сундуке старика Лоббса.

На другой день Натаниэль Пипкин имел счастье видеть, как старик Лоббс отправился из своего дома на серенькой лошадке. И лишь только он уехал, резвая кузина принялась выделывать из окна какие-то хитрые и загадочные знаки, непостижимые для молодого человека. Вслед за тем перебежал через дорогу костлявый подмастерье с тонкими ногами и, переступив через порог приходской школы, объявил, что хозяина его нет дома и что молодые хозяйки покорнейше просят мистера Пипкина пожаловать к ним на чашку чаю ровно в шесть часов. Каким образом продолжались уроки в этот день, мистер Пипкин не знал так же, как и его ученики; все, однако ж, шло своим чередом, по заведенному порядку, и когда мальчишки разбежались по домам, Натаниэль Пипкин принялся за свой туалет, и это занятие продолжалось у него вплоть до шести часов. Мы не говорим, что гардероб его был слишком многосложен; но надлежало пригладить и приладить каждую вещицу, чтоб выставить ее в самом выгодном свете, а это, сказать правду, требовало больших соображений и необыкновенного искусства.

В маленькой и опрятной гостиной были: Мария Лоббс, сестрица ее Кэт и три или четыре веселые подруги с розовыми щечками и лукавым видом. Натаниэль Пипкин уверился собственными глазами, что молва отнюдь не преувеличила сокровищ Лоббса. Так точно: на столе из красного дерева находился огромный поднос, и на подносе стояли: серебряный чайник, серебряная сливочница, серебряная сахарница, и даже чайные ложечки, все до одной, были из чистого серебра. Блюдечки и чашечки, куда разливали чай, были все до одной из чистого китайского фарфора.

Был только один неприятный предмет в маленькой гостиной: это — молодой кузен Марии Лоббс, родной братец Кэт, которого Мария Лоббс попросту называла Генрихом. Казалось, он совершенно завладел вниманием Марии Лоббс, и они все время сидели друг подле друга. Нельзя, конечно, без трогательного умиления видеть родственную привязанность между молодыми людьми; но здесь, как и везде, должны быть, в некотором роде, свои определенные, правильные границы, между тем как Мария Лоббс, очевидно, выходила из всяких границ, оказывая слишком нежное и даже исключительное внимание своему кузену.

После чая Кэт предложила играть в жмурки. Было очень весело; но по какому-то странному стечению обстоятельств Натаниэль Пипкин весь вечер проходил с завязанными глазами, и если случалось ему ловить двоюродного братца, он был почти уверен, что найдет подле него и двоюродную сестрицу. И хотя навязчивая кузина, так же, как и другие девицы, беспрестанно кололи его спереди и сзади, тормошили его волосы и били по спине, однако ж Мария Лоббс никогда не подходила к нему близко. Однажды случилось даже, — в этом Натаниэль Пипкин готов был присягнуть, — случилось, что в комнате раздался довольно звучный поцелуй, и не было ни малейшего сомнения, что это дерзкий братец целовал свою кузину. Все это было странно, очень странно, и бог ведает, что бы сделал Натаниэль Пипкин, если б вдруг мысли его не были обращены на другие странные предметы.

Обстоятельством, обратившим его мысли на другие странные предметы, был громкий стук в уличную дверь и затем — печальная уверенность в том, что стук этот производился сильной рукой самого старика Лоббса, который, совсем некстати и совершенно неожиданно, вздумал теперь воротиться домой, к общему горю всех лиц, игравших в жмурки. Старик Лоббс стучал без пощады, как какой-нибудь гробовщик, и бесновался без всякого милосердия, как голодный тигр. Лишь только костлявый подмастерье с тонкими ногами сообщил эту горестную весть, резвые девушки мгновенно бросились в спальню Марии Лоббс, а двоюродный братец и Натаниэль Пипкин, за недостатком лучшего убежища, запрятались в два шкафа, стоявшие в парадной гостиной. Затем Мария Лоббс и назойливая Кэт, затворив шкафы, поспешили привести комнату в ее обыкновенный порядок и потом уже отворили уличную дверь старику Лоббсу, который между тем с минуты на минуту стучал все сильнее и сильнее.

Старик Лоббс был, к несчастью, очень голоден и, следовательно, дьявольски сердит. Натаниэль Пипкин слышал ясно, как он ворчал и кричал на костлявого подмастерью с тонкими ногами, когда тот суетливо бегал взад и вперед и метался во все стороны, исполняя приказания грозного хозяина. Но бешенство Лоббса не имело, по-видимому, никакой определенной цели: ему просто надо было выгрузить куда-нибудь и на что-нибудь накопившуюся желчь. Накрыли, наконец, на стол, подали разогретый ужин, поставили бутылку вина, и старик Лоббс мало-помалу совсем угомонился. После ужина он поцеловал свою дочку и потребовал трубку.

Нужно теперь заметить, что колени мистера Пипкина были устроены природой совершенно правильным образом в приличном расстоянии одно от другого; но стоило ему услышать, что старый Лоббс потребовал свою трубку, колени его подогнулись, задрожали, затряслись и, что всего хуже, начали колотить одно о другое, как будто собираясь уничтожить друг друга. В том самом шкафу, где он стоял, на одном из железных крючков висела пенковая трубка в серебряной оправе, та самая трубка, которую уже пять лет подряд, вечером и утром, он видел в широкой пасти старика. Молодые девушки побежали за трубкой вниз, побежали за трубкой наверх, отыскивая трубку повсюду и тщательно избегая того места, где, как они знали, трубка была на самом деле. Старик Лоббс бесновался и кричал. Наконец, он сам принялся искать трубку, и демон надоумил его прямо подойти к шкафу. Нечего и говорить, что маленький человек, как мистер Пипкин, не мог никаким способом придержать дверь изнутри, когда дюжий и широкоплечий старичина, мистер Лоббс, начал отворять ее снаружи. С одного размаха растворились обе половинки двери, и перед глазами старика очутился лицом к лицу не кто другой, как сам мистер Пипкин, трепетный и дрожащий с головы до пяток. Великий боже! Что за дикий огонь сверкнул в глазах старика Лоббса, когда он выволок за шиворот бедного Натаниэля и поставил его перед собой!

— Какого черта вы тут делаете? — закричал старик Лоббс страшнейшим голосом.

И так как Натаниэль Пипкин не мог произнести никакого ответа, старик Лоббс принялся раскачивать его взад и вперед минуты две или три, вероятно, для того, чтоб привести в порядок его мысли.

— За каким чертом вы влезли сюда? — ревел старик Лоббс. — Уж не вздумали ли вы ухаживать за моей дочкой? Не к ней ли вы пришли?

Вопрос этого рода мог быть предложен только ради шутки, потому что старик Лоббс никак не воображал, что школьный учитель осмелится забрать себе в голову такую безрассудную мысль. Поэтому негодование его приняло страшный и отчаянный характер, когда бедняк пролепетал:

— Виноват, мистер Лоббс, вы угадали. Я точно пришел к вашей прелестной дочке. Я люблю ее, мистер Лоббс.

— Как?.. Как?.. — загорланил старик Лоббс, задыхаясь от припадка неистовой злобы. — И вы осмеливаетесь говорить мне это в глаза, пустозвонный болван? Да я задушу… я… я…

Как знать? Быть может, старик Лоббс, проникнутый дикой злобой, в самом деле привел бы в исполнение эту страшную угрозу, если б, к счастью, он не был остановлен другим загадочным явлением, которого он тоже совершенно не ожидал. Двоюродный братец, выступая из другого шкафа, подошел твердым шагом к старику и сказал:

— Остановитесь, сэр. Молодой человек, руководимый благородными и великодушными чувствами, принял на себя чужую вину, в которой я откровенно готов признаться перед вами. Я люблю вашу дочь, сэр, и нарочно пришел сюда, чтоб видеться с нею.

Старик Лоббс широко открыл глаза, но едва ли не шире вытаращил свои глаза мистер Натаниэль Пипкин.

— Так это ты?! — воскликнул Лоббс, получивший, наконец, способность говорить.

— Я, — отвечал молодой человек.

— Да ведь я же запретил тебе ходить в мой дом, давно запретил.

— Точно так, иначе — можете быть уверены — никакой бы нужды не было мне приходить тайком к мисс Марии Лоббс, которую я обожаю.

С прискорбием должны мы сказать о старике Лоббсе, что он уже протянул свою руку на поражение влюбленного кузена; но, к счастью, в эту минуту явилась на выручку прекрасная Мария Лоббс. Заливаясь горькими слезами, она удержала раздраженного отца и бросилась к нему на шею.

— Не останавливайте его, мисс Мария, — сказал молодой человек. — Пусть он поразит меня, если хочет: моя рука ни за какие блага в мире не подымется на седую голову вашего отца.

При этом кротком упреке старик отступил на несколько шагов, понурил голову и нечаянно встретился с глазами своей дочери. Я уже намекал один или два раза, что это были светленькие глазки, и влияние их оказалось весьма сильным даже теперь, когда они наполнились слезами. Избегая красноречивой мольбы этих глазок, старик Лоббс отворотил свою голову; но тут же, как нарочно, наткнулся своим взором на лицо лукавой Кэт, которая в одно и то же время боялась за своего брата и смеялась над бедным школяром, представляя из своей фигуры чудное олицетворение хитрой сирены, способной опутывать с одинаковым искусством стариков и молодых людей. Сделав ласковую гримасу, она взяла руку старика и прошептала ему на ухо какую-то загадочную тайну. Как бы то ни было, старик Лоббс улыбнулся и тут же пришел в такое трогательное умиление, что крупная слеза покатилась по его щеке.

Минут через пять девицы вышли из спальни своей подруги, перемигиваясь между собой и делая чрезвычайно скромные ужимки. Мало-помалу все развеселились, и спокойствие восстановилось. Старик Лоббс набил, наконец, свою пенковую трубку и выкурил ее с таким душевным наслаждением, какого не испытывал лет двадцать кряду.

Натаниэль Пипкин, как муж благоразумный и ученый, мигом понял и сообразил, что смертный не устоит против судьбы. На этом основании он скоро подружился с отцом счастливой красавицы, а тот еще скорее выучил его курить пенковую трубку. Много лет спустя часто сиживали они вместе в садовой беседке: пили и курили, и говорили дружелюбно. Исцеленный от нежной страсти, мистер Пипкин присутствовал в качестве свидетеля при бракосочетании Марии Лоббс с ее двоюродным братцем, как это значится в метрической книге приходской церкви. Из других документов почерпнули мы известие, что в ту самую ночь, когда праздновалась свадьба, Натаниэль Пипкин был посажен под арест за буйство, произведенное на улице в пьяном виде вместе с тонконогим подмастерьем старика Лоббса.

• • •

Глава XVIII. Объясняющая вкратце два пункта: во-первых, могущество истерических припадков и, во-вторых, силу обстоятельств

После знаменитого бала на даче миссис Гонтер пикквикисты в продолжение двух суток оставались в Итансвилле, терпеливо дожидаясь известий от своего достопочтенного вождя. Мистер Топман и мистер Снодграс должны были еще раз довольствоваться развлечениями в гостинице «Сизого медведя», между тем как мистер Винкель, повинуясь убедительным просьбам, продолжал украшать своим присутствием гостеприимный дом журналиста, посвящая все свои досуги угождениям и обществу прелестной леди. Случалось иной раз, что сам мистер Потт присоединялся к их дружелюбной беседе. Глубоко погруженный в умозрительные и практические соображения относительно сокрушения «Журавля» и всех беспокойных врагов добродетельной «Синицы», мистер Потт весьма редко снисходил с высоты своего умственного величия к общему уровню толпы; но теперь, проникнутый истинным уважением ко всем вообще сочленам ученейшего клуба, великий человек спускался довольно часто со своего возвышенного пьедестала и ходил по ровной земле, применяясь к понятиям и нравам обыкновенных смертных.

Таково было отношение журналиста к своему столичному жильцу. Однажды мистер Винкель, упоенный сознанием своего внутреннего благополучия, сидел в столовой с газетой в руках, сладко мечтая о счастье пользоваться благосклонностью хорошенькой миледи. Вдруг дверь столовой отворилась и затворилась с какой-то судорожной поспешностью, и в комнату вошел мистер Потт, красный, как изжаренный гусь. Легко представить изумление мистера Винкеля, когда Потт, с презрением отвергнув его руку, заскрежетал зубами и прошипел задыхающимся голосом:

— Змий!

— Сэр! — воскликнул мистер Винкель, судорожно вскочив со стула.

— Змий! — повторил мистер Потт, одновременно возвышая и подавляя свой голос. — Вы змий, сэр, пресмыкающийся змий!

Мудреная задача. Если не далее как в два часа утра вы стояли с вашим приятелем на самой дружеской ноге и если потом этот самый приятель, увидевшись с вами в половине десятого, величает вас змием, пресмыкающимся змием, то, уж само собою разумеется, надобно прийти к заключению, что в этом промежуточном времени случилась какая-нибудь неприятность, недоразумение или что-нибудь в этом роде. Так, по крайней мере, думал мистер Винкель. Он бросил на мистера Потта изумленный взгляд и старался разгадать по чертам его лица, что именно должно происходить в его душе. Но разгадать нельзя было ничего, и мистер Винкель в свою очередь сказал исступленным голосом:

— Змий, сэр! Змий, мистер Потт! Что вы под этим разумеете? Вы шутите, сэр!

— Шучу, сэр! — воскликнул мистер Потт, делая грозное движение правой рукой. — Шучу, сэр! Но нет, я буду спокоен, сэр; я буду неподвижен.

И в доказательство своего спокойствия мистер Потт упал в кресло, продолжая скрежетать зубами.

— Почтеннейший! — сказал мистер Винкель.

— Почтеннейший! — перебил мистер Потт. — Как вы смеете называть меня почтеннейшим, сэр? Как вы смеете смотреть мне прямо в глаза?

— Очень хорошо, сэр, если уж на то пошло, — возразил мистер Винкель, — как вы смеете называть меня змеей и смотреть мне прямо в лицо?

— Очень смею, потому что вы пресмыкающаяся змея, сэр.

— Докажите это, сэр! — с жаром сказал мистер Винкель. — Докажите это!

Злобная улыбка исказила лицо почтенного издателя «Синицы», когда он вынул из кармана утренний листок «Журавля». Бросая газету через стол, он указал мистеру Винкелю пальцем на какой-то параграф.

Мистер Винкель взял газету и прочел: «Всем известно, что один из наших граждан, унижающий собою одновременно достоинство человека и писателя, осмелился в продолжение последних выборов делать гласно обидные и гнусные намеки на частную жизнь и дела последнего нашего кандидата, мистера Фицкина, который — мы смело утверждаем это — непременно добьется достойной чести быть нашим представителем. Любопытно было бы знать, что собственно хотел разуметь этот гнусный итансвилльский гражданин? Ничего, разумеется: злоба ослепила его глаза, и он — мы уверены — без всякого определенного смысла принял на себя позорную роль клеветника. Что сказал бы этот злодей, если б мы, подобно ему, забывая все условия приличия и чести, вздумали поднять завесу, которая, к счастью, скрывает его частную жизнь от общего осмеяния и позора? Что подумал бы он, если б мы решились указать, разъяснить и объяснить факты и такие обстоятельства, которые, впрочем, без того известны всем и каждому в нашем городе, кроме этой деревянной головы, засоренной нелепейшим вздором и хламом, где нет более никакого места для светлой человеческой мысли? Что если мы поместим на столбцах нашей газеты начало остроумного стихотворения, только что полученного нами от одного из наших почтенных корреспондентов?

Медный лоб

О, если б знал ты, медный лоб,

Какой ты близорукий клоп

Среди своей семьи бесстыдной!

Вин-киль-киль!

Вин-киль-киль!

Ты понял бы, смешной урод,

Что ты давно двурогий крот,

Слепой к проказам мистрисс П***

Вин-киль-киль!

Вин-киль-киль!»

— Что значит этот припев, сэр? — сказал мистер Потт торжественным тоном. — Не узнаете ли вы собственное имя в этом гнусном пасквиле? И какую лучшую рифму вы можете прибрать к слову урод?

— Рифму к слову урод? — воскликнула миссис Потт, предупредившая своим прибытием вероятный ответ ошеломленного пикквикиста. — Неужели ты затрудняешься, мой друг? Урод — мистер Потт: чего лучше? Ха, ха, ха! — Здравствуйте, мистер Винкель: как ваше здоровье?

И с этими словами миссис Потт, озаренная радужной улыбкой, протянула свою руку молодому человеку; но лишь только взволнованный пикквикист хотел притронуться к нежным пальчикам прелестной леди, мистер Потт грозно вскочил со своего места.

— Прочь, сударыня, прочь! — закричал раздраженный издатель итансвилльской «Синицы».

— Мистер Потт! — воскликнула леди.

— Несчастная! — заревел бешеный супруг. — Взгляните, сударыня, на этот пасквиль. Кто этот медный лоб? Ведь это я, сударыня, я… «медный лоб среди семьи своей бесстыдной!» Чье это имя с тремя звездочками? Ваше, сударыня, ваше!

Изрыгая таким образом бешеное пламя, мистер Потт неистово бросил к ногам своей супруги роковой листок «Журавля».

— Честное слово, сэр, — сказала изумленная миссис Потт, нагибаясь поднять листок. — Честное слово, сэр.

Мистер Потт невольно вздрогнул и обомлел под влиянием подозрительного взгляда своей супруги. С этой минуты, казалось, мужество оставило его раз и навсегда.

Ничего, по-видимому, нет и быть не может страшного в этой маленькой сентенции: «Честное слово, сэр», когда вы читаете ее на бумаге; но если б вы видели и слышали, с каким ужасающим эффектом были произнесены эти три слова! Мистер Потт должен был понять, что мрачные тучи собираются на домашнем горизонте и что ему не миновать свирепой грозы. О, как он проклинал себя в эту минуту.

Прочитав гнусное стихотворение, миссис Потт испустила пронзительный крик и грянулась во всю длину подле экрана у камина. Визг, топ, барахтанье руками и ногами обнаруживали красноречивейшим образом сущность ее истинных чувств.

— Душенька… ангел!.. — восклицал испуганный мистер Потт. — Я ведь не сказал, что верю… право, мой ангел… я… я…

Но голос несчастного супруга утонул в неистовых визгах его дражайшей половины.

— Успокойтесь, сударыня, ради бога, умоляю вас, — сказал мистер Винкель.

Но отчаянные корчи и стоны заглушили его слова.

— Ангел мой, — говорил мистер Потт, — я сойду с ума, если ты не перестанешь. Побереги свое здоровье, душенька, для меня, сделай милость. Что из этого выйдет? Ведь нас окружают толпы народа.

Но чем усерднее умолял мистер Потт, тем сильнее развивался истерический припадок его супруги. Трудно вообразить, чего бы не сделал бедный журналист, чтоб вновь восстановить спокойствие в своем доме; но, казалось, не было впереди ни малейшей надежды. Миссис Потт бесновалась все сильней и сильней, толпа праздных зевак собиралась под окном, и горемычный редактор «Синицы» с ужасом воображал свое окончательное падение в общем мнении итансвилльских граждан.

К счастью, однако ж, при особе миссис Потт состояла телохранительница, молодая леди, управлявшая собственно туалетом супруги журналиста; но прямой обязанностью ее было угождать и потакать всем прихотям, желаниям и склонностям миссис Потт, когда она приходила в столкновение со своим несчастным супругом. Истерические визги на этот раз своевременно достигли ушей молодой леди, и она опрометью бросилась на место ужасной сцены, забыв даже поправить растрепанные локоны и набросить косынку на свои плечи.

— Ах, боже мой, боже мой! — восклицала телохранительница, становясь на колени подле поверженной миссис Потт. — Что с вами, мой ангел, что с вами!

— Господин ваш… бездушный изверг… ох! — стонала истерическая леди.

Мистер Потт, очевидно, готов был сдаться.

— Как вам не стыдно, сэр! — воскликнула телохранительница тоном смиренного упрека. — Он губит вас, сударыня, убьет, я знаю, боже мой!

Мистер Потт умилился душевно. Нападения противоположной стороны продолжались в систематическом порядке.

— О, не оставляйте… не оставляйте меня, Годвина! — бормотала миссис Потт, судорожно хватаясь за руки сердобольной леди. — Вы, только вы истинно привязаны ко мне, мой друг.

При этом трогательном воззвании Годвина приготовилась разыграть трагедию собственного изделия, и первый акт ее открылся обильным пролитием горьких слез.

— Никогда, моя добрая миссис… никогда… никогда! — вопила растроганная Годвина. — Так ли, сэр, вы любите свою бесценную супругу? Стыдно вам, сэр… грешно и перед людьми, и перед Богом. Вы не знаете, сэр, как страдают от вас! Раскаетесь, придет пора, да будет поздно: я всегда вам говорила.

Несчастный Потт и бледнел, и краснел; но еще не решился говорить.

— Годвина, — сказала миссис Потт нежным тоном.

— Сударыня, — подхватила Годвина.

— Если б вы знали, мой друг, как я любила этого человека…

— О, не надрывайте своего сердца этими воспоминаниями! — сказала телохранительница.

Мистер Потт совсем растерялся. Пришла пора, когда оставалось только прикончить его.

— И после всего этого, — рыдала миссис Потт, — он обходится со мной, как злодей, как изверг!

— Не думайте об этом, мой ангел, — утешала Годвина.

— Нет, нет, я никогда этого не забуду, — продолжала миссис Потт, бросаясь в объятия своей телохранительницы. — Он оскорбил меня в присутствии третьего лица… в присутствии едва знакомого джентльмена. Мой брат, поручик, отмстит за меня. Нас разведут, Годвина.

— Это авось образумит его, сударыня, — сказала Годвина.

Неизвестно, какие мысли пробудились в душе мистера Потта при этой угрозе. Не пускаясь ни в какие рассуждения относительно возможности развода с любезной супругой, он проговорил смиренным тоном:

— Выслушай меня, мой друг.

Свежий залп истерических взвизгов и рыданий служил единственным ответом со стороны миссис Потт. Несчастная леди желала знать, зачем судьба произвела ее на свет и зачем попалась она в руки безжалостному мучителю, готовому свести ее в преждевременную могилу.

— Друг мой, — продолжал мистер Потт, — ты совсем напрасно надрываешь свое сердце. Я вовсе не думаю, чтоб этот гнусный пасквиль имел какое-нибудь основание… никакого, мой ангел. Мне только досадно, могу даже сказать — обидно, что эта «журавлиная» сволочь издевается над нами. Я вовсе не хотел обвинять тебя, мой ангел.

И мистер Потт бросил умоляющий взгляд на невинную причину всей этой суматохи. Благородный пикквикист должен был забыть, что его называли пресмыкающимся змием.

— Какие же меры, сэр, вы намерены принять для уничтожения печальных последствий нанесенной обиды? — спросил ободрившийся мистер Винкель.

— Годвина, — заметила миссис Потт, — намерен ли он дать публичную пощечину редактору этой гадкой газеты? Как вы думаете, Годвина?

— Успокойтесь, сударыня, — отвечала телохранительница, — пощечина будет дана, если вы этого желаете. Непременно.

— Конечно, конечно, — прибавил мистер Потт, с удовольствием заметив, что его супруга начинает мало-помалу приходить в себя. — За пощечиной дело не станет.

— Когда ж он это сделает, Годвина? — спросила миссис Потт, еще не совсем решаясь покончить истерическую церемонию.

— Сегодня, мой друг, прежде чем успеешь ты поужинать, — сказал мистер Потт.

— О, Годвина! — воскликнула миссис Потт. — Одним этим только способом может быть восстановлена моя репутация в свете. Пощечина клеветнику!

— Непременно, сударыня, — отвечала Годвина. — Какой же мужчина откажется отмстить за обиду?

Мистер Потт еще раз должен был подтвердить свое торжественное обещание, так как нельзя было покамест рассчитывать на окончательное прекращение истерических припадков. Запуганная мыслью о малейшей возможности подозрения относительно нарушений супружеского долга, миссис Потт еще раз десять пыталась грянуться на мягкий ковер и непременно грянулась бы, если б усмиренный супруг каждый раз не становился на колени для испрашивания помилования. Наконец, миссис Потт совсем угомонилась и, подав руку своему супругу, села за стол. Мистер Винкель последовал их примеру.

— Надеюсь, мистер Винкель, что этот низкий газетчик не побудит вас сократить ваше пребывание в нашем доме, — сказала миссис Потт, улыбаясь сквозь слезы.

— Надеюсь, что нет, — проговорил мистер Потт, желавший от всей души, чтоб его гость подавился куском хлеба в ту самую минуту: других средств спровадить его со двора он не видел. — Надеюсь, что нет.

— Покорно вас благодарю, — сказал мистер Винкель, — но сегодня утром получено от мистера Пикквика письмо, где он приглашает всех нас немедленно отправиться к нему в Бери.

— Когда ж вы прочли это письмо? — с беспокойством спросила миссис Потт.

— Я еще был в постели, когда мистер Топман пришел ко мне с этой вестью.

— Стало быть, вы едете? — спросил мистер Потт.

– Едем в почтовой карете.

— Но вы, конечно, воротитесь к нам? — сказала миссис Потт.

— О, непременно! — отвечал мистер Винкель.

— Вы совершенно уверены в этом? — спросила миссис Потт, бросив украдкой нежный взгляд на своего гостя.

— Совершенно уверен, — отвечал мистер Винкель.

Завтрак прошел в глубоком молчании, потому что все вообще были погружены в печальную думу. Миссис Потт жалела о близкой разлуке с любезным джентльменом; мистер Потт обдумывал план относительно будущей борьбы с бесстыдным «Журавлем»; мистер Винкель досадовал в глубине души на свое неловкое и двусмысленное положение в обществе примирившихся супругов.

Пробил, наконец, желанный час разлуки. Повторив еще раз торжественное обещание воротиться при первой возможности под гостеприимную кровлю, мистер Винкель учтиво раскланялся с журналистом, пожал руку его супруге и отправился в гостиницу к своим друзьям.

— Если он еще когда-нибудь переступит через порог моего дома, я отравлю его, — думал мистер Потт, отправляясь в свой кабинет, где нужно было изострить меткую стрелу для «Журавля».

— Если еще раз когда-нибудь я вздумаю вступить в отношения с этими людьми, — думал мистер Винкель по пути к своим друзьям, — черт побери, меня стоит тогда повесить на первой виселице. Вот все, что я скажу.

Все было приготовлено к дороге, и уже карета стояла у крыльца. Через полчаса пикквикисты катились по тем самым местам, где еще так недавно путешествовали мистер Пикквик и Самуэль Уэллер. Мистер Снодграс составил поэтическое описание живописных лугов и полей, бывших предметом его тщательного наблюдения.

Мистер Уэллер, стоявший у ворот гостиницы «Вестника», встретил с веселым лицом путешествующих друзей и немедленно ввел их в комнату мистера Пикквика, где они, к величайшему изумлению, увидели также господ Трунделя и Уардля. Мистер Топман был, казалось, весьма неприятно поражен этой нечаянной встречей.

— Как ваше здоровье, любезный друг? — сказал старик Уардль, радушно пожимая руку мистера Топмана. — Что прошло, то невозвратимо, и тужить об этом не стоит. Все к лучшему, мистер Топман, поверьте старику. Для нее, разумеется, я желал бы такого жениха, как вы, но спаси вас господь от такой невесты, как она. Право, я рад, что вы не сошлись: спасибо этому Джинглю. Вы найдете для себя помоложе и почище, любезный друг, не так ли?

При этом утешении старик Уардль хлопнул по спине горемычного Топмана и засмеялся от чистого сердца.

— Ну, а вы как, друзья мои! — продолжал старый джентльмен, пожимая в одно и то же время руки господ Винкеля и Снодграса. — Я только что говорил Пикквику, что все мы должны собраться на святках в моем доме. Будем праздновать свадьбу, друзья мои, настоящую свадьбу.

— Свадьбу! — воскликнул мистер Снодграс, побледнев, как полотно.

— Ну да, свадьбу. Чего ж вы испугались? Мистер Трундель женится на Изабелле, и больше ничего.

— Только-то? — сказал мистер Снодграс, почувствовавший в эту минуту, будто гора свалилась с его плеч. — Поздравляю вас, мистер Уардль. Здоров ли Джо?

— Как откормленный бык. Спит напропалую с утра до ночи.

— A ваша матушка? Пастор? Все ваше семейство?

— Все здоровы как нельзя больше.

— A где, позвольте вас спросить, — сказал мистер Топман, делая над собою некоторое усилие, — она? Где, сэр?

Предложив этот вопрос, мистер Топман отворотил голову и закрыл руками лицо.

— Она! — воскликнул пожилой джентльмен, делая лукавую гримасу. — Кого ж вы разумеете, любезный друг?

Мистер Топман, перегибаясь и переминаясь, должен был произнести имя прелестной Рэчел.

— Ее уж нет с нами, — сказал пожилой джентльмен. — Она живет у дальней родни, за несколько сот миль от Дингли-Делля. Общество молодых девиц не нравилось моей сестре, и мы снарядили ее в путь-дорогу. — Но вот готов и обед. Вероятно, вы проголодались. Садитесь, господа.

За столом мистер Пикквик, к величайшему ужасу и негодованию своих друзей, рассказал подробно историю своих несчастных похождений в девичьем саду, причем все единодушно и единогласно подвергли проклятию мошенника Джингля.

— И вот, господа, — заключил мистер Пикквик, — теперь я принужден хромать на одну ногу.

— Со мной ведь тоже случилась довольно забавная история, — сказал, улыбаясь, мистер Винкель.

И по требованию мистера Пикквика он представил подробности относительно гнусного пасквиля, напечатанного в бессовестной итансвилльской газете.

Чело мистера Пикквика постепенно хмурилось и приняло самое мрачное выражение под конец неприятного рассказа. Заметив это, почтительные сочлены хранили глубокое молчание, не осмеливаясь представить со своей стороны никаких замечаний. Наконец, мистер Пикквик сжал кулак и, выразительно ударив по столу, произнес следующую речь:

— Не странно ли, господа, не удивительно ли, что судьба, по-видимому, предназначила нам везде расстраивать спокойствие честных людей, предлагающих нам гостеприимство? Отчего это происходит? Не доказывает ли это, в некоторой степени, нескромность, криводушие, наглость или, что всего хуже, низкую неблагодарность моих спутников, готовых бесстыдно возмущать спокойствие женских сердец под всякой кровлей, где бы им ни было оказано радушное гостеприимство? Не значит ли это, спрашиваю я…

Мистер Пикквик, нет сомнения, представил бы своим сочленам образчик великолепной речи, если бы в эту самую минуту не явился в комнату Самуэль Уэллер с письмом в руках. Прерванный таким образом на самом красноречивом месте, ученый муж взял и вытер очки, надел их на нос и проговорил ласковым тоном:

— Чего вам надобно, Сэм?

— Бегал сейчас на почту и получил письмо, адресованное на ваше имя, — отвечал мистер Уэллер. — Запечатано облаткой, сэр.

— Почерк незнакомый, — сказал мистер Пикквик, открывая письмо. — Великий боже! Что это такое? Ну, да… быть не может… да, да, это чья-нибудь шутка и больше ничего.

— Что это за письмо? — вскричали пикквикисты в один голос.

— Не умер ли кто-нибудь? — спросил старик Уардль, пораженный страшным беспокойством, выразившимся на лице мистера Пикквика.

Не отвечая ничего, мистер Пикквик бросил письмо через стол и приказал Топману читать вслух. Страшно было в эту минуту смотреть на физиономию великого человека, забросившего свою голову на спинку кресел.

Мистер Топман дрожащим и прерывающимся голосом начал читать следующее письмо, написанное красивым почерком:

«Господину Самуэлю Пикквику.

Корнгильское подворье. Августа 28.

Год 1827.

Вдова Бардль против Пикквика.

Милостивый государь.

Уполномоченные вдовой миссис Мартой Бардль завести с вами тяжбу по поводу нарушения вами формального обещания вступить с нею в законный брак, мы имеем честь известить вас, что миссис Бардль полагает свои убытки в тысячу пятьсот фунтов стерлингов. Жалоба на законном основании уже поступила против Вас в Суд, где будет производиться это дело по существующим законам. Благоволите, милостивый государь, известить нас по почте об имени Вашего лондонского адвоката, которому вы имеете поручить ходатайство по вышеозначенному иску.

С глубочайшим почтением, милостивый

государь, имеем честь быть

Вашими покорнейшими слугами,

Додсон и Фогг».

Никакое перо не в состоянии изобразить немого изумления, с каким все почтенные гости и сочлены пересматривались друг на друга и бросали потом изумленные взоры на достопочтенного президента. У всех как будто отнялся язык, и торжественное молчание продолжалось несколько минут. Мистер Топман первый начал речь:

— Додсон и Фогг! — повторил он машинально.

— Вдова Бардль и Пикквик! — сказал мистер Снодграс, погруженный в глубокое раздумье.

— Возмущать спокойствие женских сердец! — бормотал мистер Винкель с рассеянным видом.

— Это заговор, — сказал мистер Пикквик, получив способность говорить, — низкий заговор между этими алчными сутягами… как бишь их?

— Додсон и Фогг! — повторил мистер Топман.

— Бессовестные крючки! — продолжал мистер Пикквик. — Это их затеи, иначе быть не может. Миссис Бардль к этому неспособна, я в этом уверен. Сердце у нее мягкое, робкое. Смешно, право, смешно!

— Ну, конечно, вы можете лучше всех судить о сердце миссис Бардль, — проговорил старик Уардль с насмешливой улыбкой. — Нет, почтеннейший, я готов присягнуть, что Додсон и Фогг получше нас с вами знают женские сердца.

— Чего ж они хотят от меня? — сказал мистер Пикквик.

— Повыцарапать денег из вашего кармана — вот и все тут, — сказал мистер Уардль.

— Удивительная наглость! И кто слышал когда, чтобы я говорил с нею иначе, как обыкновенно говорит жилец со своей хозяйкой? — продолжал мистер Пикквик. — Кто когда-либо видел меня с нею? Даже мои друзья, почтенные члены моего клуба…

— Один раз, впрочем… — заметил мистер Топман.

Мистер Пикквик изменился в лице.

— Ну, тут должна быть закорючка, — сказал старик Уардль. — Посмотрим, что такое.

Мистер Топман устремил робкий взгляд на президента.

— Подозрительного, однако ж, тут ничего не могло быть, — сказал мистер Топман, — только вот видите… право, я не знаю, как это случилось! Представьте, однако ж, мы видели миссис Бардль в объятиях мистера Пикквика.

— Силы небесные! — воскликнул мистер Пикквик, пораженный внезапным воспоминанием. — Какое страшное стечение обстоятельств! Так точно: она лежала на моих руках!

— И почтенный друг наш старался нежным голосом смягчить ее горе, — сказал мистер Винкель с лукавой усмешкой.

— Правда, — сказал мистер Пикквик, — отпереться не могу.

— Ну, брат Пикквик, попался, любезнейший! — подхватил старик Уардль. — Дело принимает серьезный оборот. Ах ты, старый ловелас!

И он залился самым добродушным смехом, от которого чуть не задрожали стекла буфета.

— Страшное стечение обстоятельств, — воскликнул мистер Пикквик, облокачиваясь подбородком на свои руки. — Винкель, Топман, прошу извинить меня за выходки, обращенные мною против вас. Беру назад все свои слова. Что делать? Все мы — несчастные жертвы обстоятельств. Такова судьба!

Закрыв руками свое лицо, мистер Пикквик погрузился в глубокую думу. Старик Уардль наблюдал ужимки и косвенные взгляды пикквикистов.

— Надобно, однако ж, разъяснить это гнусное дело, — сказал мистер Пикквик, поднимая голову и ударив кулаком но столу. — Я должен увидеться с этим Додсоном и Фоггом. Еду завтра в Лондон.

— Не завтра, почтенный, — сказал старик Уардль, — ты слишком хром для езды на почтовых.

— Ну, так послезавтра.

— A послезавтра — первое сентября, и мы отправляемся на охоту в поместье сэра Джоффри Маннинга. Ты, по крайней мере, должен принять участие в нашем завтраке.

— В таком случае поездка в Лондон отлагается на два дня, — сказал мистер Пикквик. — На третий будет четверг. — Самуэль!

— Что прикажете?

— Возьмите два места в дилижансе на утро четверга — для себя и для меня.

— Слушаю, сэр.

Проговорив это, мистер Уэллер выступил на улицу медленным шагом, запустив руки в карманы и устремив глаза в землю.

— Ведь вот оно, подумаешь, не было печали, да черти накачали, — говорил мистер Уэллер, отправившийся исполнять поручение своего господина. — Неужто в самом деле водились у него шашни с этой пучеглазой вдовой?.. Странные люди: всегда с ними какая-нибудь история! Впрочем, быть не может: он к этому неспособен.

И, продолжая философствовать в этом духе, мистер Самуэль Уэллер пришел, наконец, в контору дилижансов.

Глава XIX. Веселое начало и печальный конец

Не думая и не гадая об ужасных приготовлениях, которые делал беспокойный человек на первое сентября, беззаботные птички весело встретили этот день и приветствовали общим хором тихое утро, озаренное яркими лучами солнца. Молодые куропатки извивались и порхали между колосьями сжатой нивы, предаваясь всем утехам, свойственным юным летам, между тем как старые друзья их, бросая философский взгляд на проказы юных птенцов, спокойно сидели на своих местах, согревая свою кровь под влиянием живительных лучей. Спокойные настоящим, невинные птенцы отнюдь не предчувствовали ужасной судьбы, уже тяготевшей над их головами. Счастливое неведение! Не часто ли и мы… мы, которые… но это вздор: обратимся к делу.

На простом языке это значит, что наступило превосходное редкое утро, так что никто не мог подумать, что уже совсем пролетело английское лето. Заборы, поля, деревья, долины представляли очарованному глазу разнообразные переливы глубокой, роскошной зелени: ни один листок не пожелтел, не упал на мягкую землю, и не было нигде ни малейших признаков осенних опустошений. Солнце горело ярко на безоблачном небе; воздух наполнялся пением птиц и жужжанием насекомых; сады, луга и огороды еще пестрели мириадами цветов, омытых теперь серебристой росой. Везде и на всем глубокие следы прекрасного лета, полного роскошной жизни.

Таково было утро, когда открытая коляска подкатила к воротам огороженного поля, где стояли высокий дюжий лесничий и оборванный мальчишка в кожаных штанах. В коляске сидели пикквикисты — за исключением мистера Снодграса, который предпочел остаться дома, — мистер Уардль и мистер Трундель. Самуэль Уэллер вместе с кучером заседал на козлах.

Лесничий и мальчишка, сопровождаемые парой легавых, держали на своих плечах кожаные мешки огромного размера.

— Неужели, — шепнул мистер Винкель на ухо старику Уардлю, — неужели они думают, что мы наполним до верха эти огромные мешки? Где взять столько дичи?

— Вот забавный вопрос! — воскликнул старик Уардль. — Дичи пропасть в этих местах, была бы охота стрелять. Вы наполните один мешок, а я другой, и если не хватит места, можно, пожалуй, поместить целую дюжину в кармане наших охотничьих сюртуков.

Мистер Винкель, выходя из коляски, не счел нужным представить особых замечаний на этот ответ; но он думал про себя: «Если эти ребята будут ждать на открытом воздухе, пока я наполню один из этих мешков, им придется, без всякого сомнения, нажить такую лихорадку, от которой не вылечит их ни один доктор в мире».

— Цсс, Юнона, цсс, Старая Девчонка, лежать, Дафна, лежать, — говорил мистер Уардль, лаская легавых собак. — Сэр Джоффри еще в Шотландии, Мартин?

Высокий лесничий дал утвердительный ответ и взглянул с некоторым недоумением на мистера Винкеля, державшего свое ружье таким образом, как будто оно само собою должно было выстрелить из его кармана. Мистер Топман между тем с видимым опасением смотрел на курок, как будто не совсем понимая, к чему служит эта вещица.

— Мои приятели, Мартин, еще не совсем навострились в занятиях этого рода, — сказал мистер Уардль, заметив недоумение лесничего. — Век живи, век учись, — говорит пословица: немножко практики и — они сделаются чудесными стрелками. Впрочем, приятель мой Винкель уже имеет некоторый навык.

Мистер Винкель улыбнулся при этом комплименте и скромно потупил глаза, причем его ружье приняло такое мистическое положение, что, будь оно заряжено, — мистер Винкель непременно пал бы мертвый на зеленую траву.

— Вы, однако ж, не извольте держать этак свое ружьецо, если будет в нем заряд, — сказал высокий лесничий довольно грубым тоном, — не то, сэр, долго ли до греха: вы как раз подстрелите кого-нибудь из нас.

Покорный этому наставлению, мистер Винкель, переменяя позу, дотронулся весьма неловко до головы мистера Уэллера.

— Эге! — сказал Самуэль, подымая свалившуюся шляпу и потирая свой висок. — Если этак все пойдет у вас, мистер Винкель, вы с одного выстрела наполните пустой мешок, да еще останется малая толика для карманов.

Здесь мальчишка в кожаных штанах залился неумолкаемым смехом, стараясь между тем смотреть на какой-то посторонний предмет, пробудивший будто бы его нескромную веселость. Мистер Винкель величественно нахмурил брови.

— Куда велели вы, Мартин, принести нашу закуску? — спросил мистер Уардль.

— Я сказал, сэр, мальчишке, чтобы он притащил корзинку на Красный холм ровно в двенадцать часов.

— Что это за Красный холм? Другое поместье сэра Джоффри?

— Нет, сэр, тамошнее поле принадлежит капитану Больдвигу. Место очень спокойное: никто нам не помешает.

— Очень хорошо, — сказал старик Уардль. — Теперь, господа, чем скорее, тем лучше. Стало быть, вы, Пикквик, приедете к нам в двенадцать часов?

Однако ж, мистеру Пикквику хотелось бы присутствовать на самом месте охоты, тем более что он чрезвычайно беспокоился насчет жизни и костей своих любезных сочленов. К тому же было весьма неприятно возвратиться назад в такое прекрасное утро, обещавшее множество наслаждений на открытом поле. Поэтому ответ ученого мужа был произнесен весьма нерешительным и даже печальным тоном:

— Как же это, господа? Я ведь думал…

— Разве он не стреляет, сэр? — спросил длинный лесничий.

— Нет. К тому же он хромает на одну ногу, — отвечал мистер Уардль.

— Мне бы, однако ж, очень хотелось быть с вами вместе, господа, — заметил мистер Пикквик.

Продолжительная пауза.

— Не распорядиться ли вот как, господа, — сказал мальчишка в кожаных штанах, — у нас, по другую сторону забора, есть небольшая тележка, где было бы очень удобно сидеть этому джентльмену. Его слуга может везти за нами эту тележку.

— Славно сказано, — подхватил мистер Уэллер, пламенно желавший и сам присутствовать на месте охоты. — Мальчуган, я вижу, умен как бесенок. Я пойду за тележкой.

Но здесь возникло непредвиденное затруднение. Длинный лесничий решительно протестовал против введения на сцену человека с тележкой, доказывая, что это будет непростительным нарушением всех правил охоты.

Нашлись, однако ж, средства победоносно отклонить возражения этого рода. Длинный лесничий облегчил свою душу, во-первых, тем, что дал сильный подзатыльник находчивому юноше, подавшему первую мысль насчет ненавистной тележки, а во-вторых — ему обещали двойную порцию бренди с прибавлением двух шиллингов на похмелье. После всех этих переговоров общество двинулось с места. Лесничий и мистер Уардль пошли вперед; мистер Пикквик в маленькой тележке замыкал собой арьергард. Тележку вез, разумеется, мистер Самуэль Уэллер.

— Остановитесь, Сэм! — вскричал мистер Пикквик, доехавший благополучно до половины первого поля.

— Что такое? — спросил Уардль.

— Я не двинусь с места, — сказал мистер Пикквик решительным тоном, — не двинусь с места, если Винкель будет этак нести свое ружье.

— Как же я должен нести? — спросил несчастный Винкель.

— Оборотите его дулом к земле, — сказал мистер Пикквик.

— Но это будет не по-охотничьи, — возразил мистер Винкель.

— Ничего не хочу знать, — отвечал взволнованный мистер Пикквик, — у меня вовсе нет охоты отправиться на тот свет из-за соблюдения ваших охотничьих приличий.

— Готов биться об заклад, что первый выстрел этого джентльмена обрушится на нашу голову, — проворчал долговязый лесничий.

— Ну, что за вздор… право! — говорил бедный Винкель, оборачивая свое ружье дулом в землю.

— Нечего теперь бояться за свои кости, — заметил мистер Уэллер.

И тележка опять двинулась вперед.

— Остановитесь! — сказал мистер Пикквик, проехав не более десяти шагов.

— Что еще? — спросил Уардль.

— Топмана ружье грозит бедой, — сказал мистер Пикквик, — я это вижу.

— Какой бедой?! — воскликнул мистер Топман.

— Вы можете застрелить кого-нибудь из нас. Послушайте, господа, мне очень совестно; но я принужден заметить опять, что не двинусь с места, если Топман не согласится держать свое ружье так же, как Винкель.

— Я готов, сэр, подать вам такой же совет, — сказал лесничий, — или вы можете всадить пулю в свой собственный жилет.

Мистер Топман с самой учтивой поспешностью повернул свое ружье, и успокоенное общество снова двинулось вперед.

Вдруг собаки остановились как вкопанные, и вместе с ними остановился лесничий.

— Что с ними сделалось? — шепнул мистер Винкель. — Как странно они стоят!

— Молчите, — сказал Уардль, — разве вы не видите, что они указывают?

— Указывают! — повторил мистер Винкель и тут же принялся озираться вокруг, ожидая увидеть где-нибудь прекрасный ландшафт, на который, по его соображениям, должны были указывать чуткие собаки. — Ничего не вижу, право. На что ж они указывают?

Послышался резкий внезапный шум, заставивший мистера Винкеля отскочить назад, как будто он боялся застрелить себя. — Бац — бац! Дым выпорхнул из двух ружей и рассеялся в воздушном пространстве.

— Где они? — закричал мистер Винкель, суетливо осматриваясь во все стороны и перебегая от одного места к другому. — Где они? Скажите, куда мне палить. Где они, пострел их побери, где они?

— Где они! — сказал Уардль, поднимая двух птиц, положенных собаками у его ног. — Как где? Вот они.

— Нет, нет, я говорю про других! — кричал отуманенный мистер Винкель.

— Ну, тех уже не догнать нам с вами, — холодно сказал Уардль, заряжая опять свое ружье.

— Минут через пять, я полагаю, налетит другая стая, — сказал длинный лесничий, — если этот господин теперь же начнет спускать курок, ружье авось выстрелит у него в самую пору.

— Ха! Ха! Ха! — залился мистер Уэллер.

— Самуэль, — сказал мистер Пикквик, бросая сострадательный взгляд на несчастного сочлена, приведенного в крайнее смущение нескромными выходками.

— Что прикажете, сэр?

— Перестаньте хохотать.

— Слушаю, сэр.

И мистер Уэллер, поджав живот, принялся выделывать позади тележки самые уморительные гримасы к величайшему наслаждению мальчишки в кожаных штанах, который без церемонии принялся хохотать во все горло, за что и получил толчок от долговязого лесничего, воспользовавшегося этим случаем, чтобы скрыть свою собственную неудержимую веселость.

— Браво, любезный друг! — воскликнул старик Уардль, обращаясь к мистеру Топману. — Вы-таки выстрелили на всякий случай.

— О, да, — отвечал мистер Топман, проникнутый сознанием собственного достоинства, — я выстрелил!

— И очень хорошо. В другой раз авось попадете во что-нибудь, если пристальнее будете смотреть. Немудрено ведь?

— Совсем немудрено, — сказал мистер Топман, — только я чуть не отскочил назад, когда прикладом ударило меня в плечо. Я вовсе не думал, чтобы могли так брыкаться эти огнестрельные штучки.

— Ничего, любезный друг, скоро привыкнете, — сказал, улыбаясь, старый джентльмен. — Ну, теперь в поход. Что тележка?

— Готова, сэр.

— Пошевеливайтесь.

— Держитесь крепче, сэр, — сказал Самуэль, принимаясь за свое дело.

— Держусь, — отвечал мистер Пикквик.

И общество скорыми шагами пошло вперед. Раз только должны были они остановиться у плетня при переправе на другое поле. С помощью своих учеников мистер Пикквик благополучно перелез через плетень, и еще благополучнее мистер Уэллер перебросил походную тележку.

— Теперь, мистер Винкель, — сказал старик Уардль, — советую вам идти подле меня. Смотрите, не опоздайте в другой раз.

— Нет, уж теперь не опоздаю, — сказал мистер Винкель. — Что? Не указывают ли они?

— Покамест еще нет. Идите тише.

Все было тихо и спокойно, если бы мистер Винкель, производя какие-то запутанные манипуляции со своим ружьем, не выстрелил совсем нечаянно в самый критический момент через голову мальчишки, в то самое место, где мог бы быть мозг длинного лесничего, если бы он подвернулся вместо вертлявого мальчика.

— Какой черт надоумил вас на эту штуку? — сказал старик Уардль, когда птицы, без малейшего вреда, разлетелись по воздушному пространству.

— В жизнь не видал я такого гадкого ружья, — отвечал бедный Винкель, с недоумением и досадой рассматривая курок, как будто в устройстве его заключалась какая-нибудь важная ошибка. — Оно стреляет само собою, провал его возьми!

— Само собою! — повторил Уардль сердитым тоном. — Этак, пожалуй, оно само собою убьет кого-нибудь из ваших рук.

— Этого авось нам недолго дожидаться, — заметил долговязый лесничий пророческим тоном.

— Что вы хотите сказать этим? — сердито спросил мистер Винкель.

— Ничего, сэр, будьте спокойны, — отвечал лесничий, — я человек одинокий, а мать этого мальчика исходатайствует пенсию от сэра Джоффри, если сын ее будет убит на его земле. — Заряжайте свое ружье, сэр, заряжайте.

— Отнимите у него ружье! — закричал мистер Пикквик из своей тележки, пораженный ужасом при этих мрачных предсказаниях лесничего. — Эй, кто-нибудь! Отнимите у него ружье!

Никто, однако ж, не хотел повиноваться грозному приказанию ученого мужа. Мистер Винкель бросил на него возмущенный взгляд и спокойно зарядил ружье. Общество опять пошло вперед.

Основываясь на записках мистера Пикквика, мы обязаны здесь довести до сведения читателей, что мистер Топман вообще обнаружил в настоящем случае гораздо более проницательности и благоразумия, чем мистер Винкель, что, впрочем, отнюдь не может относиться к унижению достоинств этого последнего джентльмена. Мистер Винкель исследовал полевое искусство со всех сторон и справедливо заслужил в этом отношении громкую известность; но мистер Пикквик правильно замечает, что теория и практика — две вещи совершенно разные и нередко даже противоречащие одна другой. Дознано с незапамятных времен продолжительным рядом веков, что многие отличные философы, яркие светила мудрости на ее теоретическом горизонте, оказывались совершенно неспособными для практической жизни.

Процесс мистера Топмана, подобно многим возвышенным открытиям, был сам в себе чрезвычайно прост и ясен. С быстротой и проницательностью гениального человека, он вдруг понял и сообразил, что надобно в настоящем случае держаться двух существенных пунктов: должно, во-первых, палить таким образом, чтобы не сделать вреда своим собственным костям, и во-вторых, палить так, чтобы не было никакой опасности для присутствующих. При соблюдении этих двух условий, остается только зажмурить глаза как можно крепче и выпалить на воздух.

Случилось однажды, что мистер Топман, после успешного выполнения всех этих условий, открыл глаза и увидел в воздухе застреленную куропатку, падавшую на землю. При этом он уже хотел принести обычное поздравление мистеру Уардлю, как вдруг этот джентльмен, подбежав к нему, с жаром схватил его руку.

— Это вы, Топман, подстрелили? — вскричал мистер Уардль.

— Нет, — сказал мистер Топман, — нет!

— Не запирайтесь, Топман, вы… вы… я видел собственными глазами, я наблюдал, как вы метили, и могу вас уверить, лучший охотник в мире не обнаружит высшего искусства. А я, скажите пожалуйста, воображал, что вы совершенный новичок в этом деле. Нет, Топман, теперь меня не проведете.

Напрасно мистер Топман протестовал с улыбкой самоотвержения, что он не брал ружья в руки до этой поры: эта самая улыбка служила, некоторым образом, обличением в притворстве. С этой минуты слава мистера Топмана утвердилась на прочном основании раз и навсегда.

Нам известно из достоверных источников, что многие блестящие славы в этом подлунном мире приобретаются с такой же легкостью, с какой мистер Топман, зажмурив глаза, подстрелил легкомысленную куропатку. Это в скобках.

Между тем мистер Винкель надувался, пыхтел и кряхтел, не отличившись за все время ни одним знаменитым подвигом, достойным внесения в памятную книгу. Заряды его иной раз летели к облакам без всякой определенной цели, и в другой — направлялись по низменным пространствам, подвергая опасности жизнь двух легавых собак. Как фантастическая стрельба, подчиненная порывам поэтического вдохновения, его манера стрелять была, конечно, интересна и в высшей степени разнообразна, но во всяком случае не имела никакой важности, как занятие, обращенное на предмет житейский. Пуля, говорят, виноватого находит всегда, и это едва ли не аксиома в стратегическом искусстве. Принимая в соображение это обстоятельство, мы невольно придем к заключению, что куропатки, в которых метил мистер Винкель, ни в чем не провинились перед его особой.

— Ну что, — сказал мистер Уардль, подходя к миниатюрной тележке и отирая пот со своего веселого чела, — жаркий день, а?

— Да, да, — сказал мистер Пикквик, — солнце прожигает насквозь даже меня. Не понимаю, как вы переносите этот зной.

— Жарко, нечего сказать. Теперь, я думаю, уж первый час. — Видите вы этот зеленый холм?

— Вижу.

— Там мы станем закусывать, и вон уж, кажется, мальчишка притащил корзину. Аккуратен, пострел, как часовая стрелка.

— Славный парень, — сказал мистер Пикквик с радостным лицом. — Я подарю ему шиллинг. Ну, Самуэль, пошевеливайтесь.

— Держитесь крепче, — отвечал мистер Уэллер, обрадованный перспективой угощения. — Прочь с дороги, кожаный чертенок. «Если ты ценишь во что-нибудь мою драгоценную жизнь, не опрокидывай меня, болван», как говорил своему кучеру один джентльмен, когда везли его в Тайберн^5.

И, ускорив свой бег до лошадиной рыси, мистер Уэллер мигом привез своего господина на зеленый холм, где стояла красивая корзинка, которую он и начал развязывать с величайшей поспешностью.

— Пирог с телятиной, — сказал мистер Уэллер, рассуждая сам с собой при разгружении корзинки. — Хорошая вещь — этот пирог с телятиной, если леди, которая готовила его, знает, что это не кошка; а я уверен, что знает. Оно и то сказать, теленок почти все то же, что котенок, и сами пирожники иной раз не видят тут ни малейшей разницы.

— Вы это откуда знаете? — спросил мистер Пикквик.

— Ну так! Я ведь, сэр, прошел, что называется, сквозь огонь и воду на своем веку! — отвечал мистер Уэллер, притронувшись к полям своей шляпы. — Однажды, сэр, имел я честь квартировать в том же доме, где жил пирожник со своим подмастерьем. Был он, что называется, забубенный малый и мастачил пироги из всякой дряни. Раз как-то прихожу я к нему в пекарню, когда уж мы с ним стояли на короткой ноге, прихожу да и говорю: «Здравствуйте, мистер Брукс». — «Здравствуйте, мистер Уэллер», — говорит он. «Как много у вас кошек, мистер Брукс!» — говорю я. «Да таки нешто, есть малая толика, — говорит он, — разводим с успехом». — «Должно быть, вы очень любите кошек?» — говорю я. «Нет, — говорит он, подмигивая мне, — другие джентльмены их любят. Теперь, впрочем, мы приберегаем их к зиме». — «К зиме!» — говорю я. «Да, — говорит он, — к зиме, мистер Уэллер: осенью мясо не в ходу». — «Как? — говорю я. — Что вы под этим разумеете, мистер Брукс?» — «Разумею? — говорит он. — Мясники, видите ли, большие скалдырники: я не имею с ними никакого дела. Посмотрите, мистер Уэллер, — говорит он, крепко пожимая мою руку, — вы человек добрый, мистер Уэллер: сора из избы не вынесете, а ведь, сказать вам по секрету, все эти пирожки начинены кошачьими кишками. Эти благородные зверьки заменяют у меня телятину, баранину, зайчатину иной раз, смотря по обстоятельствам. Бифштекс, котлеты, жареные почки, соусы с трюфелями — все это приготовляется у меня из кошачьего мяса, мистер Уэллер. Джентльмены кушают, облизываются да похваливают, а я себе и в ус не дую!»

— Должно быть, он большой пройдоха, этот Брукс! — сказал мистер Пикквик, подернутый легкой дрожью.

— Да, сэр, большой мошенник! — отвечал мистер Уэллер, продолжая опоражнивать корзинку. — Пирожки у него — что в рот, то спасибо: деликатес! Копченый язык… ну, и это не дурно, если только не женский язык. Хлеб, ветчина, холодная говядина в кусках — очень хороша. — А что в этих кувшинах, мальчуган?

— В одном пиво, — отвечал чумазый мальчишка, снимая со своих плеч два больших кувшина, перевязанных ремнем, — в другом — холодный пунш.

— Вот этого только и недоставало на тощий желудок, — сказал мистер Уэллер, обозревая с видимым удовольствием лакомые блюда, расставленные в правильной перспективе на зеленой траве. — Ну, джентльмены, милости просим за работу.

В другом приглашении не оказалось нужды. Проголодавшиеся джентльмены, вооруженные вилками и ножами, окружили разгруженную корзинку, между тем как мистер Уэллер, долговязый лесничий и двое мальчишек уселись на траве в недалеком расстоянии. Старый развесистый дуб представлял очаровательный приют для этой группы, тогда как перед глазами ее на огромное пространство расстилались зеленые луга, украшенные по местам разрастающимся лесом.

— Как здесь хорошо, боже мой, как здесь хорошо! — воскликнул мистер Пикквик, высвободившийся наконец из-под жгучего влияния солнечных лучей, запечатлевших яркие признаки загара на его выразительном лице.

— Да, любезный друг, здесь очень недурно, — сказал старик Уардль. — Не угодно ли стакан пунша?

— С величайшим удовольствием.

И это удовольствие яркими чертами изобразилось на щеках ученого мужа, когда он опорожнил свой стакан.

— Хорошо, — сказал мистер Пикквик, облизывая губы, — очень хорошо. Не мешает еще стаканчик. Прохладно, очень прохладно… Ну, господа, — продолжал мистер Пикквик, нагибая кувшин с холодным пуншем, — я намерен теперь предложить тост за здоровье наших друзей из Дингли-Делля.

Тост был принят с громкими рукоплесканиями.

— Знаете ли, что я выдумал, господа, — сказал мистер Винкель, посылая в рот кусок ветчины. — Я привешу к столбу застреленную куропатку и буду в нее стрелять, отступив сперва только на два шага и потом постепенно увеличивая пространство. Мне кажется, это будет превосходная практика.

— На своем веку, сэр, — перебил мистер Уэллер, — я знал одного джентльмена, который именно, как изволите говорить, начал стрелять в двух шагах; только после первого выстрела птица его совсем пропала, так что не доискались от нее ни одного пера.

— Самуэль, — сказал мистер Пикквик.

— Что прикажете?

— Вы сделаете хорошо, если оставите свои анекдоты до другого времени.

— Слушаю, сэр.

Здесь мистер Уэллер принялся моргать обоими глазами с таким уморительно-остроумным искусством, что мальчишки, поджав животы, должны были приникнуть к земле своими головами. Сам степенный лесничий не мог никаким образом скрыть от взоров публики своих веселых улыбок.

— Да, господа, превосходный пунш, — сказал мистер Пикквик, искоса поглядывая на кувшин, наполненный живительной влагой. — Всего лучше то, что он холоден: в жаркий день его можно употреблять вместо лимона. — Топман, любезный друг, хочешь стаканчик?

— С величайшим удовольствием.

И, выпив этот стакан вместе с любезным другом, мистер Пикквик налил еще другой, единственно для того, чтобы испробовать, не было ли в пунше апельсинной корки, которой он терпеть не мог. Оказалось, к счастью, что апельсинной корки совсем не было; поэтому мистер Пикквик выпил еще стаканчик за здоровье отсутствующего поэта. Затем немедленно предложил он тост во славу неизвестного изобретателя пунша.

Постоянная смена пуншевых стаканов произвела могущественное действие на организм ученого мужа. Скоро лицо его залучезарилось солнечной улыбкой, смех заиграл на его устах, и добродушная веселость заискрилась в его глазах. Уступая постепенно влиянию живительной влаги, мистер Пикквик выразил сильнейшее желание припомнить какую-то песню, слышанную им в детстве: песня вертелась на уме, но на язык никаким образом не шла; поэтому, для оживления младенческих воспоминаний, мистер Пикквик выпил еще стаканчик, уже совершенно затмивший его память. Позабыв слова песни, он разучился, по-видимому, произносить всякие слова, и язык его лепетал какие-то бессвязные звуки. Поднявшись, наконец, на ноги для произнесения перед собранием великолепной речи, мистер Пикквик повалился в свою тележку и немедленно погрузился в глубокий сон.

Опустелые блюда были вновь уложены в корзину, ружья заряжены опять, и компания приготовилась к возобновлению охоты. Мистер Пикквик сопел, кряхтел и храпел во всю носовую завертку. После бесполезных попыток вывести его из этого оцепенения, приступлено было к рассуждению: должен ли мистер Уэллер катить назад своего господина, или уж не лучше ли оставить его на этом месте вплоть до окончания охоты. Последнее мнение взяло перевес над первым. Дальнейшая экспедиция, на которую убедительно напрашивался и мистер Уэллер, должна была продолжаться не больше одного часа. Решено: оставить мистера Пикквика в тележке и завернуть за ним при возвращении домой.

Так и сделали. Джентльмены и собаки отправились в дальнейший путь; мистер Пикквик остался один под развесистым дубом.

Не могло быть никаких сомнений в том, что мистер Пикквик будет храпеть здоровым храпом до возвращения друзей или, за отсутствием друзей, вплоть до заката солнечных лучей, и не могло быть никаких подозрений в том, что никто не возмутит здесь спокойствия его души и тела. Последний расчет не оправдался: судьба не оставила в покое ученого мужа.

Капитан Больдвиг был небольшой гордый человечек, в накрахмаленном галстуке и синем сюртуке. Обозревая свои владения, капитан Больдвиг опирался правой рукой на толстую камышовую палку с медным наконечником, и позади капитана Больдвига, на почтительном расстоянии, шли садовник и его помощник, ребята смирные и кроткие, которым капитан Больдвиг отдавал свои повеления с величавой важностью и всегда торжественным тоном, потому что сестра жены капитана Больдвига была замужем за маркизом и дом капитана Больдвига назывался виллой, и владения его были обширны, роскошны, славны.

Всхрапнул мистер Пикквик не больше тридцати минут, как на место его отдыха, выступая сановито и плавно, появился капитан Больдвиг, сопровождаемый двумя садовниками, которые шли сзади на почтительном расстоянии. Подойдя к развесистому дубу, капитан Больдвиг приостановился, приосанился и бросил на окрестность величественный взгляд, воображая, по-видимому, что весь этот ландшафт должен взыграть от восторга, как только удостоит его своим вниманием капитан Больдвиг. Ударив палкой по земле, капитан Больдвиг повернулся назад и позвал к себе главного садовника таким образом:

— Гонт!

— Чего изволите? — отвечал садовник.

— Выровнять и выгладить это место к завтрашнему утру, — слышите, Гонт?

— Слушаю, сэр.

— Примите меры, чтобы все здесь было в хорошем порядке, — слышите, Гонт?

— Слушаю, сэр.

— Смотреть хорошенько за браконьерами, караулить дичь, разгонять бродяг. Слышите, Гонт, слышите?

— Буду помнить, сэр.

— Прошу извинить, сэр, — сказал другой садовник, выступая вперед и отвешивая низкий поклон.

— Что вам нужно, Вилькинс? — сказал капитан Больдвиг.

— Прошу извинить, сэр, но, мне кажется, сегодня здесь были браконьеры.

— А?! — заметил капитан Больдвиг, хмуря свои брови.

— Да, сэр, были, и, кажется, они обедали здесь, если не ошибаюсь.

— Будь они прокляты! — вскричал капитан Больдвиг, когда понурый взор его встретил кости и крошки, рассеянные на траве. — Вы правы: они жрали здесь. Если бы увидеть их! — продолжал капитан, вонзая в землю медный наконечник. — О, если бы я встретил здесь этих бродяг! — заревел капитан Больдвиг яростным тоном.

— Прошу извинить, сэр, — сказал Вилькинс, — но…

— Что еще? — проревел капитан Больдвиг.

И, следуя взором по указанию робкого садовника, он завидел несчастную тележку, где возлежал знаменитый основатель Пикквикского клуба.

— Экая бестия! — вскричал капитан Больдвиг, тыкая толстой тростью в мистера Пикквика. — Как вас зовут?

— Холодный пунш, — пробормотал мистер Пикквик, бессознательно поворачиваясь на другой бок.

— Как? — вскричал капитан Больдвиг.

Никакого ответа.

— Как он назвал себя?

— Пунш, кажется, — отвечал Вилькинс.

— Какова наглость! — сказал капитан Больдвиг. — Каково гнусное бесстыдство! И он притворяется, будто дрыхнет! Этот наглый плебей просто пьян! Прочь его, Вилькинс, прочь его, отсюда!

— Куда ж мне его девать, сэр? — робко спросил Вилькинс.

— К черту на кулички! — отвечал капитан Больдвиг.

— Слушаю, сэр, — сказал Вилькинс.

— Остановитесь! — проревел капитан Больдвиг.

Вилькинс остановился.

— Отвезти его на скотный двор и подождать, пока проспится. Увидим, какой он пунш. Он не застращает меня… да, не застращает! Тащите его!

И мистер Пикквик, повинуясь настоятельному приказанию, покатился к жилищу джентльменских скотов. Капитан Больдвиг, раздутый негодованием, продолжал свою прогулку.

Невыразимо изумились пикквикисты и спутники их, когда, после возвращения с охоты, должны были увидеть, что мистер Пикквик исчез, не оставив по себе никаких следов, — исчез, унеся с собою походную тележку. Случай необыкновенный, обстоятельство непостижимое, тайна неразгаданная! Как? Хромой старичок, погруженный в глубочайший сон, не только убрался с собственными ногами, но даже угораздился, забавы ради, утащить с собою походную тележку! Чудо неслыханное, невиданное! Напрасно осиротелые джентльмены, все вообще и каждый порознь, шарили по всем углам и закоулкам, аукали, кричали, свистели, смеялись, звали, хохотали — напрасный труд! Сгинул мистер Пикквик, и нигде не оказывалось следов миниатюрной тележки. После всех этих бесполезных поисков, продолжавшихся несколько часов, надлежало прийти к печальному заключению, что обратное путешествие домой должно быть совершено без ученого мужа.

Мистер Пикквик между тем благополучно прикатился на скотный двор и продолжал храпеть в своей тележке — к невыразимой потехе и наслаждению не только всех деревенских мальчишек, но и трех четвертей народонаселения, обступившего сарай в ожидании пробуждения забавного арестанта. Легко вообразить, во сколько тысяч раз увеличился бешеный восторг этой толпы, когда, наконец, мистер Пикквик, открыв глаза, машинально произнес:

— Самуэль! Самуэль!

Не получив ожидаемого ответа, он сел в своей тележке и устремил остолбенелый взор на сотни окружавших его лиц.

Общий гвалт служил сигналом его пробуждения, и когда мистер Пикквик невольно спросил: «Что тут такое?» — толпа заревела громче и дружнее.

— Потеха, ребята! — закричали сотни голосов.

— Где я? — воскликнул мистер Пикквик.

— На скотном дворе, — отвечала толпа.

— Когда я сюда попал? Что я делал? Откуда меня привезли?

— Больдвиг — капитан Больдвиг, — был единственный ответ.

— Дайте мне выйти, — кричал мистер Пикквик. — Пустите меня. Где мой слуга? Куда девались мои товарищи?

— Ура! Ура!

И с этим залпом восклицаний на несчастную голову мистера Пикквика посыпались куски репы, моркови, картофеля, яиц и многие другие веселые подарки.

Как долго могла бы продолжаться эта сцена и какие терзания претерпел бы мистер Пикквик, — никто сказать не в состоянии; но, к великому его благополучию, посреди улицы вдруг остановилась джентльменская коляска, обратившая на себя внимание толпы. Из коляски мигом выскочили старик Уардль и мистер Самуэль Уэллер. Первый с быстротой мысли подскочил к президенту Пикквикского клуба и втащил его в коляску, между тем как Самуэль Уэллер совершил победоносную борьбу с коренастым сторожем.

— Судью зовите! — кричали двенадцать голосов.

— Да, зовите его, черт вас побери! — сказал Самуэль Уэллер, занимая свое место на козлах. — Скажите ему поклон от мистера Уэллера и объявите, что я приколотил сторожа! Прибавьте, что завтра я возвращусь и задам ему новую потасовку, если он этой не удовольствуется. Ну, приятель, поворачивайся! — сказал он кучеру.

— Надобно сделать распоряжения для начатия процесса с этим капитаном Больдвигом, — сказал мистер Пикквик, когда коляска выехала из деревни. — В первый же день по приезде в Лондон подам на него жалобу.

— Но ведь мы охотились на чужой земле, — заметил мистер Уардль.

— Какая мне нужда!.. А я все-таки подам просьбу.

— Нельзя.

— Отчего же? Непременно подам, и лишь толь…

Но, взглянув на веселую физиономию Уардля, мистер Пикквик приостановился и потом прибавил:

— Почему не подать?

— Потому, любезный друг, что мы слишком много выпили холодного пунша на чужой земле, — проговорил старик Уардль, заливаясь громким смехом.

— Будь что будет, — мистер Пикквик улыбнулся, улыбка превратилась в смех, за смехом последовал хохот, и вдруг вся компания захохотала во все горло. Для восстановления общего веселья путешественники завернули по дороге в деревенский трактир и заказали дюжину стаканов пунша с араком и лимоном, в ознаменование блистательной победы мистера Уэллера.

Глава XX. Объясняющая знаменитую личность господ Додсона и Фогга и веселые забавы их конторщиков, с подробным описанием трогательного свидания между мистером Уэллером и почтенным его родителем, о котором уже давно не было ни слуха, ни духа

В одно прекрасное утро на одном из отдаленных концов Корнгилля, в нижнем этаже грязного и закоптелого здания, заседали четыре клерка господ Додсона и Фогга, знаменитых стряпчих в суде королевской скамьи и в высшем суде. Небесный свет и яркое сияние солнца были столько же доступны для этих господ, сколько для человека, посаженного среди белого дня на дно глубокого колодца, откуда, однако ж, он мог на досуге считать звезды и производить астрономические наблюдения, чего никаким способом не могли делать конторщики господ Додсона и Фогга.

Конторой была грязная, темная, сырая и затхлая комната с высокой деревянной перегородкой, скрывавшей клерков от наблюдения любопытных взоров. Между множеством других интересных предметов постороннему зрителю бросались в глаза два оборванные кресла, гремучие стенные часы, календарь, вешалка для шинелей, гвозди для шляп и с полдюжины полок, на которых красовались огромные связки пыльной бумаги и несколько разнокалиберных бутылок с чернилами. Сюда-то, по воле неумолимой судьбы, явились, наконец, мистер Пикквик и верный его слуга. Это было в пятницу поутру, на другой день после событий, описанных нами в последней главе.

Мистер Пикквик и Самуэль Уэллер постучались в стеклянную дверь.

— Кто там? Войдите! — закричал голос изнутри.

Мистер Пикквик и Самуэль Уэллер вошли.

— Дома ли, сэр, господа Додсон и Фогг? — спросил мистер Пикквик ласковым голосом, подвигаясь со шляпой в руках к деревянной перегородке.

— Мистера Додсона нет дома, а мистер Фогг занят своими делами, — отвечал голос за перегородкой.

И в то же время голова, которой принадлежал голос, украшенная пером за левым ухом, взглянула через перегородку на мистера Пикквика.

Это была шершавая, ярко лоснящаяся, напомаженная голова с волосами песочного цвета, разделенными на два неправильные полукруга. Лицо ее украшалось парой крошечных глаз и грязными воротниками туго накрахмаленной рубашки.

— Мистера Додсона нет дома, а мистер Фогг занят своими делами, — повторил человек, которому принадлежала напомаженная голова.

— Когда воротится мистер Додсон? — спросил мистер Пикквик.

— Не могу сказать.

— Скоро ли мистер Фогг покончит занятие своими делами?

— Не могу знать.

Затем напомаженный человек принялся с великим глубокомыслием чинить свое перо, тогда как другой конторщик, продолжая готовить для себя в двух стаканах содовую воду, бросал на него одобрительную улыбку.

— Я подожду, — сказал мистер Пикквик.

На это не последовало никакого ответа. Мистер Пикквик сел без приглашения и начал от безделья прислушиваться к бою стенных часов и шумному разговору клерков.

— Весело было? — спросил один из этих джентльменов в сером фраке с медными пуговицами и широких штанах чернильного цвета. Вопрос был, очевидно, вызван продолжавшимся повествованием о приключениях прошлой ночи.

— Дьявольски весело, — отвечал другой джентльмен, разводивший соду. — Кутили напропалую.

— Том Кумминс был президентом, — сказал джентльмен в сером фраке. — Нализались все. Я воротился домой в половине пятого и был так пьян, что никак не мог доискаться ключа в своем кармане. Спасибо уж кухарка вышла навстречу и отперла мою комнату, не то пришлось бы растянуться у порога. Желал бы я знать, что сказал бы на это старик Фогг? Ведь пришлось бы, я думаю, отваливать на попятный двор, если б он пронюхал эту проделку.

Дружный хохот служил ответом на это замечание юмористического свойства.

— У Фогга сегодня поутру была потеха своего рода, когда Джек сортировал наверху бумаги, а вы уходили со двора, — сказал серофрачный человек. — Фогг, изволите видеть, перечитывал здесь письма, полученные с последней почтой, и вот вдруг вламывается в дверь этот голоштанник… как бишь его?.. Ну, тот, против которого мы настрочили бумагу в Кемберуэлль?

— Рамси, — сказал клерк, говоривший с мистер Пикквиком.

— Ну да, Рамси, ведь он обил у нас пороги. «Что скажете, сэр? — говорит Фогг, взглянув на него исподлобья, — ведь знаете, как он смотрит. — Деньги, что ли?» — «Да, — говорит Рамси, — принес деньги вам, сэр, все сполна. Долг мой: два фунта десять шиллингов; да протори, по вашим словам, стоят три фунта пять шиллингов — вот вам вся сумма», — продолжал он, вынимая с глубоким вздохом денежный сверток из своего кармана. Старик Фогг взглянул сперва на деньги, потом на Рамси и потом кашлянул три раза — вы знаете, как он кашляет. Ну, думаю себе, — быть тут чуду. «Вы, полагаю, не знаете, — сказал он, — что уж ведь подано ко взысканию против вас, и это, естественным образом, должно увеличить издержки». — «Как это можно! — сказал Рамси, отскакивая назад. — Срок только что кончился вчера вечером». — «Знаю, — сказал Фогг, — бумагу мы отправили сегодня поутру. Джексон ведь отнес ее в суд, мистер Викс?» — Разумеется, я сказал, что отнес. — Старик Фогг кашлянул опять и взглянул на Рамси. «Боже мой, — сказал Рамси, — сколько трудов мне стоило скопить эти деньги — и вот опять не впрок! — этак можно с ума сойти». — «Не сойдете, — сказал Фогг холодным тоном; — ступайте-ка лучше домой и зацепите еще малую толику». — «Да где же бы я взял? Нет у меня ни пенни в целом доме!» — вскричал Рамси, ударив кулаком по столу. — «Послушайте, сэр, вы пришли сюда, конечно, не затем, чтоб делать грубости у меня в канцелярии!» — сказал Фогг притворно сердитым тоном. «Я вам не делаю никаких грубостей», — сказал Рамси. «Вы грубиян, сэр, — сказал Фогг, — извольте убираться вон и приходите в канцелярию, когда научитесь вести себя, как прилично порядочному джентльмену». Рамси пытался было еще что-то сказать, но Фогг не хотел больше слушать. Бедняга взял свои деньги и вышел из канцелярии. Лишь только затворилась дверь, старик Фогг повернулся ко мне с веселой улыбкой и вынул бумагу из кармана. «Вот вам, говорит, — наймите извозчика и скачите в палату как можно скорее. Протори мы выручим сполна со включением законных процентов: он человек степенный, с огромной семьей и зарабатывает около двадцати пяти шиллингов в неделю. Мы повыжмем из него все, что можно, мистер Викс. Это будет истинно доброе, христианское дело. Он человек бедный и сидит иной раз без куска хлеба со своей голодной семьей. Пусть для него этот случай послужит уроком — не входить опрометчиво иной раз в долги, когда трудно заплатить. Не так ли, мистер Викс?» И, уходя из комнаты, Фогг улыбался с таким добродушным видом, что весело было смотреть на него. Человек деловой, господа, — сказал Викс тоном величайшего удивления, — заноза, провал его возьми!

Все писари единодушно согласились с этим мнением и нашли, что мистер Фогг — образцовый стряпчий.

— Здесь тонкий народ, сэр! — шепнул мистер Уэллер своему господину. — Сумеют и продать, и выкупить!

Мистер Пикквик утвердительно кивнул головой и откашлянулся довольно громко, чтоб привлечь внимание молодых джентльменов за перегородкой. Облегчив свою душу разными замечаниями и остроумными шуточками насчет одураченного Рамси, писари действительно припомнили на этот раз, что в их конторе сидит незнакомый джентльмен.

— Фогг не свободен ли теперь? — сказал Джексон.

— A вот я справлюсь, — сказал Викс, лениво вставая со своего места. — Как о вас сказать мистеру Фоггу?

— Мое имя — Пикквик, — отвечал достославный герой наших записок.

Джексон побежал наверх и, немедленно воротившись, объявил, что мистер Фогг просит мистера Пикквика подождать минут пять. Передав это поручение, мистер Джексон опять уселся за стол.

— Как зовут этого джентльмена? — спросил Викс.

— Пикквик, — отвечал Джексон, — это ответчик по делу вдовы Бардль.

Тихий шорох и напряженные усилия задушить припадок смеха послышались из-за перегородки.

— Они, сэр, подскрыливают над вами, — шепнул мистер Уэллер.

— Подскрыливают надо мной! — воскликнул мистер Пикквик. — Что это значит, Сэм?

Вместо ответа мистер Уэллер указал большим пальцем через свое плечо, и мистер Пикквик, обратив в эту сторону свои глаза, с изумлением увидел, что все четыре клерка, делая самые уморительные гримасы, обозревали через ширмы до мельчайших подробностей фигуру и осанку мнимого возмутителя спокойствия женских сердец и бессовестного нарушителя нежных клятв. Пораженные, однако ж, его гневным взглядом, они бросились к своим местам, и неистовый скрип перьев возвестил начало их усердной работы.

Внезапный звон колокольчика заставил мистера Джексона вновь отправиться в комнату Фогга. Воротившись через минуту, он объявил, что мистер Фогг может теперь принять мистера Пикквика, если угодно ему пожаловать наверх.

Наверх пошел один мистер Пикквик, а верный слуга его остался внизу. На одной из комнатных дверей второго этажа была изображена аршинными буквами золотая надпись: «Мистер Фогг». После предварительного доклада, мистер Пикквик вошел, наконец, в эту заветную дверь.

— Додсон дома? — спросил мистер Фогг.

— Дома, — отвечал Джексон.

— Попросите его сюда.

— Слушаю.

Джексон ушел.

— Не угодно ли вам присесть, — сказал Фогг. — Вот вам, покамест, газета: мой товарищ сейчас придет, и мы потолкуем вместе о вашем деле.

Мистер Пикквик присел и взял газетный листок; но вместо того, чтоб читать, принялся осматривать делового человека. Это был высокий, худощавый, морщинистый джентльмен в черном фраке, пестрых панталонах и черных штиблетах. Казалось, что мистер Фогг всю свою жизнь питался одними овощами.

Минут через пять вошел мистер Додсон, полный, статный и весьма суровый джентльмен с грозной походкой и громким голосом. Разговор начался.

— Это мистер Пикквик, — сказал Фогг.

— А! Вы ответчик по делу миссис Бардль?

— Да, сэр, — проговорил мистер Пикквик.

— Очень хорошо, — сказал Додсон, — что ж вы предлагаете?

— Ну? — сказал Фогг, запуская руки в глубокие карманы своих панталон и забрасывая голову на спинку кресел. — Что вы предлагаете, мистер Пикквик?

— Постойте, Фогг, — сказал Додсон, — пусть он сперва ответит на мой вопрос.

— Я пришел, господа, — начал мистер Пикквик, бросая кроткий взгляд на обоих дельцов, — я пришел, господа, выразить свое изумление по поводу вашего письма и спросить, на каких основаниях вы намерены действовать против меня.

— Основания… — начал Фогг, тотчас, однако ж, остановленный своим товарищем.

— Мистер Фогг, — сказал Додсон, — я намерен говорить.

— Прошу извинить, мистер Додсон, — сказал Фогг.

— Что касается этих оснований, сэр, — продолжал Додсон назидательным тоном, — вы должны прежде всего обратиться к вашей собственной совести и к вашим собственным чувствам. Мы, сэр, мы обязаны в этом деле руководствоваться единственно показанием нашей клиентки. Это показание, сэр, главнейшим образом может и должно быть рассматриваемо с двух противоположных сторон. Оно может быть истинным, может быть и ложным; может быть вероятным или может быть невероятным; но если оно действительно содержит в себе признаки истины и вероятности, я без обиняков скажу вам, сэр, что основания наши сильны, тверды, непоколебимы. Быть может, сэр, вы злоумышленник, или может быть и то, что вы просто человек несчастный; но если б, сэр, понадобилось мне, по долгу совести и чести, выразить откровенно свое мнение насчет вашего поведения, — я не колеблясь сказал бы, что мне можно в этом случае иметь одно только мнение.

Здесь мистер Додсон выпрямился с видом оскорбленной добродетели и взглянул на Фогга, который заложил руки в карманы и бросал на своего товарища одобрительный кивок.

— Без наималейшего сомнения, — подтвердил мистер Фогг.

— Позвольте, сэр, — сказал мистер Пикквик, побеждая болезненное чувство, возбужденное в нем этой сценой, — позвольте уверить вас, что в настоящем случае, когда речь идет об этом деле, я самый несчастный человек в мире.

— Очень может быть, сэр, я даже надеюсь, — отвечал Додсон. — Если вы действительно невинны в обвинении, которому подвергаетесь на законном основании, то несчастье ваше превосходит всякое вероятие, и я решительно сомневаюсь, со своей стороны, чтобы честный человек, кто бы и как бы он ни был, мог сделаться в такой степени несчастным. Что вы скажете на это, мистер Фогг?

— Мое мнение во всех пунктах совершенно согласно с вашим, — отвечал Фогг с улыбкой недоверчивости.

— Дело, сэр, начато по законной форме, и мы уже составили протокол, — продолжал Додсон. — Мистер Фогг, где исходящая книга?

— Вот она, — сказал Фогг, подавая большую квадратную книгу в сафьянном переплете.

— Извольте взглянуть, — продолжал Додсон, — «Миддльсекс, августа двадцать восьмого, тысяча восемьсот двадцать восьмого года. Жалоба вдовы Марты Бардль на Самуэля Пикквика. Иск в тысячу пятьсот фунтов. Адвокаты: Додсон и Фогг». Все на законном основании, сэр.

Додсон кашлянул и взглянул на Фогга. Тот немедленно повторил:

— Все на законном основании, сэр.

И потом оба они взглянули на мистера Пикквика.

— Стало быть, господа, — сказал мистер Пикквик, — я должен прийти к заключению, что вы серьезно хотите пускать в ход это дело!

— И пустили! — отвечал Додсон с выражением, близким к улыбке. — Можете быть спокойны на этот счет: мы знаем свое дело.

— И миссис Бардль действительно требует за какую-то неустойку полторы тысячи фунтов? — сказал мистер Пикквик.

— Ни больше ни меньше, и то потому, что мы уговорили ее снизойти до этой суммы. Требование могло быть увеличено по крайней мере в три раза, — отвечал Додсон.

— Впрочем, миссис Бардль, если не ошибаюсь, объявила решительно и твердо, — заметил Фогг, взглянув на своего товарища, — что она не намерена спустить ни одного фартинга.

— В этом не может быть никакого сомнения, — отвечал Додсон. — Не угодно ли, сэр, мы прикажем изготовить для вас копию с этого дела?

— Очень хорошо, господа, очень хорошо, — сказал, мистер Пикквик, поднимаясь с места и пылая благородным гневом, — я пришлю к вам своего адвоката.

— Этим вы доставите нам величайшее удовольствие, — сказал Фогг, потирая руки.

— Нам будет очень приятно, — сказал Додсон, отворяя дверь.

— Но прежде чем я уйду, господа, — сказал раздраженный мистер Пикквик, — позвольте мне заметить, что такого гнусного и подлого дела…

— Обождите, сэр, сделайте одолжение, — перебил Додсон с величайшей учтивостью. — Мистер Джексон! Мистер Викс!

— Мы здесь.

— Прошу послушать, что говорит этот джентльмен. — Теперь, сэр, не угодно ли продолжать? Сделайте милость, без церемонии. Вы, кажется, изволили говорить о каком-то гнусном и подлом деле.

— Говорил и повторяю еще, что такого гнусного и подлого дела не могло быть во всей истории английских законов! — сказал мистер Пикквик энергичным тоном. — Довольно вам этого?

— Слышали вы, мистер Викс? — сказал Додсон.

— Вы не забудете этих выражений, мистер Джексон? — спросил Фогг.

— Слышали и не забудем, — отвечали клерки.

— Быть может, сэр, вам угодно назвать нас вымогателями? — сказал Додсон. — Назовите, если вам угодно, сделайте милость.

— Да, вы вымогатели! — сказал мистер Пикквик.

— Прекрасно. Слышали вы это, мистер Викс? — спросил Додсон.

— Да, сэр, — отвечал Викс.

— Не угодно ли вам, сэр, подняться еще ступенью повыше? — прибавил мистер Фогг.

— Продолжайте, сэр, продолжайте, — говорил Додсон. Не хотели ли вы назвать нас ворами, мошенниками?

— Хотел, — отвечал мистер Пикквик. — Вы мошенники, воры!

— Или, может быть, вы намерены нанести мне личное оскорбление, задеть мою амбицию, сэр? — сказал Фогг. — Сделайте милость, не церемоньтесь: вы не встретите ни малейшего сопротивления. Пожалуйста, я прошу вас об этом.

И так как мистер Фогг, говоря это, подошел на весьма соблазнительное расстояние к сжатому кулаку ученого мужа, то, по всей вероятности, мистер Пикквик не преминул бы удовлетворить этой покорнейшей просьбе, если бы мистер Самуэль Уэллер, услышав из конторы эту суматоху, не бросился наверх и не удержал руки своего господина в самую роковую минуту.

— Постойте, — сказал мистер Уэллер, — волан — очень хорошая игра, но если вы волан, а эти два законника ракетки, то эдак они вас забузуют. Пойдемте домой, сэр. Если уж вам непременно хочется вздуть кого-нибудь, вздуйте лучше меня, когда мы выйдем на свежий воздух. Амбиция тут дорого стоит.

И без дальнейших проволочек мистер Уэллер потащил своего господина вниз, откуда благополучно они выбрались на широкую улицу Корнгилля.

Мистер Пикквик шел с рассеянным видом, сам не зная, куда и зачем. Через несколько минут он повернул за угол, там опять за угол, и очутился в Чипсайде. Самуэль Уэллер недоумевал, зачем забрались они в эту глухую часть английской столицы. Вдруг мистер Пикквик повернулся, и сказал:

— Сэм, мне надобно сейчас идти к мистеру Перкеру.

— Вам еще вчера, сэр, следовало пойти к нему. С этого нужно было начать.

— Правда, правда!

— Конечно, правда.

— Хорошо, Сэм, мы пойдем вместе, только не мешало бы наперед выпить стаканчик пунша: я слишком разгорячился, Самуэль. Нет ли здесь поблизости какого-нибудь трактира?

Мистер Уэллер уже несколько лет подряд занимался специальным изучением Лондона. Он знал все и потому отвечал без малейшей остановки:

— Как не быть. Второй дом на правой руке, вход со двора по черной лестнице, налево в третьем этаже; перед дверью большой ларь с битой птицей. Отворите и ступайте прямо до третьей комнаты: там еще стоит большой круглый стол с переломленной ногой.

Через несколько минут мистер Пикквик и Самуэль Уэллер вошли в трактир, носивший скромное название таверны. Они оба уселись за один стол. Мистер Пикквик приказал подать для себя полбутылки рома и горячей воды; Самуэлю подали кружку портера.

Комната, где они расположились, довольно темная и грязная, состояла, по-видимому, под особым покровительством людей, посвятивших свои способности кучерскому искусству, потому что за разными столами сидели пьянствующие и курящие джентльмены, очевидно, принадлежащие к ученому сословию кучеров. Между ними особенно обратил на себя внимание мистера Пикквика пожилой краснолицый толстяк, сидевший одиноко за противоположным столом. Он курил и затягивался с величайшим аппетитом, и перед глазами его постоянно носилось облако дыма; но, когда мало-помалу дым расходился, краснолицый толстяк искоса посматривал то на мистера Уэллера, то на самого мистера Пикквика. Его лицо довольно часто опускалось в кружку портера; но после каждого глотка он опять смотрел с каким-то острым любопытством на незнакомых джентльменов. Положив, наконец, свои ноги на стул и прислонившись спиной к стене, он вдруг начал затягиваться с решительным остервенением, и глаза его впились в фигуру Самуэля.

Сначала мистер Самуэль Уэллер не обращал никакого внимания на маневры забавного толстяка; но заметив, что мистер Пикквик довольно часто наблюдает один и тот же предмет, он сам обратился в ту же сторону и полузаслонил рукой свои глаза, как будто желал в точности рассмотреть черты интересного предмета и увериться в его тождестве с другим лицом. Скоро, однако ж, сомнения его совсем исчезли: прогнав дуновением уст своих густое облако дыма, краснолицый толстяк пробасил охриплым, но довольно звучным голосом, который, казалось, сам собой, независимо от его воли, вытрубил из его груди, закрытой огромной шалью:

— Сэмми!

— Что это за человек? — спросил мистер Пикквик.

— Вот уж, сэр, чего совсем не ожидал! — воскликнул мистер Уэллер. — Ведь это старик.

— Старик! — сказал мистер Пикквик. — Какой старик?

— Мой родитель, сэр, — отвечал мистер Уэллер. — Здравствуй, старина!

И с этим излиянием сыновней нежности мистер Уэллер спешил очистить подле себя место для краснолицого толстяка, который, с трубкой во рту и пивной кружкой в руке, приветствовал своего возлюбленного сына.

— Давненько мы не видались, Сэмми… уж больше двух лет. Где ты пропадал?

— Там же, где и ты, старый хрыч. — Ну, здорова ли мачеха?

— Здоровеет со дня на день, провал ее возьми! — отвечал мистер Уэллер старший, принимая торжественную позу. — Послушай, Сэмми, друг ты мой любезный, когда я знал ее вдовой, это, что называется, была чудо на свете, а не баба: смирна, как овца, ласкова, как голубь; а теперь уж не то, Сэмми!.. Совсем не то! Она ведет себя, не как жена.

— Право? — спросил мистер Уэллер младший.

Старший мистер Уэллер покачал головой, затянулся, вздохнул и отвечал таким образом:

— Лукавый попутал меня, Сэмми, окаянный смутил мою душу. Бери, друг мой, пример со своего отца и не зарься на вдовиц во всю свою жизнь, особенно если они занимались каким-нибудь ремеслом.

Передав этот родительский совет, мистер Уэллер старший снова набил свою трубку табаком из жестяной коробочки, бывшей в его кармане, и принялся затягиваться с превеликим пафосом.

— Прошу извинить, сэр, — сказал он, обращаясь после продолжительной паузы к мистеру Пикквику, — надеюсь, я вас этим не задел. Вы не женаты на вдове?

— Нет, — отвечал, улыбаясь, мистер Пикквик.

И покамест мистер Пикквик улыбался, Самуэль Уэллер шепнул на ухо своему отцу, в каких отношениях был он поставлен к этому джентльмену.

— Прошу извинить, сэр, — сказал мистер Уэллер старший, — надеюсь, что вы не нашли никаких художеств за моим сынишкой?

— Я совершенно доволен вашим сыном, — отвечал мистер Пикквик.

— Очень рад, сэр, очень рад, — сказал старик. — Я так и думал, сэр. Воспитание его стоило мне больших хлопот. Уже пятилетним мальчишкой он бегал у меня, где хотел, и промышлял свой хлеб, как умел. Иначе, сэр, и не должно воспитывать детей, если хотят из них сделать порядочных людей, с уменьем обращаться в свете.

— Опасный метод воспитания, — заметил мистер Пикквик.

— И не совсем удачный, — прибавил мистер Самуэль Уэллер. — Вот еще недавно я сыграл из себя порядочного дурака.

— Кто это? — спросил отец.

Сын рассказал в коротких словах, как поймал его на удочку какой-то забулдыга по имени Иов Троттер.

Мистер Уэллер старший выслушал рассказ с величайшим вниманием и затем, подумав с минуту, спросил:

— Этот Джингль, сказал ты, парень высокий, тонконогий, длинноволосый, ворчит скороговоркой?

— Да, да, — перебил мистер Пикквик, не дожидаясь окончания фразы.

— A у этого Троттера — огромная шершавая башка с черными волосами?

— Да, да, — подхватили в один голос мистер Пикквик и его слуга.

— Ну, так и есть, я знаю этих сорванцов, — сказал мистер Уэллер старший. — Я даже знаю, где теперь они живут.

— Где? — с живостью спросил мистер Пикквик.

— В Ипсвиче. Я вам расскажу, как это я знаю. Мне часто приходится с одним джентльменом ездить в Бери, и в тот самый день, как мы схватили ревматизм, я подрядился везти оттуда обоих этих мошенников в Ипсвич. Дорогой сказал мне этот пучеглазый болван в кофейной ливрее, что они надолго останутся в Ипсвиче.

— Очень хорошо, — сказал мистер Пикквик, — я готов преследовать его в Ипсвиче или во всяком другом месте.

— Точно ли ты уверен, дедушка, что это они? — спросил мистер Уэллер младший.

— Совершенно уверен, Сэмми. Наружность их с первого взгляда показалась мне довольно подозрительной, и к тому же удивило меня то, что слуга за панибрата обращался со своим господином. Они все смеялись и говорили, как славно удалось им поддедюлить старого воробья.

— Кого? — сказал мистер Пикквик.

— Старого воробья, сэр; должно быть, вас они и разумели.

Нельзя определенно утверждать, что титул старого воробья мог быть слишком обиден для кого бы ни было; но все же, при настоящих обстоятельствах, это был совсем не почетный титул. Принимая в соображение все оскорбления и обиды этого негодяя, мистер Пикквик энергично ударил кулаком по столу и закричал громовым голосом:

— Я буду его преследовать!

— Мне приходится, сэр, ехать в Ипсвич послезавтра, — сказал старик Уэллер. — Дилижанс мой отправляется из гостиницы «Пестрого быка», что в Уайтчапеле. Если вы уж непременно решились быть там, вам, я полагаю, всего лучше отправиться со мною.

— Очень хорошо; мы так и сделаем, — сказал мистер Пикквик. — Я напишу в Бери к своим друзьям, чтоб они искали меня в Ипсвиче. — Куда ж вы торопитесь, мистер Уэллер? Не хотите ли чего-нибудь?

— Вы очень добры, сэр… Разве выпить бренди за ваше здоровье и за успех моего Сэмми? Так, что ли, сын мой любезный?

— Извольте, — отвечал мистер Пикквик. — Подайте нам стаканчик бренди.

Бренди принесли. Поклонившись мистеру Пикквику и бросив одобрительный кивок на Сэмми, старик Уэллер залпом выпил огромную рюмку.

— Молодец ты, старичина, — сказал младший Уэллер, — только не мешало бы тебе быть немножко осторожнее. У тебя ведь подагра, старый хрыч?

— Я нашел, друг мой, чародейственное лекарство от подагры, — отвечал мистер Уэллер старший, опрокидывая вверх дном пустой стакан.

— Лекарство от подагры! — воскликнул мистер Пикквик, поспешно вынимая из кармана записную книгу. — Какое лекарство?

— Да вот, видите ли, в чем штука! — отвечал старик Уэллер. — Подагрой вообще называется такая болезнь, которая, говорят, происходит от слишком большого спокойствия души и комфорта в домашнем быту. Поэтому, сэр, если вам случится страдать подагрой, то женитесь как можно скорее на вдове с громким голосом и широким ртом, и у вас мигом пройдет эта болезнь. Это, сэр, превосходный и вернейший рецепт против всех болезней, которые происходят от веселой жизни. Я употребляю его чуть не каждый день, когда возвращаюсь из трактира.

Сообщив этот драгоценный секрет, мистер Уэллер старший осушил еще стаканчик, поклонился, испустил глубокий вздох и удалился медленными шагами.

— Ну, Самуэль, что вы скажете о своем отце? — спросил, улыбаясь, мистер Пикквик.

— Ничего особенного, сэр, — отвечал мистер Уэллер, — старичина коренастый.

— Что вы думаете насчет его образа мыслей?

— Я полагаю, сэр, что он гибнет несчастной жертвой супружеской жизни, как говорил один судья, подписывая смертный приговор двоеженцу.

Такое энергичное заключение не требовало ни возражений, ни объяснений. Мистер Пикквик заплатил деньги и направил шаги в гостиницу «Лебедя», где жил мистер Перкер. Было уже восемь часов, когда путешествие его приближалось к концу. Типы джентльменов в грязных ботфортах и белых запачканных шляпах гуляли с большим комфортом на бульваре, и это могло служить несомненным признаком, что канцелярии деловых людей уже совершили полный круг дневных занятий.

Мистер Пикквик боялся опоздать своим визитом к деловому человеку, и опасения его совершенно оправдались, когда он поднялся по крутой лестнице во второй этаж. Наружная дверь мистера Перкера была заперта, и глубокое молчание, последовавшее за громким стуком Самуэля, свидетельствовало, что клерки разошлись из его конторы.

— Что нам делать, Самуэль? — сказал мистер Пикквик. — Надобно во что бы то ни стало сыскать адвоката: я не сомкну глаз всю ночь, если не буду заранее уверен, что кляузное дело поручено опытному человеку.

— Да вот, сэр, идет сюда какая-то старуха, — сказал мистер Уэллер, — может быть, она смыслит что-нибудь. — Эй, матушка! Не знаете ли, где клерки мистера Перкера?

— Клерки мистера Перкера, — повторила тощая и дряхлая старушонка, остановившаяся на лестнице перевести дух. — Где клерки? Нет их. Разошлись — все до одного. Я иду убирать контору.

— Вы не служанка ли мистера Перкера? — спросил мистер Пикквик.

— Нет, я его прачка, — отвечала старуха.

— Вот что! Это, однако ж, забавно, Самуэль, — сказал вполголоса мистер Пикквик, — что старухи в этих гостиницах называются прачками. Отчего бы это?

— Оттого, я думаю, что у них смертельное отвращение к мытью и чистоте, — отвечал мистер Уэллер.

Такое предположение могло быть совершенно справедливым. Старуха, по-видимому, не имела привычки умываться каждый день, и толстые слои грязи на полу конторы, которую теперь она отворила, свидетельствовали весьма красноречиво, что мыло и вода были здесь совершенно неизвестными предметами.

— Не знаете ли вы, матушка, где мы можем найти мистера Перкера? — спросил мистер Пикквик.

— Не знаю, — отвечала старуха брюзгливым голосом, — мистер Перкер за городом.

— Очень жаль. Где, по крайней мере, его конторщик? Не знаете ли?

— Знаю. Только конторщик не поблагодарит меня, если я скажу, где он, — отвечала прачка.

— Мне, однако ж, очень нужно его видеть.

— Приходите завтра поутру.

— Это будет поздно, матушка, — сказал мистер Пикквик.

— Ну, уж так и быть. Оно, я думаю, не будет большой беды, если я открою, где он теперь. Ступайте в трактир «Сорока» и спросите за буфетом мистера Лоутона; вам укажут молодого красавчика: это и есть конторщик мистера Перкера.

Самуэль Уэллер очень хорошо знал, где трактир «Сорока». Туда он и повел своего господина через лабиринт переулков и проходных дворов.

Внутренний и наружный вид «Сороки» во многих отношениях обратил на себя внимание ученого мужа. Прежде всего заметил мистер Пикквик, что в кухне «Сороки» была перегородка и что за этой перегородкой нанимал себе угол починщик башмаков, откуда явствовало, что содержатель «Сороки» владел искусством выжимать копейку даже из перегородок. Не подлежало также никакому сомнению, что содержатель «Сороки» имел филантропическую душу: это доказывалось его покровительством пирожнику, который без всякой помехи продавал свои лакомства на самом пороге трактира. Из нижних окон, украшенных занавесами шафранного цвета, выглядывали две или три печатные карточки с известием, что почтенная публика может здесь утолять свою жажду яблочной настойкой и данцигским пивом из еловых шишек. Тут же на большой черной доске красовалась другая надпись, объявлявшая просвещенному миру, что в погребах заведения хранятся пятьсот тысяч бочек двойного портера, изготовленного по новоизобретенной методе. Носились слухи, что хозяин никому и никогда не показывал этих знаменитых погребов; но тем не менее всякий знал, что они существовали в таинственных недрах земли. Если прибавить к этому, что на воротах трактира была вывеска с изображением птицы, весьма похожей на сороку, изможденную временем и непогодой, то читатель получит удовлетворительное понятие о знаменитой таверне, посвященной вечерним вакханалиям мистера Лоутона и его товарищей.

Когда мистер Пикквик вошел в буфет, пожилая женщина явилась из-за ширм к его услугам.

— Не здесь ли мистер Лоутон? — спросил мистер Пикквик.

— Здесь, — отвечала трактирщица. — Чарли, проводите этого джентльмена к мистеру Лоутону.

— Теперь нельзя, — отвечал рыжеватый мальчишка, — мистер Лоутон поет песню. Подождите, сэр, он скоро кончит.

Лишь только рыжеватый мальчишка проговорил эти слова, как вдруг из внутренности трактира раздались громогласные восклицания, возвещавшие об окончании песни. Оставив Самуэля услаждать досуг портером, мистер Пикквик пошел наверх, в сопровождении трактирного слуги.

— С вами желают поговорить, сэр.

Одутловатый молодой человек, занимавший первое место за столом в качестве президента, молодцевато взъерошил волосы и взглянул с некоторым изумлением в ту сторону, откуда происходил этот доклад. Изумление это увеличилось еще более, когда взор его упал, наконец, на фигуру джентльмена, которого до той поры никогда он не видал.

— Прошу извинить, сэр, — сказал мистер Пикквик; — мне очень жаль, что присутствие мое вносит сумятицу, некоторым образом, в вашу компанию; но я пришел по особенному, весьма важному делу, не терпящему ни малейшего отлагательства. Впрочем, я задержу вас не более пяти минут и буду вам крайне обязан, если вы будете иметь снисходительность выслушать меня наедине.

Одутловатый юноша вышел из-за стола и попросил неизвестного джентльмена занять подле него место в темном углу этой залы. Мистер Пикквик со всеми подробностями, от начала до конца, рассказал свою горемычную повесть.

— A! — воскликнул Лоутон, когда мистер Пикквик кончил рассказ. — Додсон и Фогг!.. — славная практика у них… — отличные юристы: знаю я этих господ. Додсон и Фогг!

Мистер Пикквик согласился, что Додсон и Фогг — отличные юристы. Мистер Лоутон продолжал:

— Перкера теперь нет в городе, и он воротится не прежде, как в конце будущей недели; но если вам угодно почтить меня доверенностью в этом деле, я могу сделать все необходимые распоряжения до приезда мистера Перкера.

— Об этом-то, собственно, я и хотел просить вас, мистер Лоутон. Распоряжайтесь, как умеете, и, в случае надобности, пишите ко мне по почте в Ипсвич.

— Извольте, с большим удовольствием, — сказал конторщик мистера Перкера.

Заметив потом, что мистер Пикквик с любопытством посматривал на его товарищей, сидевших за столом, мистер Лоутон прибавил:

— Не угодно ли вам, сэр, присоединиться к нашему обществу часика на полтора? Компания у нас веселая, мистер Пикквик. Здесь главный конторщик Самкина и Грина, канцелярия Смитерса и Прайса, клерк Пимкина — чудесно поет народные песни, Джек Бембер и многие другие джентльмены, с которыми, надеюсь, вам приятно будет познакомиться, мистер Пикквик. Вы, кажется, недавно воротились из провинции. Угодно вам пожаловать?

Мистер Пикквик не решился пропустить такого благоприятного случая к изучению человеческой натуры. Его представили всем веселым джентльменам, и мистер Пикквик, заняв за столом место подле президента, немедленно потребовал себе стакан холодного пунша.

Последовало глубокое молчание, совершенно противное ожиданиям ученого мужа.

— Вас не беспокоит табачный дым? — сказал джентльмен с сигарой во рту, сидевший по правую руку мистера Пикквика.

— Нисколько, — сказал мистер Пикквик, — я очень люблю табачный запах, хоть сам никогда не курю.

— Это жаль, — заметил другой джентльмен с противоположного конца, — а я так скорее соглашусь сидеть без хлеба, чем без табаку.

Продолжительное молчание. Прибытие незнакомого джентльмена, очевидно, расстроило общую веселость.

— Мистер Гронди споет нам что-нибудь, — сказал президент.

— A может и не споет, — сказал мистер Гронди.

— Отчего же? — сказал президент.

— Не могу, — сказал мистер Гронди.

— То есть вы не хотите, — заметил президент.

— Не хочу, — отвечал мистер Гронди.

Другая продолжительная пауза. Президент, казалось, был в большом затруднении.

— Что же, господа? — сказал он. — Никто не думает повеселить нас?

— Это ваша обязанность, господин президент, — отвечал, выходя из-за стола, молодой человек с густыми бакенбардами и косыми глазами.

— Слушайте! Слушайте!

— У меня, господа, была всего одна песня, да и ту я пропел два раза, — сказал президент. — Неужели я должен ее повторить опять?

Общее молчание заменяло на этот раз отрицательный ответ.

— Сегодня, господа, — сказал мистер Пикквик, надеясь найти какой-нибудь интересный предмет для общих рассуждений, — сегодня вечером, господа, зашел я в такое место, которое, без сомнения, всем вам известно, но где, по стечению разных обстоятельств, не случалось мне быть уже несколько лет подряд. Я разумею гостиницу «Лебедя» и тот квартал, где она стоит. Велика и обширна британская столица, господа! Каких гостиниц не найдешь в этих захолустьях!

— Ну, теперь пойдет потеха! — сказал президент на ухо мистеру Пикквику. — Вы задели за самую чувствительную струну одного из этих джентльменов. Старик Джек Бембер вечно говорит об этих гостиницах. Вы развязали ему язык.

Мистер Пикквик сначала не заметил желтого, широкоплечего, низенького и сутуловатого человечка с длинным носом и карими глазами, на которого намекал мистер Лоутон. Теперь ученый муж увидел, сообразил и понял, что это был старик, странный старик. Когда он поднял свое морщинистое лицо, устремил на него острый, лукаво проницательный взгляд, мистер Пикквик не мог надивиться, каким образом сначала ускользнули от его внимания такие примечательные черты. Старик облокотился подбородком на свою длинную костлявую руку, украшенную желтыми ногтями необычайной длины, склонил свою голову на один бок и дико заморгал своими карими глазами. Мистер Пикквик заключил и решил, что это весьма замечательная личность.

Мы надеемся познакомить читателей с личностью Джека Бембера в следующей главе.

Часть вторая

Глава XXI. Старик Джек Бембер садится на своего любимого конька и рассказывает странные анекдоты

— Ага! — воскликнул старый джентльмен, отрекомендованный читателю в последней главе нашего достоверного отчета. — Ага! Кто завел здесь речь о подворьях нашего квартала?

— Я, — отвечал мистер Пикквик. — Я заметил вообще, что гостиницы в этих местах должны быть очень странны.

— Вы! — сказал старик презрительным тоном. — Что ж вы знаете, сэр, о том времени, когда молодые люди запираются в своих пустынных кельях и читают, читают и читают, час за часом, ночь за ночью, до истощения умственных сил, до затмения рассудка, в мрачном лабиринте полночных занятий до тех пор, пока заря и утренний свет не перестанут иметь живительное влияние на их здоровье, и они зачахнут жертвами чрезмерной любви к науке, под грудой старых книг и накопившихся тетрадей? Что знаете вы о постепенной гибели под бременем тифа или чахотки, которую, в другое время и при других обстоятельствах жизни, испытывал в этих же самых комнатах жалкий человек, безумно промотавший свежие силы юных лет? А сколько несчастных, думаете вы, отступило с разбитым сердцем от дверей неумолимого юриста, чтобы найти последнее убежище на дне Темзы или мрачный приют за тюремными стенами? Да, сэр, есть странные жилища в широких захолустьях британской столицы. Придайте, если можете, памяти и слова этим деревянным панелям, и вы услышите из-под каждой доски тысячи ужасных повестей, тысячи романов из жизни — действительной жизни. Ничего не значат для меня все ваши легенды с ужасающими именами против одной истинной истории, взятой наудачу из воспоминаний этих старинных перегородок.

Дрожащий голос старика и дикое выражение его лица совершенно сбили с толку ученого мужа, так что на этот раз он не сделал никакого замечания в ответ на его странные речи. Довольный произведенным впечатлением, старик Бембер улыбнулся, окинул собрание торжествующим взглядом и продолжал таким образом.

— Взгляните на них с другой, гораздо более обыкновенной и не столь поэтической точки зрения: что это за скромные приюты для нуждающегося человека, который промотал свое богатство и, обманув ожидания своих друзей, вступил на дорогу, где нет для него насущного куска хлеба! Ожидание — надежда — неудачи — страх — бедность — нищета — отчаяние, и потом — последний конец в бурных волнах или в грязном кабаке среди оборванных негодяев: какая странная, дикая и одновременно разнообразная перспектива человеческой жизни!

Старик Бембер, оживленный предметом своей беседы, самодовольно потирал руками и, казалось, готов был ознакомить своих слушателей с новыми более интересными подробностями.

Мистер Пикквик смотрел во все глаза и готов был слушать во все уши. Молодые люди улыбались и молчали.

— Убирайтесь вы с вашими германскими университетами и фантастической жизнью немецкого студента, — продолжал старик Бембер, — много у нас своих романов, разыгрывающихся внутри уединенных стен: стоит только поискать!

— Вы меня изумляете, — сказал мистер Пикквик, — ни разу мне не случалось думать о романах такого рода.

— Еще бы! Разумеется, вы не думали, — отвечал старик. — Вот так же один приятель спрашивал меня: «Что вы находите особенного в этих комнатах?» — «Комнаты довольно странные», — говорил я. — «Совсем нет», — говорил он. «Пустынные», — говорил я. «Ничуть не бывало», — говорил он. И вот в одно прекрасное утро, собираясь отворить наружную дверь, он умер от апоплексического удара. Он опрокинулся головой на корзинку, где лежали письма, и пробыл в этом положении восемнадцать месяцев. Все думали, что он выехал из города.

— Как же его нашли? — спросил мистер Пикквик.

— Хозяин решился, наконец, выломать дверь, так как его жилец не платил за квартиру целых два года. Призвали полицию, взломали замок… и на руки дворника, отворившего дверь, шарахнулся сухой скелет в синем фраке, черных панталонах и шелковых чулках. Ведь это, я полагаю, довольно странно, милостивые государи, а?

И, склонив голову на бок, маленький старичок опять самодовольно начал потирать руками.

— Знаю я еще другой случай, если вам угодно послушать. Позвольте… так точно — это случилось на клиффордском подворье. Один беспокойный жилец — продувная бестия, я знал его, — нанимавший для себя квартиру в верхнем этаже, вдруг задумал принять мышьяка и запереться в шкафу, который стоял в его спальне. Управляющий подумал, что жилец сбежал, и немедленно прибил на воротах билет, что вот, дескать, отдаются в наймы такие-то покои. Явился новый постоялец, омеблировал пустые комнаты и расположился в них жить. День проходил у него как следует, в занятиях разного рода; но по ночам не смыкал он глаз в своей спальне и всегда чувствовал какое-то беспокойство. «Это, однако ж, странно, — подумал он наконец, — попытаюсь спать в другой комнате, и пусть эта спальня будет моей гостиной». Сказано — сделано. С этой поры он ночи стал проводить спокойно, но зато никак не мог читать по вечерам. Усаживаясь в новой гостиной за своим письменным столом, он вдруг становился беспокойным, раздражительным и беспрестанно снимал нагар со свечи, не находя никакой возможности приковать свое внимание к перу, бумаге или книге. «Я никак не могу раскусить этой загадки», — сказал он однажды, воротившись домой из театра и выпив стакан холодного грога. «Не могу я раскусить этой загадки», — повторил он опять, прислонившись спиной к стене, чтобы отнять у своей фантазии силу вообразить за собой какой-нибудь посторонний предмет. В эту минуту глаза его вдруг обратились на маленький, всегда запертый шкаф, и невольная дрожь мгновенно пробежала по всему его телу, с ног до головы. «Странное ощущение, — подумал он, — и уж, кажется, я испытываю его не в первый раз. Неужели тут завелась какая-нибудь чертовщина? Посмотрим». Сделав над собою значительное усилие, он взял кочергу, ударил со всего размаха в дверь — и что же? В углу шкафа, вытянувшись во весь рост, стоял последний жилец с багрово-синим лицом, исковерканным судорогами насильственной смерти. Маленький пузырек с ядом был еще крепко сжат его правой рукой.

И, окончив эту речь, старик с наслаждением взглянул на внимательные лица озадаченных слушателей.

— Что это у вас за странные анекдоты, сэр! — сказал мистер Пикквик, устремив свои очки на загадочную физиономию старика.

— Странные!.. Какой вздор! — возразил старик. — Забавные, может быть; но ничего необыкновенного в них нет.

— Забавные! — воскликнул мистер Пикквик.

— Ну да, забавные и веселые, — подтвердил старик с демонской усмешкой. И, не дожидаясь ответа, он продолжал с прежним воодушевлением.

— Знал я еще человека — позвольте… этому уж будет лет сорок. Нанял он сырые, затхлые комнаты в одной из старинных гостиниц, стоявшие пустыми и запертыми несколько лет подряд. Носились о них бабьи сплетни и рассказывались разные фантастические истории, способные навести страх и ужас на всякую легковерную душу; но он был человек бедный, квартира отдавалась за бесценок, и, стало быть, ничего мудреного нет, если он, с философским равнодушием, решился занять полусгнившие покои. Вместе с квартирой, в его распоряжение поступил огромный деревянный шкаф для книг и бумаг, с большими стеклянными дверями, задернутыми изнутри зеленой тафтой; но мебель этого рода, при существующих обстоятельствах, не могла иметь никакой определенной цели: книг не читал он во всю свою жизнь, бумагами не занимался, и все статьи туалета, от единственных сапогов до единственного галстука, носил он с собою во время дневных прогулок. Итак, он перенес сюда все свое движимое имущество, состоявшее из четырех колченогих стульев, и в первый же вечер заказал в кредит два галлона виски. Усевшись на одном из своих стульев, он залпом выпил первый стакан и от безделья погрузился в размышление, раздумывая, во сколько лет он может расплатиться с буфетчиком за виски. Между тем глаза его невольно обратились на стеклянные дверцы деревянного шкафа.

— Как, подумаешь, глуп и неопытен смертный человек, угораздившийся смастерить такую гадкую мебель! — воскликнул он, испустив глубокий вздох при взгляде на занавешенные стекла. — Жаль, что нельзя снести ее назад, в мебельную лавку. Однако ж, послушай, любезный, — продолжал он, обращаясь к шкафу и принимая его за одушевленный предмет; — не лучше ли мне употребить тебя вместо дров для моего камина?

Лишь только произнес он эти слова, как из внутренности шкафа раздался звук, весьма похожий на стон живого существа. Жилец испугался и вздрогнул; но скоро успокоил себя предположением, что звук, по всей вероятности, исходил из соседних комнат, где запоздалые гуляки оканчивали свой обед. Он положил свои ноги на решетку и, выпив еще стакан живительной влаги, принялся разгребать кочергой уголья в камине. В эту минуту звук повторился опять, шкаф медленно отворился, и жилец увидел в нем бледную, исхудалую фигуру в грязных и оборванных лохмотьях. Высокая, сухопарая и тонкая фигура имела чрезвычайно озабоченный и беспокойный вид, и во всей ее осанке были такие неземные признаки, какие отнюдь не могли принадлежать живому существу, одаренному мыслью и чувством.

— Кто вы, приятель? — сказал оторопевший жилец, взвешивая кочергу на своей руке и приготовляясь, в случае надобности, вступить в открытую борьбу. — Кто вы?

— Бросьте кочергу, — отвечала фигура, — борьба со мною неуместна. Я выше земных стихий, и мне не повредят ни железо, ни огонь. Ваша кочерга пролетит сквозь меня и ударится о стену этого шкафа. Я дух, бесплотный дух.

— Чего ж вам здесь надобно? — пролепетал жилец.

— В этой самой комнате, — отвечало привидение, — совершилась погибель земной моей жизни. Отсюда пустили по миру меня и всех моих детей. В этот самый шкаф положены были судейские бумаги, накопившиеся в продолжение моей бесконечной тяжбы. Здесь, на этом самом месте, и в ту пору как я умирал от печали, две презренные гарпии делили мое богатство, из-за которого я судился всю свою жизнь. Все отняли у меня до последнего фартинга, и когда я умер, семейство мое осталось без хлеба и без крова. Вот почему, спускаясь по ночам на землю, я брожу исключительно по этой жалкой юдоли своих земных страданий, пугая людей присутствием существа, непостижимого и незримого для них. Эта квартира принадлежит мне: оставьте ее.

Жилец между тем выпил еще стакан виски и совершенно ободрился.

— Извольте, — сказал он, — я готов с величайшим удовольствием уступить вам эту незавидную квартиру, если вы имеете неизменное желание оставаться здесь целую вечность; но во всяком случае, я желал бы, собственно для вашей же пользы, предложить вам один вопрос.

— Говорите: я готов внимать вашим словам, — отвечал дух суровым тоном.

— Очень хорошо, — сказал жилец, — мое замечание, впрочем, будет относиться не к вам одним, а ко всем вообще бесплотным духам, сколько я могу знать и понимать сущность их природы. Дело, видите ли, в чем: ведь пространство для вас ничего не значит?

— Ничего, — сказал дух, — быстрее, чем молния, мы можем переноситься с одного места на другое.

— И прекрасно. Зачем же, скажите на милость, имея полную возможность порхать и устраивать свою квартиру в прелестнейших местах земного шара, вы любите проводить свое время именно там, где вы натерпелись всякой всячины в продолжение своего земного бытия? Такой образ действия, по моему мнению, заключает сам в себе непростительные противоречия.

— A что, ведь это правда. Удивляюсь, как прежде подобная мысль ни разу не приходила мне в голову.

— Это показывает, любезный друг, что вы не умеете рассуждать. Эта комната, на мой взгляд, не представляет для вас ни малейших удобств. Судя по наружности этого шкафа, я догадываюсь, что тут бездна клопов: так или нет?

— Так точно.

— Ну, так что ж вам за охота проводить свое время в обществе таких презренных животных? Право, я думаю, вы могли бы без малейшего труда приискать для себя отличную квартиру.

— Конечно, могу.

— И уж если пошло дело на правду, я бы вообще посоветовал вам оставить Лондон; потому что, согласитесь сами, здешний климат чрезвычайно неприятен.

— Ваша правда, сэр, — сказал дух учтивым тоном, — вы, можно сказать, пролили яркий свет на мой образ мыслей. Сейчас же переменяю воздух.

И, проговорив это, он начал постепенно исчезать, так что ноги его уже совсем скрылись из вида.

— И если вы, сэр, — продолжал жилец вдогонку за исчезающим привидением, — если вы постараетесь внушить другим бесплотным джентльменам и леди, навождающим теперь пустые старые дома, что им будет гораздо удобнее поселиться в других, прелестнейших местах за пределами Англии, то вы окажете нашему обществу величайшее благодеяние, и я готов заранее принести вам чувствительную благодарность от всех англичан.

— Внушу, сэр, непременно внушу, — отвечало привидение, — я не понимаю, как все мы были настолько глупы до сих пор.

С этими словами дух исчез, и, что всего удивительнее, господа, — заключил старик, озирая всю компанию с заметным удовольствием, — с той поры никогда не возвращалось это привидение, и дешевая квартира освободилась раз и навсегда от нечистых навождений.

— Не дурно, если эта история не выдумана, — сказал джентльмен с мозаичными пуговицами на фраке, зажигая новую сигару.

— Если! — вскричал старик, бросая презрительный взгляд на скептика. — Этак, пожалуй, — прибавил он, обращаясь к Лоутону, — он скажет, что и та история, которую я вам рассказывал о странном клиенте, невероятна, чудесна, выдумана… Как, подумаешь, нынче стали недоверчивы люди.

— Я никогда не слышал этой истории, — ответил скептик, — и, конечно, не могу судить о степени ее достоверности. Расскажите, и я выскажу вам свое мнение.

— Я тоже желаю слышать ее, — заметил мистер Пикквик, — и прошу вас рассказать.

— Да, да, расскажите, — сказал Лоутон, — никто здесь не слышал ее, кроме меня, да и я, правду сказать, перезабыл ее почти совсем.

Старик обвел глазами вокруг стола и покосился еще страшнее, чем прежде; видя глубокое внимание, изобразившееся на лицах всех присутствующих, он улыбнулся, и в его глазах блеснуло торжество. Затем, потерев подбородок и взглянув на потолок, как бы ища там вдохновения, он начал свой рассказ.

Рассказ старика о странном клиенте.

• • •

Я полагаю, никому не интересно знать, где и как я подцепил эту короткую историю, — сказал старик. — Если б мне пришлось рассказывать ее в том порядке, в каком она дошла до меня, мне пришлось бы начинать с середины, а дойдя до конца, обратиться опять назад, к самому началу. Достаточно будет сказать, что некоторые события, о которых в ней идет речь, случились на моих собственных глазах; что касается остальных, я могу удостоверить, что они действительно происходили, и до сих пор еще живы люди, которые, так же, как и я, помнят их очень хорошо.

В Боро, в Гайстрите, подле церкви Сен-Джорджа, по одной с нею стороне дороги, как многим из вас известно, стоит самая тесная из наших долговых тюрем — Маршальси. Хотя в последнее время она стала далеко не той грязной помойной ямой, какой была прежде, но и теперешнее ее исправленное состояние внушает слишком мало искушений для мота или утешений для неосторожного должника. Осужденный преступник в Ньюгете пользуется ничуть не худшим двором, где он может дышать чистым воздухом и гулять, чем неоплатный должник в тюрьме Маршальси.

Может быть, на меня находит чудачество, может быть, я не могу отделять этого места от связанных с ним воспоминаний, но только я не выношу этой части Лондона. Улица широка, магазины на ней роскошные; шум проезжающих экипажей, гул шагов непрерывного потока людей — все эти звуки торговых, промышленных и иных отношений между людьми гудят на ней с утра и до полуночи. Но примыкающие к ней улицы малы и тесны; бедность и разврат гнойно гнездятся в этих переполненных густым населением закоулках; лишения и нищета олицетворяются соседней тюрьмой; над всей этой картиной роскоши, нищеты и позора — по крайней мере, в моих глазах — тяготеет что-то мрачное и горькое, придающее ей неприятный, болезненный отпечаток.

Многие глаза, сомкнутые уже давно в могиле, взглядывали довольно равнодушно на эту картину в первые дни пребывания их владельцев в старой тюрьме Маршальси; они смотрели так потому, что первый удар несчастья редко сопровождается отчаянием. Человек еще верит, что он может положиться на неиспытанных друзей, он вспоминает о многочисленных предложениях услуг, так охотно расточавшихся ему добрыми приятелями, когда он в них еще вовсе не нуждался; он обладает надеждой — надеждой счастливой неопытности, — и хотя она ослабляется при первой же неудаче, но все же снова возрождается и цветет здесь короткое время, пока не завянет окончательно под ржавчиной разочарования и равнодушия. Как быстро эти самые глаза глубоко вваливались и сверкали мрачным огнем, как быстро худело и желтело изможденное голодом и заточением лицо в те дни, когда еще речь о том, что должники гниют в тюрьме, без надежды на облегчение, без надежды получить свободу, не была простой риторической фигурой! Эта жестокость нынче уже не существует в полном своем объеме, но и того, что от нее осталось, достаточно еще для порождения таких явлений, при виде которых сердце обливается кровью.

Двадцать лет тому назад плиты тротуара подле тюрьмы топтались одной матерью и ребенком, которые так же аккуратно, как само утро, появлялись ежедневно перед тюремными воротами; часто они приходили сюда после ночи, проведенной без сна, в тревожной тоске, под влиянием скорбных дум, удручающих ум и чувство, — приходили целым часом раньше срока, и тогда молодая мать грустно поворачивала назад, подводила ребенка к старому мосту и, приподняв его на своих руках, указывала ему на блестящую воду, окрашенную лучами утреннего солнца, обращала его внимание на шумные приготовления к труду или удовольствию, которыми бывает полна река в эти утренние часы. Мать пыталась развлечь сына этими занимательными для него предметами, но она быстро сажала его на землю и, закрыв себе лицо платком, давала волю душившим ее слезам, потому что на исхудалом и болезненном личике ребенка не проявлялось никакого удовольствия или удивления. У него было мало воспоминаний, и все они были на один образец — все вертелись на бедности и нищете его родителей. Целыми часами сиживал он у матери на коленях, вглядываясь с детским сочувствием в слезы, текущие по ее лицу, и потом тихонько забивался в какой-нибудь темный уголок, где рыдал до тех пор, пока не засыпал. С той самой минуты, как он стал понимать окружающие предметы, когда в нем начал пробуждаться рассудок, он сроднился с самой тяжкой действительностью жизни: с ужасными лишениями — с голодом и жаждой, с холодом и нищетой, и хотя по наружности и физическому развитию он был малое дитя, но не было у него ни веселости, ни беззаботного смеха, ни сверкающих детских глазок.

Отец и мать, видя такое неестественное развитие своего ребенка, с глубокой тоской смотрели молча друг на друга, не осмеливаясь выразить словами тяготящие их мысли. Отец — здоровый, сильно сложенный человек, который мог бы перенести всякий труд и физическое упражнение, — изнывал в тесном заключении и нездоровой атмосфере переполненной узниками тюрьмы. Мать, худая, нежная женщина, склонялась под двойным бременем физической и нравственной болезни; — ребенок видел все это, и молодое сердце его надрывалось.

Наступила зима, а с нею целые недели сильного дождя и холода. Бедная женщина перебралась в дрянную квартиренку поблизости места заключения ее мужа, и хотя это переселение было вызвано ее возраставшей нуждой, она была счастливее теперь, потому что была ближе к нему. В продолжение двух месяцев после этого переселения она и ее маленький спутник поджидали времени открытия тюремных ворот, не пропуская ни одного утра. Но вот однажды они не явились, и это было в первый раз с того дня, как муж попал в тюрьму. Ребенок умер.

Те, которые о подобных потерях бедных людей холодно толкуют, как о счастливом избавлении от страданий для усопшего и о милосердном облегчении от издержек для оставшихся, — такие люди не понимают, — смело это утверждаю — решительно не понимают того неисходного горя, которое влекут за собой подобные потери. Молчаливый взгляд привязанности и участия в то время, когда все прочие глаза от нас холодно отвернулись, — уверенность в том, что мы обладаем сочувствием и любовью хоть одного существа, когда все прочие покинули нас, — это такая подпора, такое прибежище, такое утешение среди глубочайшего горя, которых нельзя купить ни за какие деньги, нельзя добыть никаким могуществом. Ребенок сиживал целыми часами у ног своих родителей, терпеливо сложив свои ручонки и подняв к отцу и к матери свое исхудалое личико. Они видели, как день за днем он таял, и хотя его краткая земная жизнь была без радостей, а теперь, после своей смерти, он наслаждался миром и спокойствием, которых он — малый ребенок — не знал на земле, — но все же они были ему отцом и матерью, и потеря его залегла глубоко в их души.

Смотря теперь на изменившееся лицо матери, было нетрудно предсказать, что смерть скоро прекратит и ее горькие испытания и невыносимые страдания. Двое тюремных товарищей мужа несчастной женщины не захотели усугублять своим присутствием его скорбь и горе и предоставили ему одному каморку, которую занимали с ним втроем. Бедная его жена перешла к нему сюда, и вот потянулась там, без мучений, но и без надежд, медленно угасая, ее страдальческая жизнь.

Однажды вечером она лишилась чувств на руках своего мужа. Когда он поднес ее к открытому окну, чтобы оживить ее свежим воздухом, свет луны упал ей прямо на лицо и указал на такую разительную перемену в ее чертах, что несчастный, как слабое дитя, дрогнул под бременем удручавшего его горя.

— Посади меня, Джордж, — слабо произнесла она. Он исполнил ее желание и, сев возле нее, закрыл себе лицо рукой и залился слезами.

— Мне тяжело покинуть тебя, Джордж, — сказала она, — но на то Божия воля, и ради меня ты должен спокойно перенести разлуку со мною. О, как я благодарю Бога за то, что он взял к себе нашего мальчика! Малютка счастлив, он теперь на небе. Что бы он стал делать тут, без своей матери?

— Ты не должна умереть, Мери, не должна, — возразил ее муж, вставая. Он принялся ходить взад и вперед по комнате, нещадно ударяя свою голову сжатыми кулаками, потом снова сел возле больной и, поддерживая ее в своих объятиях, прибавил более спокойно:

— Ободрись, моя милая, прошу тебя, ободрись. Ты непременно поправишься.

— Никогда уже, Джордж, никогда! — отвечала умирающая женщина. — Пусть меня похоронят возле моего бедного мальчика: но обещай мне, если ты выйдешь когда-нибудь из этого ужасного места и разбогатеешь, ты перевезешь нас на какое-нибудь мирное сельское кладбище, далеко-далеко, — как можно дальше отсюда, — где бы мы могли спокойно лежать. Милый Джордж, обещай мне, что ты это сделаешь.

— Сделаю, сделаю, — проговорил он, страстно кидаясь на колени перед ней. — Но скажи мне еще слово, Мери… хоть взгляни… раз взгляни…

Он замолк, потому что рука, обвивавшая его шею, вдруг отяжелела и отвердела. Глубокий вздох вырвался из груди умиравшей; губы шевельнулись, и на лице мелькнула улыбка, но губы эти были бледны, и улыбка сменилась неподвижным мертвенным взглядом… Он остался один на земле.

В эту ночь, среди безмолвия и одиночества своей жалкой каморки, стоя на коленях возле трупа своей жены, несчастный призвал Бога в свидетели страшной клятвы; с этой минуты он посвящал себя одному делу: мести за смерть жены и сына, с нынешнего дня и до последнего своего издыхания; он обрекал все свои силы на служение одному этому делу; месть его должна быть медленной и ужасной, ненависть нескончаемой и ненасытимой. По всему миру должна она преследовать тех, кого она наметит своими жертвами.

Глубочайшее отчаяние и почти нечеловеческое напряжение произвели такие страшные перемены в его теле и в чертах его лица, что его товарищи по несчастью отшатнулись с испугом, когда он проходил мимо них учащенными шагами. Глаза его налились кровью, лицо было мертвенно бледно, стан согнулся, как бы под бременем лет. Он почти насквозь прокусил себе губу в пылу своего душевного страдания, и кровь, капавшая из раны, текла по его подбородку и запятнала его рубашку и галстук. Он не проронил ни слезы, не испустил ни одного звука жалобы, но его блуждающий взгляд и беспорядочная торопливость, с которой он ходил взад и вперед по двору, обличали сжигавший его внутренний жар.

Тюремное начальство заявило ему, что необходимо немедленно же увезти тело его жены из тюрьмы. Он выслушал это требование с полным спокойствием и согласился с его разумностью. Почти все тюремные обитатели собрались для печальных проводов; они поспешно расступились по сторонам при появлении вдовца; он быстро прошел вперед и стал одиноко в небольшом отгороженном пространстве, примыкавшем к помещению привратника; толпа отошла оттуда, по инстинктивному чувству деликатности. Медленно подвигались вперед люди с тяжелым гробом на плечах. В толпе господствовало мертвое молчание, нарушавшееся только жалобными восклицаниями женщин и шарканьем ног носильщиков по плитам. Они дошли до того места, на котором стоял муж умершей, и остановились. Он положил руку на гроб и, машинально поправив на нем покров, дал знак идти далее. Тюремные сторожа, стоявшие в сенях, сняли свои шляпы при выносе гроба, и через минуту дверь тюрьмы затворилась за ним. Вдовец посмотрел тогда бессмысленно на толпу и грохнулся оземь.

Хотя в течение многих недель после этого он пролежал дни и ночи в жесточайшей горячке, его не покидали ни на минуту сознание его потери и воспоминание о данной клятве. Перед глазами его проходили сцены за сценами, места сменялись местами, происшествия происшествиями, вытесняя друг друга со всей сумятицей бреда, но все они стояли в какой-нибудь связи с его главной умственной задачей. То он плыл по необъятному морю, над ним стояло кроваво-багровое небо, под ним бушевали волны, вздымаясь, точно горы, кипя водоворотом вокруг его утлого судна. Впереди его плыл еще другой корабль, тоже выдерживающий борьбу с разъяренными стихиями. Паруса у него висели клочьями по мачтам, палуба была покрыта испуганными людьми, которые по очереди один за другим становились жертвами высоких волн, покрывавших палубу и увлекавших за собою все, что попадалось им по пути. Наконец, волны поднялись еще выше, и целая ревущая масса воды ринулась на корабль со всесокрушающей быстротой и силой, оторвала у него руль и раздробила все судно до самого киля. Из громадного водоворота, образованного гибнувшим кораблем, раздался крик, — предсмертный крик сотни утопавших людей, слившийся в один страшный вопль, — крик до того громкий и пронзительный, что он раздался над воем враждовавших стихий и звучал, звучал до тех пор, пока, казалось, не пронизал собою воздух, небо и воду. Но что это такое? — вот показалась старая, седая голова, она поднимается над поверхностью моря и бьется с волнами, меча взгляды предсмертной тоски и громко вопия о помощи?.. Взглянув на нее, он спрыгивает со своего корабля и плывет к ней сильным размахом. Он достигает ее: он бок о бок с нею. Да, это те черты. Старик видит его приближение и тщетно старается избежать встречи с ним. Но он крепко стискивает старика и тащит его под воду. Ниже, ниже с ним, на пятьдесят лотов глубины! Старик борется слабее и слабее, наконец, остается недвижным. Старик, убит, убит им; клятва его сдержана.

Идет он потом по жестким пескам безграничной пустыни, одинокий и босой. Песок царапает ему ноги и ослепляет его; мелкие, тончайшие пылинки садятся в поры его кожи и раздражают его почти до бешенства. Громадные массы того же песку несутся перед ним ветром и, пронизанные лучами палящего солнца, возвышаются в отдалении подобно огненным столбам. Остовы людей, погибших в этой ужасной пустыне, лежат раскиданными вокруг на всем пространстве, которое можно окинуть глазом; все освещается зловещим светом, и повсюду в пределах человеческого зрения встречаются одни только предметы ужаса или омерзения. Тщетно стараясь произнести крик испуга, с языком, прилипшим к гортани, спешит он вперед, как безумный. Поддерживаемый сверхъестественной силой, он мчится по пескам, пока, наконец, не падает без чувств на землю. Какая восхитительная прохлада оживляет его? Откуда исходит это отрадное журчанье? Вода! Действительно, вот источник; свежая, чистая струя бежит у ног путника. Он припадает к ней губами и, протянув на берегу болевшие свои члены, впадает в сладостное забытье. Его приводит в себя шум чьих-то приближающихся шагов. Седой старик плетется тоже к ручью, чтобы утолить свою мучительную жажду. Это опять он! Путник вскакивает, охватывает его руками и не допускает к ручью. Старик борется сильно, судорожно, молит допустить его к воде; — старик просит только одну каплю ее для спасения своей жизни! Но он мощно удерживает старика и жадно любуется его агонией; потом, когда безжизненная голова старика склоняется на грудь, он отталкивает от себя ногой этот ненавистный труп.

Когда кончилась его горячка и сознание вернулось к нему, он проснулся к жизни богатым и свободным; ему объявили, что отец его, желавший, чтобы он издох в тюрьме, — желавший! — тот самый, который допустил, чтобы существа, бывшие для узника дороже его собственной жизни, умерли от лишений и сердечной тоски, против которой бессильны все лекарства, — этот самый человек был найден мертвым в своей пуховой постели. У него достало бы духу оставить после себя нищим своего сына, но, гордясь своим здоровьем и крепостью, он откладывал совершение нужного для того акта, и теперь ему приходилось на том свете скрежетать зубами при мысли о богатстве, которое досталось его сыну только благодаря его нераспорядительности и беспечности. Больной очнулся, и первое, что пришло ему в голову, была клятва о мести, второе, что злейшим его врагом был родной отец его жены, — человек, засадивший его в тюрьму и оттолкнувший от своего порога дочь и ее ребенка, когда они молили у его ног о помиловании. О, как он проклинал слабость, не дозволявшую ему быть на ногах и уже деятельно разрабатывать свой план мести!

Он распорядился, чтобы его перевезли подальше от места его горькой утраты и его бедствий, и поселился в тихом убежище на морском берегу, — не в надежде вернуть себе душевное спокойствие и счастье, потому что и то, и другое покинули его навсегда, но для восстановления своих упавших сил, для обдумывания своего дорогого плана. И здесь какой-то злой дух дал ему возможность совершить первую, самую страшную месть.

Было летнее время; постоянно погруженный в мрачные думы, он выходил по вечерам из своего уединенного жилища и направлялся по узкой тропинке между утесов к дикому и одинокому местечку, которое пришлось ему по душе; здесь он садился на какой-нибудь скалистый обломок и, закрыв лицо руками, просиживал так по нескольку часов, — иногда до глубокой ночи, до тех самых пор когда длинные тени утесов, нависших над его головой, клали непроницаемый черный покров на все окружающие предметы.

Однажды в тихий вечер он сидел так, в своем обычном положении, приподнимая иногда голову для того, чтобы проследить за полетом стрекозы, или устремляя глаза на великолепную багровую полосу, которая, начинаясь среди океана, шла, казалось, до самого его горизонта, до самого того места, где спускалось солнце. Вдруг глубокое безмолвие окрестности нарушилось громким воплем о помощи. Он прислушался, неуверенный в том, что слышал, но крик повторился с еще большей силой, чем прежде. Он вскочил тогда с места и поспешил по направлению голоса.

Дело разъяснилось тотчас же само собою; на берегу лежала разбросанная одежда; в недалеком расстоянии от него виднелась немного из воды человеческая голова, а какой-то старик кидался из стороны в сторону по берегу, ломая руки в отчаянии и взывая о помощи. Больной, силы которого восстановились уже достаточно, сбросил с себя верхнее платье и кинулся к морю, с намерением броситься в воду и спасти утопавшего.

— Поспешите, сэр, ради бога! Помогите ему, молю вас именем Господа! Это мой сын, сэр, — кричал вне себя старик. — Мой единственный сын, сэр, и он умирает на глазах своего отца!

При первых словах старика, незнакомец остановился в своем разбеге и, скрестив руки, стал перед ним неподвижно.

— Великий боже! — воскликнул старик, узнавая его. — Гейлинг!

Незнакомец молча улыбнулся.

— Гейлинг! — дико произнес старик. — Мой сын, Гейлинг, — это мой милый сын… Взгляните, взгляните!..

И, задыхаясь, несчастный отец указал на то место, где молодой человек боролся со смертью.

— Слушайте! — сказал старик. — Он кричит еще… значит, он жив… Гейлинг, спасите его, спасите!

Незнакомец снова улыбнулся и продолжал стоять неподвижно, как статуя.

— Я был виноват перед вами, — продолжал с воплем старик, падая перед ним на колени и ломая свои руки, — отомстите за себя; возьмите все мое, самую мою жизнь: бросьте меня в воду у своих ног и, если только человеческая природа может подавить в себе естественное сопротивление, я умру, не двинув ни рукой, ни ногой. Сделайте это, Гейлинг, сделайте, но спасите моего сына! Он так молод еще, Гейлинг, так молод для смерти!

— Слушайте, — произнес незнакомец, грозно схватывая старика за руку, — я хочу жизни за жизнь, и вот теперь здесь одна. Мой ребенок умирал на глазах своего отца несравненно более мучительной и продолжительной смертью, чем та, которой подвергается теперь, пока я говорю, этот молодой поноситель чести своей сестры. Вы смеялись, — смеялись в лицо своей дочери, на черты которой смерть тоже накладывала свою руку, — смеялись над нашими страданиями. Как вы теперь о них помышляете? Смотрите сюда, смотрите!

Говоря это, он указывал на море. Слабый крик пронесся над водой: последнее мощное усилие утопавшего взволновало на несколько мгновений рябившие волны, а затем то место, где он канул в свою преждевременную могилу, сравнялось и сгладилось с окружающей водой…

Спустя три года после этого какой-то джентльмен вышел из собственного экипажа у дверей одного лондонского стряпчего, известного в то время публике за не совсем чистого малого в своем ремесле, и попросил у него особого совещания по весьма важному делу. Посетитель был, очевидно, еще в первой поре молодости, но его лицо было бледно, тревожно и убито, так что и без острой наблюдательности дельца стряпчему легко было догадаться при первом же взгляде на гостя, что болезнь или иные страдания совершили больше перемен в его наружности, чем то могла произвести рука времени в двойной против прожитой им жизни период.

— Я хочу поручить вам одно судебное дело, — сказал незнакомец.

Стряпчий поклонился почтительно и кинул взгляд на большой пакет, который был в руках у джентльмена. Посетитель заметил этот взгляд и продолжал.

— Это не совсем обыкновенное дело, и мне пришлось много хлопотать и издержать денег, пока эти бумаги достались мне в руки.

Стряпчий взглянул еще тревожнее на пакет; посетитель, развязав шнурок, опутывавший бумаги, выложил на стол множество расписок, копий с условий и других документов.

— Как вы увидите, — продолжал посетитель, — этот господин, имя которого стоит на документах, несколько лет тому назад занял под них большие суммы денег. Между ним и теми людьми, в руках которых первоначально находились эти бумаги и от которых я перекупил их все за цену тройную и четверную против их настоящей стоимости, подразумевалось соглашение, что все эти обязательства будут возобновляться по истечении известного периода. Но такое условие не выговорено нигде формальными актами; он же потерпел в последнее время большие потери, и если все эти требования падут на него одновременно, они сокрушат его окончательно.

— Общая сумма доходит до нескольких тысяч фунтов, — сказал стряпчий, разбирая бумаги.

Это верно, — отвечал незнакомец.

— Что же следует делать? — спросил стряпчий.

— Что делать! — возразил клиент с большим волнением. — Пустить в ход каждый рычаг закона и каждую проделку, которую может изобресть ум, а мошенничество исполнить; употребить и честные, и подлые средства, — все открытое узаконенное преследование, поддержанное всей изворотливостью его самых сметливых исполнителей. Я хочу, чтобы он умер тяжкой и медленной смертью. Разорите его, продайте его земли и товары, выживите его из дома, оторвите от очага и сделайте его нищим на старости лет, пусть он умрет в долговой тюрьме!

— A издержки, дорогой сэр, все издержки, необходимые, чтобы довести до конца такое сложное дело, — заметил стряпчий, приходя в себя после минутного оцепенения. — Если ответчик умрет на соломе, кто заплатит за расходы, сэр?

— Назначайте сумму, — проговорил незнакомец, дрожа так сильно от волнения, что рука его едва сдерживала перо, которое он схватил при этих словах. — Какую угодно сумму, и она ваша. Не бойтесь называть ее, любезный! Я не сочту ее большой, если вы выиграете мое дело.

Стряпчий назначил наудачу очень большую сумму, в виде задатка, который мог бы обеспечить его в случае проигрыша дела — но назначил ее более с целью удостовериться, до каких издержек в действительности расположен идти его клиент, чем в предположении, что тот удовлетворит его требование. Однако незнакомец написал тотчас же чек на своего банкира, пометив всю сумму сполна, и ушел.

По чеку было выплачено как следует, и стряпчий, находя своего странного клиента таким человеком, на которого можно было положиться, принялся серьезно за свою работу. Прошло два года после этого разговора, и мистер Гейлинг частенько просиживал целые дни в конторе своего стряпчего, наблюдая за накоплением бумаг и прочитывая с блестящими от радости глазами, одно за другим, то укорительные письма, то просьбы о небольшой отсрочке, то представления о неизбежном разорении, грозившем ответчику. Эти бумаги стали появляться с тех пор, как на должника посыпались иск за иском, процесс за процессом. На все моления, хотя бы о краткой отсрочке, был один ответ: деньги должны быть уплачены. Земли, дома, движимое имущество — все пошло, в свою очередь, на удовлетворение многочисленных требований, и сам старик был бы засажен в тюрьму, если бы ему не удалось обмануть бдительности полиции и бежать.

Неумолимое злорадство Гейлинга вместо того, чтобы утоляться успехом преследования, возрастало с разорением его врага. Когда же он узнал о побеге старика, бешенство его перешло всякие пределы. Он скрежетал зубами и осыпал страшными проклятиями людей, которым было поручено произвести арест. Он был сравнительно успокоен лишь повторными уверениями, что беглец будет непременно отыскан. Повсюду были разосланы агенты для его поимки; для открытия места его убежища были пущены в ход все хитрости, какие только можно было изобрести, но все было напрасно. Прошло с полгода, а убежище старика все еще не было открыто.

Наконец, однажды поздно вечером в квартиру стряпчего явился Гейлинг, которого не было видно уже несколько недель, и послал сказать ему, что его желает немедленно видеть один джентльмен. Прежде, чем стряпчий, узнавший его по голосу, успел приказать слуге впустить его, он кинулся вверх по лестнице и вбежал в гостиную, бледный и едва переводя дух. Затворив за собою дверь, чтобы его не услышали, он опустился в кресло и проговорил шепотом:

— Тс! Я его нашел, наконец!

— Неужели? — спросил стряпчий. — Прекрасно, дорогой сэр, прекрасно.

— Он скрылся в жалкой лачужке в Кэмден-Тоуне, — продолжал Гейлинг, — и, может быть, это лучше, что мы потеряли его из виду, потому что он жил тут все это время совершенно один, в самой отвратительной нищете… он беден, очень беден.

— Очень хорошо, — сказал стряпчий. — Вы хотите, чтобы его арестовали завтра, конечно?

— Да, — отвечал Гейлинг. — Впрочем, нет, стойте! Послезавтра. Вы удивляетесь моему желанию отложить арест, — продолжал он с ужасной усмешкой, — но я позабыл кое-что. Послезавтрашний день памятен в его жизни: пусть он настанет.

— Хорошо, — сказал стряпчий. — Вы сами напишете инструкции полицейскому чиновнику?

— Нет, пусть он встретится со мною здесь, в восемь часов вечера; я сам пойду с ним.

Встреча состоялась в назначенный вечер. Они сели в наемную карету и велели извозчику остановиться на том углу старой Панкрасской дороги, на котором стоит приходский рабочий дом. В то время, когда они вышли из экипажа, было уже почти темно; направясь вдоль глухой стены перед фасадом ветеринарного госпиталя, они повернули в боковой переулок, который зовется или звался в то время Малой Школьной улицей и который, не знаю, как теперь, но тогда был порядочно пустынным местом, окруженным почти все одними полями да рвами.

Нахлобучив себе на глаза свою дорожную шляпу и закутавшись в плащ, Гейлинг остановился перед самым беднейшим домиком в улице и постучался тихонько в двери. Ему тотчас же отворила какая-то женщина и поклонилась ему, как знакомому; Гейлинг шепнул полицейскому, чтобы он оставался внизу, а сам тихо взобрался на лестницу и, отворив дверь в комнату, прямо вошел в нее.

— Предмет его розысков и неугасавшей ненависти, в настоящую минуту уже дряхлый старик, сидел за голым сосновым столом, на котором тускло горела заплывшая сальная свеча. Старик, испуганный внезапным появлением незнакомца, ухватился за стол, его слабые ноги дрожали.

— Зачем вы пришли сюда? — сказал он. — Здесь прозябает нищета. Чего вы ищете тут?

— Вас! Я желаю говорить с вами, — отвечал Гейлинг.

И, сказав эти слова, он сел на стул у противоположного угла стола и, сняв свою шляпу и откинув воротник шинели, открыл свое лицо.

Увидев это знакомое лицо, старик внезапно потерял способность говорить. Он откинулся назад на своем стуле и, сложив обе руки на груди, вперил в Гейлинга пристальный взгляд, в котором выразилось омерзение и ужас.

— Шесть лет тому назад, — сказал Гейлинг, — в этот же самый день я взял у вас дорогую для вас жизнь в возмездие за жизнь моего ребенка. Над безжизненным трупом вашей дочери, старик, я поклялся, что и она будет отомщена. Ни на один час я не забыл о своей клятве, и если бывали мгновения, когда ослабевала моя жажда мщения, я припоминал страдающий безропотный взгляд моей жены и изможденное от голода лицо моего ребенка, — слабость пропадала во мне, и я снова твердо шел к своей цели. Первый акт возмездия совершился — вы его хорошо помните; нынче будет последний.

Старик задрожал, и руки его немощно упали с его груди.

— Завтра я оставляю Англию, — сказал Гейлинг после минутной паузы. — Нынешней ночью я предам вас на медленную смерть, которой умерла она, — я пошлю вас жить безнадежной жизнью в тюрьме…

Он посмотрел в лицо старику и замолчал. Он поднес свечу, дотронулся до него слегка и вышел из комнаты.

— Вы получше присматривайте за стариком, — сказал он женщине, отворив дверь, и, дав знак полицейскому следовать за ним, прибавил: — он очень плох.

Женщина заперла дверь, вбежала на лестницу и нашла бездыханный труп старика.

На одном из самых тихих и уединенных кладбищ в Кенте, среди богатой растительности, под гладким надгробным памятником, покоятся кости молодой матери и ее ребенка. Но прах отца не смешивается с их прахом. Никто не знает, даже сам стряпчий, выигравший процесс, последующей истории его странного клиента.

• • •

Окончив свой рассказ, старик Бембер немедленно встал со своего места, подошел к вешалке, стоявшей в углу залы, надел с большой осторожностью шляпу и пальто и, не сказав никому ни одного слова, медленно вышел из дверей. Так как некоторые джентльмены покоились глубоким сном, а другие погрузились мыслями и чувствами в приготовление гоголь-моголя и глинтвейна, то мистер Пикквик, руководимый здесь, как и везде, глубокими философскими соображениями, нашел средство спуститься незамеченным в нижний этаж, где уже давно с нетерпением дожидался его мистер Самуэль Уэллер, вместе с которым и выбрался он благополучно из ворот знаменитой таверны.

Глава XXII. Мистер Пикквик едет в Ипсвич и встречается в Ипсвиче с интересной леди в желтых папильотках

— Поклажа твоего старшины, Сэмми? — спросил мистер Уэллер старший своего возлюбленного сына, когда тот явился на двор гостиницы «Пестрого Быка», в Уайтчапеле, с чемоданом и дорожной сумкой.

— Угадал ты, дядюшка, спасибо на добром слове, — отвечал мистер Уэллер младший, складывая с плеч свое бремя и усаживаясь на чемодан. — Будет сейчас и сам старшина.

– Едет на извозчике? — сказал отец.

— Восемь пенсов за две мили кабриолетной встряски для размягчения костей и полирования крови, — отвечал сын. — Ну что, дядя, как мачеха сегодня?

— Рычит, Сэмми, рычит, — отвечал старик Уэллер, качая головой.

— Это что такое, куманек?

— Блажит твоя мачеха, Сэмми, блажит, провал ее возьми. Недавно приписалась она к методистской сходке. Я недостоин ее, друг мой Сэмми, чувствую, что недостоин.

— Право? Этакой смиренности за тобою не водилось, старичина.

— Да, любезный, послушлив я, смирен стал и кроток, как ягненок. Это, говорит твоя мачеха, делает мне честь. Ты ведь, я полагаю, не знаешь, в чем состоит вера этих методистов? Стоит посмотреть, как они там куралесят: потеха да и только. Ханжи, провал их возьми, лицедеи; и народ вообще дьявольски буйный.

— Запрети мачехе ходить на такие сборища.

— Ветреная голова ты, Сэмми, вихровая башка, — возразил Уэллер, почесывая переносицу большим пальцем. — А что, думаешь ты, — продолжал он после короткой паузы, — что они поделывают там на этих методистских сходках?

— Не знаю, — сказал Самуэль. — А что?

— Пьют чай, видишь ты, и поклоняются какому-то проныре, который называется у них пастырем, — сказал мистер Уэллер. — Раз как-то я стоял, выпуча глаза, подле картинной лавки на нашем дворе и вдруг увидел выставленное в окне объявление, где было крупными буквами написано: «Билеты по полкроне. Обращаться с требованиями в комитет, к секретарю, миссис Уэллер». Пошел я домой, Сэмми, и увидел в нашей гостиной четырнадцать женщин, молодых и старых. Это и есть комитет. Как они говорили, Сэмми, провал их возьми, как они говорили! Дело шло о каких-то резолюциях, сметах и всякой такой потехе. Меня сначала хотели выгнать: но я низенько поклонился, вынул кошелек и учтиво потребовал билет на запись в их компанию по методистской части. Вечером в пятницу я умылся, причесался, надел новое платье и отправился со своей старухой. Мы пришли в первый этаж довольно невзрачного дома, и когда кухарка отворила дверь, я увидел чайные приборы на тридцать персон. Женщины, можно сказать, переполошились все, когда взглянули на меня, и между ними поднялся такой дружный шепот, как будто никогда не приходилось им видеть плотного джентльмена пятидесяти восьми лет. Вдруг поднялся внезапный шум, какой-то долговязый парень с красным носом и в белом галстуке, вставая со своего места, затянул пискливым визгом: «Идет пастырь, посетить свое верное стадо». И вслед за тем в комнату вошел жирный-прежирный толстяк с белыми широкими щеками и открытым ртом. Мы все встали. Женщины отвесили низкий поклон и продолжали стоять с опущенными руками и понурыми головами. Жирный толстяк перецеловал всех до одной молоденьких и старых женщин. То же самое после него учинил и долговязый парень с красным носом. Я думал, что теперь моя очередь для целования и уже собирался чмокнуть в алые уста свою хорошенькую соседку, как вдруг вошла твоя мачеха, и с нею — огромные подносы с хлебом, маслом, яйцами, ветчиной и сливками. Подали чай, сначала пропели гимн, а потом все принялись закусывать и пить с методистским аппетитом. Я тоже навострил зубы и выпил стакан чаю. Жирный толстяк тоже величественно выпил стакан чаю, закусывая в то же время колбасой и ветчиной. Сказать правду, Сэмми, такого пропойцы и обжоры не видал я никогда. Красноносый парень тоже ел за четверых, но был он, можно сказать, младенец в сравнении с этим жирным толстяком. Очень хорошо. После закуски тем же порядком пропели гимн. Затем жирный толстяк, взъерошив свои волосы, сказал проповедь, которая произвела сильное впечатление на слушателей. После проповеди он, махнув рукой, пробасил с каким-то голодно-диким остервенением: «Где есть грешник? Где оный несчастный грешник?». При этом все женщины обратили на меня свои глаза и начали стонать общим хором, точно пришел их последний час. Мне это показалось довольно странным, но из приличия я не сказал ничего. Вдруг он всполошился опять и, взглянув на меня сердитыми глазами, проревел: «Где есть грешник? Где оный оканнный грешник?». И все женщины заревели опять, вдесятеро громче, чем прежде. Это уж меня совсем сбило с панталыку. Я сделал два шага вперед и сказал: «Мой друг, не на меня ли вы намекаете?». Но вместо того, чтобы извиниться, как честному человеку, он взбеленился, как помешанный, и начал гвоздить с плеча, называя меня сыном гнева, чадом ярости и всякими такими именами. Я не выдержал, друг мой Сэмми, и кровь, что называется, хлынула у меня под самый затылок. Три тумака закатил я ему в брюхо, съездил по башке красноносого детину, да и поминай как звали. Только меня и видели. О, если бы ты слышал, Сэмми, как взвизгнули и завыли все эти бабы, когда пастырь их опрокинулся навзничь и сделал кувырколетие через красного детину! Это был демонский шабаш, где твоя мачеха отличалась пуще всех. — Однако ж вот и твой старшина, если не ошибаюсь.

Еще мистер Уэллер не кончил своей речи, как мистер Пикквик вышел из кабриолета и вступил на широкий двор.

— Прекрасное утро, сэр, — сказал мистер Уэллер старший.

— Прекрасное, — подтвердил мистер Пикквик.

— Бесподобное, — подхватил какой-то рыжеватый джентльмен с инквизиторским носом и голубыми очками. Он вышел из кабриолета в ту же минуту, как мистер Пикквик. — Изволите, сэр, отправляться в Ипсвич?

— Да! — сказал мистер Пикквик.

— Какое необыкновенное стечение обстоятельств. Ведь и я тоже в Ипсвич.

Мистер Пикквик поклонился.

— На империале? — сказал рыжеватый джентльмен.

Мистер Пикквик поклонился опять.

— Скажите, пожалуйста, это просто удивительно — и я ведь тоже на империале, — проговорил рыжеватый джентльмен, — мы решительно едем вместе.

И рыжеватый джентльмен, наделенный от природы важной осанкой и заостренным носом, который, по птичьему манеру, вздергивался у него кверху всякий раз, как он говорил что-нибудь, — улыбнулся таким образом, как будто он сделал в эту минуту одно из самых удивительных открытий, какие когда-либо выпадали на жребий человеческой премудрости.

— Мне будет очень приятно пользоваться вашим обществом, сэр, — сказал мистер Пикквик.

— И мне. Это, можно сказать, находка для нас обоих. Общество, видите ли, есть… не что иное есть, как… как… то есть, общество совсем не то, что уединение: как вы думаете?

— Истинно так, и никто не будет спорить, — сказал мистер Уэллер, вступая с любезной улыбкой в разговор. — Это, сэр, что называется, правда-матка, как говаривал один продавец собачьего корма, когда горничная, подавая ему баранью кость, заметила, что он не джентльмен.

— А! — воскликнул с надменной улыбкой рыжеватый незнакомец, обозревая мистера Уэллера с ног до головы. — Ваш приятель, сэр?

— Не совсем, — сказал вполголоса мистер Пикквик. — Он, собственно говоря, мой слуга; но я охотно позволяю ему некоторые вольности, потому что, между нами, он большой чудак, и я отчасти горжусь им.

— Вот что! — сказал рыжеватый джентльмен. — На вкусы, видите ли, нет закона. Что ж касается меня, я вообще терпеть не могу чудаков — все, что имеет некоторым образом притязание на оригинальность, производит во мне корчи. — Как ваша фамилия, сэр?

— Вот моя карточка, сэр, — отвечал мистер Пикквик, забавляясь странными манерами забавного незнакомца.

— Вот что! — сказал рыжеватый джентльмен, укладывая карточку в свой бумажник. — Пикквик, мистер Пикквик — очень хорошо, можно сказать, прекрасно. Я вообще люблю узнавать чужие фамилии: это некоторым образом выручает из больших затруднений. Вот вам и моя карточка, сэр. Магнус, моя фамилия, сэр, прошу обратить внимание на это обстоятельство; Magnus, то есть великий, — как вам это нравится?

— Хорошая фамилия, — проговорил мистер Пикквик, стараясь подавить невольную улыбку.

— A имя еще лучше, — подхватил мистер Магнус. — Вообразите, ведь меня зовут Петером! Как вы его находите!

— Прекрасное имя, — сказал мистер Пикквик.

— Вообразите, все мне говорят то же. Многие мои приятели решительно убеждены, что я сделаюсь когда-нибудь великим человеком.

— Очень может быть.

— Ну, господа, дилижанс готов, если вам угодно, — сказал кондуктор.

— Вещи мои уложены? — спросил мистер Магнус.

— Уложены, сэр.

— Все?

— Все.

— Красный мешок, например?

— Уложен.

— A полосатый мешок?

— Уложен.

— A серый бумажный узелок?

— Уложен.

— A кожаная картонка для шляпы?

— Ничего не забыто, сэр.

— Теперь, не угодно ли вам садиться? — сказал мистер Пикквик.

— Нет, нет, погодите, извините меня, мистер Пикквик, — отвечал Петер Магнус, останавливаясь на колесе. — В делах этого рода я люблю совершеннейшую аккуратность; я вижу, кондуктор виляет. — Эй, любезный!

— Что вам угодно? — откликнулся кондуктор.

— Уложена ли кожаная картонка для шляпы?

— Да ведь уж я имел честь доложить вам, что ничего не забыто.

— Полно, так ли? Куда вы ее уложили? Покажите.

Кондуктор принужден был вынуть и показать владельцу требуемую вещь, и после тщательного осмотра картонка опустилась опять под козла в глубокий ящик. Успокоенный насчет этого пункта, рыжеватый джентльмен постепенно обнаружил беспокойные сомнения касательно, во-первых, красного мешка, который могли забыть, и, во-вторых, полосатого мешка, который могли украсть. Кондуктор снова принужден был представлять наглядные доказательства относительно неосновательности подобных подозрений. После всех этих церемоний, продолжавшихся около четверти часа, рыжеватый джентльмен согласился, наконец, взобраться на кровлю дилижанса, заметив предварительно, что теперь у него гора свалилась с плеч и что он совершенно счастлив.

— Подозрительны вы, сэр, Господь с вами, — сказал мистер Уэллер старший, искоса посматривая на незнакомца, когда тот возился на империале.

— Да, почти так, когда дело идет насчет каких-нибудь безделиц, — сказал незнакомец. — Зато в важных случаях я великодушен, как маленький ребенок. Теперь я спокоен, совершенно спокоен.

— Еще бы! Пора угомониться, — отвечал мистер Уэллер. — Сэмми, помоги своему господину. Другую ногу, сэр, вот так. Вашу руку, сэр, понатужьтесь. Баста. Думать надо, сэр, мальчиком вы были гораздо легче.

— Ваша правда, — сказал задыхаясь мистер Пикквик, продолжая взбираться на свое место.

— Ну, Сэмми, марш наверх, живей! — сказал мистер Уэллер. — Ступайте, Вильям, пошевеливайтесь. Берегите под аркой свои головы, джентльмены, нагибайтесь — вот так.

И дилижанс покатился по Уайтчапелю, к великому удивлению всего народонаселения этого многолюдного квартала шумной столицы.

— Сторона, сэр, не совсем веселая, — сказал Самуэль, притрагиваясь к полям своей шляпы, что делал он всегда при вступлении в разговор со своим господином.

— Справедливо, Сэм, — отвечал мистер Пикквик, обозревая прочищенными очками тесную и грязную улицу, по которой катился дилижанс.

— Замечательно, сэр, что устрицы и бедность идут рука об руку всякий раз, как выглядывают на свет.

— Что вы под этим разумеете, Сэм?

— Ничего особенного, сэр, только история вот какая: чем беднее место, тем больше охотников до устриц. Здесь, например, как изволите видеть, девчонки почти перед каждым домом торгуют устрицами на своих запачканных скамейках.

— Хорошо. Что ж отсюда следует?

— A то, сэр, что, если, примером сказать, какой-нибудь голоштанник не знает, что ему делать, он тотчас же выбегает на улицу из своей квартиры и начинает уписывать устрицы. Это, я полагаю, делается с отчаянья, сэр.

— С чего ж больше? Разумеется, — сказал мистер Уэллер старший; — соленую семгу тоже хорошо употреблять с горя, особенно если при этом водится хорошая настойка для утоления жажды. Вот почему, сэр, устрицы и семга идут рука об руку с бедными людьми.

— Это, однако ж, замечательные факты, — сказал мистер Пикквик, — я запишу их в первом же месте, где мы остановимся.

Тем временем они спокойно проехали шоссейную заставу. После глубокомысленного молчания, продолжавшегося мили две или три, мистер Уэллер старший вдруг поворотил свою голову к мистеру Пикквику и сказал:

— Странную жизнь, сэр, ведут эти шоссейцы.

— Кто? — сказал мистер Пикквик.

— Шоссейцы.

— Что он хочет сказать? — спросил мистер Петер Магнус.

— Старик мой, джентльмены, разумеет смотрителей шоссейной заставы, — заметил мистер Уэллер младший объяснительным тоном.

— Ну да, конечно, — сказал мистер Пикквик, — жизнь их, вероятно, заслуживает внимания во многих отношениях.

— Заметьте, сэр, что все это — люди, испытавшие большие несчастья в своей жизни, — сказал мистер Уэллер старший.

— Как это?

— Не могу вам объяснить, только это сущая правда. Вот почему они удаляются от света и скрывают свои горемычные головы в шоссейных будках. Здесь, с одной стороны, они находят для себя уединение, а с другой — они отмщают человеческому роду посредством сбора пошлин.

— Скажите, пожалуйста, этого никогда мне в голову не приходило, — заметил мистер Пикквик.

— A вещь очень простая, — сказал мистер Уэллер старший, — будь они джентльмены, их бы назвали мизантропами; а теперь просто-напросто величают их скалдырниками.

— Это стоит принять к сведению, — решил мистер Пикквик.

В таких разговорах, назидательных, забавных и полезных, незаметно проходило время в продолжение этой достопамятной поездки. Мистер Самуэль Уэллер говорил без устали, сообщая множество интересных замечаний, поступивших впоследствии в записную книгу ученого мужа. Со своей стороны, мистер Петер Магнус интересовался знать обо всех подробностях относительно рода жизни и специальных занятий президента Пикквикского клуба. На станциях Петер Магнус, для препровождения времени и для успокоения своего сердца, продолжал наводить справки относительно своих узелков и разноцветных мешочков.

В Ипсвиче, на проезжей улице, влево от большой дороги, стоит знаменитая гостиница, известная всему миру под названием «Большого белого коня», изображенного, для большей ясности, в виде каменной статуи, с размашистым хвостом и длинной гривой, которая, вместе с головой, возвышается на кирпичном пьедестале у главного подъезда. Стоило только побывать один раз в этой гостинице, чтоб не забыть во всю жизнь ее длинных галерей, презревших всякое украшение вроде ковров или половиков, и бесчисленного ряда комнат, закоптелых, грязных, темных, но снабженных, однако же, всеми удобствами для утоления голода и жажды.

Здесь то, у ворот этой пресловутой таверны, останавливался в былые времена дилижанс из Лондона каждый вечер, в один и тот же час и здесь же, из этого лондонского дилижанса высадились теперь, невредимы и здравы, мистер Пикквик, мистер Самуэль Уэллер и мистер Петер Магнус, успевший, наконец, окончательно успокоить свое сердце относительно сохранности своих вещей.

— Вы не здесь ли останавливаетесь? — спросил мистер Петер Магнус, когда еще раз выступили на сцену его разноцветные мешочки, бумажный узелок и кожаная картонка для шляпы. — Вы не здесь ли останавливаетесь, сэр?

— Здесь, — сказал мистер Пикквик.

— Ах, боже мой, какое чудесное, необыкновенное стечение обстоятельств! — воскликнул мистер Петер Магнус. — Ведь и я здесь останавливаюсь, решительно здесь. Надеюсь, мы обедаем вместе?

— С удовольствием, — отвечал мистер Пикквик. — Впрочем, мне надобно наперед удостовериться, здесь или нет мои друзья. — Послушайте, любезный, остановился ли у вас джентльмен по имени мистер Топман?

При этом вопросе к мистеру Пикквику, лениво переваливаясь с ноги на ногу и почесывая затылок, подступил трактирный служитель с грязной салфеткой под мышкой, наблюдавший до этой поры проезжающих и проходящих по широкой улице. Он измерил ученого мужа от полей его шляпы до нижней пуговицы его штиблет и сказал выразительным тоном:

— Нет.

— A другой джентльмен, по имени Снодграс? — спросил мистер Пикквик.

— Нет.

— A мистер Винкель?

— Нет.

— Стало быть, мои друзья еще не приезжали, сэр, — сказал мистер Пикквик. — В таком случае мы обедаем вместе. — Послушайте, любезный, покажите нам особую комнату.

При этом требовании, жирный слуга приказал другому слуге распорядиться относительно вещей обоих джентльменов и потом, приглашая их следовать за собой по длинной галерее, отвел им большую, дурно меблированную комнату с грязным камином, где трещало несколько перегоравших угольев, употреблявших, по-видимому, бесполезные покушения осветить и развеселить это мрачное жилище. Через час путешественники получили для своего продовольствия порцию тухлой рыбы с черствой булкой, и когда обед был приведен подобным образом к желанному концу, они, с общего согласия, заказали бутылку рома и две бутылки портвейна, со включением горячей воды и лимонов для приготовления пунша. Вооружившись затем двумя огромными стаканами, наполненными живительной влагой, они дружелюбно уселись подле камина, куда, по их просьбе, подложили с десяток новых углей.

Мистер Петер Магнус оказался вообще чрезвычайно любезным джентльменом, и живительная влага не замедлила вытянуть из его души самые сокровенные секреты. Мало-помалу рассказал он все, что имело некоторое отношение к его занятиям, делам, предположениям, планам, и сообщил весьма интересные подробности относительно всей своей родни и всех своих друзей, причем внимание его обращалось преимущественно на двух братцев, игравших весьма важную роль в фамильной драме. Устремив, наконец, с особой выразительностью свои голубые очки на ученого мужа, мистер Магнус спросил с веселой ужимкой и таинственным видом:

— A как вы думаете, мистер Пикквик, зачем я сюда приехал? А? Зачем, сэр?

— Как же я могу отгадать, — сказал мистер Пикквик.

— Отгадайте, сэр, попытайтесь, я прошу вас об этом.

— По делам, может быть?

— Ну да, сэр, пожалуй, что так, а пожалуй, и не так! — отвечал мистер Магнус. — Нет, мистер Пикквик, попытайтесь еще, — вы человек ученый.

— Право, сэр, вы ставите меня в довольно затруднительное положение, — сказал мистер Пикквик, — я могу сделать множество предположений и все-таки не напасть на сущность дела. Потрудитесь лучше сами объяснить причину вашего путешествия.

— Вот оно что! Хи, хи, хи, хи! — залился мистер Магнус. — Что вы думаете, мистер Пикквик, если я скажу, что… что… что я приехал сюда сделать предложение, сэр; каково? Хи, хи, хи!

— Что ж? Это очень естественно, — сказал мистер Пикквик, бросая на своего собеседника лучезарную улыбку, — я полагаю, вы будете иметь успех.

— Право? Вы точно так думаете, мистер Пикквик? Вы не шутите, сэр?

— Вовсе нет.

— Полно, так ли? Скажите лучше по совести, что вы не шутите?

— Уверяю вас, что нет.

— Ну, мистер Пикквик, если сказать вам всю правду, так я почти и сам уверен в успехе. И уж если речь пошла на откровенность — вот видите ли, мистер Пикквик, я ревнив, дьявольски ревнив, — но уж так и быть, я скажу вам по секрету, что эта особа здесь, в этой гостинице. Каково? Хи, хи, хи!

Здесь мистер Магнус снял очки, поморгал глазами и потом немедленно опять надел их на свой нос.

— Так вот почему перед обедом вы так часто выбегали из комнаты, — сказал мистер Пикквик с лукавым видом.

— Ну, почти так… то есть я не настолько глуп, чтоб согласился встретиться с нею в таком растрепанном виде.

— Отчего же?

— Не годится. С дороги всего лучше отдохнуть, да подумать, а там — утро вечера мудренее. В моем чемодане, сказать вам по секрету, отличная пара нового платья, от которого я ожидаю большого эффекта.

— Вот что! — воскликнул мистер Пикквик.

— Да, ни больше ни меньше. Теперь вы понимаете мое беспокойство дорогой и наставления кондуктору. Такого фрака, мистер Пикквик, и таких панталон вы не купите ни за какие деньги. Моя шляпа — просто загляденье.

Мистер Пикквик с радушной улыбкой поздравил счастливого владельца драгоценных принадлежностей джентльменского туалета, способного производить победоносные эффекты. Мистер Магнус погрузился на несколько минут в мысленное созерцание своих будущих планов.

— Она красавица, мистер Пикквик.

— Право?

— Прелестнейшее созданье, — подтвердил мистер Магнус. — Она проживает в двадцати милях отсюда, мистер Пикквик. Меня известили, что она приедет сюда сегодня вечером и пробудет в этой гостинице завтра до обеда: вот собственно по этой-то причине я бросил в Лондоне все дела и поспешил воспользоваться удобным случаем. Видите ли, мистер Пикквик: гостиница, по моему мнению, самое удобное место для объяснений этого рода с одинокой женщиной. В дороге, я полагаю, гораздо более, чем дома, она в состоянии почувствовать беспомощность своего положения. Вы что думаете, мистер Пикквик?

— Мне кажется, вы рассуждаете трезво, — сказал ученый муж.

— Нет, прошу извинить, мистер Пикквик; но любопытство у нас в крови, и к тому же я почувствовал к вам дружбу с первого взгляда.

Мистер Пикквик поклонился.

— Поэтому, сэр, — продолжал мистер Магнус, — я желал бы знать: вы зачем пожаловали в этот город?

— Ну, сэр, мои похождения далеко не имеют такого поэтического характера, как ваши, — отвечал мистер Пикквик, проникнутый вдруг благородным негодованием при мысли о вероломстве и мошенничестве своего презренного врага, — я приехал сюда единственно затем, чтобы обличить в безнравственных поступках человека, который пользовался некогда моим совершенным доверием.

— Так он изменил вам?

— Самым бесстыдным образом.

— Боже мой, как это неприятно! — воскликнул мистер Магнус.

— Ужасно! — воскликнул мистер Пикквик.

— Понимаю вас, сэр, и сочувствую вам. Человек, или правильнее, человечица, о которой идет речь… не перебивайте, я все понял. Вы можете быть насчет меня совершенно спокойны, мистер Пикквик: я не стану осуждать вас, помилуй бог. Мучительные опыты в жизни, искушения тяжкие, можно сказать. Не церемоньтесь со мною, мистер Пикквик, если хотите дать простор своим чувствам. Я знаю по собственному опыту, что значит быть обманутым, сэр: я испытал это три или четыре раза на своем веку.

Мистер Пикквик между тем завел свои часы и положил их на стол.

— Мне приятно, — сказал он, — благодарить вас за радушное участие, мистер Магнус; но я считаю своей обязанностью объяснить…

— Ни полслова, сэр, сделайте одолжение, — возразил мистер Магнус, — эти дела не договариваются. Я уважаю вашу тайну. — Который час, мистер Пикквик?

— Ровно двенадцать.

— Боже мой, как поздно! Давно пора бы спать. Завтра я, пожалуй, буду желт и бледен, мистер Пикквик.

Пораженный такой страшной мыслью, мистер Магнус неистово позвонил в колокольчик, и когда явилась трактирная служанка, все его вещи немедленно отнесены были в спальню, куда, вслед за изящной картонкой, он отправился и сам с японским подсвечником в руках. Мистер Пикквик, вооруженный другим подсвечником, отправился, через лабиринт переходов, в свой собственный номер.

— Вот ваша комната, сэр, — сказала служанка.

— Очень хорошо, — проговорил мистер Пикквик, озираясь кругом.

Это была довольно просторная комната с камином и двумя постелями, снабженными всеми принадлежностями белья. Помещение оказалось вообще гораздо более удобным, чем можно было ожидать.

— В другой постели, конечно, никто не спит, — сказал мистер Пикквик.

— Никто, сэр.

— Очень хорошо. Потрудитесь, моя милая, сказать моему слуге, чтобы он завтра к половине девятого приготовил для меня теплой воды. Теперь он может ложиться спать.

— Слушаю, сэр.

И, пожелав мистеру Пикквику спокойной ночи, девушка ушла и затворила за собою дверь. Мистер Пикквик остался один.

Усевшись теперь пред решеткой камина, мистер Пикквик погрузился в глубокомысленные размышления. Он думал сперва о своих друзьях, старался разгадать, отчего они так долго остаются в Бери, потом мысль его перешла к миссис Марте Бардль, и, наконец, по естественному сцеплению идей, мысли мистер Пикквика остановились мало-помалу на гостинице «Большого белого коня», и он припомнил, что уже давно наступила пора предаться безмятежному покою. На этом основании он начал раздеваться на скорую руку, как вдруг пришло ему в голову, что часы его остались внизу, на том самом столе, где стояли опороженные бутылки и стаканы.

Теперь должно заметить, что эти часы были одним из самых любимых предметов ученого мужа, и он носил их в своем жилете с незапамятной поры. Мысль о возможности спать, не прислушиваясь временами к бою этих часиков, положенных под подушку, никогда не западала в голову мистера Пикквика. Что ж тут делать? Не желая звонить и беспокоить слуг в такое позднее время, мистер Пикквик снова надел свой фрак и вышел из комнаты с японским подсвечником в руках.

Но чем больше проходил он лестничных ступеней, тем больше, казалось, лестниц предстояло впереди в этом лабиринте. Очутившись в каком-то узком проходе, мистер Пикквик уже готов был поздравить себя с окончанием трудного пути, как вдруг перед глазами его открылся новый ряд ступеней. Наконец, мало-помалу, добрался он до грязного коридора в нижнем этаже; но и здесь величайших хлопот стоило ему отыскать комнату, где пировал он с мистером Магнусом. Он уже готов был отказаться от бесполезных поисков, как вдруг, отворив наудачу какую-то дверь, увидел знакомый стол, и на столе — свои часики с золотой цепочкой.

С величайшим торжеством мистер Пикквик схватил свою драгоценную собственность и в веселом расположении духа ускоренными шагами направился в обратный путь; но, к несчастью, на деле оказалось, что это путешествие представило бесконечные и совсем неожиданные затруднения. Двери одинаковой формы, величины и вида пересекали ему дорогу справа и слева, спереди и сзади. В верхнем этаже он пытался войти в тот или другой номер, обманутый необыкновенным сходством его со своей собственной спальней, но каждый раз ему кричали изнутри: «Какой дьявол там возится?» или «Чего вам надо?» — и мистер Пикквик отпрядывал на цыпочках в дальнейший путь. Он был уже доведен до крайней степени отчаяния, как вдруг отворенная дверь одной из комнат обратила на себя его напряженное внимание. Он заглянул во внутренность ее и как нельзя больше обрадовался, убедившись в тождестве номера со своей спальней. Две постели стояли неподвижно, и в камине еще продолжал гореть огонь. Лишь только затворил он дверь, его свеча совсем догорела и загасла.

— В этом теперь нет беды, — сказал мистер Пикквик, — можно раздеться и без свечи, при свете каминного огня.

Постели, прикрытые большими занавесами от потолка до полу, стояли в весьма недалеком расстоянии одна от другой, по ту и другую сторону двери. Между занавесами и кроватью был поставлен соломенный стул, от которого тянулся ковер до края кровати. Задернув обе половинки занавеса, мистер Пикквик сел на стул и поспешил прежде всего скинуть свои штиблеты. Затем он постепенно снял свой фрак, брюки, жилет и прикрыл свою голову ермолкой с кисточками, которую он тщательно завязывал на ночь шнурками у самого подбородка. Совершая таким образом эти предварительные приготовления, он вдруг припомнил свое ночное странствование до лестницам и коридорам и, закинув голову на спинку соломенного стула, разразился таким добродушно-веселым смехом, что посторонний наблюдатель мог бы почувствовать истинное наслаждение, если бы ему удалось наблюдать в эту минуту лучезарные черты великого человека.

— Чего, подумаешь, не может случиться с человеком! — сказал мистер Пикквик самому себе, заливаясь таким игриво-громким смехом, что чуть не порвались шнурки его ермолки. — Кто бы мог подумать, что мне придется, как вору, подкрадываться по всем этим комнатам и тревожить бедных людей! Забавно, очень забавно.

Уже мистер Пикквик, продолжая улыбаться, собирался вновь открыть уста для произнесения красноречивого монолога, как вдруг неожиданное происшествие прервало его на самом интересном месте. В комнату вошла какая-то особа со свечой в руках, заперла за собою дверь и поставила свечу на стол.

Улыбка, заигравшая было на устах ученого мужа, мгновенно исчезла в чертах, выразивших самую высокую степень изумления и досады. Особа, кто бы она ни была, вошла так внезапно и с таким решительным видом, что мистер Пикквик, потеряв присутствие духа, не успел и даже не подумал оказать какое-либо сопротивление. Кто бы это был? Мошенник, может быть, подметивший в его руках золотые часы, когда он пробирался по коридору? Что хотела здесь эта особа?

Чтобы покончить с этим недоразумением, всего лучше было лечь в постель, протянуть потихоньку ноги, прислушиваться и посматривать исподтишка на движения и уловки ночного гостя. Мистер Пикквик так и сделал. Отдернув немножко угол занавеса, чтобы беспрепятственно делать свои наблюдения, мистер Пикквик надел очки, поправил ермолку и призвал на помощь все свое мужество, не покидавшее его во всех решительных случаях жизни.

Результат наблюдений был ужасен в полном смысле слова. Посреди комнаты, перед зеркалом, стояла, тщательно расчесывая свои волосы, женщина средних лет в желтых папильотках. Оказывалось по всем признакам, что она собиралась здесь провести всю ночь. Окончив головной убор, она прошлась раза три по комнате, потушила свечу и зажгла ночник, поставив его в таз, где предназначалось ему освещать комнату в продолжение ночи.

«Великий боже! Какое страшное столкновение обстоятельств!» — подумал мистер Пикквик.

— Гм! — сказала леди, поправляя ночник в медном тазу.

Мистер Пикквик поспешил, с быстротой молнии, запрятать свою голову под одеяло.

Что может быть ужаснее этого! — подумал бедный мистер Пикквик, отирая потихоньку холодный пот со своего чела. — Есть от чего потерять голову.

Но не было никакой возможности победить непреодолимое желание видеть, что происходило в комнате. Притаив дыхание, мистер Пикквик опять выставил свою голову из-под одеяла. Перспектива, представившаяся его глазам, была еще ужаснее прежнего. Полураздетая леди остановилась в интересной позе перед камином и снимала башмаки.

— Это, однако ж, из рук вон, — рассуждал сам с собою мистер Пикквик, — надобно как-нибудь положить этому конец. Из поступков этой леди становится для меня совершенно очевидным, что я зашел в чужой номер. Что ж мне делать? Вымолви я хоть одно слово, она, чего доброго, поставит на ноги весь дом; но если я неизменно останусь в этом положении — последствия могут быть еще ужаснее.

Нечего и говорить, что мистер Пикквик, был целомудрен, как Ньютон, и скромен, как невинная девица в первую пору цветущей красоты. Уже одна мысль предстать в ермолке перед дамой приводила его в трепет; но, к великому ужасу, он никак не мог освободиться от этого головного убора, потому что шнурки у подбородка затянулись в гордиев узел.

Надлежало, однако ж, во что бы ни стало обнаружить свое присутствие в женской спальне. Для этого могло быть только одно средство. Запрятав свою голову под одеяло, мистер Пикквик произнес очень громко:

— Гм! Кхи, кхи!

Видимо, леди испугалась при этом внезапном звуке, потому что голова ее опрокинулась на спинку кресел, но было совершенно ясно, что она тотчас объяснила себе его работой своего воображения, потому что, когда мистер Пикквик, ожидая обморока или, по крайней мере, истерического припадка, осмелился выставить из-под одеяла свою голову, незнакомка спокойно, как и прежде, сидела перед камином, погруженная в тайные мысли.

«Удивительная женщина!» — подумал мистер Пикквик, нахлобучивая опять одеяло на свою голову. — Кхи, кхи! Гм!

Эти последние звуки, резкие и сильные, очевидно обличавшие присутствие живого существа, не могли быть никаким образом объяснены действием галлюцинации. Незнакомка вздрогнула.

— Великий боже! — воскликнула она. — Что бы это значило?

— Ничего, сударыня, — проговорил мистер Пикквик из-под одеяла, — это лишь только джентльмен.

— Джентльмен! — взвизгнула леди с выражением изумления и ужаса.

«Все пропало!» — подумал мистер Пикквик.

— Незнакомый мужчина! — вскрикнула леди.

Еще какая-нибудь минута, и, нет сомнения, весь дом был бы на ногах. Незнакомка уже бросилась к дверям.

— Сударыня, — сказал мистер Пикквик, высовывая свою голову из-под одеяла, — сударыня.

Мистер Пикквик, должно заметить, высунул свою голову просто с отчаяния, без всякой определенной мысли; но этот маневр неожиданно произвел весьма благотворное действие. Незнакомка, сказали мы, была уже подле дверей и собиралась перешагнуть через порог, но, оглянувшись назад, наткнулась глазами на ермолку мистера Пикквика и машинально попятилась в отдаленный угол спальни. Минуты две она безмолвно смотрела на мистера Пикквика, который, в свою очередь, с безмолвным изумлением смотрел на нее.

— Негодный! — вскрикнула леди, закрывая руками свои глаза. — Что вы здесь делаете?

— Ничего, сударыня, решительно ничего, уверяю вас, — сказал мистер Пикквик выразительным тоном.

— Как ничего! — закричала леди, бросив на него презрительный взгляд.

— Ничего, сударыня, честное слово, — сказал мистер Пикквик, делая такой энергичный кивок своей головой, что кисти заплясали на его ермолке, — мне крайне совестно, сударыня, что я принужден разговаривать с вами при таких обстоятельствах и в таком уборе; но, право, сударыня, я никак не могу освободиться от этой негодной ермолки.

И в подтверждение своих слов мистер Пикквик сделал отчаянный жест; но ермолка упорно продолжала болтаться на его голове. Незнакомка улыбнулась, и эта улыбка, казалось, ободрила ученого мужа. Он продолжал:

— Теперь для меня очевидно, сударыня, что я имел несчастье попасть в чужую комнату: ваша спальня ничем не отличается от моей. Я пробыл здесь не более пяти минут до того времени, как вы изволили войти.

— Все это похоже на сказку, сэр, — сказала раздраженная леди, — но если вы говорите правду, я прошу вас немедленно оставить меня в покое. Извольте идти вон.

— С величайшим удовольствием, сударыня.

— Убирайтесь сию же минуту.

— Непременно, сударыня, — перебил мистер Пикквик с необыкновенной живостью, — непременно. Позвольте изъявить, сударыня, крайнее сожаление, — продолжал мистер Пикквик, выбираясь из постели и отдергивая занавес, — мне чрезвычайно неприятно, что я сделался невольной причиной такой тревоги и волнения. Это меня огорчает, можно сказать, до глубины души.

Вместо ответа незнакомка указала на дверь. В эту роковую минуту и при таких критических обстоятельствах в полной мере обнаружилась превосходнейшая черта характера великого мужа. Он напялил на скорую руку шляпу на свою ермолку, взял под мышку штиблеты и повесил через плечо свой фрак с жилетом; но эта многосложная операция отнюдь не помешала ему выразить свои чувства самым учтивым, ласковым, истинно джентльменским тоном.

— Я чрезвычайно жалею, сударыня, — проговорил мистер Пикивик, раскланиваясь с дамой.

— В таком случае, сэр, оставьте мою комнату, — сказала леди.

— Сейчас, сударыня, сию минуту, — сказал мистер Пикквик, отворяя дверь, причем штиблеты его с громким треском повалились на пол.

Незнакомка сделала нетерпеливое движение.

— Надеюсь, сударыня, — продолжал мистер Пикквик, подбирая штиблеты и оборачиваясь назад, чтоб отвесить низкий поклон, — надеюсь, сударыня, что мое глубокое уважение и безграничная преданность к прекрасному полу могут, некоторым образом, служить в настоящем случае достаточным извинением, и, так сказать…

Но прежде чем он кончил речь, раздраженная леди вытолкнула его в коридор и заперла дверь своей спальни.

Несмотря, однако ж, на весьма счастливую развязку этой печальной истории, мистер Пикквик был по выходе из дамской спальни поставлен в довольно неприятное положение. Одинокий и полураздетый, он очутился в темном коридоре, в чужом, совершенно незнакомом доме, в глубокую полночь. Нечего было и думать о благополучном окончании обратного путешествия среди непроницаемого мрака: при малейшем шуме или при неосторожной попытке постучаться в какую-нибудь дверь, он подвергался вероятной опасности быть застреленным или получить смертельный удар от руки какого-нибудь путешественника. Был только один, весьма неприятный способ выпутаться из беды: оставаться до рассвета на одном и том же месте, поручив себя покровительству невидимого гения. Таким образом, сделав наудачу несколько шагов и наткнувшись один раз на какой-то хрупкий предмет, мистер Пикквик пробрался в отдаленный угол и с философским хладнокровием решился дожидаться рассвета.

Но судьба, по-видимому, сжалилась над великим человеком и решилась избавить его от ночного бодрствования на грязном полу в темном и холодном коридоре. Лишь только снял он шляпу и прислонился спиной к стене, как вдруг в конце галереи, к несказанному его ужасу, появился какой-то человек со свечой в руках. Но этот ужас мгновенно превратился в неописуемую радость, когда великий человек узнал фигуру своего верного слуги. В самом деле, это был мистер Самуэль Уэллер, отправлявшийся на сон грядущий после продолжительной беседы с трактирным слугой, чистившим сапоги.

— Самуэль, — сказал мистер Пикквик, смело выступая вперед, — где моя комната?

Мистер Уэллер обомлел и вытаращил глаза. Выслушав еще несколько раз нетерпеливый вопрос своего господина, он безмолвно повернулся направо кругом и пошел вместе с ним отыскивать потерянный номер. Путешествие было совершено без дальнейших приключений.

— Самуэль, — сказал мистер Пикквик, ложась в постель, — я сделал в эту ночь чрезвычайно странную, можно сказать, неслыханную ошибку.

— Очень может статься, — сухо отвечал мистер Уэллер.

— Но вот в чем дело, Самуэль: хозяин этого дома — страшный мошенник.

— Почему вы так думаете?

— Да потому, что все комнаты у него как две капли воды похожи одна на другую. Проживи я здесь теперь больше шести месяцев, я никогда не решусь бродить в ночное время один по всем этим лестницам и коридорам: это мое неизменное решение.

— И очень хорошо сделаете, сэр, — отвечал мистер Уэллер, — за вами непременно должен подсматривать дядька в ту пору, как ваш ум блуждает в эмпиреях.

— Что вы под этим разумеете? — спросил мистер Пикквик.

Он слегка приподнялся на своей постели и протянул руку вперед, как будто желая предложить еще какой-то вопрос; но вдруг, повернувшись на другой бок, сказал:

— Ступайте спать, Самуэль.

— Слушаю, сэр. Спокойной вам ночи.

Выходя из дверей, мистер Самуэль Уэллер приостановился, почесал затылок, снял нагар со свечи, покачал головой и, в заключение махнув рукой, медленными шагами поплелся в свою каморку. Было ясно, что в голове его совершался процесс мысли, медленный и трудный.

Глава XXIII. Мистер Самуэль Уэллер встречает старого знакомца и старается заплатить свой долг

В небольшой каморке подле конюшни «Большого белого коня», поутру на другой день после ночного столкновения ученого мужа с незнакомой леди в желтых папильотках, сидел мистер Уэллер старший, приготовляясь к обратной поездке в Лондон. И сидел он в такой превосходной позе, что художник мог бы снять с него самый верный портрет. Вот он вам с головы до ног.

Могло статься, что в первоначальную эпоху свежей юности профиль мистера Уэллера представлял решительные и смелые контуры; но его лицо с течением времени приняло чересчур обширные размеры под влиянием питательных веществ горячительного свойства. Мясистые изгибы его щек до того переступили за нормальные пределы, назначенные для них природой, что посторонний наблюдатель, рассматривая его в профиль, мог в этой расплывающейся массе отличить не иначе как с большим трудом одну только верхушку его багрового носа. По этой же самой причине, подбородок мистера Уэллера, разделившись весьма резко на две половины, получил с течением времени чрезвычайно важную, сановитую форму, и вся его физиономия представляла такую пеструю смесь цветов, которая может исключительно принадлежать только джентльменам, посвятившим свои физические и моральные способности кучерскому искусству. На шее мистер Уэллер носил малиновую шаль, выплывавшую на его трехэтажный подбородок с такой незаметной постепенностью, что трудно было, по крайней мере, с первого взгляда, отличить складки шали от складок подбородка. Над малиновой шалью воздымался длинный-предлинный пестрый жилет с широкими полосами ярко вишневого цвета. Длиннополый и широкий сюртук мистера Уэллера был украшен спереди и сзади светлыми медными пуговицами огромного размера. Коротеньких волос мистера Уэллера, черных и гладких, почти вовсе не видно было под размашистыми полями его низенькой, серой шляпы. Его ноги, украшенные сверху широкими штанами, закупоривались снизу живописными ботфортами с длинными кисточками вычурной формы. На медной часовой цепочке, украшавшей грудь мистера Уэллера, висели его фамильная печать и медный ключ, употребляемый для завода его часов, красовавшихся в одном из карманов жилета.

Мы сказали, что мистер Уэллер готовился к обратной поездке в Лондон: это значит — он жуировал и прохлаждался. На столе перед ним стояли в: кружка шотландского пива, порция бифштекса и пирог солидной величины. На все эти предметы в равной степени распространялась благосклонность мистера Уэллера, и он уже отрезал огромный кусок от пирога, как вдруг перед дверью послышались чьи-то шаги. Мистер Уэллер оглянулся и увидел своего возлюбленного сына.

— Здравствуй, Сэмми, — сказал отец.

Вместо ответа сын подошел к столу, взял кружку с пивом и, мигнув в сторону отца, втянул в себя несколько продолжительных глотков.

— Хорошо, Сэмми, очень хорошо, — сказал мистер Уэллер старший, заглядывая в кружку, опорожненную его возлюбленным сыном. — Ты потягиваешь на славу, мой милый, лучше всякой устрицы. Да что тут толковать? Между устрицами ты мог бы занять первейшее место.

— Спасибо на добром слове, старичина, — отвечал Самуэль, посылая в рот отрезанный кусок бифштекса.

В это время принесли новую кружку пива.

— Досадно, Сэмми, — сказал старший Уэллер, собираясь утолить свою жажду, — дьявольски досадно, мой друг, что тебя поддедюлил этот широкорожий шаромыжник в светло-серой ливрее. Скажи мне об этом кто-нибудь другой, я бы не поверил, честное слово. До сих пор еще никто из фамилии Уэллеров не позволял водить себя за нос.

— Кроме разве одного случая относительно вдовицы, — сказал Самуэль.

— Ну, брат, это совсем другая статья, — возразил мистер Уэллер старший, полируя оконечность своего носа, — вдовицы, можно сказать, составляют исключение из всякого правила. Было писано где-то, я не помню где, что вдова «в одно ухо влезет, а в другое вылезет как ни в чем не бывало». В деле надувательства, говорят, сам черт не сравнится с бабой, которой нужно завербовать для себя второго мужа.

— Оно, пожалуй, что это так, дедушка, только…

— Притом, любезный, это совсем другая статья, особый артикул, что называется, — продолжал мистер Уэллер старший, не обращая внимания на возражение сына, — помнишь ли ты, друг мой, что сказал в суде один адвокат, защищавший джентльмена, который имел обыкновение под веселую руку колотить кочергой свою жену? — «Это, милостивые государи, — сказал он, — очень милая и оригинальная слабость, вполне достойная снисхождения благомыслящих людей!» Вот это же самое я говорю относительно вдовиц, да и сам ты, любезный, будешь так же рассуждать, когда войдешь в мои лета.

— Жаль, что я этого не знал! — сказал Самуэль.

Мистер Уэллер старший со всего размаха ударил по столу и продолжал энергичным тоном:

— Жаль, что ты этого не знал! Еще бы! Это срам, мой друг, просто срам! Уэллер поддался на обман! Уэллер попал на удочку явного мошенника! Да это, любезный, несмываемое пятно на нашем роде! Знаю я одного прощелыгу, который проведет, надует, поддедюлит всех мошенников на свете, а он еще совсем молодой человек и далеко не получил такого воспитания, как ты. Затем ли я выгонял тебя на улицу и заставлял ночевать на мокрой земле; затем ли, друг мой Сэмми, чтобы ты сыграл из себя олуха в обществе какого-нибудь сорванца?

И в припадке сердечной печали, вызванной такими отчаянными размышлениями, Уэллер старший неистово позвонил в колокольчик и приказал подать новую бутылку шотландского пива.

— Однако ж, нечего нам с тобою переливать из пустого в порожнее, — сказал Самуэль, — что прошло, того не воротишь ни за какие блага, и, стало быть, надобно без ропота сносить свою кручину. Я только что начинаю свою жизнь, и ты знаешь, первую песенку зардевшись поют. Дай мне еще раз наткнуться на этого прощелыгу, я разделаюсь с ним по-свойски.

— Надеюсь, мой друг, ты не посрамишь своего имени в другой раз, — сказал мистер Уэллер старший, — твое здоровье, Сэмми! Крепись, мужайся, преуспевай.

И в ознаменование этого примирительного тоста старик несколькими глотками втянул в себя около трех четвертей вновь принесенной кружки. Остальное немедленно докончил залпом его возлюбленный сын.

— Теперь, друг мой Сэмми, — сказал мистер Уэллер старший, вынимая из кармана серебряные часы, прикрепленную к медной цепи, — пора теперь заглянуть в контору и посмотреть, как заряжают карету; потому что, видишь ты, кареты ведь все то же, что ружья: их надобно заряжать умеючи, с большой осторожностью, не торопясь и не хватаясь навзбалмошь, за что ни попало.

При этой замысловатой сентенции родителя, мистер Уэллер младший нежно улыбнулся сыновней улыбкой. Почтенный родитель поправил шляпу, почесал переносицу и продолжал торжественным тоном:

— Мы должны расстаться, друг мой Сэмми, и никто в мире не может знать, когда еще мне придется увидеть тебя в другой раз. Мачеха твоя, пожалуй, взбесится и прогонит меня с глаз долой или встретятся другие печальные оказии, прежде чем ты получишь какую-нибудь весть о старике Уэллере, знаменитом кучере обширной столицы. Честь фамильного имени главным образом зависит от тебя, любезный сын, и я надеюсь, ты не ударишь лицом в грязь. Относительно маловажных случаев жизни распространяться я не стану, потому что вообще я полагаюсь на тебя, как на самого себя. Один только совет я считаю нужным дать тебе, как отец и как истинный твой друг и благодетель. Не женись никогда и помни мачеху.

При этих словах мистер Уэллер старший еще раз взглянул на своего сынка и, поворотившись к нему спиной, немедленно исчез с его глаз.

Погруженный в созерцательное настроение духа, мистер Уэллер, расставшись со своим почтенным родителем, направил свои шаги из гостиницы «Большого белого коня» к церкви Клемента, стараясь рассеять свою печаль прогулкой по уединенным местам. Долго блуждал он без всякой определенной мысли и наконец, сам не зная как, очутился на каком-то обширном дворе, откуда можно было выбраться не иначе как через ту же самую калитку, в которую он вошел. Уже он поворотил назад, как вдруг внимание его было привлечено внезапным явлением, приковавшим его ноги к одной точке обширного двора. Мы считаем необходимым объяснить сущность этого явления.

Мистер Самуэль Уэллер глазел, от нечего делать, на старинные кирпичные здания, бросая временами пытливый взгляд на хорошенькую девушку-служанку, сидевшую в спальне у открытого окна, полузавешенного сторой. Вдруг отворилась зеленая калитка сада, разведенного в конце двора, и человек, вышедший оттуда, тщательно затворил калитку за собою и круто поворотил к тому самому месту, где стоял мистер Уэллер.

Само собою разумеется, что этот изолированный факт, рассматриваемый сам по себе, без всякого отношения к другим соприкосновенным обстоятельствам, не представляет ничего удивительного: во всех частях света люди могут выходить из сада, затворять за собою зеленые калитки и даже круто поворачивать, куда и как им угодно, не обращая на себя ни малейшего внимания посторонних лиц. Ясно, стало быть, что мистер Уэллер заметил нечто особенное в манерах, осанке и личности незнакомца, вышедшего из сада. То ли, другое ли, пусть читатель судит сам, когда мы расскажем ему о поведении особы, о которой идет речь.

Мы уже докладывали, в какую сторону незнакомец направил свои быстрые шаги; но лишь только он увидел мистера Уэллера, в осанке и походке его произошла очевидная перемена. Он подпрыгнул, приостановился, сделал опять шага два вперед и, по-видимому, оставался в нерешимости, недоумевая, куда направить дальнейший путь. Так как позади зеленая калитка была уже заперта, а впереди был только один исход, то он очень скоро понял, что ему неизбежно пройти мимо мистера Уэллера. Сделав такой расчет, он пошел опять быстрыми шагами, глазея смело на окружающие предметы. Вдруг он скорчил свое лицо наистрашнейшим образом и принялся выделывать самые изумительные гримасы, какие когда-либо видел смертный. В одну минуту физиономия его изменилась совершеннейшим образом, как, может быть, ни один ваятель не в состоянии изменить своим резцом первоначальную форму мрамора или гипса.

— Вот чудеса-то! — говорил мистер Уэллер самому себе по мере приближения незнакомца. — А я готов был биться об заклад, что это он.

Корчи на лице незнакомца сделались еще страшнее.

— Его волосы и его ливрея, готов присягнуть, — сказал мистер Уэллер, — только в жизни не видал я такой страшной рожи.

Между тем как мистер Уэллер произносил эти слова, черты незнакомца искривились и съежились так, что, по-видимому, он чувствовал невыразимую боль. При всем том, когда он поровнялся с мистером Уэллером, испытующий взгляд этого джентльмена открыл в нем такие признаки, которые несомненно могли принадлежать одному только мистеру Иову Троттеру.

— Эй вы, любезнейший! — закричал мистер Уэллер.

Незнакомец остановился.

— Эй куманек! — повторил Самуэль.

Незнакомец, скорчивший рожу, смотрел с величайшим изумлением на двор, на стены и окна зданий, смотрел всюду, не глядя лишь на мистера Уэллера, который между тем не замедлил отвлечь его внимание вторым более громким окриком:

— Эй, голубчик!

Теперь уж было слишком ясно, откуда шел этот громкий голос. Не думая и не надеясь больше увернуться, незнакомец, сделавший еще несколько шагов, принужден был взглянуть прямо в лицо мистера Уэллера.

— Полно кобениться, Иов Троттер, — сказал Самуэль, — видна сова по полету. Что вы повертываете своими буркалами, как мартышка в ситцевой фуфайке? Смотрите на меня прямо, любезный, или на этот раз я повыжму настоящую водицу из ваших глаз. Слышите?

Так как мистер Уэллер оказывал, по-видимому, полную готовность привести в исполнение свою грозную ласку, то мистер Троттер постепенно сообщил своим чертам их естественную форму и, сделав радостный прыжок, воскликнул веселым тоном:

— Что я вижу? Вы ли это, мистер Уокер!

— Вот оно как! — отвечал мистер Уэллер. — Стало быть, вы рады меня видеть?

— Ох, как рад! — воскликнул мистер Иов Троттер. — Если бы вы знали, мистер Уокер, с какой горячностью, с каким нетерпением я добивался этой встречи! Право, я с ума схожу, мистер Уокер.

С этими словами мистер Троттер заплакал, зарыдал и, проникнутый чувством необыкновенного восторга, заключил в объятия своего знакомого.

— Отвяжитесь, проклятый человек! — вскричал раздраженный Самуэль, стараясь освободиться от этих энергичных объятий. — Отвяжитесь, говорю вам. Что вы разревелись, как теленок?

— Я так обрадовался, мистер Уокер, право! — отвечал Иов Троттер, когда прошли первые порывы его восторга. — Ведь это, можно сказать, необыкновенное счастье!

— Право? Что ж вы намерены мне сказать?

Мистер Троттер не отвечал ничего, потому что розовый платочек, приставленный к его глазам, усиленно функционировал в эту минуту.

— Говорите, негодяй, или я сверну вам шею! — повторил мистер Уэллер грозным тоном.

— Ах! — воскликнул мистер Троттер с видом изумленной добродетели.

— Что ж вы хотели мне сказать?

— Я? Мистер Уокер!

— Не называйте меня Уокером. Мое имя — Уэллер: вы это очень хорошо знаете. Ну, что вы хотите сказать?

— Целую историю, мистер Уокер, то есть мистер Уэллер — но ведь посудите сами… на первых порах… если бы вы удостоили пойти в такое место, где нам можно было бы побеседовать без помехи. Если бы вы знали, как я искал вас, мистер Уэллер…

— Старательно искал, могу представить, — сухо проговорил Самуэль.

— Очень, очень старательно, будьте уверены, — отвечал мистер Троттер с выражением детской невинности на своем лице. — Вашу руку, мистер Уэллер.

Самуэль еще раз оглядел своего приятеля с ног до головы и потом, как будто осененный внезапной мыслью, подал ему руку.

— Как поживает ваш добрый, любезный господин? — сказал Иов Троттер, когда они сделали несколько шагов. — О, это, я вам скажу, достойнейший джентльмен, мистер Уэллер. Надеюсь, он не простудился после этой страшной ночи?

При этом вопросе мистер Уэллер почувствовал сильнейшее желание испробовать ловкость и силу своего сжатого кулака на тучных ребрах сердобольного Иова; однако ж, удерживая себя, он отвечал спокойным тоном, что господин его, слава богу, совершенно здоров, благополучен и весел.

— Ах, как я рад! — воскликнул мистер Троттер. — Он здесь?

— A ваш здесь? — спросил Самуэль вместо ответа.

— Да, тут он на мою беду, и мне больно заметить, мистер Уэллер, что господин мой затевает весьма недобрые дела.

— Какие?

— Вымолвить страшно, мистер Уэллер.

— Опять девичий пансион?

— Нет, уж не пансион, — отвечал сердобольный Иов, бросая на своего собеседника косвенный взгляд, — уж не пансион, мистер Уэллер.

— Не в этот ли дом вы запускаете свои лапы?

— Помилуйте, мистер Уэллер! Как вам не грех впутывать меня в злодейские замыслы бесчестных людей! — отвечал Иов Троттер с необыкновенной живостью. — Нет, сэр, господин мой не знает этого дома.

— A вы что здесь делали? — спросил Самуэль, бросая проницательный взгляд. — Уж не случайно ли вы вышли из этой зеленой калитки?

— Послушайте, мистер Уэллер, я, пожалуй, рад открыть вам свои маленькие секреты, потому что, ей-богу, я полюбил вас с первого взгляда. Да и вы, кажется, были ко мне благосклонны. Помните, как весело и дружелюбно провели мы то утро в гостинице «Вестник»?

— О, да, очень помню, — сказал Самуэль тоном негодования, — помню.

— Ну, так вот, изволите видеть, — продолжал Иов Троттер тоном человека, открывающего весьма важную тайну, — в этом доме с зелеными воротами живет очень много служанок.

— Это видно с первого взгляда, — перебил Самуэль.

— Очень хорошо-с. Одна из них, мистер Уэллер, по званию кухарка, сберегла честными трудами небольшой капиталец и желает открыть мелочную лавку, если только, видите ли, судьба ее устроится по желанию сердца.

— Так.

— Именно так-с, мистер Уэллер. Я встретил ее первый раз в здешней городской капелле, куда образованное общество собирается петь гимны, напечатанные в той книжке, которую вы, мистер Уэллер, видели в моих руках — эту книжку я всегда ношу с собой. Здесь я познакомился с этой девушкой, и из этого знакомства, мистер Уэллер, у меня в сердце мало-помалу выросла надежда, что мне авось придется со временем быть содержателем мелочной лавки.

— И вы будете отличным лавочником! — отвечал Самуэль, озирая своего противника с видом совершеннейшего презрения.

— Это еще бог знает, мистер Уэллер: за будущее не может ручаться ни один человек, — продолжал сердобольный Иов со слезами на глазах. — Главная выгода здесь та, что я развяжусь, наконец, с этим нечестивым человеком и буду в состоянии без всякой помехи вести добродетельную жизнь, следуя тем правилам, в которых я воспитан, мистер Уэллер.

— Должно быть, вас чудесно воспитывали.

— О, да, мистер Уэллер, если бы вы только знали!.. — отвечал Иов Троттер, охваченный вдруг воспоминаниями о чистоте и невинности дней своего юношества.

Он немедленно вынул из кармана розовый платочек и горько заплакал.

— И вы были, вероятно, примерным учеником в приходской школе, — заметил мистер Уэллер.

— Вы не ошиблись, сэр, — отвечал Иов, испуская глубокий вздох, — в училище меня все любили, и, сказать правду, я был идолом своих товарищей.

— Ну, конечно. Это меня не удивляет. Каким утешением и отрадой вы служили в ту пору своей счастливой матери!

При этих словах полились обильные потоки слез и рыданий; кончики розового платка совсем закрыли глаза чувствительного юноши.

— Какой черт тебя душит? — сказал раздраженный Самуэль. — Послушай, ты, плакса…

— Ах, извините, мистер Уэллер: ей-богу, я никак не могу обуздать своих чувств, — сказал Иов Троттер. — Кто бы мог подумать, что мой господин пронюхает о моих переговорах с вашим господином? Ведь он все разузнал и немедленно уговорил молодую девушку притвориться, будто она никогда не слыхала о нем. Содержательницу пансиона тоже подкупил он, и в ту же ночь, вы знаете, мы укатили на почтовых. Если бы вы знали, мистер Уэллер, что теперь у него на уме! Меня просто мороз по коже подирает!

— Так вот оно как было, — сказал мистер Уэллер. — И вы не врете, любезный?

— Нет, сэр, честное слово; поверьте моей совести.

В это время они подходили к воротам гостиницы.

— Очень хорошо, это мы увидим, — сказал Самуэль, — а между тем мне надобно кой о чем потолковать с вами, Иов Троттер. Если у вас нет особенных занятий нынешний вечер, то я бы попросил вас прийти в восемь часов в гостиницу «Большого белого коня».

— Извольте, сэр, с большим удовольствием.

— Не надуете?

— Помилуйте!..

— Ну, так смотрите у меня в оба, не то я зайду опять в зеленую калитку, и тогда… понимаете?

— Будьте уверены, сэр, не опоздаю ни одной минутой, — сказал Троттер.

Затем он крепко пожал руку Самуэля, поклонился и ушел.

— Берегись, Иов Троттер, берегись, — говорил Самуэль, провожая его глазами, — на этот раз авось мы порасквитаемся малую толику.

Кончив этот монолог и потеряв, наконец, из вида сердобольного Иова, мистер Уэллер махнул рукой и пошел быстрыми шагами в комнату своего господина.

— Все идет как по маслу, сэр, — сказал Самуэль.

— Что?

— Я отыскал их, сэр.

— Кого?

— Этого шаромыжника и его плаксивого слугу с черными волосами.

— Возможно ли! — воскликнул мистер Пикквик с величайшей энергией. — Где они, Сэм, где они?

— Помалчивайте, сэр, теперь мы все обделаем на славу.

И, помогая одеваться своему господину, мистер Самуэль Уэллер постепенно раскрыл перед ним свои соображения и план будущих действий.

— Когда ж это будет сделано? — спросил мистер Пикквик.

— Все в свое время, — отвечал Самуэль.

Но удалось ли прозорливому слуге осуществить свой план, мы тоже увидим в свое время.

Глава XXIV. Ревность Петера Магнуса и бедственные последствия ночных похождений ученого мужа

По прибытии в комнату, где накануне происходило дружеское излияние взаимных чувств в обществе дорожного товарища, мистер Пикквик нашел, что этот джентльмен уже нагрузил на свою особу все драгоценности, извлеченные из двух разноцветных мешочков и серого узелка, прикрытого оберточной бумагой. Мистер Магнус, проникнутый сознанием собственного достоинства, ходил по комнате взад и вперед, обнаруживая все признаки чрезвычайного волнения, бывшего следствием ожидания великих событий.

— Здравствуйте, сэр, — сказал мистер Магнус.

— С добрым утром, — отвечал мистер Пикквик.

— Каково? Что вы теперь скажете, сэр? — сказал мистер Магнус, охорашиваясь в своем новом фраке и драгоценных панталонах.

— Да, это непременно произведет должный эффект, — отвечал мистер Пикквик, с улыбкой обозревая чудодейственный костюм.

— Надеюсь, — сказал мистер Магнус. — А я уж отправил и карточку, мистер Пикквик.

— Право?

— Да, любезный друг. Слуга воротился с ответом, что она согласна принять меня в одиннадцать часов. Остается всего пятнадцать минут, мистер Пикквик.

— Уж недолго.

— Очень недолго, и, сказать правду, сэр, мое сердце начинает биться слишком сильно: что вы на это скажете, мистер Пикквик?

— Ничего особенного: это в порядке вещей.

— Надобно быть любезным, мистер Пикквик, это главное.

— И откровенным — это, может быть, еще главнее.

— Мне кажется, сэр, — сказал мистер Магнус, — что я вообще слишком откровенен по своей природе; это моя слабость, порок в некотором отношении.

— Напротив, это прекраснейшая черта в вашем характере, — возразил мистер Пикквик.

— Однако ж, знаете ли что: трусить никак не должно в таких делах. Зачем и для чего? Тут нечего стыдиться: это, в некотором отношении, дело самой природы, ее неизменный закон. Супруг на одной стороне, жена на другой — вот и все. Так, по крайней мере, я смотрю на эти вещи.

— И вы смотрите с истинной, философской точки зрения, — отвечал мистер Пикквик. — Наш завтрак готов, мистер Магнус, — пора.

Они сели за стол и принялись пить чай, закусывая пирожками, телятиной и маслом. Мистер Магнус, несмотря на свою хвастливость, страдал в значительной степени припадками трусости, и главнейшими признаками этого чувства были: потеря аппетита, склонность опрокидывать чашки и непреодолимое влечение смотреть каждую минуту на часы.

— Хи-хи-хи! — заливался мистер Магнус, стараясь притвориться развязным весельчаком. — Остается только две минуты, мистер Пикквик. Что я, бледен?

— Не очень, — отвечал мистер Пикквик.

Кратковременная пауза.

— Прошу извинить, мистер Пикквик, но я хотел бы знать: вы в свое время ничего не делали в этом роде?

— То есть вы говорите относительно предложения?

— Да.

— Ничего, никогда, — сказал мистер Пикквик с величайшей энергией. — Никогда!

— Стало быть, вы не можете иметь и понятия о том, с чего обыкновенно мужчина должен начинать такие дела, — сказал мистер Магнус.

— Ну, этого нельзя сказать, — возразил мистер Пикквик. — У меня в свое время были на этот счет свои особые правила, которых, однако ж, я ни разу не применял к делу. Вам, разумеется, нет никакой надобности следовать этой теории.

— О, нет, совсем напротив, вы меня очень обяжете, если сообщите какой-нибудь совет, — сказал мистер Магнус, взглянув еще раз на свои часы; стрелка показывала пять минут двенадцатого.

Мистер Пикквик приосанился, вздохнул и, приняв торжественный тон, отвечал таким образом:

— На вашем месте, сэр, я бы начал прежде всего описывать в отборных выражениях красоту и душевные свойства обожаемой леди, и потом, делая постепенно переход к самому себе, изобразил бы резкими чертами свою собственную ничтожность в моральном и физическом смысле.

— Очень хорошо, мистер Пикквик.

— То есть вы понимаете, сэр, что эта ничтожность должна, собственно, вытекать из сравнения с ее собственной натурой, — продолжал мистер Пикквик. — Приступая потом к изображению своих собственных достоинств, я бы сначала бросил беглый взгляд на свою прошедшую жизнь и представил в поразительной перспективе то значение, которое занимаю в общественном мире среди уважающих меня сограждан. Отсюда само собою могло бы выйти заключение, что для всякой другой особы с разборчивым вкусом я был бы, в некотором смысле, вожделенным субъектом. Затем, в пылких и страстных выражениях, я изъяснил бы сущность своей любви и всю глубину своей безграничной преданности обожаемой леди. В заключение я отважился бы, вероятно, схватить ее руку.

— Этот пункт очень важен, — проговорил, покашливая мистер Магнус.

Мистер Пикквик, по-видимому, кончил свою речь; но вдруг представились его воображению весьма интересные подробности, от которых трудно было отступиться. Он продолжал:

— Затем, вы понимаете, сэр, я бы предложил простой и естественный вопрос: «Хотите ли вы, о друг души моей, иметь меня своим мужем?» Не решаясь отвечать прямо на такой вопрос, красавица, по моему расчету, должна отворотить свою голову и потупить глаза.

— И вы это принимаете за несомненное доказательство, мистер Пикквик.

— Разумеется.

— Но если вдруг случится, что она отворотит голову при самом начале объяснения?

— Нет, этого быть не может, — возразил мистер Пикквик решительным тоном. — Потом, сэр, я бы слегка пожал ее пальчики, а потом… потом — вынул бы из кармана белый платок, чтобы отереть ее глаза, потому что, видите ли, женщины обыкновенно плачут при таких случаях. Здесь представляется весьма удобный случай обнять ее, прижать к своему трепещущему сердцу и поцеловать. Да, мистер Магнус, я бы непременно поцеловал свою леди, и если при этом случае не будет от нее решительного сопротивления, значит — дело кончено.

Мистер Магнус вскочил со своего места, взглянув еще раз на часы и умное лицо мистера Пикквика, пожал ему руку с особенной горячностью и юркнул из комнаты.

Оставшись один, мистер Пикквик, заложив руки за спину, принялся расхаживать взад и вперед, размышляя о непостоянстве человеческой судьбы и превратности земного счастья. Из такой задумчивости он минут через двадцать был выведен внезапным стуком в дверь. Обернувшись назад и думая встретить мистера Магнуса, он, с приятным изумлением, увидел радостное лицо мистера Топмана, лучезарную физиономию мистера Винкеля и умные, меланхолические черты поэта Снодграса.

Едва успел ученый муж сказать дружеское приветствие своим верным ученикам, как в комнату вошел и мистер Магнус.

— Рекомендую вам мистера Магнуса, друзья мои, джентльмена, о котором я говорил, — сказал мистер Пикквик.

— К вашим услугам, господа, — сказал мистер Магнус, бывший, очевидно, в самом сильном волнении, — на пару слов, мистер Пикквик, сделайте одолжение.

Говоря это, мистер Магнус задел за фрачную пуговицу ученого мужа и отвел его в амбразуру окна.

— Поздравьте меня, мистер Пикквик, — сказал он, — я последовал вашему совету буква в букву.

— И все кончилось благополучно? — спросил мистер Пикквик.

— Как нельзя благополучнее, — отвечал с запальчивостью мистер Магнус, — она моя.

— Поздравляю вас от всего сердца, — отвечал мистер Пикквик, с жаром пожимая руку своего нового друга.

— Вы непременно должны ее видеть, любезнейший мистер Пикквик, — сказал мистер Магнус. — Пойдемте. Извините нас, господа.

И они вышли. Сделав несколько шагов по галерее, мистер Магнус тихонько постучался в дверь той комнаты, где была его невеста.

— Войдите, — сказал женский голос.

— Мисс Уизерфильд, — сказал мистер Магнус, затворяя за собою дверь, — позвольте представить вам моего искреннего друга, мистера Пикквика. Мне будет приятно, мистер Пикквик, если вы удостоитесь знакомства мисс Уизерфильд.

Раскланиваясь и расшаркиваясь, мистер Пикквик поспешил вынуть из жилетного кармана очки, но лишь только надел их на свой нос, как вдруг испустил сильнейший крик, выражавший высокую степень изумления, и попятился назад на несколько шагов. Мисс Уизерфильд, стоящая на противоположном конце, вдруг пришла в величайшее волнение и, закрыв обеими руками свое лицо, повалилась на кресло, которое, к счастью, стояло подле нее. Мистер Магнус стоял как вкопанный на своем месте и смотрел попеременно то на невесту, то на друга, причем его лицо выражало вместе изумление и ужас.

Все это может показаться непостижимым с первого взгляда, но дело в том, что мистер Пикквик, делая наблюдения через свои очки, мгновенно узнал в невесте своего друга ту самую даму, в комнату которой он имел несчастье забраться накануне, и лишь только очки появились на носу ученого мужа, изумленная леди с ужасом увидела в нем владельца ненавистной ермолки с отвратительными кистями, наделавшими ей столько непредвиденных хлопот. Вот отчего взвизгнул мистер Пикквик и отчего невеста Петера Магнуса повалилась на кресло.

— Мистер Пикквик! Что это значит, сэр? — воскликнул мистер Магнус, отуманенный напором противоположных чувств. — Что все это значит, сэр? — повторил он голосом грозным и громовым.

Такая внезапная вспышка отнюдь не могла понравиться ученому мужу. Он пришел в негодование и отвечал решительным тоном:

— Сэр, я позволяю себе уклониться от вашего вопроса.

— Как? Вы не намерены отвечать?

— Да, не намерен, будет вам это известно, — сказал с достоинством мистер Пикквик. — Вы не вырвете из моей груди ничего, что могло бы некоторым образом компрометировать эту леди или пробудить в ее душе неприятные воспоминания.

— Мисс Уизерфильд, — сказал мистер Магнус, — обращаясь к своей невесте. — Знаете ли вы этого господина?

— Знаю ли я его! — повторила леди.

— Да, знаете ли вы его! Сударыня, я сказал — знаете ли вы его? — повторил неистово мистер Магнус.

— Я видела его, — отвечала робкая леди.

— Где?

— Этого я не могу открыть вам, сэр, ни за какие блага в мире, — отвечала леди, вставая со своего места.

— Понимаю вас, сударыня, и уважаю деликатность ваших чувств, — сказал мистер Пикквик, — будьте уверены, что эта несчастная тайна умрет в моей груди. На меня вы можете положиться.

— Сударыня, вам, кажется, угодно забыть свои отношения ко мне, — сказал мистер Магнус. — Чем, скажите, ради бога, чем я должен объяснить вашу необыкновенную холодность в этом деле?

— О, жестокий человек! — воскликнула несчастная леди.

И затем потоки слез полились по ее розовым щекам. Сцена, очевидно, принимала самый трагический характер.

— Обращайтесь ко мне с вашими замечаниями, сэр, — сказал с живостью мистер Пикквик, — я один виноват во всем, если только вам угодно обвинить кого-нибудь.

— Так вы одни виноваты, — воскликнул мистер Магнус. — О, теперь я все понимаю! Стало быть, вы изменяете теперь свое твердое намерение?

— Мое твердое намерение! — машинально повторил мистер Пикквик.

— Да, сэр, твердое намерение. К чему вы смотрите на меня такими изумленными глазами? Я очень хорошо помню, что вчера вы говорили. Вы затем и приехали в этот город, чтобы обличить в вероломстве особу, которая некогда пользовалась совершеннейшим вашим доверием. Не так ли, сэр?

Здесь мистер Магнус бросил на пол свои голубые очки и неистово повел глазами по всей комнате. Было ясно, что ревность сильно заклокотала в его груди. Он был дик и страшен.

— Что вы скажете на это, сэр? — повторил энергично мистер Магнус.

— Моя обязанность молчать, и я буду молчать, — решительно отвечал мистер Пикквик.

— Однако ж, я заставлю вас отвечать, сэр.

— Отвечать, на что?

— Это мы увидим, сэр, увидим, говорю я вам, — сказал мистер Магнус, начиная ходить по комнате быстрыми шагами.

Все эти слова и поступки бешеного ревнивца были в высшей степени оскорбительны для достоинства и чести великого мужа, и мы отнюдь не сомневаемся, что всякий обыкновенный человек совсем потерял бы голову на его месте; но мистер Пикквик, владея собою во всех решительных случаях своей жизни, сохранил и на этот раз совершеннейшее присутствие духа. Он быстро сообразил и понял, что противник его, взволнованный бешеной страстью, не в состоянии внимать голосу рассудка. Поэтому он хладнокровно отворил дверь, сделал несколько шагов по коридору и закричал во весь голос:

— Топман, пожалуйте сюда.

И мистер Топман немедленно явился на место трагической сцены.

— Топман, — сказал мистер Пикквик своему изумленному ученику, — сейчас я имел несчастье поссориться с этим джентльменом вследствие одной довольно важной тайны, которую я обязан хранить в отношении к этой почтенной леди. Объявляю теперь в вашем присутствии, что роковая тайна не имеет ни малейшего отношения к этому джентльмену и его делам. Но если почтенный джентльмен обнаружит еще раз некоторое сомнение в искренности моих слов, то нечего и говорить, такое сомнение я должен буду принять за личную обиду и оскорбление моей чести. Будьте свидетелем, Топман.

Сказав это, мистер Пикквик бросил на своего противника взгляд, исполненный необыкновенной проницательности и глубочайших, можно сказать, энциклопедических соображений.

Чего ж больше? При одном взгляде на ученого мужа всякий рассудительный человек должен был почувствовать уважение и даже благоговение к его особе, потому что мистер Пикквик вел себя, как благородный рыцарь, и говорил, как красноречивейший оратор в мире; но, к несчастью, мистер Петер Магнус, опрометчивый и вспыльчивый по своей натуре, совершенно выступил из пределов благоразумия в эту роковую минуту. Вместо того чтоб хладнокровно выслушать объяснение ученого мужа, успокоительное во всех отношениях, мистер Магнус, как новый Отелло, пожираемый дикой страстью, неистово взъерошил свои рыжеватые вихры, говорил без умолку отчаянную чепуху и даже осмелился поднять сжатый кулак на филантропическую физиономию президента Пикквикского клуба.

Есть предел человеческому терпению. Мистер Пикквик, проникнутый сознанием собственной невинности и опасаясь вместе с тем за судьбу несчастной леди, утратил, наконец, философское спокойствие духа. Посыпались с обеих сторон энергично крупные фразы, подкрепляемые не менее энергичными жестами, и, наконец, мистер Магнус сказал напрямик, что он вынужден будет выслушать мистера Пикквика, на что ученый муж, с похвальной учтивостью, отвечал: «Я готов, и чем скорее, тем лучше». После этих слов испуганная леди опрометью бросилась из комнаты, откуда немедленно вышел и мистер Пикквик, увлекаемый своим другом. Петер Магнус остался один.

Если бы почтенная леди побольше знала свет и людей, особенно тех, которые поставлены законом для восстановления тишины и порядка в общественных делах, ей бы, конечно, пришло в голову, что свирепость этого рода не может иметь никаких гибельных последствий; но так как она жила большей частью в деревне и не имела удовольствия читать парламентских дебатов, то поэтому ей почти вовсе были неизвестны многие утонченные обычаи цивилизованной жизни. На этом основании, как только она добежала до своей спальни и принялась размышлять о последствиях несчастной ссоры между двумя запальчивыми джентльменами, воображение ее мигом нарисовало самые страшные сцены, и перед ее умственным оком уже носился образ мистера Петера Магнуса, простреленного свинцовой пулей в левый бок и несомого домой на носилках при последнем издыхании; чем больше она думала об этом предмете, тем страшнее и мрачнее становились ее мысли. Наконец, без дальнейших размышлений, она решилась отправиться в дом городского мэра и потребовать от него немедленного ареста господ Пикквика и Топмана, как буянов, замышлявших убийственное дело.

К этому небезосновательному решению мисс Уизерфильд была приведена многими разнородными побуждениями, и прежде всего тем, что здесь представлялся ей превосходный случай обнаружить очевиднейшим образом свою преданность мистеру Магнусу и свое беспокойство за его судьбу. Зная очень хорошо ревнивый темперамент своего жениха, она окончательно решила не входить ни в какие объяснения относительно своего загадочного столкновения с особой мистера Пикквика; но, рассчитывая в то же время на силу своих красноречивых убеждений, она надеялась затушить неистовое пламя в его груди, когда Пикквик будет сидеть под арестом. Исполненная таких соображений, мисс Уизерфильд надела шляпку, закуталась в шаль и отправилась немедленно в жилище городского мэра.

Должно теперь заметить, что мистер Джордж Нупкинс, эсквайр, главный судья и начальник города Ипсвича, был в этот день в чрезвычайно раздражительном расположении духа, вследствие буянства, произведенного на главной улице школьными мальчишками, расхитившими лукошко с яблоками у бабы, которая занималась мелочной распродажей фруктовых произведений города Ипсвича. Все утро господина мэра было посвящено следствию по этому делу и приведению в исполнение грозных приговоров, и теперь, когда доложили ему о приходе неизвестной леди, домогавшейся аудиенции, мистер Нупкинс, нахмурив брови и наморщив чело, сидел на мягкой подушке в своем судейском кресле.

— Пусть войдет, — грянул мистер Нупкинс, и вслед за этой командой интересная леди осмелилась предстать перед его грозные очи.

— Моззель, — сказал судья.

Воззвание относилось к толстому слуге с длинным туловищем и короткими ногами.

— Моззель.

— Что прикажете?

— Поставьте стул для леди и ступайте из комнаты.

— Слушаюсь.

— Теперь, сударыня, не угодно ли вам изложить сущность вашего дела? — сказал судья.

— О, это весьма неприятное дело, сэр, — сказала мисс Уизерфильд.

— Очень может быть, сударыня, на свете все бывает. Прошу вас успокоиться.

Чело грозного судьи постепенно разгладилось, и он бросил на интересную леди благосклонный взгляд. Мисс Уизерфильд молчала.

— Однако ж, не теряя времени, прошу вас изложить скорее, в чем состоят законные основания вашего дела.

Судейские мысли взяли, очевидно, верх над нежными чувствами мужчины, мистер Нупкинс сообщил суровое выражение своему лицу.

— С прискорбием и страхом я должна вам объявить, сэр, — сказала мисс Уизерфильд, испустив глубокий вздох, — что некоторые джентльмены замышляют здесь дуэль.

— Здесь, сударыня! — воскликнул грозный судья. — Здесь, сударыня!

— В Ипсвиче.

— В Ипсвиче, сударыня — дуэль в Ипсвиче! — повторил судья, озадаченный неожиданной вестью. — Но это невозможно, сударыня, подобные события не могут иметь места в этом городе, никак. О, боже мой, да знаете ли вы о неутомимой деятельности здешнего начальства? Случалось ли вам слышать, как я, не щадя ни здоровья, ни даже собственной жизни, предупреждаю здесь все беспорядки? И слышали ли вы, милостивая государыня, как я еще недавно собственным моим личным присутствием предупредил кулачный бой, который уже готов был обнаружиться в самых страшных размерах? Дуэль в Ипсвиче! Нет, не может быть, вы ошибаетесь, сударыня, когда думаете, что какие-нибудь сорванцы могут безнаказанно нарушать спокойствие мирных граждан.

— Но, к несчастью, сэр, мое объявление слишком справедливо, — возразила взволнованная леди, — ссора происходила на моих глазах.

— Это удивительно, непостижимо, — воскликнул изумленный судья. — Моззель!

— Чего изволите?

— Послать за мистером Джинксом: пусть он немедленно придет ко мне.

— Слушаю.

Моззель удалился. Через несколько минут в комнату вошел джентльмен средних лет, бледный, остроносый, с всклокоченными волосами и в грязном платье. Это был клерк мэра.

— Мистер Джинкс, — начал судья, — мистер Джинкс.

— Сэр, — сказал Джинкс.

— Вот эта почтенная леди, мистер Джинкс, пришла с известием, будто в нашем городе замышляется дуэль.

Мистер Джинкс, не вникнув хорошенько в сущность дела, улыбнулся подобострастной улыбкой.

— Чему ж вы смеетесь, мистер Джинкс? — спросил грозный судья.

Озадаченный клерк мгновенно принял степенный и важный вид.

— Мистер Джинкс, — сказал судья, — вы глупец, сэр.

Мистер Джинкс вздрогнул и тут же закусил кончик своего пера.

— Вы, может быть, нашли комическую сторону в этом объявлении, сэр; но я вам скажу, мистер Джинкс, что вы глупец! К чему смеяться там, где ничего нет и не может быть смешного?

Голодный писарь испустил глубокий вздох и бросил на своего начальника умоляющий взгляд. Было ясно, что он сознавал свою вину. Получив приказ взять показание на бумаге, он сел за стол и принялся записывать.

— Этот Пикквик, говорите вы, главный зачинщик, — спросил судья, когда показание было взято.

— Да, сэр, — сказала мисс Уизерфильд.

— A другой буян, как бишь его — мистер Джинксон?

— Топман, сэр.

— Это второй зачинщик?

— Да, сэр.

— Потом, сударыня, один из них убежал.

— Точно так.

— Очень хорошо, — сказал судья, — дело объяснилось само собою. Два лондонских головореза прибыли с злодейскими умыслами в провинциальный город, воображая, что глаз закона задремал и правосудие умолкло за пределами столицы. Они ошибаются. Взять констеблей, мистер Джинкс. — Моззель.

— Чего угодно вашей чести?

— Груммер здесь?

— Здесь, ваша честь.

— Послать Груммера.

Моззель удалился и через минуту ввел за собою пожилого джентльмена в огромнейших ботфортах. К числу его особенностей принадлежали: нос, имевший бутылочную форму, хриплый и басистый голос, длиннополый сюртук табачного цвета и глаза, разбегавшиеся во все стороны.

— Груммер, — сказал судья.

— Я здесь, — отвечал Груммер.

— Все ли спокойно в городе?

— Все. Народное волнение немного улеглось — мальчишки ушли играть в крикет.

— Строгие меры необходимы для этих негодяев, — сказал судья решительным тоном.

— Точно так, сэр, — сказал Джинкс.

— Очень хорошо, — сказал судья, отмечая констеблей! Вы представьте ко мне этих негодяев сегодня перед обедом. Приказываю вам арестовать их в гостинице «Большого белого коня». Вы помните, какие распоряжения были мною лично сделаны относительно кулачных бойцов?

Мистер Груммер поспешил заметить с подобострастным поклоном, что он никогда не забудет этого замечательного факта.

— Дуэли запрещены законом, мистер Джинкс?

— Запрещены.

— Очень хорошо. Груммер, возьмите стражу и арестуйте немедленно этих негодяев. — Моззель.

— Что прикажете!

— Покажите дорогу этой леди.

Мисс Уизерфильд поклонилась и вышла, преисполненная глубоким уважением к обширной учености городского мэра. Мистер Нупкинс пошел завтракать, повторив еще раз свои грозные приказания относительно лондонских головорезов.

Между тем невинный мистер Пикквик и его друзья, не предчувствуя грозы, собиравшейся над их головами, спокойно сидели за обеденным столом и разговаривали дружелюбно о разных житейских предметах назидательного свойства. Уже мистер Пикквик начал рассказывать о своих забавных похождениях в продолжение предшествующей ночи, как вдруг дверь отворилась, и в комнату весьма невежливо заглянула какая-то фигура. Глаза, принадлежавшие этой фигуре, остановились прежде всего на особе ученого мужа и, казалось, вполне были удовлетворены результатом своих наблюдений, потому что вслед за тем туловище сказанной фигуры ввалилось в комнату, к великому изумлению всех находившихся в ней джентльменов. Само собою разумеется, что это был не кто другой, как сам мистер Груммер.

Мистер Груммер любил везде и во всем систематический порядок, бывший необходимым следствием способности углубляться в свой специальный предмет. Первым его делом было запереть дверь изнутри, вторым — выполировать свой лоб и щеки шелковым платком, третьим — поставить свою шляпу вместе с шелковым платком на ближайший стул, и, наконец, четвертым — вынуть из кармана коротенький жезл и устремить его на особу президента Пикквикского клуба.

Мистер Снодграс опомнился прежде всех и поспешил прервать всеобщее молчание. Он пристально взглянул на мистера Груммера и произнес выразительным тоном:

— Это не общая комната, сэр. Вы ошиблись. Это наша, частная комната.

— В глазах закона нет ни общих, ни частных комнат, — отвечал с важностью мистер Груммер.

Пикквикисты с изумлением взглянули друг на друга.

— Кто здесь мистер Топман? — спросил мистер Груммер.

О мистере Пикквике не было надобности осведомляться: прозорливый констебль угадал его с первого взгляда.

— Мое имя Топман, — сказал проворный пикквикист, носивший эту достославную фамилию.

— A мое имя — закон, — подхватил мистер Груммер.

— Что? — сказал мистер Топман.

— Закон, — повторил мистер Груммер, — власть гражданская, судебная, исполнительная — вот мои титулы. Все обстоит благополучно, и я арестую вас, Пикквик и Топман, именем закона, как виновных в нарушении общественного спокойствия и против короля.

— Что вы под этим разумеете, сэр? — сказал мистер Топман, быстро вскакивая с места.

— Эй! — закричал мистер Груммер, приотворяя потихоньку дверь на два или на три дюйма. — Доббли!

— Здесь я, — отвечал басистый голос из коридора.

— Войдите сюда, Доббли, — сказал мистер Груммер.

И в комнате господ пикквикистов появилась новая фигура исполинского размера, с грязным лицом, опухлыми щеками и багрово-красным носом.

— A другие остались там? — спросил мистер Груммер.

— Все за дверью, — отвечал Доббли.

— Примите команду и ведите их сюда, — сказал мистер Груммер.

И не далее как через минуту в комнату вошло полдюжины молодцов с коротенькими жезлами, завершенными медной короной, эмблемой королевского правосудия. Немедленно все они приняли грозную позицию и, по данному знаку, обратили свои жезлы на господ Пикквика и Топмана.

Ученый муж и верные его ученики быстро вскочили со своих мест!

— Что значит это вторжение в мое помещение? — спросил мистер Пикквик. — Разве вы не знаете, что дом англичанина неприкосновенен.

— Кто велел арестовать меня? — сказал мистер Топман.

— Что вам здесь надобно? — сказал мистер Снодграс.

Мистер Винкель не сказал ничего, но устремил на Груммера такой огненный взор, который мог бы просверлить его насквозь, если бы в грудь этого человека могло зарониться какое-нибудь чувство; но мистер Груммер остался непоколебимым, как гранит.

Ожидая сильного сопротивления, исполнители закона засучили рукава своих сюртуков, подняли их кверху и обнаружили полную готовность приступить к сильным мерам. Такая демонстрация не ускользнула от очей ученого мужа, и он быстро сообразил, что всякий гражданин, руководимый внушениями совести и чести, обязан во всех случаях повиноваться законным властям. На этом основании мистер Пикквик, шепнув пару слов на ухо мистеру Топману, изъявил немедленно свое согласие идти по доброй воле в дом городского мэра, заметив предварительно, что в скором времени, по прибытии в Лондон, он призовет на помощь высшую юридическую власть и начнет процесс против тех, кто осмелился оскорбить в лице его права свободного английского гражданина. Всеобщий хохот исполнителей закона послужил дружным и единодушным ответом на речь ученого мужа. Один только Груммер сохранил спокойствие, приличное его сану.

Но лишь только мистер Пикквик изъявил готовность покориться законам своего отечества, вдруг возникло затруднение, которого сначала никак нельзя было предвидеть. Уже перед самой дверью комнаты пикквикистов сформировалось целое полчище трактирных слуг, мальчишек и служанок, сбежавшихся смотреть на веселый спектакль в стенах «Большого белого коня». Не оказывалось ни малейшего сомнения, что полчище превратится в необозримый легион, стоит процессии переступить за порог этого жилища. Принимая в соображение такое обстоятельство, мистер Пикквик, при всем уважении к британской юриспруденции, отказался наотрез выступить под караулом на улицу в качестве преступника, окруженного полицейской стражей. Мистер Груммер в свою очередь никак не соглашался идти в стороне, по другую сторону улицы, полагая, что арестанты могут ускользнуть и исчезнуть в толпе народа. Было бы, конечно, весьма удобно отправиться к жилищу мэра в почтовой карете; но ни Топман, ни мистер Пикквик не соглашались платить за издержки. Поднялся жаркий спор, продолжавшийся около получаса. Неизвестно, чем бы кончилась эта весьма неприятная тревога, если бы к счастью не припомнили, что в конюшне этой гостиницы стояла без всякого употребления какая-то колымага, сооруженная первоначально для одного джентльмена, страдавшего подагрой. Решено было, что мистер Пикквик и мистер Топман могут с большим комфортом поместиться в колымаге, которую немедленно и принесли в коридор. Отыскали четырех носильщиков, согласившихся поднять на свои плечи этот походный экипаж, и когда, наконец, мистер Пикквик и мистер Топман, прикрытые с обеих сторон огромной кожей, заняли в нем свои места, процессия в стройном порядке двинулась с места. Полицейская стража, как и следует, окружила кузов колымаги; Груммер и Доббли с триумфом пошли впереди; мистер Снодграс и мистер Винкель, под руку друг с другом, пошли сзади. Арьергард, как и следует, замкнули праздные зеваки города Ипсвича.

Городские магазинщики и лавочники с их приказчиками и сидельцами, оставляя свой обычный пост, спешили любоваться на этот спектакль. Сильная рука мэра тяготела над двумя головорезами из столицы; почтенный мэр готовился сам допрашивать и судить их самолично, и вот несут их в позорной колымаге, окруженной муниципальной стражей; какой небывалый случай! Само собою разумеется, никто не понимал да и не мог понять, в чем провинились пикквикисты; но тем не менее всякий спешил добрым и радушным словом приветствовать мистера Груммера, главного начальника и предводителя этой кавалькады, выступавшего впереди со своим жезлом. Громко кричали мальчишки, выбегавшие со всех сторон, и процессия подвигалась по главной улице Ипсвича.

В это самое время мистер Уэллер, щеголявший в своей утренней куртке с черными коленкоровыми рукавами, возвращался домой после безуспешного обозрения таинственного дома с зеленой калиткой. Он шел задумчиво и молча, опустив руки в свои глубокие карманы; но вдруг, подняв глаза, он увидел густую толпу, окружившую какой-то странный предмет. Всматриваясь ближе и ближе, он успел разглядеть фигуру колымаги, которую он прежде заметил в трактирной конюшне; желая прогнать свою хандру, мистер Уэллер немедленно вмешался и сам в толпу народа и начал, для собственного удовольствия, кричать изо всей силы.

Мистер Груммер выступал торжественным шагом, мистер Доббли выплывал величаво и гордо, колымага, колыхаясь в воздухе, продолжала подвигаться вперед, охраняемая муниципальной стражей; Самуэль Уэллер продолжал надрывать свою грудь и горло, обнаруживая все признаки буйного разгула, как вдруг его взор внезапно упал на господ Винкеля и Снодграса.

— Что здесь за потеха, господа? — вскричал мистер Уэллер. — Каких это чучел запрятали в этот курятник?

Оба джентльмена отвечали в один голос, но слова их потерялись в общей суматохе.

— Кого это несут, господа? — проревел опять Самуэль Уэллер.

Еще раз произнесен был единогласный ответ, и хотя слова их потерялись в воздушном пространстве, но мистер Уэллер угадал по движению губ, что пикквикисты произнесли магическое имя своего вождя.

Этого было довольно. В одно мгновение ока мистер Уэллер пробился через толпу, остановил носильщиков и схватил за рукав мистера Груммера.

— Пару слов, старичина, — сказал мистер Уэллер, — кого вздумали вы посадить в этот курятник?

— Прочь, прочь! — забасил мистер Груммер, остановленный на всем ходу в такую минуту, когда его слава достигла, по-видимому, самых высших пределов.

— Прогоните этого сорванца, — сказал мистер Доббли, обращаясь к толпе.

— Я вам очень благодарен, старики, — отвечал мистер Уэллер, — и уверен, что вы желаете мне всякого добра; но я не отвяжусь от вас ни за какие блага, если вы не отдадите мне отчета: кого, зачем и за что угораздились вы посадить в этот кузов? — Здравствуйте, сэр.

Приветствие относилось к мистеру Пикквику, который, просунув голову из своей сидейки, любовался, по-видимому, удальством своего слуги. Мистер Груммер, между тем, проникнутый величайшим негодованием, неистово принялся размахивать своим жезлом перед самым носом Самуэля.

В эту же самую минуту мистер Винкель, не говоря дурного слова, заушил какого-то зеваку, стоявшего подле него. Дело приняло было весьма жаркий оборот, и нет никакого сомнения, что могла бы произойти свалка даже между гражданами Ипсвича, как вдруг мистер Снодграс, сохранявший во все это время невозмутимое спокойствие духа, добровольно отдал себя под арест. Его примеру немедленно последовал и мистер Винкель, начинавший понимать опрометчивость своих поступков. Самуэль Уэллер, показавший еще несколько победоносных опытов своего мужества и силы, должен был уступить большинству своих неприятелей и отдаться в плен. Таким образом, к общему удовольствию, прибавилось еще три новых арестанта, и процессия двинулась опять в стройном порядке.

В продолжение этой суматохи, негодование мистера Пикквика возросло до самых крайних пределов. Прикрытый толстой кожей сверху и сбоку, он мог только видеть энергичные движения своего слуги и еще не знал, какой опасности подвергались его друзья. Наконец, при содействии мистера Топмана, он сбросил кожу и, вытянувшись во весь рост, обозрел изумленными глазами весь ход дела с его несчастными последствиями для своих учеников. Огонь благородного гнева в его груди разгорелся в яркое пламя. Опираясь одной рукой на плечо мистера Топмана и делая другой выразительные жесты, ученый муж принялся импровизировать великолепную речь, обращаясь к гражданам Ипсвича, с такой легкомысленностью извращавшим истинный смысл великобританского права.

При звуках этой великолепной речи процессия, сопровождаемая новыми пленниками, приблизилась, наконец, к жилищу городского мэра.

Глава XXV. Торжество невинности и удивительное беспристрастие мистера Нупкинса, со включением других весьма важных обстоятельств

Всю дорогу мистер Самуэль Уэллер неистово бесновался. Мистер Снодграс и мистер Винкель с мрачным молчанием прислушивались к дивному красноречию своего неустрашимого вождя, не умолкавшего ни на одну минуту. Но гнев мистера Уэллера мгновенно сменился живейшим любопытством, когда процессия повернула к тому самому двору, где он встретился с забулдыгой Троттером. Еще минута, и любопытство уступило место чувству сильнейшего изумления, когда мистер Груммер, остановив процессию, подошел к той самой калитке, откуда накануне выюркнул Иов Троттер. На звон колокольчика выбежала хорошенькая девушка лет семнадцати, с румяными и пухлыми щечками. Бросив быстрый взгляд на изумительную наружность пленников и на колымагу, откуда продолжал ораторствовать мистер Пикквик, она испустила пронзительный крик, всплеснула руками и побежала назад. Мистер Моззель, явившийся на место сцены, отворил калитку, чтобы впустить арестантов с их стражей, и тут же захлопнул ее под носом толпы. Три или четыре счастливых джентльмена, отыскав значительную трещину в заборе, откуда, впрочем, ничего нельзя было видеть, продолжали глазеть в нее с таким же упорным постоянством, с каким праздные зеваки оттачивают свои носы об уличные стекла полицейского врача, подвергающего в задней комнате хирургическому осмотру кости какого-нибудь пьяницы, раздавленного на улице колесами проезжавшего экипажа.

Перед крыльцом, у самого основания лестницы, ведущей во внутренность дома, колымага, наконец, остановилась, и мистер Пикквик, сопровождаемый своими верными друзьями, введен был в коридор, откуда, после предварительного доклада, их представили перед очи городского мэра.

Сцена была торжественная в полном смысле слова. Подле большого книжного шкафа, в большом кресле за большим столом, заседал мистер Нупкинс, представлявший из своей особы величавую фигуру огромного размера. Стол был украшен огромными кипами бумаг, из-за которых, на противоположном конце, выставлялись голова и плечи мистера Джинкса, употреблявшего деятельные усилия сообщить своему лицу деловой и озабоченный вид самого отчаянного свойства.

Вслед за входом арестованных пикквикистов, мистер Моззель запер дверь и в почтительной позе стал за креслом своего начальника, ожидая дальнейших приказаний. Мистер Нупкинс, с поразительной торжественностью, бросил инквизиторский взгляд на лица арестантов.

— Ну, Груммер, что это за человек? — сказал мистер Нупкинс, указывая на мистера Пикквика, который, как оратор и представитель своих друзей, стоял со шляпой в руке, отвешивая учтивые поклоны.

— Это Пикквик, буян, сэр, — сказал Груммер.

— Вон оно как, куда метнул, старый головач… погоди малую толику, — сказал мистер Уэллер, выступая смелым шагом в передний ряд. — Прошу извинить, сэр, но этот старый господин в богатырских ботфортах не зашибет себе ни одного шиллинга на хлеб, если будет состоять церемониймейстером при вашей чести. Позвольте уж лучше мне рапортовать, — продолжал мистер Уэллер, отстраняя левой рукой Груммера и обращаясь к судье с фамильярной учтивостью. — Это, сэр, мистер Самуэль Пикквик, ученый основатель, президент и член столичного клуба; а это мистер Топман; за ним, прошу заметить, мистер Снодграс; а за ним, по другую сторону, мистер Винкель. Все это, сэр, джентльмены первой руки, и мне будет очень приятно, если вы удостоитесь знакомства с ними. Поэтому, сэр, советую вам прежде всего сослать на ветряную мельницу этого ветреного старичишку, а там уж все авось пойдет у нас как по маслу. Дела прежде всего, а после удовольствия, как говорил король Ричард III, запирая другого короля в Тауэр.

Заключив эту сентенцию, мистер Уэллер начал растирать тулью шляпы рукавом своей куртки и самодовольно бросил благосклонный кивок на мистера Джинкса, который, по-видимому, слушал его с несказанным удовольствием.

— Что это за человек? — спросил судья.

— Он мой камердинер, — с гордостью сказал мистер Пикквик.

— Он ваш камердинер, говорите вы, то есть состоит при вас в качестве слуги: не так ли? — спросил судья.

Мистер Пикквик отвечал утвердительно.

— Итак, принять к сведению, — продолжал мистер Нупкинс, — камердинер Пикквика. Запишите, мистер Джинкс.

Клерк записал.

— Как ваша фамилия? — грянул мистер Нупкинс.

— Уэллер, — отвечал Самуэль.

— Итак, одним именем больше в списках ньюгетской тюрьмы, — сказал мистер Нупкинс.

Это была шутка, и, следовательно, господа Груммер, Джинкс, Доббли, Мозель и все остальные члены судейской канцелярии сочли своим непременным долгом захохотать из угождения господину мэру. Смех их продолжался пять минут.

— Запишите его имя, мистер Джинкс, — сказал судья.

— Два «Л»; не забудьте, приятель, — шепнул Самуэль.

Здесь один из полисменов, составлявших стражу, имел несчастье захохотать и за то немедленно получил строгий выговор от городского мэра. Несчастный забыл, как опасно смеяться там, где этого не требует благопристойность.

— Где вы живете? — сказал судья.

— Везде и нигде, — отвечал Сэм.

— Мистер Джинкс, запишите.

Клерк медлил и машинально бросил вопрошающий взгляд на грозного судью. Мистер Нупкинс понял, что ответ слуги требовал некоторых пояснений.

— Где вы живете? — повторил опять мистер Нупкинс.

— Там, где хорошо, а больше всего, где приведется, сэр, — отвечал Самуэль.

— Запишите, Джинкс, — сказал судья, начинавший выходить из себя.

— И подчеркните, — сказал мистер Уэллер.

— Оказывается, стало быть, что он бродяга, мистер Джинкс, — сказал судья. — Следует из его показания, что он бродяга: не так ли, мистер Джинкс?

— Точно так, — отвечал клерк.

— И, как бродягу, я прикажу засадить его в тюрьму, — сказал мистер Нупкинс.

— Теперь, мистер Джинкс, возьмите показания у Груммера и составьте протокол.

— Слушаю, сэр.

Приступили к взятию показания; но так как мистер Груммер выражался языком довольно медленным и вялым, а между тем обед судьи был почти готов, то мистер Нупкинс предложил ему наугад потребное количество юридических вопросов, на которые мистер Груммер, тоже наугад, сообщил потребное количество утвердительных ответов юридического свойства. Таким образом дело, к общему удовольствию, покатилось как по маслу. Перед составлением протокола судья и мистер Джинкс удалились к окну и начали шепотом производить таинственное совещание между собой.

После этой консультации, продолжавшейся минут десять, мистер Джинкс занял свое место за большим столом. Мистер Нупкинс, между тем, усаживаясь в кресло, кашлянул два раза и уже приготовился говорить речь в назидание пикквикистов, как вдруг мистер Пикквик перебил:

— Прошу извинить, сэр; но прежде чем мы будем иметь удовольствие выслушать ваши мнения, основанные вами на взятых показаниях, я бы желал воспользоваться правом подсудимого говорить в свою защиту. Надеюсь, сэр, вы не можете лишить меня этого права.

— Придержите свой язык, сэр, — сказал судья гневным тоном.

— Я бы очень рад вам повиноваться, но… — сказал мистер Пикквик.

— Извольте молчать, сэр, — повторил судья, — или я принужден буду позвать констебля.

— Вы можете делать, что вам угодно, — возразил мистер Пикквик, — и я не сомневаюсь, что констебли исполнят ваши приказания с точностью; но я принимаю на себя смелость говорить и стану говорить в свою защиту.

— Пикквик и палата ума — одно и то же! — воскликнул мистер Уэллер.

— Замолчите, Сэм.

— Слушаю.

Мистер Нупкинс, пораженный, очевидно, необычайной смелостью ученого мужа, собирался, по-видимому, вновь прогреметь свой грозный ответ; но в эту минуту мистер Джинкс дернул его за рукав и шепнул ему на ухо несколько слов. Судья проговорил вполголоса какой-то ответ, и затем перешептыванье возобновилось опять. Джинкс делал, по-видимому, возражения.

Наконец, судья, проглотивший, вероятно, весьма неприятную пилюлю от своего клерка, — обратился к мистеру Пикквику и, подавляя внутреннюю досаду, проговорил:

— Что вы хотите сказать?

— Во-первых, — начал мистер Пикквик; посылая через очки такой проницательный взгляд, который привел в трепет даже самого судью, — во-первых, я желаю знать, зачем и для чего я и мой друг приведены сюда?

— Можно ему сказать это? — шепнул мистер Нупкинс своему клерку.

— Можно и должно, — шепнул Джинкс.

Судья откашлянулся, вытер нос и, приняв торжественную осанку, начал таким образом:

— Дошло до моего сведения, что вы, Пикквик, вопреки существующим законам, замышляете «учинить» дуэль и что в этом преступном деле помогает вам другой человек, по имени Топман. Следственно… ну, мистер Джинкс?

— Так, сэр, продолжайте.

— Следственно я, как судья, обязываю вас… так, что ли, мистер Джинкс?

— Так, сэр.

— Обязываю вас… к чему же, мистер Джинкс?

— Отыскать и представить поручителей, сэр.

— Да, да. Следственно — хотел я сказать до того, как перебил меня мой клерк, — следственно я обязываю вас отыскать и представить поручителей.

— Надежных поручителей, — подсказал мистер Джинкс.

— И я требую надежных поручителей, — сказал судья.

— Из граждан этого города, — шепнул Джинкс.

— Они должны быть гражданами этого города, — сказал судья.

— У каждого должен быть свой дом и капитал в пятьдесят фунтов, — подсказал Джинкс.

— И эти два поручителя, сударь мой, должны быть домохозяевами с капиталом не менее пятидесяти фунтов, — проговорил судья с великим достоинством, поправляя свой галстук.

Легко представить изумление и крайнее негодование ученого мужа, вовсе не приготовленного к такой развязке.

— Что все это значит, сэр? — воскликнул мистер Пикквик. — Во-первых, мы совсем чужие в этом городе, во-вторых, я не знаю здесь ни одного домовладельца, в-третьих, я никогда не думал о дуэли.

— Еще что? — спросил судья.

— Больше ничего, сэр. Кажется, и этого довольно?

— Но я должен предварительно разведать и учинить справку… так, что ли, Джинкс?

— Так, сэр.

— Отвечайте четко и ясно: имеете ли вы еще что-нибудь сказать в свое оправдание?

Нет сомнения, мистер Пикквик сказал бы очень много в оправдание себя и своих друзей и, конечно, удивил бы всю залу своим импровизированным витийством, если бы в эту самую минуту мистер Уэллер не вступил с ним в таинственное совещание, поглотившее все внимание и силу рассудительности ученого мужа, так что он должен был пропустить мимо ушей вопрос судьи. Мистер Нупкинс не любил распространяться дважды о каком бы то ни было предмете. Приготовив себя предварительным кашлем, он бросил на собрание торжествующий взор и, среди полного молчания констеблей, приступил к произнесению приговора.

Слуга Уэллер, уличенный в буйных поступках, приговорен к штрафу в три фунта стерлингов. Граждане Винкель и Снодграс, уличенные в таком же буйстве, штрафуются двумя фунтами. Сверх того, джентльмены и слуга обязуются дать подписку, что впредь они будут вести себя, как подобает честным великобританским подданным, и не будут питать личной вражды к констеблю Груммеру. Поручительство относительно Пикквика и Топмана должно состояться во всей силе.

Лишь только мэр кончил свою речь, мистер Пикквик, выступая вперед с улыбкой, заигравшей опять на его добродушном лице, сказал:

— Прошу извинить, господин судья. Не можете ли вы уделить мне несколько минут для переговоров о деле чрезвычайно важном, и которое собственно касается вас самих?

— Что-о-о?

Мистер Пикквик повторил свой вопрос.

— Чрезвычайно экстраординарный случай! — воскликнул судья. — Частная аудиенция!

— Да, сэр, я прошу у вас частной аудиенции, — сказал твердо мистер Пикквик, — только я желаю, чтобы на ней присутствовал и мой слуга, так как известия, о которых вы услышите, первоначально исходят от него.

Судья взглянул на мистера Джинкса, мистер Джинкс взглянул на судью, констебли переглянулись друг с другом с величайшим изумлением. Вдруг мистер Нупкинс побледнел. Не думает ли этот Уэллер, в припадке раскаяния и угрызения совести, сообщить какую-нибудь важную, быть может, убийственную тайну, имеющую отношение к его особе? Не скрывается ли здесь преступное посягательство на его личную безопасность? Страшная мысль! Мистер Нупкинс побледнел, как смерть.

Взглянув еще раз на ученого мужа, мистер Нупкинс подозвал своего клерка.

— Что вы думаете об этой просьбе, мистер Джинкс? — пробормотал судья.

Мистер Джинкс, не понимавший хорошенько сущности этого казусного дела, улыбнулся двусмысленной улыбкой и, завинтив углы своего рта, принялся медленно раскачивать свою голову с боку на бок.

— Мистер Джинкс, вы осел, сэр, — сказал судья.

При этом комплименте мистер Джинкс улыбнулся еще раз и постепенно отретировался в свой собственный угол.

Оставленный на произвол собственных соображений, мистер Нупкинс погрузился в глубокую думу на несколько минут и потом, вставая с места, пошел в боковую комнату, куда, по сделанному знаку, последовал и мистер Пикквик со своим слугой. Чтобы предупредить всякое злонамеренное покушение на свою личность, мистер Нупкинс указал подсудимым на отдаленный конец маленькой комнаты, а сам, на всякий случай, стал подле приотворенной двери, откуда, при возникающей опасности, можно было позвать констеблей. Приняв таким образом все эти необходимые меры, внушенные благоразумием и опытностью, мистер Нупкинс выразил готовность выслушать известие, в чем бы оно ни заключалось.

— Вы позвольте мне, сэр, разом и прямо приступить к делу, которое некоторым образом касается вашей чести и вашего кредита в материальном смысле, — начал мистер Пикквик. — Я имею весьма сильные и веские причины думать, что вы, сэр, имели неосторожность дать приют в своем доме величайшему обманщику.

— Двум, — прервал Самуэль Уэллер, — тонконогой вешалке и серой ливрее с заплаканными буркалами.

— Самуэль, — сказал мистер Пикквик, — когда я собираюсь рассуждать с этим джентльменом, вы постарайтесь контролировать ваши чувства.

— Виноват, сэр, да только кровь бурлит у меня кипятком и без всякого контроля, едва речь заходит об этих забияках.

— Одним словом, сэр, — продолжал мистер Пикквик, — позвольте спросить вас: прав ли мой слуга, обнаруживший подозрение, что в дом ваш весьма часто делает визиты некто выдающий себя за капитана Фиц-Маршала? Потому что, видите ли, — продолжал мистер Пикквик, заметив, что судья начал приходить в сильнейшее негодование, — если прав мой камердинер, то я объявляю, что этот Фиц-Маршал есть не что иное, как…

— Погодите, сэр, погодите, — сказал мистер Нупкинс, затворяя дверь. — Так вы знаете этого человека?

— Очень хорошо знаю и объявляю вам, сэр, что это безнравственный негодяй, плут, все что хотите. Он легко втирается в доверенность честных людей и отплачивает им таким вероломством, такими низостями, что… что… — мистер Пикквик задыхался от негодования.

— Боже мой! — воскликнул мистер Нупкинс, раскрасневшись, как жареный гусь, мгновенно переменив судейскую строгость на ласковое обращение порядочного джентльмена. — Сделайте одолжение, мистер…

— Пикквик, — подсказал Самуэль.

— Сделайте одолжение, мистер Пикквик… Боже мой!.. Прошу покорнейше присесть. Кто бы мог подумать? Капитан Фиц-Маршал!

— Не называйте его ни капитаном, ни Фиц-Маршалом, — перебил Самуэль, — потому что, я вам скажу, он ни тот, ни другой. Он кочующий актер; зовут его Джинглем, и если вам нужен волк в овечьей шкуре, так это широкомордый слуга его, Троттер, мошенник из мошенников первейшего сорта.

— Все это совершенно справедливо, сэр, — сказал мистер Пикквик, отвечая на вопрошающий взор изумленного судьи, — я затем и приехал сюда, чтоб обличить этого негодяя.

И мистер Пикквик вылил целиком в разгоряченное ухо городского мэра сокращенную повесть о похождениях мистера Джингля. Упомянув в сжатых и сильных выражениях о первой встрече с кочующим актером, ученый муж рассказал, как он похитил мисс Уардль, как весело он отказался от этой девы за денежное вознаграждение, как он заманил его самого в девичий пансион и как, наконец, он, мистер Пикквик, считал своим непременным долгом сорвать маску с этого обманщика.

При этом повествовании, вся горячая кровь в теле мистера Нупкинса прихлынула к самым верхушкам его ушей. Он в первый раз имел удовольствие познакомиться с капитаном на конских скачках, откуда и пригласил его в свой дом. Фиц-Маршал знаком был почти со всей аристократией британской столицы, объехал чуть ли не весь свет, знал все, видел все, был сам аристократом с головы до ног: какая драгоценная находка для семейства провинциального мэра! Мистрис Нупкинс и мисс Нупкинс были в восторге от капитана Фиц-Маршала. Они показывали его всюду — на семейных вечерах, на городских балах, на общественных гуляньях — гордились мнениями Фиц-Маршала, прославляли его аристократические манеры, жужжали без умолку о тесной дружбе с капитаном Фиц-Маршалом, и весь город завидовал счастливцам, завербовавшим в свой круг лондонского льва. Искренние приятели и приятельницы их, миссис Поркенгем и девицы Поркенгем, и мистер Сидни Поркенгем готовы были с ума сойти от ревности и отчаяния.

И после всего этого вдруг услышать, что мистер Фиц-Маршал есть ни больше ни меньше как актер, кочующий актер, проныра, пройдоха и чуть ли не мошенник, готовый отважиться на всякую низость! Силы небесные! Что скажут Поркенгемы! Как станет торжествовать мистер Сидни Поркенгем, когда услышит, что ему вдруг ни с того ни с сего предпочли такого грязного соперника! Какими глазами сам он, почтенный мэр города Ипсвича, будет смотреть на старика Поркенгема, когда встретится с ним на скачках или на выборах в Палату? А если — от чего боже сохрани! — весть эта залетит в чужие края — что… что тогда?!

— Однако ж, все это покамест голословное показание, — сказал мистер Нупкинс после продолжительной паузы. — Мистер Фиц-Маршал человек политический, смею сказать, и у него множество врагов: чем вы можете подтвердить и доказать истину таких ужасных обвинений?

— Поставьте меня с ним на очную ставку, и больше я ничего не требую, — сказал мистер Пикквик, — сведите с ним меня и моих друзей: вы увидите, что больше не нужно будет никаких доказательств.

— Это, кажется, легко устроить, — сказал мистер Нупкинс, — он придет сюда вечером, и тогда все это можно будет обделать без огласки… вы понимаете, что я принимаю в уважение ветреность и, конечно, раскаяние молодого человека. Впрочем, не мешает наперед посоветоваться с моей женой: ум хорош, два лучше. Во всяком случае, мистер Пикквик, мы должны сперва покончить ваше дело, чтобы, понимаете, не было никаких задержек. Не угодно ли вам пожаловать в эту комнату?

И они опять вошли в судейскую.

— Груммер, — сказал судья страшнейшим голосом.

— Чего изволите, сэр? — отвечал Груммер, улыбаясь весьма некстати.

— Чему ж вы смеетесь, сэр? — строго сказал судья. — Смотрите! Вы забываете свои обязанности, сэр, и ведете себя, как бессмысленный мальчишка. Точно ли справедливы все те показания, которые вы дали, сэр? Берегитесь, Груммер!

— Сэр, — пробормотал несчастный Груммер, — я… я…

— Что? Вы путаетесь, сэр? Мистер Джинкс, — замечаете вы, как он путается?

— Замечаю, сэр.

— Повторите свое показание, Груммер; только предваряю вас, держите ухо востро. Мистер Джинкс, потрудитесь записывать его слова.

Несчастный Груммер, окончательно сбитый с толку инквизиторским взглядом судьи и насмешливой улыбкой Джинкса, запутался минуты в две или три в таком лабиринте противоречий, что мистер Нупкинс объявил ему наотрез и раз и навсегда, что он не верит ему ни в одном слове. Таким образом штраф был отменен, и поручительство за пикквикистов оказалось совершенно неуместным. Мистер Груммер, как и следует, получил строжайший выговор, и пикквикисты, все до одного, признаны невинными в самом высшем юридическом смысле. Разительный пример непостоянства человеческого счастья.

Миссис Нупкинс была величественная дама в голубом газовом тюрбане и светло-сером парике. Мисс Нупкинс получила в наследство от своей маменьки всю ее гордость, за исключением тюрбана, и все ее капризы, кроме парика. Когда между матушкой и дочкой возникали жаркие споры относительно разных неудобств домашней жизни, вся тяжесть их размолвки обыкновенно падала на плечи господина мэра. На этом основании, когда мистер Нупкинс отыскал свою супругу и сообщил ей интересные подробности, представленные президентом Пикквикского клуба, миссис Нупкинс вдруг припомнила, что она всегда ожидала какого-нибудь пассажа в этом роде, что она никогда не сомневалась в злонамеренности Фиц-Маршала, что ее никто не хотел слушать, что она не понимает, чем ее считает мистер Нупкинс, и так далее, до бесконечности, все в одном и том же роде.

— Подумать только, что из меня сделали такую дуру! — возопила прелестная мисс Нупкинс, выжимая по слезинке из каждого глаза.

— Ты можешь благодарить за это своего папеньку, моя милая, — сказала миссис Нупкинс. — Сколько раз я просила, уговаривала, умоляла этого человека расспросить о фамильных связях капитана Фиц-Маршала! Сколько раз я заставляла его принять какие-нибудь решительные меры! О, боже мой, да ведь этому никто и не поверит — никто!

— Однако ж, послушай, моя милая, — начал мистер Нупкинс.

— Не говори мне ничего, — сказала миссис Нупкипс.

— Но ведь ты сама, душечка, признавалась открыто, что готова с ума сойти от любезностей капитана Фиц-Маршала. Ты беспрестанно приглашала его к себе, мой друг, и пользовалась всяким случаем, чтобы выставить на вид капитана Фиц-Маршала.

— Слышишь, Генриетта? — сказала миссис Нупкинс, обращаясь к своей дочке с видом оскорбленной добродетели. — Чему тут удивляться? Ему не в первый раз сваливать с больной головы на здоровую. Я всегда это говорила.

И миссис Нупкинс зарыдала горько и громко.

— Ах, папенька! — возгласила мисс Нупкинс. И слезы дочери смешались с рыданиями матери.

— Мало ему, что теперь, по его милости, мы делаемся посмешищем всего света! — восклицала миссис Нупкинс. — Он меня же обвиняет, бессовестный!

— Как нам теперь показываться в обществах? — сказала мисс Нупкинс.

— Какими глазами будем мы смотреть на Поркенгемов? — сказала миссис Нупкинс.

— И на Григгсов, — добавила мисс Нупкинс.

— И на Сломминтаукенсов, — дополнила миссис Нупкинс. — Что ж в этом толку, мой ангел? Отец твой знать ничего не хочет: для него хоть трава не расти.

Обе дамы зарыдали опять громко, сильно, дружно.

Слезы миссис Нупкинс изливались обильным и быстрым потоком и, по-видимому, совсем затопили ее мыслительные способности. Мало-помалу, однако ж, несчастная леди пришла в себя и, получив способность размышлять, представила на рассмотрение своему супругу проект относительно приглашения на обед мистера Пикквика с его друзьями: они останутся до вечера и, следовательно, столкнутся с капитаном Фиц-Маршалом. После продолжительных совещаний, на семейном совете состоялось решение такого рода: убедившись в справедливости показаний мистера Пикквика, прогнать немедленно капитана со двора, стараясь, однако ж, не делать никакого шума, и потом известить Поркенгемов, что мистер Фиц-Маршал, пользуясь огромным влиянием при дворе своей аристократической родни, получил место генерал-губернатора на Сьерре-Леоне, на мысе Доброй Надежды или на каком-нибудь из тех спасительных для здоровья островов, откуда европейцы, очарованные, конечно, туземным климатом, почти никогда не возвращаются назад в свою отчизну.

Сильно возрадовалось сердце почтенного мэра, когда, наконец, его дочь и супруга осушили свои слезы: он не противоречил ни в чем и безмолвно согласился на все пункты. Мистер Пикквик и его друзья, изгладив все следы своего странного приключения, оставшиеся на их лицах и костюме, были представлены дамам и получили приглашение обедать. Мистер Самуэль Уэллер, удостоившийся весьма лестных отзывов проницательного судьи, был поручен радушной заботливости мистера Моззеля, который и отправился с ним в нижние апартаменты.

— Как ваше здоровье, сэр? — сказал мистер Моззель, провожая мистера Уэллера на кухню.

— Здравствую, как видите, покорно вас благодарю, — отвечал Самуэль, — никаких особых перемен не произошло во мне с тех пор, как я имел честь видеть вас за стулом вашего командира.

— Прошу извинить, сэр, что я в ту пору не обратил на вас внимания, — сказал мистер Моззель, — мы еще не были отрекомендованы друг другу. Господин мой, кажется, вас очень полюбил, мистер Уэллер.

— Немудрено. Он славный малый.

— Вы находите?

— Это всякий видит. Какой он весельчак!

— И мастер говорить, я вам скажу, — добавил мистер Моззель, — слова у него, что называется, бьют ключом из горла.

— Фонтаном бьют и брызгами летят на воздух, так что не поймаешь в них ни одной мысли, — заметил мистер Уэллер.

— В этом-то и штука — говорить так, чтобы никто ничего не понимал, — дополнил мистер Моззель. — Последняя ступень, мистер Уэллер, не оступитесь. Не угодно ли помыть руки, прежде чем я представлю вас нашим леди? Вот здесь за дверью рукомойник и чистое полотенце к вашим услугам.

— Всполоснуться не мешает, — отвечал мистер Уэллер, натирая желтым мылом свое лицо. — А у вас много леди?

— На кухне только две, — сказал мистер Моззель, — горничная и кухарка. Для черной работы мы держим судомойку да мальчишку: они обедают в прачечной.

— Так вы их не допускаете к своему столу?

— Нет, сэр. Сначала, правда, как они пришли, мы попытались пообедать с ними раза два или три, да только не было никакой возможности сидеть вместе с ними. У судомойки престрашные манеры и никакого воспитания, а мальчишка сопит, как надорванная лошадь.

— Скажите, какой неуч!

— Что прикажете делать. У нас в провинции много невоспитанных людей, мистер Уэллер, и это временами бывает очень неприятно. Сюда пожалуйте, сэр, сюда.

И мистер Уэллер вошел в кухню.

— Мери, — сказал мистер Моззель, обращаясь к хорошенькой девушке, носившей это имя, — вот вам мистер Уэллер, джентльмен из Лондона и друг нашего дома. Господин поручил нам угостить мистера Уэллера и всячески стараться, чтобы ему было весело в нашей компании.

— Господин ваш знаток своего дела и отлично понимает, где раки зимуют, — сказал мистер Уэллер, бросая удивленный взгляд на мисс Мери, — на месте хозяина этого дома я в жизнь не узнал бы скуки подле такой красотки.

— Ах, мистер Уэллер! — воскликнула Мери, зардевшись ярким румянцем.

— Ах, какие пассажи! — воскликнула кухарка.

— Извините, сударыня, я совсем забыл вас, — сказал мистер Моззель. — Позвольте вас представить, мистер Уэллер.

— Здравствуйте, сударыня, — сказал мистер Уэллер. — Очень рад вас видеть и надеюсь, что мы познакомимся надолго: прошу любить и жаловать вашего покорного слугу.

После этой церемонии представления горничная и кухарка удалились минут на десять за перегородку для взаимного сообщения друг другу впечатлений, произведенных на них визитом приятного гостя. Затем вся компания уселась за стол, уже давно накрытый для обеда.

Любезность мистера Уэллера, его свободное обращение и редкий дар слова произвели могущественное влияние на всю компанию, так что в середине обеда кавалеры и дамы стояли уже на самой короткой ноге, знали со всеми подробностями историю негодяя, выдававшего себя за Иова Троттера.

— Недаром я его терпеть не могла, — сказала мисс Мери.

— Вы и не должны были терпеть его, — заметил мистер Уэллер.

— Отчего?

— Оттого, душечка моя, что красота и добродетель ничего не могут иметь общего с безобразием и мошенническими проделками какого-нибудь голяка бродяги. Согласны ли вы с этим, мистер Моззель?

— Совершенно согласен, — отвечал этот джентльмен.

Здесь Мери захохотала и сказала, что смешит ее кухарка. Кухарка тоже засмеялась и сказала, что мисс Мери — презабавная девчонка.

— Я еще не пила, — заметила мисс Мери.

— Не угодно ли со мной из одной рюмки? — сказал мистер Уэллер. — Приложите ваши губки, душенька, и тогда я могу поцеловать вас через посредника.

— Стыдитесь, мистер Уэллер, — сказала мисс Мери.

— Чего?

— Говорить такие глупости.

— Глупости? Вы ошибаетесь, мой розанчик. Натура не терпит глупостей, а я, как видите, истинный сын натуры. Не так ли, госпожа кухарка?

— Не спрашивайте меня, негодный кавалер, — отвечала кухарка, утопавшая, по-видимому, в океане наслаждений.

Здесь горничная и кухарка залились беззаботным и нежным смехом, вследствие чего с прелестной мисс Мери, не успевшей проглотить куска говядины и запить его шотландским пивом, случился весьма неприятный припадок, из которого едва вывел ее мистер Уэллер, поспевший дать ей три нежных тумака по спине и оказавший другие знаки любезной внимательности, столь необходимой в таких случаях.

Среди таких забав и наслаждений вдруг раздался громкий звонок у зеленой калитки, оставшейся теперь в полном распоряжении молодого джентльмена, обедавшего в прачечной за особенным столом. Мистер Уэллер продолжал расточать свои комплименты и становился любезнее с каждой минутой; мистер Моззель разливал душистое вино в рюмки и стаканы; кухарка прохлаждалась за шотландским пивом и готовилась разрезать свою порцию бифштекса… вдруг, можете представить, дверь кухни отворилась, и в комнату вошел, можете вообразить, не кто другой, как мистер Иов Троттер.

Вошел, сказали мы; но это слово в настоящем случае неудобно применить к самому факту. Дверь кухни отворилась, и мистер Троттер появился. Он хотел идти, да и пошел бы, без всякого сомнения, но, встретившись с глазами мистера Уэллера, невольно отпрянул назад шага на два и остановился как вкопанный, глазея на неожиданную сцену с чувством невыразимого изумления и страха.

— Вот он, голубчик, — сказал мистер Уэллер, быстро вставая с места. — А мы только что говорили о вас, сию минуту. Как поживаете, мистер Троттер? Где погуливали? Просим покорнейше.

И, положив свою могучую руку на серый воротник беззащитного Иова, мистер Уэллер потащил его на середину кухни. Затем он запер дверь и передал ключ мистеру Моззелю, который с философским равнодушием положил его в свой боковой карман.

— Теперь у нас пойдет потеха, — сказал мистер Уэллер, — вообразите, любезный друг, что ваш господин наверху встретился в эту минуту с моим, а вот здесь внизу мы имеем удовольствие смотреть на вашу прекрасную ливрею. Ну, соколик, как ваши дела? Скоро ли будете торговать пирожками в мелочной лавке? Ох, как я рад вас видеть, Иов Троттер! Теперь вы совершенно счастливы, любезный друг. Ведь он счастлив, мистер Моззель?

— Совершенно. Это видно по его глазам.

— Смотрите, как он весел! — продолжал Самуэль Уэллер.

— Он просто в восторге, — сказал мистер Моззель.

— Нечего и говорить: с ума сходит от радости. Садитесь, мистер Троттер просим покорнейше: мы все очень рады вас видеть.

И его насильно усадили на стул подле печи. Несчастный Троттер немилосердно заморгал своими крошечными глазками, сперва на мистера Уэллера, потом на Моззеля; но не проговорил ни одного слова.

— Теперь, сударь мой, — начал Самуэль Уэллер, — мне хотелось бы, любопытства ради, спросить вас перед этими леди, точно ли вы считаете себя добродетельным и самым благовоспитанным молодым джентльменом, какой когда-либо употреблял серую ливрею и розовый платочек?

— И точно ли вы хотели жениться на кухарке? — с негодованием спросила раздраженная леди. — Обманщик!

— И правда ли, мистер Троттер, что у вас было намерение завести на чужие деньги мелочную лавочку? — спросила мисс Мери.

— Теперь не угодно ли вам выслушать меня, молодой человек, — начал мистер Моззель торжественным тоном, — вот эта почтенная леди (он указал на кухарку) удостоила меня некоторой благосклонности и вступила в компанию со мною. Поэтому, сэр, если вы огласили намерение завести на ее счет мелочную лавку и торговать пирогами, то вы этим самым наносите мне одно из тех ужасных и непростительных оскорблений, какие, сэр, не забываются порядочными людьми. Понимаете вы это?

Здесь мистер Моззель, имевший вообще высокое мнение о своем красноречии, в котором он подражал методе и манерам своего господина, приостановился и ждал ответа.

Но мистер Троттер не дал никакого ответа. На этом основании мистер Моззель продолжал с большей торжественностью:

— Очень вероятно, сэр, что вас не потребуют наверх по крайней мере около пятнадцати минут, потому что, сэр, господин ваш в эту самую минуту рубит окрошку наверху, или, выражаясь более понятным языком, сводит окончательные счеты с моими господами; следственно, сэр, у вас будет довольно времени для джентльменских объяснений, которых от вас требуют. Понимаете вы это, сэр?

Мистер Моззель опять остановился в ожидании ответа; но мистер Троттер по-прежнему хранил упорное молчание.

— Очень хорошо, сэр, — продолжал мистер Моззель, — мне очень неприятно иметь такие объяснения в присутствии почтенных леди; но критические обстоятельства, надеюсь, будут служить для меня достаточным извинением в этом деле. Слушайте же теперь обоими ушами. Вот за этой перегородкой довольно места для нас обоих: благоволите войти и учинить со мною окончательную расправу. Мистер Уэллер будет свидетелем. Следуйте за мною, сэр.

С этими словами мистер Моззель отступил к дверям шага на два и начал снимать свой сюртук.

Лишь только кухарка услышала заключительные слова страшного вызова и увидела, что мистер Моззель готов привести их в исполнение, она испустила громкий и пронзительный крик и в ту же минуту, бросившись на Троттера, вставшего со своего места, отвесила ему со всего размаха две полновесные пощечины с такой энергией, какая только может служить отличительным признаком взбешенной леди. Затем, засучив рукава, она запустила обе руки в черные волосы несчастного кавалера и мгновенно вырвала оттуда две огромных пряди, которых могло хватить на полдюжины траурных колец солидной величины. Окончив этот маневр со всею горячностью, какую только могла внушить ей пылкая любовь к особе мистера Моззеля, исступленная леди попятилась назад и, соблюдая необходимые условия благовоспитанной дамы, бросилась мгновенно на софу и лишилась чувств.

В эту минуту раздался звонок.

— Это за вами, Иов Троттер, — сказал Самуэль.

Но прежде чем Иов Троттер собрался с духом, чтобы произнести приличный ответ, прежде даже, чем успел он ощупать раны, нанесенные бесчувственной леди, Самуэль схватил его за одну руку, а мистер Моззель подцепил за другую. В этом интересном положении добродетельный лакей, подталкиваемый сзади, отсаживаемый спереди, был приведен наверх в гостиную судьи.

Наверху происходил спектакль, поучительный и редкий. Альфред Джингль, эсквайр, или, другими словами, капитан Фиц-Маршал, стоял подле двери со шляпой в руке и улыбкой на устах, не чувствуя, по-видимому, ни малейшего неудобства от непредвиденного столкновения обстоятельств. Перед ним, лицом к лицу, стоял мистер Пикквик, читавший, очевидно, красноречивую лекцию высокого нравственного свойства, потому что левая рука ученого мужа была закинута за фалду его фрака, между тем как правая величественно простиралась в воздухе, что делал мистер Пикквик всякий раз, когда оказывалась необходимость возбудить или утолить патетические чувства в сердце внимательного слушателя. Немного поодаль стоял мистер Топман с выражением страшного негодования на своем благородном челе, и подле него, понурив головы, стояли младшие его друзья. На заднем плане этой сцены находились мистер Нупкинс и прелестная мисс Нупкинс с неизъяснимым выражением ненависти, досады и благородного презрения на своем розовом личике.

— И вот что мешает мне, — возгласил мистер Нупкинс, величественно выступая вперед, когда был, наконец, введен Иов, — что мешает мне задержать этих людей как мошенников и негодяев? Снисходительность, глупое мягкосердечие. Ну что мешает мне?

— Гордость, приятель, гордость, и ничего больше, — отвечал мистер Джингль, сохранивший совершеннейшее спокойствие духа. — Не годится… огласка… подцепили капитана — э? Ха, ха, ха! Славная находка… жених для дочки… протрубят по всему городу… будет глупо… очень!

— Изверг! — воскликнула миссис Нупкинс. — Мы презираем ваши низкие намеки.

— Я всегда ненавидела его, — прибавила Генриетта.

— Ну, конечно, — сказал Джингль, — высокий молодой человек… старый возлюбленный… Сидни Поркенгем… богат… хорош собой… а все не так богат и знатен, как капитан Фиц-Маршал — э? Ха, ха, ха!

— Мерзавец!!! — воскликнули в один голос мать, отец и дочь.

— Подцепите его опять, — продолжал с невозмутимым спокойствием мистер Джингль, — смилуется… простит… поменьше подымайте нос… не годится.

Здесь мистер Джингль залился опять веселым и громким смехом, к очевидному удовольствию своего верного слуги, который, в свою очередь, оскалил зубы и нагло посмотрел на всю почтенную компанию.

— Мистер Нупкинс, прекратите эту сцену, — сказала раздраженная супруга почтенного судьи. — Слуги не должны слышать подобных разговоров. Пусть выведут этих негодяев.

— Сейчас, душенька, — сказал мистер Нупкинс. — Моззель!

— Что прикажете?

— Отворите дверь.

— Слушаю.

— Оставьте мой дом, и чтобы духу вашего здесь не было, — сказал мистер Нупкинс, делая выразительные жесты.

Джингль улыбнулся и немедленно повернулся к дверям.

— Остановитесь, — закричал мистер Пикквик.

Джингль остановился.

— Мне бы ничего не стоило отмстить, — сказал Пикквик, — и наказать вас примерным образом за все эти подлые поступки…

Здесь Иов Троттер отвесил низкий поклон, приложив руку к своему сердцу.

— Я говорю, — продолжал мистер Пикквик, пылая благородным гневом, — мне бы очень легко было наказать вас примерным образом; но я ограничиваюсь на этот раз только тем, что сорвал с вашего лица подлую маску, которую вы осмеливаетесь носить на глазах честных людей. Пусть это послужит для вас уроком, сэр, и поводом к исправлению на будущее время. Я, со своей стороны, доволен и тем, что исполнил долг свой в отношении к обществу честных людей.

Когда мистер Пикквик дошел до этого заключения, Иов Троттер, с комической важностью, приставил руку к своему уху, показывая таким образом, что он не желает проронить ни одного звука.

— Мне остается только прибавить, сэр, — продолжал мистер Пикквик, вспыхнувший теперь отчаянным гневом, — что я считаю вас негодяем… мошенником… и таким мерзавцем, с каким разве может сравниться только этот негодный ханжа в серой ливрее. Вы стоите один другого.

— Ха, ха, ха! — залился Джингль. — Добрый старикашка… толст и мягок… не горячитесь только… нездорово… душа уйдет в пятки… Прощайте, Пикквик… увидимся. Ну, Иов… отваливай.

С этими словами мистер Джингль нахлобучил свою эксцентричную шляпу и молодцевато вышел из дверей. Иов Троттер приостановился и, скорчив плутовскую улыбку на своем лице, отвесил мистеру Пикквику комический поклон. Затем, бросив неописуемо наглый взгляд на мистера Уэллера и махнув рукой, добродетельный лакей выюркнул из комнаты.

— Самуэль, — сказал мистер Пикквик, когда верный его слуга тоже хотел идти вслед за ним.

— Чего изволите?

— Останьтесь здесь.

Мистер Уэллер был, казалось, в нерешительном положении.

— Останьтесь здесь, говорю я вам, — повторил мистер Пикквик.

— Что же, сэр? Неужто вы не позволите мне потаскать немного этого плаксу?

— Ни под каким видом.

— Один подзатыльник, по крайней мере?

— Ни-ни.

Первый раз мистер Уэллер в продолжение своей верной службы при особе ученого мужа обнаружил недовольный и даже оскорбленный вид; но его физиономия скоро прояснилась, когда он узнал, что мистер Моззель, провожая ненавистных гостей, спихнул их обоих с верхних ступеней лестницы, так что они кубарем покатились на грязный двор, потерпев значительное повреждение своих членов.

— Итак, сэр, обязанность моя кончена, — сказал мистер Пикквик, обращаясь к почтенному мэру, — я свято исполнил свой долг в отношении к ближним, и теперь совесть моя спокойна. Позвольте проститься с вами, почтенный представитель закона. Благодарю вас душевно от себя и от имени своих друзей за оказанное гостеприимство. Завтра мы возвращаемся в Лондон. Будьте уверены, что тайна ваша умрет в наших сердцах.

Затем ученый муж учтиво раскланялся с дамами, дружески пожал руку мистеру Нупкинсу и вышел из комнаты вместе со своими друзьями.

— Наденьте шляпу, Самуэль.

— Да она, сэр, осталась внизу.

И он побежал за шляпой.

Должно теперь заметить, что в кухне не было никого, кроме хорошенькой горничной, и так как шляпа была заложена неизвестно куда, то мистер Уэллер и мисс Мери принялись искать ее вместе и долго искали они без всякого успеха. Озабоченная мисс Мери под конец даже принуждена была стать на колени, и в этой интересной позе она усердно начала перерывать все вещи, лежавшие в маленьком углу подле двери. Это был ужасно неуклюжий угол. Добраться до него можно было не иначе, как затворив наперед дверь.

— Вот она, — сказала, наконец, Мери, — вот ваша шляпа. Она ли?

— Дайте я посмотрю.

И, чтобы посмотреть на свою шляпу, он тоже принужден был стать на колени: иначе нельзя было подойти к мисс Мери.

— Да, это моя шляпа, — сказал Самуэль. — Прощайте, душечка.

— Прощайте, — сказала горничная.

— Прощайте, — сказал Самуэль и, говоря это, он имел неосторожность уронить свою шляпу, отысканную с таким трудом.

— Какой вы неловкий! — сказала Мери. — Вы, пожалуй, опять потеряете, если не будете осторожны.

И, единственно для избежания такой потери, мисс Мери собственными руками надела шляпу на голову мистера Уэллера.

Оттого ли, что хорошенькое личико горничной сделалось в эту минуту еще милее, или, быть может, это было естественным следствием случайного столкновения молодых людей, только мистер Уэллер поцеловал мисс Мери.

— Вы это нарочно сделали, мистер Уэллер? — сказала хорошенькая горничная, краснея как маков цвет.

— Нет, душечка; а вот теперь будет и нарочно.

И он поцеловал ее в другой раз.

— Самуэль, Самуэль! — кричал мистер Пикквик, продолжавший все это время стоять на ступени лестницы.

— Иду, сэр, — отвечал Самуэль, выбегая из кухни.

— Как вы долго пропадали, любезный, — сказал мистер Пикквик.

— Извините, сэр. Насилу доискался.

Так ознаменовалась первая любовь молодого человека.

Глава XXVI. Краткий отчет о процессе вдовы Бардль против старого холостяка

Исполнив свой филантропический долг в отношении к ближним и достигнув таким образом главнейшей цели своего путешествия в Ипсвич, мистер Пикквик решился немедленно воротиться в Лондон, с тем чтобы вникнуть в сущность кляузнических крючков, которыми подцепили его бессовестные Додсон и Фогг. Действуя сообразно с этим решением, ученый муж, поутру на другой день после описанных нами событий, взлез на империал первого дилижанса, отправлявшегося из Ипсвича, и вечером в тот же день в вожделенном здравии прибыл в столицу, сопровождаемый своими друзьями и верным слугой.

Здесь президент и его ученики должны были расстаться на короткое время. Господа Винкель, Топман и Снодграс отправились каждый на свою квартиру, чтобы немедленно заняться приготовлениями к предстоящей поездке на Дингли-Делль; а мистер Пикквик и Самуэль Уэллер, считая неудобным свое прежнее жилище, поместились с превеликим комфортом в Ломбардской улице, в гостинице и одновременно таверне «Коршуна и Джорджа».

Окончив свой обед и допив последнюю кружку пива, мистер Пикквик расстегнул жилет, скинул галстук и сел перед камином, положив свои ноги на экран и забросив голову на спинку кресла. В эту минуту в комнату вошел мистер Самуэль Уэллер с дорожной сумкой под мышкой.

— Самуэль, — сказал мистер Пикквик.

— Сэр, — сказал мистер Уэллер.

— О чем я теперь рассуждаю?

— Не знаю, сэр.

— Вот о чем. Так как все мои вещи остались на прежней квартире у миссис Бардль, в Гозуэльской улице, то я считаю необходимым взять их оттуда, прежде чем мы вновь отправимся из города.

— Очень хорошо.

— Вещи должны быть отправлены в квартиру мистера Топмана, — продолжал мистер Пикквик, — но вам необходимо наперед пересмотреть их, пересчитать и привести в порядок. Я желаю, Самуэль, чтобы вы отправились в Гозуэльскую улицу.

— Сейчас, сэр?

— Сейчас.

Самуэль повернулся к дверям.

— Погодите, Сэм, — сказал мистер Пикквик, вынимая кошелек из кармана. — Надобно свести денежные счеты. За квартиру я ничего не должен, но вы все-таки заплатите за весь срок, до Рождества то есть. Срок моего контракта кончается через месяц: вы можете отдать эту бумагу миссис Бардль, возьмите с нее квитанцию и скажите, что мою квартиру она может отдать внаймы, когда ей угодно.

— Слушаю, сэр. Еще чего не прикажете ли?

— Ничего больше.

Мистер Уэллер медленно пошел к дверям, как будто выжидая дальнейших приказаний, отворил одну половину двери и медленно переступил за порог, как вдруг мистер Пикквик остановил его опять:

— Самуэль.

— Чего изволите? — сказал мистер Уэллер, быстро поворачиваясь назад и затворяя за собою дверь.

— Я не сделаю никаких возражений, если вы захотите разведать исподволь характер чувствований миссис Бардль и ее отношения ко мне. Узнайте, если хотите, до какой степени пущено в ход это нелепое и кляузное дело. Повторяю, вы можете входить во всякие соображения и расспросы, если пожелаете, — заключил мистер Пикквик.

Самуэль многозначительно кивнул головой и вышел из дверей. Мистер Пикквик снова положил ноги на экран, покрыл глаза шелковым платком и погрузился в сладкую дремоту. Мистер Уэллер, не теряя ни минуты, отправился исполнять поручения своего господина.

Было уже около девяти часов, когда он достиг Гозуэльской улицы. Две свечи ярко горели в передней маленькой гостиной, и две женских шляпки волновались из-за оконных штор. У миссис Бардль были гости.

Мистер Уэллер постучался в дверь и принялся насвистывать песню в ожидании ответа. Минут через пять в коридоре на мягком ковре послышались шаги, и вслед за тем, собственной особой, явился маленький сынок вдовицы Бардль.

— Здравствуй, пузырь, — сказал Самуэль, — что твоя мать?

— Здорова, — отвечал юный Бардль. — Здоров и я.

— Тебе же лучше, — проговорил мистер Уэллер. — Скажи своей маменьке, что мне надобно потолковать с нею кой о чем.

Юный Бардль поставил свечу на нижней ступени лестницы и отправился в гостиную с докладом.

Две шляпки, волновавшиеся из-за оконных штор, принадлежали двум искренним приятельницам миссис Бардль: они пришли к своей кумушке накушаться чайку и полакомиться поросячьими ножками, которые, вместе с поджаренным сыром, составляли ужин миссис Бардль. Поросячьи ножки весело жарились и кипели в голландской печке на чугунной плите; еще веселее миссис Бардль и кумушки ее разговаривали за круглым столом, вникая в характер и нравственные качества всех своих знакомых и друзей, как вдруг юный Бардль, вбегая с разгоревшимися щеками, возвестил о прибытии мистера Уэллера.

— Слуга мистера Пикквика! — воскликнула миссис Бардль, побледнев, как полотно.

— Боже мой! — воскликнула миссис Клоппинс.

— Какой скандал! — воскликнула миссис Сандерс. — Я бы ни за что не поверила, если бы сама не была здесь.

Миссис Клоппинс представляла из своей особы крошечную леди с живыми, хлопотливыми манерами и служила совершеннейшим контрастом миссис Сандерс, женщины гигантского роста, плечистой, толстой и жирной.

Миссис Бардль, очевидно, пришла в величайший испуг, и все вообще погрузились в крайнее недоумение относительно весьма важного и чрезвычайно щекотливого пункта: должно ли им, при существующих обстоятельствах, принимать Пикквика или его слугу без предварительного совещания с господами Додсоном и Фоггом. В этом критическом положении сказалось прежде всего необходимым съездить по башке малютку Бардля, зачем он осмелился найти в дверях мистера Уэллера. На этом основании юный Бардль получил тумака в левый висок и залился мелодическим плачем.

— Замолчишь ли ты, чертенок? — сказала миссис Бардль, съездив своего сынка еще в правый висок.

— Как тебе не стыдно огорчать свою бедную мать, — сказала миссис Сандерс.

— И без тебя у нее слишком много неприятностей, Томми; угомонись, мой милый, — добавила миссис Клоппинс, испустив глубокий вздох.

— Бедная, бедная мать! — воскликнула миссис Сандерс.

При этих нравственных наставлениях юный Бардль завизжал, как поросенок.

— Что ж мне делать? — сказала миссис Бардль, обращаясь к миссис Клоппинс.

— Примите его, делать нечего, — отвечала миссис Клоппинс, — только без свидетелей не говорите с ним ни под каким видом.

— По-моему, двух свидетелей будет достаточно, — сказала миссис Сандерс, сгоравшая, как и другая кумушка, непреодолимым любопытством.

— Стало быть, можно впустить его, — сказала миссис Бардль.

— Разумеется, — отвечала с видимым удовольствием миссис Клоппинс… — Войдите, молодой человек, только потрудитесь наперед запереть дверь с улицы.

При одном взгляде мистер Уэллер смекнул весь ход дела, храбро выступил перед лицо любезных дам и обратился к миссис Бардль с такой речью:

— Очень жалею, сударыня, что личное мое присутствие расстраивает ваш комфорт, как говорил однажды ночной кавалер, обкрадывая старую леди; но дело в том, что я и мой господин только что приехали в столицу и надеемся скоро выехать опять. Поэтому, сударыня, просим полюбить нас и пожаловать ласковым словцом.

— Что ж, моя милая, молодой человек, я полагаю, не виноват в проступках своего господина, — сказала миссис Клоппинс, озадаченная ловкостью и любезными манерами мистера Уэллера.

— Ну, конечно, — отвечала миссис Сандерс, поглядывая умильными глазами на поросячьи ножки. Было ясно, что в голове почтенной дамы происходили вероятные вычисления относительно количества котлет и поджаренного сыра, которых, чего доброго, могло и не хватить на ужин, если примет в нем участие мистер Уэллер.

— Не угодно ли теперь выслушать, сударыня, зачем я пришел к вам? — сказал мистер Уэллер, не обращая внимания на вставочные замечания почтенных дам. — Во-первых, представить вам записку моего господина — вот она. Во-вторых, заплатить квартирные деньги — вот они. В-третьих, доложить вашей милости, что все наши вещи, обревизованные и приведенные в порядок, должны быть возвращены нам при первом востребовании. В-четвертых, известить вашу честь, что квартира наша может быть отдана в наем, когда вам угодно. И все. И больше ничего.

— Что бы ни вышло, и что еще ни выйдет между нами, — отвечала миссис Бардль, — я всегда говорила и буду говорить всегда, что мистер Пикквик, кроме того несчастного случая, вел себя во всех отношениях как честный джентльмен. Он расплачивался всегда, как банкир, — ей-богу!

Самуэль смекнул, что ему остается лишь оставаться спокойным, не растворяя уст, и уж дамы сделают свое дело. Поэтому он пребывал в глубоком молчании и смотрел попеременно то на стены, то на потолок.

— Бедняжка! — воскликнула миссис Клоппинс.

— Сирота горемычная! — подхватила миссис Сандерс.

Самуэль не сказал ничего. Он видел, что дело пойдет само собою.

— Такое клятвопреступничество, боже мой! — воскликнула миссис Клоппиннс. — Я не имею ни малейшего намерения оскорбить вас, молодой человек, но господин ваш — предурной старик, и я очень жалею, что не могу сказать ему этого в глаза.

Самуэль поклонился и продолжал хранить глубокое молчание.

— Ведь она, бедняжка, совсем стосковалась, — продолжала Клоппинс, заглянув наперед в голландскую печку, — ничего не ест, не пьет, и вся ее отрада только в обществе добрых приятельниц, которые иной раз из сострадания приходят посидеть к ней. Это ужасно!

— Бесчеловечно! — подхватила миссис Сандерс.

— И это тем досаднее, молодой человек, — продолжала с большим увлечением миссис Клоппинс, — что господин ваш — джентльмен с деньгами, капиталист, можно сказать. Что бы ему стоило содержать жену? Ничего, просто плевое дело, и его решительно ничем извинить нельзя. Отчего он не женится на ней?

— Да, это загадка, — сказал Самуэль.

— Конечно, загадка, которую может только разрешить закон, — подхватила миссис Клоппинс. — Что тут толковать? Мужчины почти все негодяи, и не будь закона, они бы делали с нами, что хотели. Но закон, слава богу, берет нас под свою защиту, и авось господин ваш, молодой человек, узнает через шесть месяцев, что значит оскорблять бедную женщину.

При этом утешительном предположении миссис Клоппинс вздернула голову и улыбнулась миссис Сандерс, которая тоже поспешила отвечать веселой улыбкой.

«Стало быть, дело уже пущено в ход», — подумал Самуэль.

В эту минуту в комнату вошла миссис Бардль.

— Вот вам расписка и сдача, мистер Уэллер, — сказала миссис Бардль. — Надеюсь, мистер Уэллер, вы, по старому знакомству, останетесь с нами выкушать чайку и закусить, чем бог послал.

Мистер Уэллер согласился, рассчитывая на выгоды, какие можно получить от такого угощения. Миссис Бардль вынула из маленького шкафа черную бутылку и, наливая рюмку для мистера Уэллера, наполнила, по рассеянности, три другие рюмки, стоявшие на столе. Такая рассеянность была, разумеется, естественным следствием постигнувшего ее несчастья.

— Что с вами, миссис Бардль? — вскричала миссис Клоппинс. — Посмотрите, что вы делаете.

— Ну, это хороший признак, — заметила миссис Сандерс.

— Бедная моя головушка! — воскликнула миссис Бардль со слабой улыбкой на устах.

Самуэль прекрасно понимал все эти уловки и потому сказал не обинуясь, что перед ужином он обыкновенно пьет не иначе как вместе с какой-нибудь леди. Последовали остроумные замечания, и миссис Сандерс, подшучивая над молодым человеком, обмочила свои губки в поданной рюмке. Другие дамы, по приглашению Самуэля, тоже не замедлили последовать ее примеру. Затем миссис Клоппинс предложила тост в залог будущих успехов вдовы Бардль против бессовестного старика: леди опорожнили свои рюмки и сделались чрезвычайно разговорчивы.

— Вы, я думаю, слышали, мистер Уэллер, как идет это дело? — спросила миссис Бардль.

— Кое-что слышал, — отвечал Самуэль.

— Ах, если бы вы знали, мистер Уэллер, как неприятно для бедной женщины таскаться по судам, — сказала миссис Бардль, — но делать больше нечего; пусть будет, что будет. Покровители мои, Додсон и Фогг, уверяют, что мы непременно будем иметь успех, потому что правда вся на нашей стороне. Уж я и не придумаю, что делать, если не будет успеха.

Но при одном предположении о безуспешности своего дела бедная вдова, миссис Бардль, пришла в такое сильное волнение, что немедленно принуждена была налить и опорожнить залпом рюмку вина, иначе, — сказала потом миссис Сандерс, — без этой находчивости и присутствия духа, она бы непременно лишилась чувств.

— Когда, вы надеетесь, состоится окончательное решение по вашему делу? — спросил Самуэль.

— В феврале, мистер Уэллер, или, быть может, в марте, — отвечала миссис Бардль.

— Сколько будет у вас свидетелей? — спросила миссис Клоппинс.

— Ну, об этом не стоит и толковать, моя милая, — сказала миссис Сандерс, — в свидетелях, разумеется, не будет недостатка.

— A ведь, мне кажется, господа Додсон и Фогг будут просто в отчаянии, если, чего боже сохрани, процесс будет проигран, — заметила миссис Клоппинс.

— О, они с ума сойдут! — сказала миссис Сандерс. — Ведь, уж само собою разумеется, они взялись хлопотать только за процент.

— Что ж? Дело не рискованное: миссис Бардль непременно выиграет, — возразила миссис Клоппинс.

— Надеюсь, — сказала миссис Бардль.

— В этом не может быть ни малейшего сомнения, — подхватила миссис Сандерс.

— Очень хорошо, сударыни, — сказал Самуэль, вставая с места, — я со своей стороны считаю нужным пожелать полного успеха правому делу.

— Покорно вас благодарю, — с жаром проговорила миссис Бардль.

— Что ж касается господ Додсона и Фогга, которые ведут дела за процент, — продолжал мистер Уэллер, — я полагаю, что они — пречестнейшие плуты, как и вся их братия, и на этом основании, милостивые государыни, я желаю им той награды, которой они вполне заслуживают.

— Небо наградит их за доброе дело, — сказала растроганная миссис Бардль.

— Конечно, — заключил мистер Уэллер. — Желаю вам, сударыни, спокойной ночи и приятных снов.

К великому утешению миссис Сандерс, хозяйка не пригласила гостя принять дальнейшее участие в поросячьих ножках и поджаренном сыре, которым вслед за тем, при слабом содействии юного Бардля, любезные кумушки оказали полную справедливость.

Возвратившись в гостиницу «Коршуна и Джорджа», мистер Уэллер представил своему господину достоверный отчет о юридической практике господ Додсона и Фогга, почерпнутый из чистейшего источника в жилище миссис Бардль. Свиданье с мистером Перкером, происходившее на другой день, вполне подтвердило показание мистера Уэллера, и мистер Пикквик, собираясь к святкам на Дингли-Делль, получил приятное убеждение, что дело его по обвинению в неисполнении обещания жениться месяца через три будет публично производиться в суде; вдова Бардль имела на своей стороне счастливое столкновение обстоятельств и юридическую опытность господ Додсона и Фогга.

Глава XXVII. Самуэль Уэллер совершает путешествие в Доркин и созерцает свою мачеху

Оставалось еще два дня до поездки пикквикистов на Дингли-Делль. Мистер Самуэль Уэллер сидел в общей зале таверны и, кушая свой завтрак, размышлял, как бы поприятнее провести это время. День был замечательно хороший. Переходя от одной мысли к другой, мистер Уэллер вдруг почувствовал припадок сыновней любви и убедился, что ему необходимо сделать визит своему почтенному родителю и сходить на поклон к своей мачехе. Это убеждение в такой степени подействовало на весь его организм, что он не постигал, как прежде подобные мысли ни разу не заронялись в его душу. Желая без малейшего замедления исправить такое непростительное забвение сыновнего долга, мистер Уэллер тотчас же побежал наверх к мистеру Пикквику и попросил позволения отлучиться для этой похвальной цели.

— Ступайте, мой друг, — сказал мистер Пикквик, обнаруживая очевидный восторг при таком пробуждении нежных чувств в сердце своего слуги.

Мистер Уэллер поклонился.

— Я очень рад, что вы помните свои сыновние обязанности, — сказал мистер Пикквик.

— Я всегда их помнил, — отвечал Самуэль.

— Это делает вам честь, мой друг, — сказал мистер Пикквик одобрительным тоном.

— Я и сам всегда так думал, — сказал мистер Уэллер. — Если, бывало, я в чем имел нужду, то просил о том своего родителя с великим почтением и преданностью. Иногда же брал и сам, из опасения не понравиться своему родителю какой-нибудь неуместной просьбой. Вообще, сэр, я избавил его от многих неприятных хлопот.

— В таком случае, мой друг, вы не совсем правильно понимали свой долг в отношении к отцу, — возразил мистер Пикквик с благосклонной улыбкой.

— По крайней мере, сэр, у меня всегда были честные намерения, как говорил один джентльмен, колотивший свою жену по три раза в сутки за то, сэр, что она была несчастна с ним…

— Вы можете идти, любезный. Ступайте.

— Покорнейше вас благодарю, — отвечал Самуэль, отвешивая низкий поклон.

Через несколько минут мистер Уэллер сидел в своем праздничном костюме наверху дилижанса, ехавшего в Доркин.

В этом предместьи мачеха мистера Уэллера содержала трактир, известный любителям изящного под именем «Маркиз Гренби». Он стоял при большой дороге, был обширен и удобен во всех возможных отношениях, хотя чистота и опрятность отнюдь не принадлежали к числу его отличительных свойств. Перед воротами трактира, на высоком столбе, красовалась огромная вывеска, изображающая голову и плечи джентльмена с раздутыми щеками, одетого в красный кафтан с голубыми обшлагами. Это был портрет достопочтенного маркиза Гренби. На окнах буфета красовались горшки с цветами и разнокалиберные сосуды с жидкостью всех родов и видов. Открытые ставни были изукрашены золотыми надписями, содержавшими красноречивейшие рекомендации прекрасным постелям и превосходным винам первейших сортов. Пестрые толпы крестьян и ямщиков, бродивших вокруг конюшни, служили олицетворенным доказательством доброкачественности эля и крепких напитков, продававшихся за буфетом «Маркиза Гренби». Самуэль Уэллер, по выходе из кареты, осмотрел все эти достопримечательности глазами опытного путешественника и, вполне довольный результатом своих наблюдений, вошел в трактир.

— Что вам угодно, молодой человек? — закричал изнутри пронзительный женский голос, лишь только Самуэль переступил за порот буфета.

По тщательном исследовании оказалось, что голос принадлежал довольно высокой и плотной леди с красными щеками, обличавшими комфорт домашней жизни и совершеннейшее спокойствие духа. Она сидела перед камином и раздувала огонь для приготовления чая. По другую сторону камина, в мягких креслах с высокой спинкой, сидел, выпрямившись в струнку, какой-то мужчина в черном поношенном костюме, бросивший чрезвычайно пристальный взгляд на Самуэля, который, в свою очередь, оглядел его с ног до головы.

Это был красноносый джентльмен с длинной шеей, опухлыми щеками и с глазами, как у гремучей змеи, довольно проницательными, но производившими решительно дурное впечатление. На нем были коротенькие штаны и черные бумажные чулки, довольно грязные и поистасканные, как и все другие части его костюма. Его белый ненакрахмаленный галстук болтался весьма неживописно своими длинными концами по обеим сторонам его наглухо застегнутого жилета; старые бобровые перчатки, шляпа с широкими полями и полинялый зеленый зонтик на китовых усах лежали весьма чинно и уютно на ближайшем кресле, показывая таким образом, что красноносый владелец всех этих вещиц не имел ни малейшего намерения торопиться с выходом из трактира.

От добра добра не ищут, и красноносый джентльмен был бы очень глуп и ветрен, если бы вздумал удалиться от перспективы роскошных благ, рисовавшихся перед его глазами. Огонь горел ярко в камине под влиянием раздувательных мехов, и весело кипел чайник под влиянием мехов и огня. На маленьком круглом столике, накрытом чистой скатертью, стоял поднос, и на подносе были расставлены чайные чашечки и ложечки со включением соблазнительных горячих пирожков, только что вынутых из печи. Перед самым носом джентльмена стоял другой маленький поднос с ананасовым пуншем, в который он временами погружал свои губы, посматривая каждый раз на гостеприимную леди, раздувавшую огонь.

Углубившись в созерцание этой восхитительной сцены, Самуэль Уэллер пропустил мимо ушей первый вопрос краснощекой леди.

— Что вам угодно, молодой человек? — повторила леди, возвысив свой голос. — Что вы стоите, разиня рот?

Мистер Уэллер понял неприличие своего поведения и отвечал вопросительным тоном:

— Старшина дома, сударыня?

— Какой старшина?

— Супруг ваш, сударыня.

— Нет его дома, — отвечала миссис Уэллер, потому что высокая леди с красными щеками носила этот титул после смерти своего первого мужа, мистера Клерка. — Его нет дома, и его не ждут здесь, если вам угодно.

— Стало быть, он уехал сегодня?

— Может быть, уехал, а может, и нет, — отвечала миссис Уэллер, подавая новое блюдо горячих пирожков красноносому джентльмену. — Я не знаю, да и знать не хочу, если хотите. — Прошу покушать, мистер Стиджинс.

Красноносый джентльмен, исполняя желание миссис Уэллер, тут же принялся уписывать пироги с величайшей жадностью.

Уже при одном взгляде на красноносого джентльмена Самуэль Уэллер пришел к вероятному предположению, что это должен быть тот самый пастырь, о котором рассказывал его почтенный родитель. Прожорливость джентльмена возвела эту догадку на степень аксиомы, и мистер Уэллер понял, что, рассчитывая здесь утвердить свою временную квартиру, он не должен медлить ни одной минуты, иначе участие его в роскошном завтраке сделается физически невозможным. Поэтому он сделал несколько шагов к круглому столу, поклонился краснощекой леди и сказал:

— Здравствуйте, матушка. Как ваше здоровье?

— Должно быть, это какой-нибудь Уэллер, — сказала миссис Уэллер, бросая весьма неблагосклонный взгляд на лицо Самуэля.

— Думать надобно, что Уэллер, — отвечал невозмутимый Самуэль, — и я надеюсь, что этот преподобный джентльмен извинит меня, если в его присутствии я засвидетельствую свое нижайшее почтение достойной супруге моего отца.

Это был, так сказать, двухствольный комплимент, означавший, во-первых, что миссис Уэллер была приятная дама и, во-вторых, что мистер Стиджинс имел священническую наружность. Выстрелив таким образом, Самуэль немедленно подошел к своей мачехе и влепил громкий поцелуй в ее красную щеку.

— Отойди от меня, — сказала миссис Уэллер, отталкивая молодого человека.

— Стыдитесь, молодой человек, — сказал красноносый джентльмен.

— Стыжусь, очень стыжусь, покорно вас благодарю, — отвечал Самуэль, — миссис Уэллер еще так молода и хороша. Вы справедливо изволили заметить.

— Все суета сует, — сказал мистер Стиджинс.

— Ах, да, и всяческая суета! — подхватила миссис Уэллер, поправляя свой чепец.

Самуэль Уэллер не сделал никаких замечаний. Его молчание служило несомненным знаком беспрекословного согласия.

Красноносый джентльмен был, по-видимому, очень недоволен визитом Самуэля, и не подлежало ни малейшему сомнению, что миссис Уэллер могла бы также, не нарушая своего комфорта, обойтись без этого визита. Не было, однако ж, никаких веских причин выпроводить молодого человека, и миссис Уэллер скрепя сердце пригласила его принять участие в общей трапезе.

— Как поживает мой отец? — спросил мистер Уэллер.

При этом вопросе миссис Уэллер воздела к потолку свои руки и странно моргнула обоими глазами, как будто в ее сердце пробудились весьма болезненные чувства.

Мистер Стиджинс простонал.

— Что делается с этим джентльменом? — спросил Самуэль.

— Он соболезнует о поведении твоего отца, — отвечала миссис Уэллер.

— Неужели? — сказал Самуэль.

— И у него есть на это веские причины, — прибавила с важностью миссис Уэллер.

Мистер Стиджинс взял новый пирожок и простонал глубоко.

— Отец твой — закоснелый грешник, — сказала миссис Уэллер.

— Соболезную о нем и совоздыхаю, — сказал мистер Стиджинс.

Затем мистер Стиджинс послал в рот огромный кусок пирога и снова испустил глубокий стон.

Мистер Уэллер почувствовал сильнейшее желание вышибить что-нибудь похожее на действительный стон из груди красноносого джентльмена; но он обуздал свою волю и проговорил довольно спокойным тоном:

— Что ж? Разве старик совратился с истинного пути?

— Совратился! Он никогда и не знал истинного пути, — сказала миссис Уэллер, — его сердце ожесточилось, душа окрепла, и воля его обращена на нечестивые дела. Каждый вечер этот добродетельный человек, — не хмурьтесь, мистер Стиджинс: я всегда скажу, что вы добродетельнейший человек, — каждый вечер он приходит к нам и сидит целыми часами; но это не производит на твоего отца никакого впечатления.

— Скажите, пожалуйста, это очень странно, — заметил Самуэль, — на меня бы авось это произвело сильнейшее впечатление, если бы я был на его месте. Жаль, очень жаль.

— Дело в том, молодой мой друг, — сказал мистер Стиджинс торжественным тоном, — что одебелело сердце вашего родителя, и тяжело слышит он своими умственными ушами. Ах, юный друг мой, кто бы кроме него мог устоять против победительного красноречия наших шестнадцати сестер, собирающих подписку на благочестивое дело? Добродетельные особы, принадлежащие к нашему обществу, желают снабдить детей вест-индских негров фланелевыми фуфайками и носовыми нравственными платками.

— Что это за носовые нравственные платки? — спросил Самуэль. — Я в жизнь не слыхал о такой мебели.

— Эти платки, юный друг мой, изобретены сразу для забавы и поучения, потому что по краям их четкими буквами изображены разные нравственные изречения, приспособленные к детскому разумению, — сказал красноносый джентльмен.

— Да, я видывал их в лавках полотняных товаров, — сказал Самуэль. — Выдумка недурная.

Мистер Стиджинс выпил глоток ананасового пунша и снова испустил глубокий вздох.

— И ваши дамы никак не могли уломать моего отца? — спросил Самуэль.

— Никак. Сидит себе, как байбак, прости Господи, и покуривает трубку, — сказала миссис Уэллер. — Раз он даже назвал этих детей вест-индских негров… чем он их назвал, мистер Стиджинс?

— Паршивыми щенками, — отвечал с глубоким вздохом мистер Стиджинс.

— Ну да, я и забыла, — сказала миссис Уэллер. — Горе ему, окаянному.

Два новых вздоха и стона заключили достойным образом этот приговор нечестивому старику.

Были бы, вероятно, открыты и другие прегрешения в этом роде, но чай уже слишком разжижился, ананасовый пунш исчез и не осталось на столе ни одного из горячих пирожков. Красноносый джентльмен вспомнил весьма кстати, что ему предстоит выполнить еще кое-какие обязанности, и вышел из дверей в сопровождении хозяйки.

Когда чайный поднос исчез со стола и огонь потух в камине, мистер Уэллер старший подъехал к воротам «Маркиза Гренби» и, войдя в трактир, встретился со своим возлюбленным сыном.

— Ба! Это ты, Сэмми! — воскликнул отец.

— Я, дядюшка, — сказал сын.

И они крепко пожали друг другу руки.

— Рад тебя видеть, Сэмми, — сказал мистер Уэллер старший, — хотя не понимаю, черт побери, как ты поладил со своей мачехой. Она ведь беспардонная баба!

— Тише! — остановил его Самуэль. — Она дома.

— Ничего: не услышит. После чаю она всегда спускается вниз часика на два, и мы с тобой можем повальяжничать, Сэмми.

Проговорив это, старик Уэллер налил два стакана горячего пунша и набил две трубки табаком. Отец и сын уселись перед камином на мягких креслах друг против друга и закурили свои трубки.

— Кто-нибудь был здесь, Сэмми? — спросил старик после продолжительного молчания.

Самуэль утвердительно кивнул головой.

— Красноносый парень? — спросил отец.

Самуэль кивнул опять.

— Расторопный малый, черт бы его побрал, — сказал мистер Уэллер, выпуская облако дыма.

— Это видно с первого взгляда, — заметил Самуэль.

— Ведет дела начистоту, — сказал старик.

— Как это?

— Занимает деньги у этих баб и отдает их в долг по мелочам — на жидовские проценты, так что капитал у него удваивается в какие-нибудь два месяца. Плут первостатейный, Сэмми.

Самуэль согласился с таким крайним выводом своего достопочтенного родителя.

— Так ты не подписался на эти фланелевые фуфайки? — сказал он.

— Разумеется, нет. Посуди сам, мой друг: за коим бесом фланелевые фуфайки чертенятам, которые никогда не будут их носить?

— Конечно, конечно, ты прав, старик. Еще страннее, по-моему, собирать подписку на какие-то нравственные носовые платки, совершенно бесполезные для негров.

— Поди ты — толкуй с ними. Все эти бабы ходят как помешанные, и этот урод совершенно сбил их с толку. Намедни как-то случилось мне проходить мимо их сходки, и что же я увидел? Какая-то смазливая девочка обходила народ с серебряным блюдом, и почти каждый клал туда золотую или серебряную монету. Все эти денежки поступили, разумеется, в распоряжение красноносого болвана.

— Да он их просто грабит, этот мошенник! — заметил Самуэль.

— Конечно, грабит, — отвечал старик. — Всего досаднее то, что ему удалось вскружить головы многим молодым девчонкам, которые просто без ума от него. Толкует он им всякий вздор, где сам дьявол ничего не поймет, а они сидят, развесив уши, как будто бы он первый мудрец на свете.

— Как это жаль! — воскликнул Самуэль.

— Еще бы! Он их обманывает кругом, и они этого совсем не замечают. Почти каждый день он пускается на новые проделки, за которые бы просто стоило его повесить за ноги на первой виселице.

Кончив эту сентенцию, старик Уэллер допил свой стакан и поспешил налить другой. В эту минуту раздался по коридору пронзительный женский голос.

— Слышишь, как рычит твоя мачеха, Сэмми, — сказал мистер Уэллер.

И вслед за этими словами миссис Уэллер вошла в комнату.

— Ты уж воротился? — сказала миссис Уэллер.

— Воротился, моя милая, — отвечал мистер Уэллер.

— Что? Еще не приходил мистер Стиджинс? А уж пора бы и ужинать.

— Нет еще, моя милая, и, сказать тебе всю правду, я бы не умер от тоски, если бы он вовсе позабыл дорогу к нашим воротам.

— Урод! — воскликнула миссис Уэллер.

— Спасибо на добром слове, душечка, — отвечал мистер Уэллер.

— Полно, старик, — сказал Самуэль. — Вот опять идет преподобный джентльмен.

При этом докладе миссис Уэллер поспешила отереть слезы, навернувшиеся на ее глазах. Старик угрюмо насупил брови и закурил трубку. Дорогой гость вошел, поклонился и с большим комфортом занял свое место.

Покорный убеждениям хозяйки, мистер Стиджинс выпил с дороги стаканчик ананасового пунша, потом другой и потом третий, который должен был предшествовать легкому ужину, приготовленному для него.

За ужином по большей части поддерживали беседу миссис Уэллер и достопочтеннейший мистер Стиджинс. Они рассуждали преимущественно о добродетельных овечках, принадлежавших к их стаду, и при всяком удобном случае подвергали грозной анафеме нечестивых козлищ, совратившихся с истинного пути. По многим несомненным признакам оказывалось, что самым гадким козлом был не кто другой, как неисправимый супруг миссис Уэллер.

Наконец, мистер Стиджинс, упитанный и упоенный, взял свою шляпу и, пожелав своей овечке спокойной ночи, вышел из дверей. Вслед за тем заботливый родитель отвел в спальню своего возлюбленного сына и оставил его одного.

Довольный событиями этого вечера, Самуэль скоро погрузился в сладкий сон; но это не помешало ему встать на другой день с первыми лучами восходящего солнца. Закусив на скорую руку, он немедленно собрался в обратный путь и уже переступил за порог гостеприимного дома, как вдруг отец остановил его.

– Едешь, Сэмми? — сказал он.

– Еду. А что?

— Если бы ты угораздился завернуть как-нибудь и взять с собой этого урода…

— Какого?

— Стиджинса.

— Зачем ты позволяешь ему показывать свой красный нос под кровлей «Маркиза Гренби»?

— Да разве я могу не позволить?

— Разумеется, можешь.

— Нет, Сэмми, не могу, — отвечал старик, покачивая головой.

— Почему же?

Мистер Уэллер старший устремил на своего сына глубокомысленный взор и проговорил тоном отчаянно-грустным:

— Ты еще глуп, друг мой Сэмми. Женись, тогда и узнаешь всю мудрость; но боже тебя сохрани жениться.

— Ну, так прощай, — ответил Самуэль.

— Погоди еще немножко.

— Если бы я был владельцем «Маркиза Гренби» и если бы этот негодяй повадился есть пироги за моим буфетом, я…

— Что бы ты сделал?

— Отправил бы его к черту на кулички.

Мистер Уэллер старший покачал головой и бросил невыразимо грустный взгляд на своего сына. Затем, пожав ему руку, он медленно отошел от ворот и предался размышлениям, обсуждая совет, данный ему любезным сыном.

Самуэль спокойно дошел до большой дороги и еще спокойнее сел в дилижанс, отправлявшийся в Лондон. Он думал о своей мачехе, о своем отце и о вероятных последствиях своего совета, если только старик послушается его на этот раз. Мало-помалу, однако ж, он выбросил все эти мысли из своей головы и, махнув рукой, сказал самому себе:

— Пусть будет, что будет.

A будет именно то, о чем в свое время и в подобающем месте мы намерены известить наших читателей в следующих главах этих достоверных записок.

Глава XXVIII. Английские святки и свадьба на Дингли-Делле с описанием разнообразных, весьма назидательных увеселений, которые, к несчастью, почти вывелись из употребления в наше время

Рано поутру двадцать второго декабря, в тот самый год, когда совершались описанные нами события, пикквикисты, проворные, как пчелы, поднялись со своих постелей и поспешили приветствовать друг друга в общей зале. Приближались святки во всем своем грозном величии и со всеми счастливыми обетованиями для честных людей, способных ознаменовать это время беззаботной веселостью, гостеприимством и простодушной любовью к ближним. Старый год, подобно древнему философу, готовился собрать вокруг себя искренних друзей и распроститься с ними раз и навсегда за веселой пирушкой, при звуках труб и литавр. Веселое время! Счастливое время! Таким, по крайней мере, было и казалось оно для четырех пикквикистов, утопавших в океане блаженства при одной мысли о предстоящих святках.

Но не одни пикквикисты в этом мире встречают с наслаждением святки — время взаимной любви, упований и надежд. Сколько семейств, разъединенных между собой огромными пространствами и рассеянных по распутиям тревожной жизни, соединяются теперь опять у домашнего очага союзом дружбы и любви, в котором заключается источник чистейших наслаждений, несовместных с заботами и печалями кратковременной жизни! Не напрасно повсюду, на самых крайних точках земного шара, между племенами американских дикарей, так же как между образованнейшими нациями Европы, существует верование, что в эту пору честный человек предвкушает первые радости будущего бытия, уготованного для него за пределами могилы. О, сколько полузабытых воспоминаний и отживших симпатий пробуждают в душе веселые святки!

Теперь мы пишем эти строки за несколько сот миль от того места, где в старину мы, из года в год, встречали этот день в веселом родственном кругу, вполне счастливые и довольные своей судьбой. Многие сердца, трепетавшие тогда от полноты душевного восторга, теперь совсем перестали биться; многие взоры, блиставшие в ту пору ярким светом, угасли навсегда; дружеские руки охладели; глаза, которых мы искали с нетерпением родственной любви, уже давно сокрыли блеск свой в душной могиле, и, однако ж, этот старый дом, эта самая комната, эти веселые голоса и улыбающиеся лица, их шутки, игры, смех, все без исключения, и даже самые мелочные обстоятельства, соединенные с этими счастливыми встречами, живо обновляются в душе с исходом каждого года, как будто последнее собрание происходило только вчера. Как же не назвать счастливым это время святок, если оно с такой отчетливостью воспроизводит в нашем воображении беззаботные дни детских радостей, если старик, убеленный сединами, с восторгом припоминает удовольствия своей цветущей юности, и если путешественники и матросы мысленно переносятся за тысячи миль, возвращаются к домашнему очагу и тихим радостям семейной жизни.

Но мы совсем заговорились и, увлеченные превосходнейшими свойствами святочных вечеров, представляющихся нам в виде добродушного провинциального джентльмена старой школы, оставили без внимания мистера Пикквика и его друзей, которые между тем сидят в беспокойном ожидании под открытым небом на империале моггльтонского дилижанса, куда, после многих хлопот, забрались они, окутанные с ног до головы шинелями и конфортерами массивного свойства. В дилижанс укладывались вещи пассажиров. Кондуктор и мистер Уэллер истощали все силы своего гения, чтоб пропихнуть в передний ящик огромную треску, забитую в длинную серую корзинку, обложенную соломой по бокам, снизу и сверху. В ящиках уже покоились бочонки с устрицами, составлявшими неотъемлемую собственность ученого мужа, и теперь задача состояла в том, чтобы на поверхности устриц утвердить треску. Мистер Пикквик следит с живейшим участием и любопытством за всеми манипуляциями своего верного слуги и кондуктора: они сжимают и комкают несчастную треску на всевозможные лады, поднимают ее вверх головой и потом вверх хвостом, сдавливают с боков, тискают с углов, но неумолимая рыба мужественно противостояла всем этим проделкам до тех пор, пока кондуктор не ударил кулаком, невзначай, по самой средине корзинки, отчего она вдруг прошмыгнула в ящик, а с нею голова и плечи самого кондуктора, который, вовсе не ожидая такой непредвиденной уступчивости, переносил теперь жестокие удары к несказанному удовольствию и потехе всех находящихся в дилижансе джентльменов. Мистер Пикквик улыбается наилюбезнейшим образом и, вынимая шиллинг из кармана, снисходительно просит кондуктора выпить за здоровье своих костей стакан горячего пунша: кондуктор улыбается и снимает шляпу, и на лицах Снодграса, Винкеля и Топмана тоже появляется лучезарная улыбка. Чемоданы уложены, сумки упакованы, провизия взята; все счастливы и довольны. Кондуктор и мистер Уэллер исчезают минут на пять, вероятно, для того, чтобы выпить на дорогу заздравный тост в честь пикквикистов, и страшно несет грогом из их уст, когда они вновь взгромождаются на верх дилижанса. Кучер взбирается на козлы, пикквикисты закрывают шалями свои носы, мистер Уэллер дает условный знак: вожжи тронулись, бич взвился, и свежие кони быстро помчались из ворот конторы дилижансов.

С громом несется громоздкий экипаж по улицам обширной столицы, и вот он, наконец, на открытом и обширном поле. Колеса перекатываются по замерзшей почве, твердой как кремень, и кони, послушные взмахам бича, бегут дружной рысью по гладкой дороге, как будто все вещи позади них — дилижанс, пассажиры, треска, чемоданы и бочонки с устрицами ученого мужа — были не более как легкими перьями на их копытах. Вот они спустились по косогору и вступили на равнину, на расстоянии двух миль гладкую и твердую, как мрамор. Еще энергичный взмах бичом — и гордые кони мчатся галопом, забрасывая свои головы назад и побрякивая блестящей сбруей, как будто им приятно выражать свое удовольствие по поводу быстроты своих движений. Кучер между тем, с вожжами и бичом в одной руке, снимает другой свою шляпу и, укладывая ее на колени, вынимает из тульи носовой платок и отирает пот со своего чела, показывая таким образом проходящим пешеходам, что искусному и ловкому вознице ничего не стоит управлять четверкой рысаков. Затем, окинув окрестность торжествующим взглядом, он укладывает платок в тулью, надевает шляпу, напяливает на руки шерстяные перчатки, засучивает рукава, взмахивает еще раз длинным бичом, и борзые кони несутся стрелой, вперед и вперед по необъятному пространству.

Лачужки, домишки и сараи, разбросанные там и сям по сторонам большой дороги, возвещают наглядным образом о приближении к какому-то городку или деревне. Весело трубит кондуктор на открытом холодном воздухе в свой медный рожок и пробуждает стариков, мальчишек и старух, которые, отрываясь от огня, только что разведенного в камине, дружной группой подбегают к окнам своей хижины и долго любуются на огромный экипаж, на кучера и взмыленных коней. Опять и опять раздаются звуки веселого рожка, и вот с беззаботным криком повысыпали на самую дорогу веселые мальчики, дети фермера, между тем как отец их, чуть не за милю от этого места, только что разменялся с кучером дружеским поклоном.

Быстро мчится дилижанс по улицам провинциального города, припрыгивая и приплясывая по веселой мостовой. Кучер натягивает вожжи и готовится остановить измученных коней. Мистер Пикквик высвобождает свой нос из-под теплой шали, и озирается кругом с величайшим любопытством. Заметив это, кучер извещает ученого мужа, что это такой-то город и что здесь, на этой самой площади, был вчера знаменитый базар, предшествующий святкам. Мистер Пикквик качает головой и потом, с прибавлением различных замечаний политико-экономического свойства, сообщает все эти подробности своим ученикам, которые спешат подобострастно высвободить свои уши и глаза из-под воротников своих шинелей. И долго слушают они, и мигают, и вздыхают, и молчат. Мистер Винкель сидит на самом краю империала и, болтаясь одной ногой в воздухе, изъявляет готовность низвергнуться на середину улицы, между тем как экипаж, обогнув острый угол подле сырной лавки, летит на край площади, назначенной для рынка. Мистер Снодграс млеет и дрожит, выражая энергичными знаками свое внутреннее беспокойство.

Но вот, наконец, въезжают они на обширный двор гостиницы дилижансов, где стоят уже свежие и бодрые кони, украшенные блестящей сбруей. Кучер бросает вожжи, спрыгивает с козел, и вслед за ним опускаются на землю верхние пассажиры, за исключением джентльменов, не совсем уверенных в своей способности с приличной ловкостью взобраться опять на свои места. Эти господа остаются на империале, хлопают руками и бойко стучат нога об ногу, между тем как их жадные глаза и красные носы устремляются на яркий огонь за буфетом трактира и на свежие листья остролистника, украшающего окна своими блестящими ягодами^6.

Кондуктор между тем передал кому следует серый бумажный пакет, вынутый им из маленького мешочка, повешенного через его плечо на кожаном ремне, тщательно осмотрел заложенных лошадей, сбросил на мостовую седло, привезенное им из Лондона на кровле дилижанса, и произнес несколько замечаний по поводу беседы между кучером и конюхом, рассуждавшими о гнедом жеребчике, который имел несчастье в прошлую поездку испортить одну из своих передних ног. Затем кондуктор и мистер Уэллер снова заседают сзади на своих местах, кучер красуется на козлах, старый джентльмен, смотревший в окно изнутри кареты, задергивает стекло, и все обнаруживает готовность пуститься снова в дальнейший путь, за исключением «двух толстеньких джентльменов», о которых кучер уже минуты две заботится и расспрашивает с видимым нетерпением. Еще одна минута, и сильная тревога поднимается на широком дворе. Кучер, кондуктор, Самуэль Уэллер, мистер Винкель, мистер Снодграс, все конюхи и все праздные зеваки, им же нет числа, кричат во все горло, призывая к своим постам отставших джентльменов. Раздается отдаленный ответ с противоположного конца: мистер Пикквик и мистер Топман бегут взапуски, едва переводя дух: были они в буфете, где промачивали свои застывшие горла двумя стаканами горячего пунша, и пальцы мистера Пикквика окоченели до того, что он провозился пять минут, прежде чем успел вытащить из кошелька шесть пенсов, чтоб вручить буфетчику за пунш.

— Скорее, господа! — кричит нетерпеливый кучер.

— Скорее, господа! — повторил кондуктор.

— Как вам не стыдно, господа! — возглашает старый джентльмен, считавший неизъяснимым бесстыдством бегать из кареты, когда честный пассажир должен дорожить каждой минутой.

Мистер Пикквик карабкается по одну сторону, мистер Толман по другую, мистер Винкель кричит: «Шабаш!», Самуэль Уэллер гласит: «Баста» — и дилижанс благополучно трогается с места. Шали приходят в движение на джентльменских шеях, мостовая трещит, лошади фыркают, несутся, и пассажиры опять вдыхают в открытом поле свежий воздух.

Дальнейшее путешествие мистера Пикквика и его друзей на мызу Дингли-Делль не представляет ничего слишком замечательного, особенно в ученом смысле. Само собою разумеется, что они останавливались в каждом трактире для утоления своей жажды горячим пуншем, который в то же время должен был предохранить их джентльменские носы от злокачественного влияния мороза, оковавшего землю своими железными цепями. Наконец, в три часа за полдень, они остановились, здравы и невредимы, веселы и спокойны, в гостинице «Голубого льва», что в городе Моггльтоне, где некогда удалось им присутствовать на гражданском пиршестве крикетистов.

Подкрепив себя двумя стаканами портвейна, мистер Пикквик принялся свидетельствовать своих устриц и знаменитую треску, вынырнувшую теперь из ящика на привольный свет, как вдруг кто-то слегка дернул его сзади за подол шинели. Оглянувшись назад, ученый муж с изумлением и радостью увидел, что предмет, вздумавший таким невинным и любезным способом обратить на себя его джентльменское внимание, был не кто другой, как любимый паж мистера Уардля, известный читателям этой достоверной истории под характерным титулом «жирного парня».

— Эге! — сказал мистер Пикквик.

— Эге! — сказал жирный парень.

И сказав это, жирный парень с наслаждением взглянул на устриц, на треску и облизнулся. Был он теперь еще несколько жирнее, чем прежде.

— Ну, как вы поживаете, мой юный друг? — спросил мистер Пикквик.

— Ничего, — отвечал жирный толстяк.

— Вы что-то очень красны, любезный друг, — сказал мистер Пикквик.

— Может быть.

— Отчего бы это?

— Да, я вздремнул малую толику на кухне, в ожидании вашей милости, — отвечал толстяк, покоившийся невинным сном в продолжение нескольких часов, — я приехал сюда в тележке, в которой хозяин приказал мне привести домой ваш багаж. Он хотел было послать со мною верховых лошадей, да рассудил, что, может быть, вы вздумаете лучше пройтись пешком до Дингли-Делля, так как, видите ли, теперь довольно холодно.

— Конечно, конечно, — поспешил согласиться мистер Пикквик.

Ученый муж быстро сообразил и припомнил, как некогда он и его друзья путешествовали в этой стороне с негодной клячей, наделавшей им столько неприятных хлопот.

— Да, лучше уж мы пройдемся пешком, — повторил он. — Самуэль!

— Что прикажете?

— Помогите этому парню уложить в тележку наши вещи и ступайте с ним вместе на Дингли-Делль.

— A вы-то где останетесь, сэр?

— Мы пойдем пешком.

Сделав это премудрое распоряжение и щедро наградив кучера с кондуктором, мистер Пикквик немедленно полетел со своими друзьями по знакомым полям, мечтая с наслаждением о приятном отдыхе на гостеприимной мызе. Мистер Уэллер и жирный парень стояли друг против друга первый раз в своей жизни. Самуэль взглянул на жирного парня с превеликим изумлением и, не сделав никаких словесных замечаний, поспешно принялся нагружать миниатюрную тележку, между тем как жирный толстяк продолжал спокойно стоять подле него, любуясь, по-видимому, работой и ухватками расторопного мистера Уэллера.

— Вот и все, — сказал Самуэль, уложив наконец последнюю сумку, — все.

— Странно, как это вышло, — отвечал жирный парень самодовольным тоном, — оно уж ведь точно, ничего больше нет.

— Вы чудесный человек, я вижу, — сказал Самуэль, — можно бы, при случае, показывать вас за деньги, как редкость.

— Покорно вас благодарю, — отвечал толстяк.

— Скажите-ка, любезный друг: на сердце у вас нет какой-нибудь особенной кручины? — спросил Самуэль.

— Нет, кажется.

— Ведь вот оно, подумаешь, как можно ошибиться; а я, глядя на вас, воображал, что вы страдаете неисцелимой привязанностью к какой-нибудь красотке.

Жирный парень покачал головой и улыбнулся.

— Ну, я рад, любезный друг, — сказал Самуэль. — Что, вы употребляете какие-нибудь крепкие напитки?

— Изредка почему не употреблять; но вообще я лучше люблю поесть.

— Так, как мне бы следовало догадаться; но я, собственно, хотел вам предложить какой-нибудь стаканчик для полирования крови… для того, то есть, чтобы согреть немножко свои кости; но вы, как я вижу, неспособны чувствовать холод.

— Никогда, — подхватил жирный парень; — да вот и теперь, с вашего позволения, не мешало бы, так сказать, стакан хорошенькой настоечки.

— Ой ли? Мы вас попотчуем и виски для первого знакомства. Пойдемте.

За буфетом «Голубого льва» жирный толстяк, не мигнув и не поморщившись, залпом проглотил огромный стакан виски. Такой подвиг значительно возвысил его во мнении столичного слуги, и мистер Уэллер немедленно последовал его примеру. Затем они пожали друг другу руки и пошли к тележке.

— Вы умеете править? — спросил жирный парень.

— Горазд был в старину, не знаю, как теперь, — отвечал Самуэль.

— И прекрасно, извольте получить, — сказал жирный парень, вручая ему вожжи и указывая на дорогу. — Путь гладкий, как стрела: не ошибетесь.

С этими словами жирный парень улегся вдоль телеги подле трески и, положив под голову, вместо подушки, бочонок с устрицами, немедленно погрузился в сладкий сон.

— Вот тебе раз, навязали на шею славного детину! — воскликнул Самуэль. — Он уж и храпит, провал его возьми! — Эй, ты, молодой лунатик!

Но и после троекратных возгласов молодой лунатик не обнаружил ни малейших признаков присутствия сознания в своем тучном организме.

— Делать нечего, пусть себе дрыхнет.

Проговорив эту сентенцию, мистер Уэллер сел на облучок, дернул вожжами и погнал старую клячу по гладкой дороге на Дингли-Делль.

Между тем мистер Пикквик и его друзья, сообщившие деятельную циркуляцию своей крови, весело продолжали свой путь по гладким и жестким тропинкам. Воздух был холодный и сухой, трава заманчиво хрустела под джентльменскими ногами, седые сумерки приближались с каждой минутой — все это, вместе взятое, со включением приятной перспективы отдыха и угощений на гостеприимной мызе, сообщило самое счастливое настроение мыслям и чувствам беззаботных джентльменов. Прогулка на уединенном поле имела столько поэтических сторон, что ученый муж был бы, пожалуй, не прочь скинуть шинель и даже играть в чехарду с пленительным увлечением резвого юноши, и если б мистер Топман предложил ему свою спину, мы нисколько не сомневаемся, что мистер Пикквик принял бы это предложение с неподдельным восторгом.

Однако ж мистер Топман, вопреки ожиданиям, был далек от подобной мысли, и почтенные друзья продолжали свой путь степенно, с философским глубокомыслием рассуждая о многих назидательных предметах. Лишь только путешественники повернули в просеку, которая должна была по прямой линии привести их на Менор-Фарм, перед ними вдруг раздался смешанный гул многих голосов, и, прежде чем можно было догадаться, кому принадлежат эти голоса, они очутились в самом центре многочисленной компании, которая, по-видимому, ожидала прибытия столичных гостей.

— Ура! Ура! Ура!

Так голосил старик Уардль, и ученый муж мгновенно понял, из чьей груди выходили эти звуки.

Компания в самом деле была многочисленная. Прежде всего красовался в ней сам мистер Уардль, обнаруживший с первого раза энергичные признаки разгула и совершенного довольства самим собою. Потом, были тут мисс Арабелла и верный ее спутник, мистер Трундль. За ними, наконец, выступали стройным хороводом мисс Эмилия и около дюжины молодых девиц, гостивших на мызе по поводу свадьбы, которая должна была совершиться на другой день. Все были веселы, счастливы и довольны.

При таких обстоятельствах церемония представления совершилась очень скоро, или, лучше сказать, представление как-то последовало само собою, без всяких предварительных церемоний. Минут через десять мистер Пикквик был здесь как дома, и на первый раз с отеческой нежностью перецеловал всех девиц от первой до последней. Некоторые, однако ж, нашли, что старикашка чересчур назойлив, и когда вся компания подошла к плетню, составлявшему изгородь усадьбы, одна молодая девушка, с миниатюрными ножками, обутыми в миниатюрные ботинки, никак не соглашалась перелезть через плетень, пока будет смотреть на нее мистер Пикквик, и на этом законном основании, приподняв на несколько дюймов свое платье, она простояла минут пять на камне перед плетнем до тех пор, пока столичные гости вдоволь не налюбовались ее редкими ботинками и ножками. Мистер Снодграс, при этой переправе, предложил свои услуги мисс Эмилии, причем каждый заметил, что переправа их продолжалась слишком долго. Мистер Винкель между тем хлопотал около черноглазой девушки в миниатюрных меховых полусапожках, которая по-видимому, боялась и кричала больше всех, когда ловкий джентльмен пересаживал ее через плетень.

Все это было и казалось удивительно забавным. Когда, наконец, все трудности переправы были побеждены без всяких дальнейших приключений и компания выступила на открытое поле, старик Уардль известил мистера Пикквика, что они только что ходили ревизовать мебель и все принадлежности домика, где молодая чета должна была поселиться после святок, причем жених и невеста стыдливо потупили головы и зарделись самым ярким румянцем. В эту же пору молодая девушка с черными глазами и меховыми полусапожками шепнула что-то на ухо мисс Эмилии и бросила лукавый взгляд на мистера Снодграса, причем Эмилия, румяная как роза, назвала свою подругу глупой девчонкой, а мистер Снодграс, скромный и стыдливый, как все великие гении и поэтические натуры, почувствовал в глубине души, что кровь чуть ли не прихлынула к самым полям его шляпы. В эту минуту он искренне желал, чтоб вышеупомянутая девица с черными глазами, лукавым взглядом и меховыми полусапожками удалилась на тот край света.

И уж если таким образом все катилось как по маслу на открытом поле, можно заранее представить, какой прием нашли столичные джентльмены уже в пределах счастливого хутора, под гостеприимной кровлей старика Уардля. Даже слуги и служанки растаяли от удовольствия при взгляде на добродушную фигуру ученого мужа, а мисс Эмма бросила полугневный и вместе с тем пленительно-очаровательный взгляд на мистера Топмана, причем озадаченный джентльмен невольно всплеснул руками, и радостный крик сам собой вырвался из его груди.

Старая леди сидела в праздничном костюме на своем обыкновенном месте в гостиной; но видно было по всему, что она находилась в чрезвычайно раздраженном состоянии духа, и это естественным образом увеличивало ее глухоту. Она не выходила никогда из своей степенной роли и, как обыкновенно бывает с особами ее преклонных лет, сердилась почти всякий раз, когда молодые люди в ее присутствии позволяли себе удовольствия, в которых сама она не могла принимать непосредственного участия. Поэтому теперь она сидела в своих креслах, выпрямивши насколько могла свой стан, и бросала во все стороны гордые и грозные взгляды.

— Матушка, — сказал Уардль, — рекомендую вам мистера Пикквика. Вы ведь помните его?

— Много чести и слишком много хлопот, если ты заставишь меня помнить обо всех, кто здесь бывает, — отвечала старая леди с большим достоинством.

— Но вы еще недавно, матушка, играли с ним в карты. Разве забыли?

— Нечего об этом толковать. Мистер Пикквик не станет думать о такой старухе, как я. Можешь оставить его в покое. Никто, разумеется, не помнит и не заботится обо мне, и это в порядке вещей.

Здесь старая леди тряхнула головой и принялась разглаживать дрожащими руками свое шелковое платье серо-пепельного цвета.

— Как это можно, сударыня! — сказал мистер Пикквик. — Чем, позвольте спросить, я имел несчастье заслужить ваш гнев? Я нарочно приехал из Лондона, чтоб удостоиться вашей беседы и сыграть с вами партию в вист. Мы с вами должны показать пример этой молодежи и протанцевать в ее присутствии менуэт, чтоб она поучилась уважать стариков.

Старая леди заметно повеселела, и черты ее лица быстро прояснились; но чтоб сразу не выйти из своей степенной роли, она ответила довольно суровым тоном:

— Не слышу.

— Полноте, матушка, — сказал Уардль, — мистер Пикквик говорит громко, и у вас есть слуховой рожок. Не сердитесь на нас. Вспомните Арабеллу: бедняжка и без того упала духом. Вы должны развеселить ее.

Не было никаких сомнений, что старая леди расслышала ясно слова сына, потому что губы ее дрожали, когда он говорил. Но старость, как и детство, имеет свои маленькие капризы, и почтенная мать семейства не хотела сразу отстать от своей роли. Поэтому она принялась разглаживать свое платье и, повернувшись к мистеру Пикквику, проговорила:

— Ах, мистер Пикквик, молодые люди теперь совсем не то, что прежде, когда я сама была молодой девицей.

— В этом, сударыня, не может быть ни малейшего сомнения, — отвечал мистер Пикквик, — и вот почему я особенно дорожу теми немногими особами, в которых еще остались проблески нашей почтенной старины.

Говоря это, мистер Пикквик ласково подозвал к себе мисс Арабеллу и, напечатлев поцелуй на ее щеке, попросил ее сесть на маленькой скамейке у ног старушки. Было ли то выражение любящей физиономии, когда внучка бросила нежный взгляд на лицо своей бабушки, или старая леди невольно уступила могущественному влиянию речей великого мужа, только на этот раз лицо ее совершенно прояснилось, и она уже не думала более скрывать восторгов своего сердца. Не сделав никаких замечаний на слова мистера Пикквика, старушка бросилась на шею своей внучки, и весь остаток ее гнева окончательно испарился в потоке безмолвных слез.

Беззаботно, игриво и совершенно счастливо прошел этот вечер, оставшийся навсегда в памяти ученого мужа и занявший несколько блистательных страниц в деловых отчетах его клуба. Степенно, чинно и торжественно списывались и записывались ремизы, когда мистер Пикквик играл в карты с почтенной матерью семейства; шумно и буйно веселились молодые люди за круглым столом, в почтительном отдалении от стариков.

В глухую полночь дамы разошлись по своим спальням; но долго и после них обходили круговую пуншевые стаканы; и здоров был сон всей честной компании, и радужно-пленительны были ее грезы. Достойно замечания, что мистер Снодграс бредил всю ночь о мисс Эмилии Уардль, между тем как сонные видения мистера Винкеля имели главнейшим образом весьма близкое отношение к черным глазам, лукавой улыбке и меховым полусапожкам одной молодой девицы.

Поутру на другой день мистер Пикквик проснулся очень рано. Его пробудил смутный гул разных голосов и стук многочисленных шагов. Суматоха была такого рода, что и жирный толстяк пробудился от своего тяжелого сна. Не снимая ночной ермолки с нарядными кисточками, мистер Пикквик сел на краю постели, повесил голову и углубился в размышления. Надлежало разгадать, отчего происходил в доме такой необыкновенный шум. Женская прислуга и молодые девушки, гостившие на хуторе, бегали взад и вперед, требовали иголок, ниток, горячей воды, мыла, помады, и ученый муж расслышал несколько раз весьма странные изречения вроде следующих: «Приколите, моя милая, подтяните, завяжите, пригладьте, зашнуруйте, вот так, спасибо, душенька». — «Что бы это значило? — думал мистер Пикквик. — Не пожар ли?» Но, углубляясь постепенно в сущность предмета, он припомнил, наконец, что сегодня свадьба и что, стало быть, молодые девицы занимаются своим туалетом. На этом основании он сам поспешил одеться в свой праздничный костюм и немедленно сошел в столовую.

Невозможно описать, с каким волнением и суетливостью бегала по всему дому женская прислуга, перетянутая в струнку в своих розовых муслиновых платьицах. Старая леди величественно выступала теперь в своем парчевом платье, не видавшем лет двадцать кряду дневного света, за исключением тех весьма немногих лучей, которые насильственно прокрадывались через щели корзинки, где покоился этот форменный наряд. Мистер Трундль, украшенный высоким пером, был, казалось, в тревожном и нервозном состоянии духа. Достопочтенный хозяин дома и отец невесты употреблял, по-видимому, энергичные усилия казаться беззаботным и веселым, но следы явного беспокойства тем не менее выражались на его лице. Все молодые девушки находились в волнении и были в белых кисейных платьях, за исключением двух или трех, которые должны были присутствовать наверху, при туалете невесты, в качестве ее подружек. Пикквикисты красовались в парадных блестящих костюмах, сшитых по последней моде и обновленных теперь в первый раз. Перед домом на лугу с самого рассвета собрались целые полчища принадлежащих к мызе ребятишек, взрослых парней и мужей, шляпы которых были украшены перьями, а петлицы сюртуков цветочками — все это кричало и ревело дружным хором, и все провозглашало многая лета достопочтенному Уардлю, его чадам и домочадцам. Коноводом этой толпы, само собою разумеется, был не кто другой, как мистер Самуэль Уэллер, который в одну ночь приобрел всеобщую известность на Дингли-Делле, как будто он и родился на этой мызе.

Свадьба весьма часто служит источником остроумия и шуток для многих веселых особ; но мы, со своей стороны, не находим в этом обстоятельстве ни малейшего повода для какой бы то ни было потехи. Мы разумеем собственно венчальный обряд и покорнейше просим принять к сведению, что мы душевно ненавидим все скрытые или явные сарказмы, которым подвергается супружеская жизнь. Много радостей и удовольствий встречают молодые люди в день своей свадьбы; но и многие заботы тяжелым бременем падают на их сердце. Невеста покидает родительский дом навсегда — тот дом, где впервые испытала она радость и горе жизни, где развились в ее сердце чувства преданности и любви к милым особам, связанным с нею узами родства и дружбы, — и вот не далее как сегодня уйдет она в чужую семью, с тем чтобы продолжать путь своей жизни в кругу неведомых людей… Что тут смешного, милостивые государи? Молодая девушка грустит, тоскует, розы вянут на ее щеках и горькие слезы льются из ее глаз, когда оставляет она родную семью, — все это естественные чувства, которые отнюдь не могут служить предметом комических сцен. Я не стану их описывать, потому что не хочу набрасывать печальный колорит на эту главу.

Скажем вкратце, что все шло как следует и все окончились благополучно. Бракосочетание совершал старый пастор в приходской церкви Дингли-Делля, и на одной из страниц метрической книги до сих пор блестит имя мистера Пикквика, подписавшегося в качестве свидетеля со стороны жениха. Молодая девушка с черными глазами подписалась весьма нетвердой и дрожащей рукой, так что едва могли разобрать ее имя. Почерк мисс Эмилии и другой невестиной подруги тоже чрезвычайно неразборчив. Волнение, вероятно, было общее, хотя молодые девушки по выходе из церкви согласились вообще, что тут, собственно говоря, ничего нет страшного. Правда, черноглазая девица, щеголявшая накануне в меховых полусапожках, объявила мистеру Винкелю, что она ни за что не согласится испытать сама на себе такие ужасы; но мы имеем причины думать, что в этом случае она несколько покривила душой.

По окончании бракосочетания, мистер Пикквик приветствовал новобрачных поздравительной речью и при этом поздравлении возложил на невесту богатые золотые часы с богатейшей цепочкой, которую, до настоящей минуты, не созерцал еще ни один смертный, кроме ювелира, продавшего ученому мужу эту драгоценность. Вслед за речью мистера Пикквика загудел старый церковный колокол, и вся компания отправилась домой, где приготовлен был роскошный завтрак.

— Эй, ты, сонуля! Куда поставить эти подовые пирожки? — сказал мистер Уэллер жирному парню, когда они вместе с ним накрывали на стол.

— Вот сюда, — отвечал толстяк, указывая на середину стола.

— Очень хорошо, — сказал Самуэль, — все теперь у нас в порядке, как следует быть на свадьбе. Вид приятный и аккуратный, как сказал отец, отрубив голову своему сынишке, чтобы излечить его от косоглазия.

Проговорив это, мистер Уэллер поклонился с комической важностью и, отступив шага два назад, принялся любоваться на порядок, в каком были расставлены джентльменские блюда. В эту минуту новобрачные, сопровождаемые многочисленной свитой, воротились из церкви.

— Уардль, — сказал мистер Пикквик, усаживаясь за стол, — в честь этого счастливого события мы тяпнем по стаканчику вина.

— Хорошо, дружище, хорошо! — отвечал мистер Уардль. — Эй, Джо!.. Ах, проклятый, он, кажется, заснул.

— Совсем нет, я не сплю, — отвечал жирный парень, выскакивая из отдаленного угла, где он пожирал святочный пирог с такой жадностью и поспешностью, которая в совершенстве противоречила медленным и обдуманным движениям этого интересного молодого человека.

— Стакан вина мистеру Пикквику!

— Слушаю, сэр.

Наполнив и подав стакан, жирный парень удалился за стул своего господина и принялся наблюдать оттуда веселую игру джентльменских вилок и ножей с какой-то дикой и мрачной радостью, которая была совершенно оригинальна в своем роде. Ни один кусок с джентльменского блюда не ускользал, по-видимому, от его жадного внимания, и, казалось, он в своем воображении глотал его с величайшей жадностью.

— Благослови вас Бог, старый товарищ! — воскликнул мистер Пикквик.

— Многая лета вам, любезный друг! — воскликнул мистер Уардль.

И они чокнулись друг с другом от полноты сердечного восторга.

— Миссис Уардль, — сказал мистер Пикквик, — не мешает нам, старым людям, в честь этого радостного события выпить всем по рюмке вина.

Старушка была, казалось, погружена в глубокую думу. Она сидела на переднем конце стола, окруженная с одной стороны новобрачной четой, а с другой особой мистера Пикквика, который резал святочный пирог. Но лишь только мистер Пикквик начал говорить, она мигом поняла смысл его речи и тотчас же выпила полную рюмку за его долголетие и благоденствие и счастье… Затем достопочтенная праматерь семейства, воодушевленная стародавними воспоминаниями, представила собранию полный и удовлетворительный отчет о собственной своей свадьбе и о том, какие длинные шлейфы носились в ее время, и как щеголяли на высоких каблучках, и как блистала в тогдашнем свете прекрасная леди Толлинглауер, умершая лет за сорок назад, и как случилась с нею одна прелюбопытная история, которую, тоже во всей подробности, рассказала теперь достопочтенная праматерь семейства, причем она хохотала от всей души, и все молодые девицы тоже хохотали от чистого сердца, потому что никак не могли взять в толк, о чем рассуждает grande maman. 3aметив, что ее рассказ производит всеобщую веселость, старая леди засмеялась вдесятеро веселее и громче и, для общего назидания, сообщила еще предиковинную историю о старинных робронах, причем опять молодые девушки залилсь самым задушевным смехом. Наконец, ученый муж довершил трудную операцию со святочным пирогом, раздробив его на равные куски, по числу гостей. Молодые девушки, как и следует, прятали от своих порций по маленькому кусочку, чтобы вечером, когда придет пора ложиться спать, спрятать их под свои подушки, отчего каждая из них должна была увидеть во сне своего будущего суженого-ряженого. Все заметили проделки молодых девиц, и все закатились опять пленительно-восторженным смехом.

— Мистер Миллер, — сказал мистер Пикквик своему старому знакомцу, черноволосому и краснощекому джентльмену, сидевшему подле него, — мистер Миллер, рюмку вина с вами, если позволите.

— С величайшим удовольствием, мистер Пикквик, — отвечал краснощекий джентльмен торжественным тоном.

— Включите и меня, господа, — сказал пастор.

— И меня, — перебила его жена.

— И меня, и меня, — закричали две бедных родственницы на противоположном конце стола, которые кушали с завидным аппетитом и смеялись при каждом остроумном слове.

Мистер Пикквик выразил свое душевное удовольствие, и глаза его заискрились лучезарным восторгом.

— Милостивые государыни и милостивые государи, — вдруг заговорил ученый муж, быстро поднимаясь с места.

— Слушайте, слушайте! Слушайте, слушайте! Слушайте, слушайте! — завопил мистер Уэллер в припадке отчаянного энтузиазма.

— Позвать сюда всех слуг и служанок! — закричал мистер Уардль, предотвращая таким образом публичный выговор, который, без сомнения, Самуэль Уэллер неизбежно должен был получить от своего господина. — Пусть они выпьют по стакану вина за здоровье новобрачных. Ну, Пикквик, продолжайте!

И среди торжественного молчания, прерываемого только шепотом служанок, ученый муж начал таким образом:

— Милостивые государыни и милостивые государи… нет, к чему я стану обращаться к вам с этим церемонным титулом? Я стану называть вас лучше друзьями, мои милые друзья, если только дамы позволят мне эту вольность…

Громкие рукоплескания всех джентльменов и леди приостановили на несколько минут великолепную речь ученого мужа. Черноглазая девица объявила, между прочим, что она готова расцеловать красноречивого оратора, и когда мистер Винкель вызвался наперед сам получить эти поцелуи для передачи их мистеру Пикквику в качестве посредника, ему отвечали: «Ступайте прочь», — но в то же время выразительные взоры черноглазой девушки говорили очень ясно: «Останься, сделай милость…»

— Милые мои друзья, — начал опять мистер Пикквик, — с позволения вашего, я намерен в настоящем случае предложить общий тост за здоровье жениха и невесты!.. Благослови их Бог! (Рукоплескания и слезы). Я убежден и даже, могу сказать, искренне уверен, что юный друг мой, мистер Трундель, отличается превосходнейшими качествами ума и сердца. Что ж касается юной супруги, всем и каждому известно, что эта очаровательная девица владеет всеми средствами перенести в новую сферу жизни то счастье, которое в продолжение двадцати лет она беспрестанно распространяла вокруг себя в родительском доме.

Здесь раздались оглушительно-громовые возгласы и неистовый рев жирного парня. Для восстановления порядка, мистер Уэллер принужден был вывести его за шиворот из залы. Мистер Пикквик продолжал:

— О, как бы я желал возвратить назад истекшие годы своей молодости, чтобы сделаться супругом ее пленительно-очаровательной сестрицы! (Громкие рукоплескания). Но что прошло, того не возвратит никакая человеческая сила. Благодарю судьбу и за то, что мне, по своим летам, позволительно называть ее своей дочерью, и, конечно, теперь никто не станет обвинять меня в пристрастии, если скажу, что я люблю и уважаю обеих девиц, равно как и удивляюсь их талантам (Рукоплескания, рыдания и вздохи). Отец невесты, добрый друг наш, есть человек благородный в теснейшем смысле слова, и я горжусь тем, что имею счастье быть с ним знакомым (оглушительный залп одобрений). Он великодушен, мягкосерд, правдив и честен, как древний спартанец, гостеприимен, как… как…

Но шумный восторг бедных родственников и рыдания двух пожилых особ не позволили оратору докончить свое счастливое сравнение.

— Благослови его Всевышний, и пусть его совершеннейшая дочь наслаждается всеми душевными и телесными благами, каких он сам желает для нее, и да цветет его собственное счастье на многая лета! (Оглушительный и дружный залп рукоплесканий). Итак, милые мои друзья, этот кубок за здравие и благоденствие добродетельного семейства!

Так великий человек окончил свою речь среди бури и грома одобрительных возгласов. Последовали тост за тостом. Старик Уардль пил за здоровье мистера Пикквика; мистер Пикквик пил за здоровье старика Уардля, и затем оба они выпили еще по бокалу за долгоденствие достопочтенной праматери семейства. Мистер Снодграс в поэтических выражениях предложил тост в честь мистера Уардля, на что мистер Уардль учтиво отвечал тостом в честь поэта Снодграса. Один из бедных родственников, быстро поднявшись с места, провозгласил здоровье мистера Топмана, и примеру его немедленно последовали два другие родственника, предложившие тост в честь и славу мистера Винкеля. Все веселилось, пило и кричало напропалую до тех пор, пока бедные родственники, нагруженные чересчур избытками заздравного нектара, внезапно не очутились под столом, откуда, не без некоторых усилий, вытащил их мистер Уэллер. Это было сигналом к окончанию веселого утреннего пира.

Чтобы освободиться от влияния винных паров, все гости мужеского пола, по предложению мистера Уардля, предприняли веселую прогулку миль на двадцать от Дингли-Делля. Это произвело ожидаемый эффект, и к обеду все желудки приготовились снова для воспринятия заздравных тостов. Но бедные родственники не могли уже никакими судьбами участвовать ни в прогулке, ни в обеде: их уложили на целые сутки в мягкие постели, и они покоились беспробудным сном. Слуги и служанки продолжали веселиться под непосредственной командой мистера Уэллера; жирный парень ел, пил и спал, сколько его душе было угодно.

За обедом опять веселились все и каждый; но уже никто не проливал радостных слез. Было шумно, игриво и даже поэтически буйно. Затем наступил десерт, а за десертом чай и кофе. Скоро наступил бал — свадебный бал.

Парадной залой на Менор-Фарме была длинная, обитая черными панелями комната с двумя огромными мраморными каминами, украшенными затейливой резьбою в старинном вкусе. На верхнем конце залы, в тенистой беседке, прикрытой со всех сторон остролистником и елкой, заседали два скрипача и один арфист, ангажированные из Моггльтона к этому торжественному дню. На окнах, маленьких столах перед зеркалами и каминных полках стояли серебряные массивные канделябры, каждый о четырех ручках. Свечи горели ярко на потолочной люстре и стенных кенкетах, огонь приветливо пылал в каминах, и веселые голоса, сопровождаемые беззаботным смехом, раздавались из конца в конец. Все было великолепно.

Но особенно содействовал украшению этой торжественной сцены — опять и опять мистер Пикквик, явившийся в собрание без своих штиблет — впервые на памяти его почтенных друзей.

— Ты уж не хочешь ли танцевать, любезный друг, спросил Уардль.

— A что? Разумеется, хочу! — отвечал мистер Пикквик. — Я, как видишь, и нарядился для танцев.

И ученый муж обратил внимание приятеля на свои блестящие шелковые чулки и узенькие башмачки щегольского фасона.

— Как! Вы в шелковых чулках? — возгласил мистер Топман шутливо-любезным тоном.

— Почему же нет, сэр, почему же нет? — возразил мистер Пикквик, круто поворачиваясь к своему сочлену.

— Ну, конечно, я не вижу причины, почему вам не носить шелковых чулок, — отвечал мистер Топман.

— И не увидите, сэр, надеюсь, что не увидите, — сказал мистер Пикквик полусуровым тоном.

Мистер Топман хотел засмеяться; но рассудил, что дело может принять серьезный оборот; поэтому он принял степенный вид и проговорил:

— Хорошие узоры!

— Надеюсь, что не дурны, — отвечал мистер Пикквик, устремив на него проницательный взгляд. — Смею думать, сэр, вы ничего не находите экстраординарного в этих чулках, рассматриваемых с джентльменской точки зрения?

— О, разумеется, ничего, как честный человек, будьте в этом уверены! — отвечал мистер Топман.

С этими словами он поспешил отойти прочь, и физиономия мистера Пикквика мгновенно озарилась лучом радостной улыбки.

— Ну, все ли готово? — сказал мистер Пикквик.

Он красовался впереди с праматерью семейства и, волнуемый нетерпеливым ожиданием, уже сделал четыре фальшивых прыжка.

— Все, дружище, — сказал Уардль. — Начинай.

Скрипки запилили, арфа расходилась, и мистер Пикквик принялся выделывать замысловатую фигуру; но вдруг вся танцующая компания захлопала руками и несколько особ закричали в один голос:

— Остановитесь, остановитесь!

— Что это значит? — спросил мистер Пикквик, продолжая вертеться под мелодические звуки музыкальных инструментов. В эту минуту, казалось, не могла остановить его никакая земная сила.

— Где Арабелла Аллен? — закричали двенадцать голосов.

— Где Винкель? — прибавил мистер Топман.

— Здесь мы, — отвечал этот джентльмен, выплывая из отдаленного угла со своей прекрасной подругой.

Он был красен, но молодая девица с черными глазами была едва ли не краснее своего кавалера.

— Как это странно, мистер Винкель, что вы не потрудились вовремя занять свое место! — сказал мистер Пикквик, угомонившийся, наконец, от своих эксцентрических прыжков.

— Ничего тут странного нет, сэр, — отвечал мистер Винкель.

— Конечно, конечно, извините, сэр, — сказал мистер Пикквик, бросая выразительный взгляд на мисс Арабеллу и ее кавалера.

Но нечего было рассуждать о таких пустяках, потому что арфа и скрипка слишком серьезно принялись за свое дело. Мистер Пикквик, перегибаясь и забрасывая свою голову то направо, то налево, скрестился руками со своей дамой и устремил свой путь на противоположный конец залы, а оттуда к камину, и от камина к дверям, где, в самом разгаре танцевального восторга, он должен был усадить в кресла престарелую праматерь семейства и взять вместо нее другую почтенную старушку, а там еще другую несколько помоложе, а за ней еще и еще другую, уже совсем молодую, которую в скором времени совершенно очаровал он потоком красноречия и остроумных любезностей, превосходящих всякое описание. Все кружилось, вертелось и порхало с увлечением беззаботной молодости, и все удивлялось необыкновенной изворотливости и ловкости ученого мужа, который всем и каждому доказал осязательно-наглядным образом, что истинно великий человек может постигать с одинаковым совершенством и науку со всей ее таинственной глубиной, и танцевальное искусство со всеми его прелестями.

Прежде чем мистер Пикквик утомился, новобрачная чета удалилась со сцены. Затем последовал внизу великолепный ужин, и долго после него веселые гости оставались в столовой, провозглашая заздравные тосты один за другим. Поутру на другой день, когда мистер Пикквик воспрянул от глубокого сна, в голове его возникло смутное воспоминание, что он в откровенной и дружелюбной беседе пригласил накануне к себе в Лондон около сорока пяти особ, для которых обещался устроить роскошный обед в гостинице «Коршуна и Джорджа», — обстоятельство, послужившее для него ясным доказательством, что заздравные тосты содействовали накануне помрачению его мозга.

— Я слышал, моя милая, что ваши хозяева со всеми гостями будут играть сегодня на кухне? — спросил Самуэль Уэллер мисс Эмму.

— Да, мистер Уэллер, это уж так всегда бывает у нас в первый день святок, — отвечала мисс Эмма. — Хозяин каждый год, со всей точностью, соблюдает этот обычай.

— Хозяин ваш, должно быть, чудесный человек, — сказал мистер Уэллер.

— Да, уж такой чудесный, я вам скажу, просто разливанное море! — заметил жирный парень, вмешиваясь в разговор. — К нынешнему дню, например, он откормил, мистер Уэллер, такую свинку… словом сказать, что в рот, то спасибо.

— Уж и вы встали, любезный? — спросил Самуэль.

— Как же, мистер Уэллер, я уже успел и перекусить кое-чего.

— Хорошо, дружище, только знаете ли что? — сказал мистер Уэллер выразительным тоном. — Бывали вы в зверинце?

— Нет, не случалось; а что?

— Вы очень похожи, по своим ухваткам, на змея, которого зовут удавом.

— Что ж такое? Это не беда, я полагаю.

— Конечно, не беда, да только, примером сказать, если вы беспрестанно будете все спать и есть, с вами, пожалуй, повторится одна весьма неприятная история, случившаяся с одним стариком, который носил косу.

— Что же с ним случилось? — спросил жирный парень испуганным тоном.

— Я расскажу, если хотите, — отвечал мистер Уэллер. — Прежде всего надобно знать, что он заплывал, как откормленный боров и, наконец, растолстел до того, что целые сорок пять лет ни разу не мог видеть своих собственных башмаков.

— Ах, какие страсти! — воскликнула Эмма.

— Да, моя милая, — продолжал мистер Уэллер, — и если б, примером сказать, вздумалось вам из-за обеденного стола показать ему свои ножки, он бы никак не увидал их. Очень хорошо-с. Был этот джентльмен конторщиком по коммерческой части и обыкновенно хаживал в свою контору каждый день с прекраснейшей золотой цепочкой, которая выставлялась фута на полтора из его жилетного кармана, где лежали у него огромные золотые часы, столько же толстые, как сам он, если то есть судить пропорционально. — «Вам бы уж лучше не носить с собой этих часов», говорят однажды друзья этого старого джентльмена. — «А почему?» говорит он. — «Потому, дескать», говорят они, «что их могут украсть». — «Будто бы?» говорит он. — «Право», говорят они. — «Хорошо», говорит он, «желал бы я видеть вора, который бы вздумал покуситься на такую кражу: я и сам, черт побери, не могу их вынуть из кармана, потому что карман узенький и конец часовой цепочки, для пущей безопасности, пришит к подкладке. Если мне надо справиться, какой час, я всегда завертываю по дороге в булочную и там смотрю на часовую стрелку». — И вот, судари мои, похаживает он со своей напудренной косой, и посмеивается, и смело выставляет свое брюшко вперед, как будто сам черт ему не брат. Не было в целом Лондоне ни одного карманного воришки, который бы не попытал своего счастья около этого старого джентльмена; но цепочка его всегда держалась крепко на своем месте, и часы не шевелились, как будто приросли к телу. Каждый вечер он спокойно возвращался домой и хохотал на своем диване до упада, так что напудренная его коса болталась, как маятник на стенных часах. Однажды, наконец, выходит он опять на широкую улицу, идет по тротуару, вальяжно переваливаясь с боку на бок, и вот, смею доложить, видит он карманного вора, который гуляет около него с каким-то мальчуганом, а у мальчугана голова, так сказать, то же что пивной котел. Разумеется, старый джентльмен угадал воришку с первого взгляда. — «Ну», говорит он, «будет потеха, черт их побери: пусть попробуют счастья. Ни лысого беса не поймают». Проговорив это, он уже начал ухмыляться, как вдруг мальчишка с огромной башкой, отцепившись от своего товарища, разлетелся прямо на него и пырнул своим лбом в самую середину его толстого брюха, так что старый джентльмен тут же упал навзничь и растянулся на тротуаре. — «Разбой, разбой!» кричал толстяк. — «Ничего», говорит вор, «все теперь в порядке: будь вперед умнее и не беспокой понапрасну промышленных людей». Ну, вы уж понимаете, сударыня, когда встал старый джентльмен, в кармане его не было ни цепочки, ни часов; а что всего хуже, желудок у него совсем перестал варить, да-таки просто ничего не варил до самого последнего конца. Так-то, молодой человек, перестаньте откармливать себя и зарубите себе на носу этот анекдот. Толстота к добру не поведет.

По заключении этой сентенции, оказавшей, по-видимому, могущественное влияние на разнеженные чувства жирного парня, он и мистер Уэллер, в сопровождении мисс Эммы, направили свои шаги в огромную кухню, где уже между тем собралось все джентльменское общество, следуя ежегодному святочному обыкновению, которое с незапамятных времен исполнялось предками старика Уардля.

На потолке этой кухни, в самом ее центре, старик Уардль повесил собственными руками огромную ветвь омелы, и эта знаменитая ветвь мгновенно подала повод к самой восхитительной и отрадной сцене, где опять первая роль должна была принадлежать достославному основателю и президенту столичного клуба. Подбоченясь и расшаркиваясь обеими ногами, мистер Пикквик ловко подлетел к старой леди, взял ее за руку, подвел к таинственной ветви и приветствовал свою даму со всей любезностью кавалера времен леди Толлинглауер. Старая леди соблаговолила принять поцелуи великого человека со всем достоинством и важностью, приличной такому торжественному случаю; но молодые девицы, все до одной, вздумали на первый раз оказать решительно сопротивление, потому, вероятно, что старинный обряд утратил свое первобытное значение в их глазах, или потому, что сопротивление их естественным образом могло возвысить ценность удовольствий от буквального исполнения старинного обряда. Как бы то ни было, молодые девицы зашумели, засуетились, забарахтались, завизжали, забегали по всем углам и обращались ко всем возможным уловкам, не думая, однако ж, выбегать из кухни, что, конечно, всего легче и скорее могло бы каждую из них освободить от назойливости неотвязчивых джентльменов. Казалось, эта суматоха начинала уже надоедать некоторым господам; но в ту пору, когда, по-видимому, пропадала всякая надежда на буквальное исполнение обряда, девицы вдруг остановились как вкопанные и смиренно подставили свои розовые щечки для джентльменских поцелуев. Мистер Винкель поцеловал молодую девушку с черными глазами; мистер Снодграс приложил свои губы к сахарным устам мисс Эмилии Уардль; мистер Уэллер, не дожидаясь очереди стоять под святочным кустом, перецеловал всю прислугу женского пола, начиная с мисс Эммы. Бедные родственники целовали, кто кого попал, не разбирая ни возраста, ни пола. Старик Уардль стоял неподвижно и безмолвно, прислонившись спиной к камину и обозревая всю эту сцену с неописуемым наслаждением. Жирный толстяк оскалил зубы и пожирал святочный пирог.

Мало-помалу все угомонилось и пришло в обыкновенный порядок. Поцеловав еще раз достопочтенную праматерь семейства, мистер Пикквик величаво остановился под заветным деревом, и мысли его, по-видимому, погрузились в созерцание золотого века. В эту минуту вдруг ни с того ни с сего молодая девица с черными глазами бросилась на шею великого мужа и влепила самый звонкий поцелуй в его левую щеку. Оказалось, что это было условленным сигналом, и прежде чем мистер Пикквик успел опомниться и вникнуть в сущность дела, целый хор веселых девиц окружил его со всех сторон.

Умилительно и трогательно было видеть, как великий человек стоял в самом центре этой цветущей группы: его целовали в лоб, в виски, в подбородок, в щеки и даже в очки; но после всех этих поцелуев, сопровождавшихся громким смехом, открылась сцена еще более трогательная и умилительная. Невидимая рука вдруг сорвала очки с его ученого президентского носа и завязала ему глаза шелковым платком: понурив голову и растопырив руки, мистер Пикквик переходил из угла в угол и от одной стены к другой до тех пор, пока не удалось ему поймать одного из бедных родственников, который уже потом все остальное время пробегал с завязанными глазами. После жмурок, где мистер Пикквик оказал необыкновенную ловкость, наступила знаменитая игра в «Хватай Дракона»[7], продолжавшаяся до тех пор, пока все действующие лица не пережгли свои пальцы. Затем посреди кухни явился великолепный стол, где между прочим все и каждый должны были угощать себя яблочным вином, которое пенилось и кипело в огромном сосуде из красной меди.

— Превосходно! — воскликнул мистер Пикквик, бросая вокруг себя торжественные взоры. — Вот это уж подлинно можно назвать комфортом нашей незатейливой жизни.

— Мы неизменно каждый год соблюдаем этот обычай, — сказал мистер Уардль. — Хозяева и слуги садятся все вместе за столом, и, в ожидании полночи, обыкновенно рассказывает кто-нибудь старинную историю. Трундель, возьми кочергу, любезный, и поправь огонь.

Мириады искр посыпались от горящих головней, и яркое пламя из камина отразилось на всех лицах.

— Хотите ли, господа, я пропою вам песню? — сказал мистер Уардль.

— Сделай милость, — отвечал мистер Пикквик.

И мистер Уардль, наполнив кубок яблочной настойкой, пропел, к удовольствию всей компании, святочную песнь, где доказывалось как дважды два, что зима — самое лучшее из времен года, а святки — лучшая неделя во всей зиме. Залп рукоплесканий и заздравный тост, предложенный всем хором, были достойной наградой для благородного певца.

— Уф, какая дьявольская погода, господа! — сказал один из гостей, заглянувший в окно.

— A что? — спросил Уардль.

— Снег валит хлопьями, ветер воет как голодный волк, и, кажется, подымается метель.

— О чем это он говорит? — с беспокойством спросила старая леди. — Уж не случилось ли чего-нибудь.

— Нет, матушка, ничего, — отвечал Уардль, — Джем заметил только, что на дворе поднимается вьюга. Отсюда даже слышно, как ветер ревет через трубу.

— Вот что! — сказала старая леди. — Помню, лет за пять перед тем, как умереть твоему отцу, был такой же сильный ветер, и снег почти залепил передние окна. В тот самый вечер он еще рассказал нам историю о чертенятах, которые унесли старика Габриэля Грубба. Я это очень хорошо помню.

— О какой это истории говорит ваша матушка? — спросил мистер Пикквик.

— То есть, собственно говоря, никакой тут истории нет, любезный друг. Фантазия довольно странная: ей пришел в голову могильщик, о котором в здешнем народе носятся слухи, будто чертенята занесли его в какие-то неведомые страны.

— Прошу покорно! — воскликнула старая леди. — Разве есть между вами бестолковые головы, которые не поверят этому рассказу? Прошу покорно! Ты еще ребенком мог слышать и знать, что все истинная правда. Ведь Грубба унесли?

— Ну да, матушка, я не сомневаюсь, если вам угодно, — с улыбкой отвечал Уардль. Видишь ли, друг Пикквик, жил-был могильщик Грубб, которого занесли чертенята: вот тебе и вся история от начала до конца.

— О, нет, этим ты не отделаешься, Уардль: я хочу слышать все, по порядку, и твоя обязанность рассказать нам, как это было, и зачем, и почему.

Уардль улыбнулся и поспешил предложить заздравный тост, принятый всеми с одинаковым восторгом. Затем, когда все глаза и уши обратились на него, он начал рассказывать следующую историю…

Однако ж, надобно знать честь: эта глава и без того чересчур длинна. Мы совсем упустили из виду обязанность добросовестных издателей и очевидно перешагнули через барьер литературных приличий. Итак, милостивые государыни и государи, начинается. —

Глава XXIX. И с нею — повесть о могильщике Груббе

В некотором славном городе, за несколько сотен лет, когда еще не было на белом свете наших дедов и отцов, жил-был некий муж по имени Габриэль Грубб, ключарь и могильщик некоего кладбища, где с незапамятных времен покоились целые сотни тысяч мертвецов. Из того, милостивые государи, что он был человек, окруженный на каждом шагу символами смерти, никак не следует, я полагаю, что характер у него непременно должен быть угрюмый, печальный и суровый: все гробовщики, сколько мне известно, народ чрезвычайно веселый, и я знал на своем веку одного факельщика, который у себя, в домашнем кругу, за бутылкой пива, жил припеваючи в полном смысле слова, то есть распевал он самые веселые песни от раннего утра до поздней ночи. При всем том, вы угадали: Габриэль Грубб точно был пасмурен, угрюм, даже мизантроп с головы до ног, потому что он вел дружбу и беседовал только с самим собою да еще с походной бутылочкой широкого размера, которую имел похвальное обыкновение всегда носить в одном из своих глубоких карманов.

Однажды накануне святок, часа за полтора до полночи, Габриэль взвалил на плечо свой заступ, засветил фонарь и отправился по своим делам на старое кладбище: ему нужно было приготовить к утру свежую могилу. Теперь он был особенно не в духе и ускорял свои шаги, рассчитывая весьма благоразумно, что хандра его пройдет, если он усердно примется за свою обычную работу. Продолжая свой путь вдоль старинной улицы, он видел, как веселое зарево каминов пробивалось через окна, и слышал, как шумели и смеялись счастливые семейства, приветствовавшие друг друга с наступлением святок: в это же самое время до чуткого его носа доносилось благовоние святочных пирожков и других бесчисленных яств, приготовленных на кухне к семейному пиру. Все это тяжелым камнем налегло на сердце Габриэля Грубба, и когда вслед за тем повыскочили на улицу группы ребятишек, сопровождаемые веселыми девочками в папильотках и с курчавыми волосами, могильщик улыбнулся демонской улыбкой, и воображение его мигом нарисовало вереницу детских болезней, задушающих человеческую жизнь в самом ее начале. Это утешило его.

При этом счастливом настроении духа Габриэль подвигался вперед, отвечая временами грубым и хриплым голосом на поклоны и приветствия соседей, проходивших мимо. Наконец, он повернул в темную аллею, по прямому направлению к кладбищу. На этом месте всегда было мрачно и пусто, и городские жители могли проходить здесь только днем, когда кто-нибудь хотел сделать печальный визит своему отжившему родственнику или другу. Легко, стало быть, представить удивление и вместе с тем негодование могильщика, когда он увидел на самом конце аллеи какого-то пузыря, который ревел во все горло святочную песню. Не говоря дурного слова, Габриэль поставил фонарь на землю, и когда мальчишка, спешивший, вероятно, на святочный вечер к своим родственникам, подбежал к нему на ближайшее расстояние, могильщик со всего размаха съездил его кулаком по голове, отчего бедный залился горькими слезами и запел уже совсем другую песню. Совершив этот подвиг, Габриэль Грубб поднял опять свой фонарь и, ускорив шаги, вступил через несколько минут на кладбище и отворил сильной рукой железную калитку.

Первым его делом было снять свой балахон и поставить фонарь на землю. Затем Габриэль Грубб взял свой заступ и с веселым духом принялся копать недоконченную могилу. Земля была мерзлая и жесткая, молодой месяц светил тускло, работа подвигалась медленно. При других обстоятельствах и в другое время все это, вероятно, могло бы в могильщике расстроить душевное спокойствие; но теперь он был совершенно счастлив и доволен собой. Проработав около часа, Габриэль Грубб сел на один из могильных камней и втянул в себя несколько глотков живительной влаги. Это развеселило его до такой степени, что он громким голосом пропел могильную песню и потом еще громче захохотал.

— Ха, ха, ха!

— Ха, ха, ха! — повторил голос, раздавшийся за спиной Габриэля Грубба.

Могильщик насторожил уши и приостановился в то самое мгновение, как плетеная бутылка снова готова была прикоснуться к его устам. Ближайшая могила, где сидел он, была так же спокойна и безмолвна, как все кладбище в эту бледно-лунную ночь. Седой иней алмазами блестел и сверкал на могильных камнях. Снег белым саваном расстилался по всему пространству. Ни малейший шорох не нарушал глубокого спокойствия торжественной сцены.

— Нечего тут трусить, — проговорил Габриэль, приставляя опять бутылку к своим губам, — это было эхо.

— Нет, не эхо, — сказал басистый голос.

Габриэль вскочил и как вкопанный остановился от изумления и страха: глаза его устремились на фигуру, от вида которой мгновенно похолодела его кровь. С первого взгляда могильщик догадался и понял, что фигура, сидевшая в перпендикулярной позе на могильном камне, не могла принадлежать к живым существам этого мира. Ее длинные, фантастические ноги были закинуты одна на другую, и голые фантастические руки опирались на ее колени. На тощем ее теле, спереди, была белая, как снег, простыня, украшенная небольшими прорезами, а сзади — коротенький плащ покрывал ее спину. Кружевные манжеты, вместо галстука, украшали ее шею, и длинные башмаки с заостренными концами были на ее ногах. На голове ее торчала шляпа с широкими полями, украшенная единственным пером. Шляпа подернута была седым инеем, и фигура имела такой спокойный вид, как будто могильный камень был ее обыкновенной резиденцией двести или триста лет подряд. Она сидела с большим комфортом, высунув язык и делая преуморительные гримасы, какие только могут быть приличны выходцам с того света. Могильщик понял, что ему приходится иметь дело с нечистым духом.

— Это было не эхо! — сказал нечистый дух.

Габриэль Грубб остолбенел, и язык его не поворотился для ответа.

— Что ты делаешь здесь накануне Рождества? — спросил дух суровым тоном.

— Копаю могилу, сэр, — пролепетал Габриэль Грубб.

— Кто ж в такую ночь бродит здесь по кладбищу, нарушая могильный сон мертвецов? — спросил дух страшно-торжественным тоном.

— Габриэль Грубб! Габриэль Грубб! — завизжал дикий хор нестройных голосов, которые, казалось, наполняли все кладбище.

Могильщик оглянулся во все стороны, но не увидел ничего.

— Что у тебя в этой бутылке? — спросил нечистый.

— Желудочная настойка, сэр.

— Кто ж пьет на кладбище желудочную настойку в такую торжественную ночь.

— Габриэль Грубб! Габриэль Грубб! — подхватили невидимые голоса.

Нечистый дух бросил злобный взгляд на испуганного могильщика и, возвысив свой голос, закричал:

— A кто будет нашей законной добычей в эту полночь?

— Габриэль Грубб! Габриэль Грубб! — завизжали бесчисленные голоса.

— Ну, Габриэль, что ты на это скажешь? — спросил дух, бросая на собеседника сатанинский взор.

Могильщик не смел пошевельнуться, и дыхание сперлось в его груди.

— Что ж ты об этом думаешь, Габриэль? — повторил дух.

— Это… это… сэр, очень любопытно, — проговорил могильщик, полумертвый от страха, — любопытно и очень мило; но вы уж позвольте мне докончить работу.

— Работу! — воскликнул дух. — Какую, Габриэль?

— Я должен до рассвета вырыть могилу, — пролепетал могильщик.

— Так, так, — сказал дух, — кто же роет могилы, когда веселится весь человеческий род?

И опять таинственные голоса провопили:

— Габриэль Грубб! Габриэль Грубб!

— Приятели мои, кажется, нуждаются в тебе, любезный Габриэль, — сказал дух, высунув язык во всю длину.

— Как же это, сэр! — возразил трепещущий могильщик. — Я не имею чести знать ваших друзей, и они меня ни разу не видали. Мы незнакомы, сэр.

— Нет, сударь мой, они отлично тебя знают! — отвечал дух суровым тоном. — Знаем мы человека, который в эту самую ночь, при выходе из своей хижины, бросал злобные взгляды на невинных детей, выбегавших за ворота родительских домов! Мы знаем человека, который, в неистовой зависти и злобе на чужую радость, поразил веселого мальчика без малейшей вины с его стороны. Знаем мы его, знаем!

Здесь нечистый дух закатился самым отчаянным смехом и вдруг, перекувырнувшись, стал на своей голове, вверх ногами; но через минуту, сделав ловкий прыжок, он опять очутился на могильном камне и поджал под себя ноги, как портной на своем прилавке.

— Вы уж позвольте мне вас оставить, сэр, — пролепетал могильщик, употребляя отчаянные усилия сдвинуться с места.

— Нас оставить! — завопил дух. — Габриэль Грубб хочет нас оставить! Ха, ха, ха!

И в то время, как он хохотал, кладбище вдруг озарилось ярким светом, заиграла плясовая музыка, и мириады чертенят повыскочили из земли, чтоб играть в чехарду с памятниками на могилах. Игра была шумная и резвая, никто не переводил духа, и каждый старался показать перед другим свою удивительную ловкость. Несмотря на оцепенение чувств, могильщик мог однако же заметить, что первый дух, его недавний собеседник, превзошел всех своим дьявольским искусством. Между тем как приятели его показывали свою удаль над памятниками обыкновенного размера, он, напротив, перепрыгивал через гигантские фамильные своды, не встречая нигде и ни в чем ни малейших препятствий. Мало-помалу чертенята угомонились, музыка смолкла, нечистый дух схватил могильщика за шиворот и провалился с ним сквозь землю.

Отуманенный быстротой движений, Габриэль Грубб долго не мог прийти в себя; но когда наконец луч размышления проскользнул по его разгоряченному мозгу, он увидел себя в огромной пещере, окруженной со всех сторон полчищами чертенят, безобразных, угрюмых и диких. В центре этой комнаты, на возвышении, заседал его кладбищенский приятель, имевший очевидно над всеми бесконтрольную власть. Габриэль Грубб стоял подле него, неподвижный и безмолвный.

— Сегодня очень холодно, — сказал Веельзевул, — потому что так, без сомнения, надлежало называть главного духа, заседавшего на возвышении, — очень холодно, — эй, кто-нибудь, горячительного!

При этой команде полдюжины чертенят исчезли в подземном буфете, и через минуту воротились с кубком огненной влаги, которую немедленно представили Веельзевулу.

— А, это недурно! — сказал Веельзевул, залпом проглотив огненный кубок. — Подать такой же Габриэлю.

Напрасно несчастный могильщик клятвенно уверял, что он не привык согревать себя на ночь горячительными напитками: один чертенок скрутил его руки, другой насильно разжал ему рот, а третий, по данному знаку, затопил его горло огненной влагой, при чем Веельзевул и все чертенята покатились со смеху, между тем как Габриэль задыхался, чихал и плакал.

— Ну, что, хороша? — спросил Веельзевул.

— Хороша, сэр, покорно вас благодарю, — отвечал трепещущий могильщик.

— Не стоит благодарности. Покажите теперь этому несчастному нелюдиму какую-нибудь картину из нашей галереи.

При этих словах густое облако, покрывавшее отдаленный конец пещеры, начало постепенно исчезать, и скоро перед глазами могильщика, на значительном расстоянии от него, открылась небольшая, бедно меблированная комната, где все было чисто и опрятно. Толпа маленьких детей кружилась около камина; они дергали за платье свою мать и копошились вокруг ее стула. Мать временами подымалась со своего места и, подходя к окну, старалась разглядеть вдали какой-то ожидаемый предмет. Вкусный обед уже стоял на столе, покрытом чистой скатертью, и спокойные кресла были поставлены перед экраном камина. Раздался стук в дверь; мать побежала отворять, и дети запрыгали от радости, когда увидели, что отец их вошел. Он был мокр и казался утомленным. Скинув шинель и сюртук, он умылся, надел халат и сел за стол среди малюток, окружавших его по обеим сторонам. Все, казалось, в этой хижине дышало счастьем и спокойствием духа.

Но сцена незаметно изменилась. В миниатюрной спальне, на маленькой постели, лежал прекрасный мальчик, младший из членов этого семейства, исхудалый и больной. Розы увяли на его щеках, и не было больше живительного света в его отуманенных глазках. Первый раз от роду закралось чувство умиления и жалости в сердце закоренелого могильщика, но прежде чем успел он выразить его словами, мальчик умер. Младшие братья и сестры столпились вокруг его маленькой постели и схватили его крошечную руку, холодную и бескровную, но вместо того, чтоб пожать ее, дети отпрянули от постели и начали смотреть с благоговением на младенческое лицо своего братца; он был спокоен и тих, и они увидели, что брат их умер. Теперь стало им известно, что он — ангел небесный, водворившийся в райских селениях, откуда он благословляет своих милых родственников, скитающихся по земле.

Легкое облако снова пробежало через картину, и опять вся сцена изменилась. Мать и отец были теперь беспомощными стариками, и число детей их уменьшилось больше чем наполовину; но довольство и спокойствие отражалось на каждом лице и сияло в глазах каждого, когда все семейство сгруппировывалось около камина и рассказывало стародавние истории из прежних счастливых дней. В мире и тишине отец сошел в могилу, и скоро последовала за ним верная его спутница, разделявшая с ним труды, огорчения и заботы земной жизни. Оставшиеся члены семейства пали на колени перед могилой своих родителей, и зеленый дерн омочился их горькими слезами; но не было заметно ни тревожных жалоб, ни отчаяния на их грустных лицах, так как они знали, что рано или поздно наступит для них общее свидание по ту сторону гроба. Они встали, пошли домой, отерли свои слезы, и скоро житейские дела восстановили опять спокойствие их духа. Густое облако заслонило всю картину, и могильщик не видел больше ничего.

— Ну, что ты об этом думаешь? — сказал дух, устремив свои широко раскрытые глаза на Габриэля Грубба.

— Ничего, сэр, картина, на мой взгляд, очень хороша, — пробормотал могильщик, — покорно вас благодарю.

— А! Так тебе нравится эта картина, негодный нелюдим? — завопил Веельзевул тоном величайшего презрения. — Нравится?

Он хотел еще что-то прибавить, но негодование совсем задушило его голос, и прежде чем могильщик успел извиниться, Веельзевул протянул свою длинную ногу и дал ему пинка в самую маковку его головы. Вслед за тем мириады чертенят обступили могильщика, и каждый принялся колотить его без всякого милосердия и пощады. Избитый и усталый, он повалился навзничь и скоро лишился чувств.

Поутру на другой день, неизвестно какими судьбами, Габриэль Грубб очутился опять на своем кладбище, где лежал во всю длину на одном из могильных памятников. Открыв глаза, он увидел подле себя опорожненную бутылку, заступ, фонарь и балахон — все это покрылось инеем и лежало в беспорядке поодаль от него. Камень, где сидел Веельзевул, лежал на своем обычном месте, и не было на нем никаких следов присутствия сатанинской силы. Работа над могилой почти нисколько не подвинулась вперед.

Сначала Габриэль Грубб усомнился в действительности своих ночных приключений; но жестокая боль в плечах и боку убедила его неоспоримым образом, что побои чертенят отнюдь не могли быть выдуманы его расстроенным мозгом. Еще раз сомнение возникло в его душе, когда он не увидел никаких следов на снегу, где чертенята играли в чехарду; но это обстоятельство само собою объяснилось тем, что чертенята, как существа невидимые, могут и не оставить после себя вещественных знаков. На этом основании Габриэль Грубб поднялся кое-как на ноги, вычистил свой балахон, надел шляпу и медленно потащился в город.

Но теперь он уже был совсем другой человек; радикальная перемена быстро совершилась в его сердце. Он не хотел возвращаться к своему прежнему месту, где, вероятно, всякий стал бы издеваться над ним. Подумав несколько минут, он пошел, куда глаза глядят, твердо решившись добывать свой хлеб каким-нибудь другим честным трудом.

Фонарь, заступ и плетеная бутылка остались на кладбище, где нашли их в тот же самый день; но куда девался могильщик, никто не мог знать. Скоро пронеслась молва, что Габриэля занесли чертенята на тот свет, и все этому верили, от первой старухи до последнего ребенка.

Но молва приняла совсем другой оборот, когда Габриэль Грубб, лет через десять после этого события, воротился опять на свою родину оборванным и больным стариком. Повесть о своих похождениях он рассказал прежде всего городскому мэру, и от него уже весь свет узнал, как могильщик пировал у Веельзевула в его подземной пещере.

Глава XXX. О том, как Пикквикисты познакомились и подружились с двумя юношами ученых профессий, как они увеселялись вместе с ними на коньках, и о том, как, наконец, расстались они со своими гостеприимными друзьями

— Ну, Самуэль, — сказал мистер Пикквик, когда поутру на другой день после описанных нами событий в спальню его вошел мистер Самуэль Уэллер с мыльницей и полотенцем в руках, — какова погодка?

— Морозит, сэр.

— Очень?

— Вода в рукомойнике, с вашего позволения, превратилась в глыбу льда.

— Это нехорошо, Самуэль; погода, выходит, прескверная, — заметил мистер Пикквик.

— Напротив, сэр, это очень хорошо, и погода выходит чудодейственная для всякой твари, у которой есть шерстка на теле, как говорил один белый медведь, собираясь танцевать на льду, — возразил мистер Уэллер.

— Я приду через четверть часа, — сказал мистер Пикквик, развязывая шнурки своей ермолки с кисточками.

— Очень хорошо, сэр, сюда приехали сегодня два костореза.

— Два — чего? — воскликнул мистер Пикквик, усаживаясь на своей постели.

— Два костореза, сэр.

— Что это за косторезы? — спросил мистер Пикквик, не понимая, о каких предметах — одушевленных или неодушевленных, — говорит его слуга.

— Как? Неужели, сэр, вы не знаете, что такое косторезы? — воскликнул мистер Уэллер. — Всему свету известно, что косторезами называют лекарей, которых ремесло в том состоит, чтобы резать кости разумных животных. Есть дураки, которые называют их костоломами; но это не совсем хорошо.

— A! Так это хирурги? — сказал мистер Пикквик, улыбаясь.

— Не совсем так, эти, что внизу, еще не вполне хирурги: они покамест еще куроцапы.

— Это что еще?

— Как? Вы и этого не смыслите? Куроцапами, сэр, называются молодые хирурги, которые еще не навострились резать разумные кости.

— А, они студенты хирургии, так, что ли? — сказал мистер Пикквик.

— Так, вы не ошиблись: сюда действительно приехали сегодня два молодых студента медицины, — подтвердил мистер Уэллер.

— Приятная новость, очень приятная, — сказал мистер Пикквик, энергично бросив ермолку на одеяло. — Это, без сомнения, прекрасные молодые люди с умом, изощренным наблюдениями, и эстетическим вкусом, усовершенствованным науками. Я рад, Самуэль, очень рад.

— Они курят сигару у кухонного очага, — сказал Самуэль.

— А! — заметил мистер Пикквик, потирая руками. — Молодые люди с живыми чувствами, народ разбитной, на все руки. Вот это я люблю.

— Один из них положил свои ноги на стол и потягивает бренди из огромного стакана, а другой — у него, сэр, очки на носу — держит между своими коленями бочонок с устрицами и пожирает их, как голодный волк, бросая раковины в жирного парня, который между тем спит себе спокойно в темном углу за печкой. Забулдыги, сэр.

— У гениальных людей бывают свои странности, Самуэль! — сказал мистер Пикквик строгим тоном. — Можете удалиться.

Самуэль махнул рукой, поклонился и ушел. Через пятнадцать минут мистер Пикквик явился в столовую к завтраку.

— Вот он, наконец! — воскликнул старик Уардль при виде ученого мужа, — Пикквик, рекомендую тебе братца мисс Арабеллы Аллен, мистера Бенджамена Аллена. Мы зовем его попросту — Бен, и ты сам, если хочешь, можешь употреблять эту же кличку. А этот джентльмен, искренний друг его, мистер…

— Мистер Боб Сойер, если позволите, — перебил мистер Бенджамен Аллен.

И, после этой рекомендации, молодые люди захохотали общим хором.

Мистер Пикквик поклонился Бобу Сойеру, и Боб Сойер поклонился мистеру Пикквику. Затем Боб и искренний его друг принялись с пламенным усердием за поданные кушанья, между тем как мистер Пикквик, в свою очередь, принялся наблюдать внимательно обоих молодых людей.

Мистер Бенджамен Аллен был довольно толстый и плотный молодой человек с черными, коротко обстриженными волосами и белым круглым лицом. Нос его был украшен синеватыми очками, а шея — белой косынкой. Из-под его черного, однобортного сюртука, застегнутого на все пуговицы до самого подбородка, выглядывали туго натянутые панталоны серо-пепельного цвета и потом — пара не совсем исправно вычищенных сапогов огромного размера. На краях сюртучных обшлагов, несмотря на чрезмерную их краткость, не было ни малейших следов манжет, и лебединая шея молодого человека не обнаруживала никаких украшений вроде воротничков рубашки. Вообще, наружность мистера Бена казалась несколько истасканной, и от него страшно несло табаком.

Мистер Боб Сойер, облеченный в какую-то синюю хламиду фантастического фасона, похожую отчасти на сюртук и отчасти на фрак, ярко обнаруживал своей осанкой и манерами одного из тех молодых джентльменов, которые курят на улицах днем и бушуют на них ночью, которые, при всяком удобном случае, заключают дружественные союзы с трактирными служителями и отличаются другими подвигами и деяниями более или менее забавного свойства. Он носил пестрые панталоны и широкий двубортный жилет, а вне дома обыкновенной его спутницей была толстая сучковатая палка с огромным набалдашником из красной меди. Лишние украшения, вроде каких-нибудь перчаток, он презирал с постоянным упорством и вообще имел вид, несколько похожий на внешность Робинзона Крузо.

Таковы были две личности, с которыми познакомили ученого мужа, когда он занял свое место за столом.

— Превосходное утро, господа, — сказал мистер Пикквик.

Мистер Боб Сойер, в знак согласия, слегка кивнул головой и тут же попросил у своего товарища горчицы.

— Вы сегодня издалека, господа? — спросил мистер Пиккяик.

— Из «Голубого льва» в Моггльтоне, — коротко ответил мистер Аллен.

— Вам бы не мешало приехать к нам вчера вечером, — заметил мистер Пикквик.

— Не мешало бы, — отвечал Боб Сойер, — да только мы подпили малую толику. Настойка была чудо как хороша; не так ли, Бен?

— Отличная настойка, — сказал мистер Бенджамен Аллен, — сигары тоже недурны, а поросячьи котлетки — просто объеденье, — не так ли, Боб?

— Ну да, что в рот, то спасибо, черт их побери! — отвечал Боб Сойер.

Затем оба друга с удвоенным рвением принялись опустошать остатки завтрака, как будто воспоминание о вечерней оргии содействовало сильнейшему возбуждению их аппетита.

— Царапнем, Боб, — сказал мистер Аллен, наливая своему товарищу рюмку джину.

— Царапнем, — подхватил мистер Сойер и тут же залпом выпил рюмку.

Несколько минут продолжалось молчание, нарушаемое лишь стуком вилок и ножей.

— Удивительная вещь, я всегда бываю ужасно голоден после рассечения трупов, — проговорил мистер Боб Сойер, озираясь кругом.

— И я тоже, — подтвердил мистер Бен Аллен, — особенно если субъект не слишком поврежден.

Мистер Пикквик слегка вздрогнул.

— Кстати, Боб, — сказал мистер Аллен, — окончил ты эту ногу?

— Не совсем, — отвечал Сойер, доедая жареного цыпленка, — нога дьявольски мускулистая и почти вся сгнила. Это будет феномен в своем роде.

— Право?

— Я тебе говорю.

— Я бы на твоем месте вырезал на ней свое имя, — сказал мистер Аллен, — ты препарируешь отлично. Мы делаем складчину еще для одного трупа, и реестр почти полон. Кадавр будет образцовый, только никто не берется препарировать голову. Не хочешь ли ты, Боб?

— Нет, слуга покорный, тут не оберешься возни, — сказал мистер Сойер.

— Нечего и говорить, — возразил Аллен, — работы много; зато и голова была бы на славу.

— Пусть отдадут мне мозг, если хотят, а от черепа отказываюсь.

— Тсс, господа, тсс! — воскликнул мистер Пикквик. — Дамы идут, я слышу.

В эту минуту вошли в столовую все молодые леди, воротившиеся с утренней прогулки. Их сопровождали господа Снодграс, Винкель и Топман.

— Ах, это Бен! — воскликнула Арабелла таким тоном, который выражал больше изумление, чем удовольствие при виде брата.

— Приехал за тобой, — отвечал Бенджамен. — Завтра домой.

Мистер Винкель побледнел.

— Арабелла, разве ты не видишь Боба Сойера? — спросил мистер Бенджамен Аллен тоном упрека.

— Ах, извините, мистер Сойер, — сказала молодая девушка, грациозно протягивая руку другу своего брата.

Ненависть просверлила сердце мистера Винкеля, когда он увидел, как неуклюжий и дерзкий соперник пожимает ручку мисс Арабеллы.

— Братец, был ли… был ли ты представлен мистеру Винкелю? — спросила молодая девушка робким тоном, при чем девичий румянец живописно заиграл на ее щеках.

— Нет, но если тебе угодно, я представлюсь сию же минуту, Арабелла.

Говоря это, мистер Бен Аллен сделал церемонный поклон мистеру Винкелю, тогда как мистер Винкель и Боб Сойер обменивались между собой косвенными взглядами подозрений и немых угроз. Прибытие новых гостей и последовавшее затем внутреннее беспокойство мистера Винкеля и черноглазой девицы в меховых полусапожках могли бы, по всей вероятности, на некоторое время расстроить общую веселость, если бы чрезмерная игривость мистера Пикквика и радушная заботливость хозяина не привели в порядок обыкновенного хода дела на хуторе Дингли-Делле. Скоро мистер Винкель втерся в благосклонность Бенджамена и даже успел перекинуться дружескими приветствиями с мистером Сойером, который, в свою очередь, начал постепенно воодушевляться после двух стаканов портвейна и даже рассказал, к удовольствию всей компании, презанимательный анекдот относительно того, как недавно в их клинике срезывали шишку с маковки одного почтенного джентльмена, обратившегося к искусству их профессора, знаменитого доктора медицины и хирургии. После этого анекдота, объясненного и дополненного критическими замечаниями, все джентльмены и леди снова уселись за стол, куда теперь жирный парень, кроме портвейна, поставил еще несколько бутылок портера и огромный графин вишневки.

— Ну, господа, — сказал старик Уардль, подкрепивший себя обильными возлияниями вишневки, — что вы думаете насчет катанья на льду, который теперь — вы это видели — прозрачен, как хрусталь, и гладок, как стекло. Времени у нас вдоволь.

— Я думаю, что это будет превосходная штука, — заметил мистер Бенджамен Аллен.

— Забава джентльменская, — подтвердил мистер Боб Сойер.

— Вы катаетесь, Винкель? — сказал Уардль.

— На коньках?

— Разумеется.

— Да… нет… да, — отвечал мистер Винкель заикаясь. — Давненько не пробовал.

— О, я уверена, вы катаетесь, мистер Винкель, — заметила Арабелла. — Я ужасно люблю смотреть на эту забаву.

— О, это должно быть очаровательно! — воскликнула другая молодая девица.

Третья заметила, что это должно быть грациозно, а четвертая выразила решительное мнение, что мужчины рисуются, как лебеди, на высоких коньках.

— Мне бы, конечно, было очень приятно, — проговорил мистер Винкель довольно нерешительным тоном, — но здесь у меня нет коньков.

Но это возражение встретило убедительные опровержения. Мистер Трундель и жирный парень возвестили в один голос, что у них внизу, под лестницей, дюжины две превосходнейших коньков, и мистер Винкель, если ему угодно, может выбирать любые.

— В таком случае извольте, я очень рад, — сказал мистер Винкель, причем на его лице выразились несомненные признаки огорчения и досады.

Через несколько минут все джентльмены и леди, в сопровождении старика Уардля, отправились веселой группой на живописный берег пруда, покрытого толстым слоем льда, откуда жирный парень заранее озаботился смести снеговую насыпь, образовавшуюся в продолжение ночи. Мистер Боб Сойер первый выступил на сцену и, овладев коньками с искусством, совершенно непостижимым для мистера Винкеля, принялся описывать, не переводя духа, чрезвычайно забавные пируэты и вензеля, к невыразимому наслаждению мистера Пикквика, мистера Топмана и всех девиц, внимательно следивших за каждым движением молодого человека. Скоро приняли в этой забаве деятельное участие старик Уардль и мистер Бенджамен Аллен, вызвавшие громкие рукоплескания, когда удалось им, при содействии Боба Сойера, счастливо окончить некоторые таинственные эволюции, названные ими шотландским национальным танцем.

Все это время мистер Винкель, с лицом и руками, посинелыми от холода, старался утвердить пятки своих ног на оконечности коньков, в чем весьма деятельно помогал ему мистер Снодграс, опутывая его ремнями спереди и сзади, хотя значение всей этой операции оставалось для него таинственной загадкой, потому что, говоря правду, ни один из пикквикистов не имел правильной идеи об этой странной и вовсе не ученой забаве, придуманной, вероятно, сельскими жителями от нечего делать. Как бы то ни было, однако ж, несчастные коньки, при содействии мистера Уэллера, были, наконец, укреплены, завинчены, и злополучный мистер Винкель поднялся на ноги.

— Ладно, — сказал Самуэль одобрительным тоном, — теперь, сэр, марш на середину и покажите этим господам, как обходиться с такими вещами.

Но мистер Винкель уцепился за плечи Самуэля с отчаянием утопающего и проговорил дрожащим голосом:

— Постойте, Самуэль, постойте, любезный!

— Что еще?

— Как что? Разве вы не видите, как скользко.

— Иначе и не может быть на льду.

— Да ведь этак, пожалуй, упадешь так, что костей не соберешь.

— Э, полноте, как это можно! Махните рукой, да и катай-валяй. Смелость города берет. Держитесь крепче, сэр.

Мистер Винкель, без сомнения, понимал всю важность этих наставлений; но его организм обнаруживал, по-видимому, непобедимое желание опрокинуться навзничь, затылком вниз и ногами кверху.

— Как неловко, Самуэль… Право, эти проклятые коньки никуда не годятся, — говорил заикаясь мистер Винкель.

— Нет, сэр, они вполне исправны, — возразил Самуэль, — только вам следует держать ухо востро.

— Что ж ты, Винкель, — закричал мистер Пикквик, совсем не подозревавший великой опасности, какой подвергался его друг… Пошевеливайся, приятель, — дамы хотят видеть, как ты отличишься.

— Погодите, я сию минуту, — отвечал мистер Винкель, делая страшную гримасу.

— Да уж пора, сэр. Начинайте с богом! — проговорил мистер Уэллер, стараясь высвободиться из объятий несчастного джентльмена.

— Погодите, Самуэль, одну минуту! — говорил мистер Винкель, сжимая еще крепче в своих объятиях верного слугу. — У меня дома чудесный фрак и панталоны, совсем новенькие, вы их можете взять себе, Самуэль.

— Покорно вас благодарю, — отвечал мистер Уэллер.

— Зачем же вы скидываете свою шляпу, Самуэль? — поспешно проговорил мистер Винкель. — Благодарить можно и в шляпе, не отнимая от меня своей руки… а впрочем, не стоит благодарности. Сегодня, для праздника, Самуэль, я обещался подарить вам пять шиллингов, перед обедом вы получите эти деньги.

— Вы очень добры, сэр, — отвечал мистер Уэллер.

— Только уж вы сперва поддержите меня, Самуэль, да покрепче, сделайте милость, — продолжал мистер Винкель: — вот так. Мне нужно только разъехаться, а там уж авось ничего. Не скоро, Сэмми, не слишком скоро.

И мистер Винкель, перегнутый и дрожащий, покатился, при содействии Уэллера, по гладкой поверхности льда, представляя из себя довольно жалкую фигуру, ничуть не похожую на лебедя, одаренного завидной способностью путешествовать по воде, как по суше. Все бы однако ж, вероятно, имело благополучный и даже поэтический конец, если бы в одну из критических минут мистер Пикквик не вздумал закричать на противоположном берегу:

— Самуэль!

— Что вам угодно, сэр? — спросил мистер Уэллер.

— Идите сюда. Мне вас нужно.

— Ну, сэр, ступайте одни, — сказал Самуэль. — Старшина, вы слышите, зовет меня. Ступайте с богом.

Сделав отчаянное усилие, мистер Уэллер высвободился из насильственных объятий пикквикиста, и при этом движении произвел довольно сильный толчок в спину мистера Винкеля. Оставленный на произвол слепой судьбы, злополучный джентльмен быстро покатился в самый центр танцующей компании, в ту минуту, когда мистер Боб Сойер выделывал чудодейственные прыжки, поражавшие своей ловкостью всех зрителей. Мистер Винкель прямо разлетелся на него, и в одно мгновение оба юноши с громким треском шарахнулись наземь. Мистер Пикквик бросился на место катастрофы. Сделав ловкое движение, Боб Сойер немедленно поднялся на ноги; но, к несчастью, мистер Винкель ничего не мог сделать в этом роде. Оконтуженный падением, он сидел и барахтался на льду, употребляя тщетные усилия вызвать улыбку на свое лицо, обезображенное судорожными корчами.

— Вы не ушиблись? — спросил мистер Бенджамен Аллен с великим беспокойством.

— Немножко, — сказал мистер Винкель, разглаживая растрепанные волосы.

— Не пустить ли вам кровь? — сказал мистер Бенджамен с большим участием.

— Нет, покорно вас благодарю, — отвечал мистер Винкель.

— Но без этого может произойти воспаление, опасное для вашей жизни, — возразил студент хирургии. — Право, всего лучше пустить вам кровь.

— Нет, нет, уверяю вас, совсем не лучше, покорно благодарю.

— Ну, воля ваша, не пеняйте на меня.

— Вы что об этом думаете, мистер Пикквик? — спросил Боб Сойер.

Ученый муж был взволнован и сердит. Подозвав к себе мистера Уэллера, он сказал суровым тоном:

— Отнимите у него коньки!

— Зачем? Я ведь только что начал, — возразил мистер Винкель.

— Отнимите у него коньки! — повторил мистер Пикквик решительным тоном.

Такое повеление не допускало никаких возражений, и мистер Винкель безмолвно должен был повиноваться. Самуэль развязал ремни и высвободил его ноги.

— Поднять его! — сказал мистер Пикквик.

Самуэль пособил несчастному подняться на ноги. Мистер Пикквик отступил на несколько шагов и энергичным движением руки заставил мистера Винкеля подойти к себе. Затем, устремив на него пытливый взгляд, великий муж произнес довольно тихо, но чрезвычайно внятно и раздельно следующие достопримечательные слова:

— Сэр, вы шарлатан.

— Что?

— Вы шарлатан, сэр. — Скажу проще, если вам угодно, — вы обманщик, сударь мой.

С этими словами мистер Пикквик медленно повернулся на своих пятках и присоединился к своим друзьям.

Тем временем мистер Уэллер и жирный парень, со своей стороны, также привязав коньки, вышли на каток и катались на нем из конца в конец самым мастерским и даже блистательным манером. В особенности Самуэль Уэллер обнаружил необыкновенный талант, когда принялся выделывать фантастическую эволюцию, известную под техническим названием «Стук-ту-ру-рук» и которая, собственно, состоит в искусстве скользить на одной ноге, тогда как другая должна временами производить на льду почтальонский стук^8. Это упражнение продолжалось очень долго, и были в нем такие привлекательные стороны, которым от души позавидовал мистер Пикквик, тем более что от продолжительного стоянья на открытом воздухе кровь начинала холодеть в его жилах.

— Вам, конькобежцам, я думаю, нипочем зимние морозы, — сказал он мистеру Уардлю, когда этот джентльмен, задыхаясь от усталости, окончил свои чудные эволюции, которыми удалось ему решить несколько загадочных проблем на льду, где ноги заступали для него место математического циркуля.

— О, да, это удивительно как полирует кровь, — отвечал Уардль. — Не хочешь ли и ты покататься?

— Я катался в старину, когда был мальчиком; но теперь это было бы для меня опасным подвигом, — сказал мистер Пикквик.

— Вот вздор, какие тут опасности? Попытайся, любезный друг.

— Как это будет мило, мистер Пикквик! — закричали дамы. — Берите коньки и пристыдите эту молодежь.

— Мне бы очень приятно, сударыни, доставить вам это удовольствие, — возразил мистер Пикквик, — но я лет тридцать уже не занимался этими вещами, и было бы теперь…

— Пустяки, брат, пустяки! — сказал Уардль, схватив опять свои коньки с судорожной поспешностью, которая характеризовала все его поступки. — Марш, марш! Я побегу вперед.

Бросившись на лед, разбитной старик перегнал в одну минуту и мистера Уэллера, и жирного парня.

Мистер Пикквик раздумывал весьма недолго. Воодушевленный воспоминаниями юных лет, он снял свои перчатки, положил их в шляпу, махнул рукой и быстро покатился по льду, притопывая временами своей левой ногой. Затем, овладев коньками, ученый муж весьма искусно описал два огромных полукруга, при чем зрители и зрительницы сопровождали его залпом дружных рукоплесканий.

— Баста, Пикквик! Давайте теперь кататься без коньков; ты мастер, я вижу, на все руки, — закричал Уардль. — За нами, господа!

Это было сигналом для новой, чрезвычайно забавной потехи, открытой стариком Уардлем, который с необыкновенной быстротой покатился на обеих ногах, размахивая притом обеими руками. За ним последовал мистер Пикквик, а за ним Самуэль Уэллер, а за ним мистер Винкель, а за ним мистер Боб Сойер, а за ним жирный парень, а за тем, наконец, мистер Снодграс, успевший доказать самому себе, что в забавах этого рода заключается великая поэзия жизни. Все засуетились, забегали, закружились и закатались с таким бешеным рвением, как будто от их провороства могла зависеть судьба настоящих и грядущих поколений на Дингли-Делле.

Но здесь, как и везде, всего интереснее было видеть, как забавлялся сам мистер Пикквик, удостоивший подчинить себя условиям игры, которая, по-видимому, оживила все силы его души. С каким беспокойством озирался он вокруг, когда сзади напирал на него какой-нибудь джентльмен, угрожавший своим быстрым стремлением опрокинуть его навзничь, и какой лучезарной улыбкой озарялось его добродушное лицо, когда удавалось ему счастливо добираться до противоположного конца расчищенной площадки, откуда опять и опять начинался его рысистый бег! Случалось, однако ж, и довольно часто, что ученый муж, уступая влиянию неотразимого толчка, опрокидывался головой вниз и ногами кверху, и тут всего назидательнее было наблюдать, как он поднимал свою шляпу, перчатки, носовой платок, и как опять становился в общий ряд, обнаруживая такой энтузиазм и такое молодечество, с которыми ничто на свете не могло сравниться.

Катанье на льду было в полном разгаре, и смех на берегу достигал крайних пределов, как вдруг, совсем неожиданно, послышался сильный треск. Мигом джентльмены, обгоняя один другого, повыскочили на берег, молодые леди завизжали, мистер Топман испустил пронзительный крик. Огромная масса льда совсем изчезла под водой, и на поверхности воды заколыхались шляпа, перчатки и носовой платок мистера Пикквика, и это было все, что для глаз ошеломленных зрителей осталось от ученого мужа.

Грусть и отчаянная тоска изобразились на всех лицах: мужчины побледнели, дамы почти совсем лишились чувств; мистер Снодграс и мистер Винкель, сцепившись руками друг с другом, смотрели с невыразимым беспокойством на плачевное место, где погиб их предводитель, между тем как мистер Топман, не теряя времени понапрасно, бросился со всех ног к Менор-Фарму и закричал изо всей силы: «Пожар! Пожар!» Он считал весьма вероятным, что на этот крик мигом сбегутся толпы народа с баграми и дрекольями, чтоб вытащить из воды утонувшего джентльмена.

В ту самую минуту, когда старик Уардль и мистер Самуэль Уэллер приближались осторожными шагами к провалу, образовавшемуся на льду, а мистер Бенжамен Аллен и неизменный друг его Боб Сойер держали втихомолку хирургическую консультацию относительно неизбежной необходимости пустить кровь молодым девицам, упавшим в обморок, — в эту самую минуту, к величайшему утешению всей компании, показались на поверхности воды плечи, голова, лицо и даже очки, принадлежавшие мистеру Пикквику.

— Подержитесь минуточку… не больше одной минуты, — проревел мистер Снодграс.

— О, да, минуточку, умоляю вас, почтенный друг наш, ради меня, — заревел глубоко растроганный мистер Винкель.

Мольба этого рода в настоящем случае была довольно неуместна, так как можно было предположить, что мистер Пикквик непременно заблагорассудит поддержать себя на поверхности воды, если не для своих друзей, то, по крайней мере, ради спасения себя самого.

— На дне, что ль, стоишь ты, приятель? — сказал Уардль.

— Разумеется, на дне, — отвечал мистер Пикквик, стряхивая воду с головы и лица: — я упал туда спиной и сначала никак не мог подняться на ноги. Уф!

Толстый слой глины, облепивший спину мистера Пикквика, служил неоспоримым подтверждением его слов, и это обстоятельство окончательно успокоило всю компанию, не исключая молодых девиц, из которых, к счастью, еще ни одна не успела погрузиться в глубокий обморок, чего, впрочем, искренне желали оба хирурга. Когда, наконец, жирный парень, озаренный светлой мыслью, припомнил и во всеуслышание объявил, что глубина воды нигде на всем пруду не превышает полутора метров, джентльмены, все наперебой, бросились спасать несчастного старца, и при этом каждый из них оказал чудеса храбрости, проворства и силы. После дружной и неугомонной возни, сопровождавшейся треском льда и брызгами воды, мистер Пикквик был весьма счастливо выручен из своего неприятного положения и, к общему удовольствию, поставлен на сухую землю.

— Пропала его бедная головушка, — воскликнула Эмилия, — он наживет смертельную горячку.

— Бедный старичок! — сказала Арабелла. — Позвольте закутать вас этой шалью, мистер Пикквик.

— Вот это, в самом деле, всего нужнее для тебя, любезный друг, — сказал Уардль, — кутайся хорошенько и беги со всех ног домой, прямо на теплую постель.

Двенадцать шалей явились в одно мгновение к услугам великого человека. Самуэль Уэллер выбрал три или четыре потолще и, окутав своего господина с головы до пяток, повел его на Менор-Фарм, при чем глазам зрителей представлялся редкий феномен пожилого джентльмена, промокшего до костей и лишенного обыкновенных статей туалета, свойственных его возрасту и полу.

Но было теперь довольно некстати думать о соблюдении светских приличий, и мистер Пикквик, подстрекаемый Самуэлем, бежал, не переводя духа, до самых ворот Менор-Фарма, куда гораздо раньше его прибыл мистер Топман, успевший переполошить весь хутор ужасной вестью о пожаре. Старушка Уардль, пораженная смертельным страхом, была теперь глубоко и непреложно убеждена, что кухня и весь задний двор объяты пламенем: это бедствие всегда рисовалось самыми яркими красками в воображении достопочтенной праматери семейства, и теперь с замиранием сердца думала она, что скоро камня на камне не останется от ее родового пепелища.

Мистер Пикквик успокоился не раньше, как в своей постели, когда ермолка с кисточками появилась на его просушенной голове. Самуэль Уэллер развел в камине великолепный огонь и принес обед в спальню своего господина. С обедом явился и пунш, в котором приняли деятельное участие все пикквикисты и старик Уардль. Веселая попойка продолжалась до глубокой ночи, до тех пор, пока ученый муж не захрапел богатырским сном в присутствии своих друзей.

Поутру на другой день мистер Пикквик, к общему благополучию, проснулся совершенно здоровым и невредимым, так что в организме его не обнаружилось ни малейших признаков ревматизма. Пользуясь этим случаем, мистер Боб Сойер весьма благоразумно заметил, что горячий пунш может служить самым лучшим предохранительным средством от всех видов и родов простудных лихорадок, и если бывает иногда, что этот целительный напиток не оказывает своего спасительного действия, то единственно потому, что страждущий субъект, зараженный предрассудками, не решается употребить его в достаточном количестве. С этим мнением совершенно был согласен и мистер Пикквик.

С наступлением утра веселые гости Дингли-Делля должны были разъехаться каждый в свою сторону. Такие разъезды, как известно, представляют много поэтических сторон для школьника, меняющего классную залу на родительский дом; но тяжело падают они на сердце взрослых людей. Смерть, эгоизм, житейские расчеты и бесчисленные перемены фортуны разрывают каждодневно счастливые группы, связанные узами дружбы, и разбрасывают их но всем концам земного шара. Впрочем, мысли этого рода не имеют ни малейшего отношения к настоящему предмету. Мы хотим только известить благосклонного читателя, что все джентльмены и леди, гостившие на Менор-Фарме, разъехались по своим домам. Мистер Пикквик и его ученики заняли еще раз свои места на империале моггльтонского дилижанса; Арабелла Аллен отправилась к месту своего назначения — куда именно, мы не знаем, но мистер Винкель очень хорошо знал. Ее сопровождали братец Бенжамен и закадычный друг его, мистер Боб Сойер.

Но перед окончательной разлукой студенты медицины отвели в сторону ученого мужа, и мистер Боб Сойер, пропихнув свой палец в одну из петель его сюртука, сказал с таинственным видом:

— Где вы живете, почтенный?

Мистер Пикквик отвечал, что его настоящая квартира в гостинице «Коршуна и Джорджа».

— Мне бы хотелось, старик, заманить вас в мою собственную резиденцию, — продолжал Боб Сойер, — согласны ли вы навестить меня?

— С величайшим удовольствием, — отвечал мистер Пикквик, — питомцы муз и жрецы Эскулапа имеют полное право на мою внимательность.

— В таком случае, вот мой адрес, — сказал мистер Боб Сойер, вынимая визитную карточку из своего жилетного кармана, — Лант-Стрит, в Боро, подле матросского трактира. Пройдя Сент-Джорджа, поверните за угол на Большую улицу. Небольшой дом, крытый черепицей.

— Очень хорошо, я найду, — сказал мистер Пикквик.

— Приходите через две недели в четверг и затащите с собой других ребят, — сказал мистер Боб Сойер. — Ко мне в тот вечер соберется несколько молодых ученых медицинской профессии.

Мистер Пикквик сказал, что ему будет очень лестно познакомиться с молодыми учеными медицинской профессии; Боб Сойер протянул ему руку, и они расстались дружелюбно.

Между тем как мистер Пикквик совещался таким образом с молодыми людьми, мистер Винкель шептал что-то на ухо Арабелле Аллен, а мистер Снодграс разговаривал втихомолку с мисс Эмилией Уардль; но что было предметом этих таинственных бесед, для нас покрыто мраком неизвестности. Всю дорогу на обратном пути в Лондон оба джентльмена хранили глубокое молчание, вздыхали очень часто и даже не вкушали ни пива, ни настойки. Из этих фактов наблюдательная читательница может вывести заключения, какие ей угодно.

Глава XXXI. Имеющая совершенно юридический характер

В нижних этажах, по разным углам и закоулкам Темпля^9, разбросаны довольно грязные и темные камеры, куда по вечерам в присутственные дни и по утрам в те дни, когда не бывает заседаний, стекаются бесчисленные полчища мелких чиновников и писарей (clerks) с кипами бумаг под мышкой и в широких карманах. Писарь писарю не чета, это всем известно, и наши английские писари разделяются на многочисленные разряды. Первое место занимает, разумеется, писарь привилегированный, заплативший за себя условленную сумму. Его карьера — быть адвокатом или стряпчим (attorney), и он заранее вникает во все таинства своей будущей профессии. Он одет по последней моде, ездит на балы, держит свой экипаж и отличных лошадей, посещает один или два дома в аристократических улицах и отправляется на каникулы в загородный дом своего богатого отца. Словом, это аристократ между писарями. Второе место занимает salaried clerk, писарь, состоящий на жалованьи, и который обязан жить подле конторы своего патрона. Он получает тридцать шиллингов в неделю, и большую часть этого капитала употребляет на свой туалет и увеселения разного рода. У него есть кресла в театре Адельфи и знакомый погребок, где каждую субботу, перед получением нового жалованья, он проматывает свою последнюю копейку. Это довольно грязная и жалкая карикатура на одного из тех молодых денди, которые между завтраком и обедом гуляют целыми стадами на Гросвенор-сквере. Следует затем писарь в строжайшем смысле слова, писарь вечно-цеховой, обреченный судьбою на переписку чужих бумаг от раннего утра до поздней ночи. У него — обширная семья, голодные дети, чахоточная жена, и сам он частенько бывает под хмельком. Это плебей в благородной корпорации писцов. Есть еще писари — конторные мальчишки, которые бегают на свою должность в синих куртках и сизых панталонах. Они питают справедливое презрение к школьным мальчикам, часто на улицах заводят с ними драку и еще чаще угощают себя портером в распивочных лавчонках. Но мы не решаемся исчислять здесь все виды и роды писарей: довольно того, что всех их можно видеть налицо в грязных комнатах Темпля, где в присутственные дни в ходу вся юридическая машина до мельчайшего ее винтика.

В углах и закоулках Темпля сосредоточены публичные конторы по судебной части, и здесь-то составляются всевозможного рода покорнейшие просьбы, подаются требования ко взысканию, сочиняют формальные требования ответчиков к суду и фабрикуются другие более или менее затейливые деловые бумаги, придуманные великобританским уложением для потехи писарей и адвокатов. Это по большей части низенькие, сырые, подернутые плесенью комнаты, где с незапамятных времен на бесчисленных полках шкафов гниют огромные свертки пергамента и бумаги, распространяющие весьма приятный запах, который в ночное время смешивается с благовонными испарениями от мокрых шинелей, разопрелых зонтиков и ароматом сальных огарков.

Недели через две по возвращении в Лондон мистера Пикквика и его друзей, в половине восьмого пополудни, в одну из этих контор явился интересный джентльмен в сером фраке и медных пуговицах с иероглифическими гербами. Его длинные, светлые, напомаженные волосы весьма искусно были подпрятаны под поля обветшалой шляпы, и еще искуснее перетягивались через блюхеровские сапоги его узенькие панталоны, из которых, по-видимому, колени его готовы были выскочить каждую минуту. Интересный джентльмен вынул из своего фрачного кармана длинный и узкий сверток пергамента и подал его, с подобающим почтением, маститому президенту, заседавшему за главным столом. Немедленно маститый президент напечатлел на пергаменте черный штемпель, в котором человеческий глаз, при всех усилиях, не мог разобрать никакой фигуры. Затем интересный юноша с напомаженными волосами вынул еще четыре лоскутка бумаги, где содержались четыре печатных копии пергамента с пробелами, оставленными для включения имен. Заполнив эти бланки, он осторожно положил в карманы все пять документов, расшаркнулся своими блюхеровскими сапогами, поклонился и вышел вон из трущобы. Этот интересный джентльмен с кабалистическими документами в карманах был не кто другой, как наш старинный знакомец, мистер Джексон, письмоводитель господ Додсона и Фогга, которых собственная контора находилась на углу Корнгилля. Вместо того чтобы воротиться с деловым отчетом к своим патронам, он прямо направился быстрыми шагами в гостиницу «Коршуна и Джорджа» и осведомился, не здесь ли проживает некто Пикквик.

— Томми, позовите сюда слугу мистера Пикквика, — сказала буфетчица «Коршуна и Джорджа».

— Не извольте беспокоиться, сударыня, — сказал мистер Джексон, — я пришел по делам, не требующим отлагательства. Будьте так добры, прикажите мне показать комнату мистера Пикквика, и я войду сам.

— Как вас зовут, сэр? — спросил трактирный слуга.

— Джексон, — отвечал клерк.

Слуга взбежал наверх, чтобы доложить о приходе мистера Джексона, но мистер Джексон избавил его от этого труда: он вошел в комнату вместе с ним и не дал ему проговорить ни одного слова.

В этот день мистер Пикквик пригласил к себе на обед своих трех друзей. Они с большим комфортом сидели вокруг камина и прихлебывали вино из стаканов, когда вошел мистер Джексон.

— Здравствуйте, сэр, — сказал мистер Джексон, слегка кивая головой ученому мужу. — Как ваше здоровье, сэр?

Мистер Пикквик машинально поставил свой стакан на стол и бросил изумленный взгляд на нежданного пришельца: его память не удержала ни одной черты из физиономии мистера Джексона.

— Я пришел по известному вам делу от господ Додсона и Фогга, — сказал мистер Джексон пояснительным тоном.

При этом имени невольная дрожь пробежала по всему организму ученого мужа.

— Извольте, сэр, идти к моему адвокату, мистеру Перкеру: вы знаете, где он живет, — сказал мистер Пикквик. — Проводите этого джентльмена, — прибавил он, обращаясь к трактирному слуге.

— Прошу извинить, мистер Пикквик, — сказал Джексон, укладывая свою шляпу на пол и вынимая из кармана пергаментный сверток. — Личная служба, публичная обязанность письмоводителя или агента в подобных случаях, вы понимаете, мистер Пикквик? Честный гражданин немеет перед законом, и там, где соблюдены все законные формы… вы понимаете, сэр?

Здесь мистер Джексон, бросив взгляд на пергамент, облокотился руками на стол и взглянул на всю компанию с победоносной улыбкой.

— Мы не станем терять напрасно слов, милостивые государи, — сказал мистер Джексон, — позвольте узнать прежде всего, кто из вас носит фамилию Снодграса?

При этом вопросе мистер Снодграс припрыгнул на своем стуле, и это энергичное движение послужило для сметливого письмоводителя весьма удовлетворительным ответом.

— А! Я так и думал, — сказал мистер Джексон ласковым тоном. — К вам у меня тоже небольшое дельце… не извольте беспокоиться, сэр.

— Ко мне! — воскликнул мистер Снодграс.

— Вот вам subроеna, то есть приглашение явиться в суд в качестве свидетеля по делу вдовы Бардль и ответчика Пикквика, — продолжал мистер Джексон, вынимая шиллинг из жилетного кармана. — Заседание по этому делу назначается четырнадцатого февраля, и это будет специальный суд присяжных. Это, собственно, вам принадлежит, мистер Снодграс: извольте получить. У меня еще девять приглашений.

Говоря это, мистер Джексон уставил пергамент против глаз мистера Снодграса и вложил шиллинг в его руку.

Мистер Топман между тем смотрел с безмолвным изумлением на таинственные действия письмоводителя. Вдруг Джексон обернулся к нему и сказал:

— Кажется, я не ошибусь, сэр, если осмелюсь назвать вас мистером Топманом?

Мистер Топман взглянул на мистера Пикквика; но, не заметив в чертах этого джентльмена никакого предостерегающего выражения, объявил:

— Да, фамилия моя — Топман.

— A другой джентльмен подле вас, без сомнения, — мистер Винкель? — спросил Джексон.

Мистер Винкель пролепетал утвердительный ответь. Не входя далее ни в какие объяснения, расторопный письмоводитель вручил им обоим по свертку бумаги и по шиллингу.

— Может быть, я вам несколько наскучил, господа, — продолжал мистер Джексон, — но уж заодно прошу извинить: у меня тут вписано еще имя мистера Самуэля Уэллера, мистер Пикквик.

— Пошлите сюда моего слугу, — сказал мистер Пикквик, обращаясь к трактирному слуге.

Озадаченный слуга поспешил исполнить полученное приказание.

— Не угодно ли вам присесть, мистер Джексон, — сказал мистер Пикквик.

Письмоводитель сел. Друзья в изумлении смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Наконец, мистер Пикквик прервал молчание таким образом:

— Поведение ваших патронов, сэр, служит непроницаемой загадкой для всякого честного гражданина; но в этом случае, если не ошибаюсь, Додсон и Фогг намерены употребить против меня свидетельство моих собственных друзей. Так или нет?

Джексон приставил указательный палец к левой стороне своего носа, желая показать таким образом, что юридические тайны глубоко погребены в его мозгу. Потом он сказал:

— Не знаю, сэр. Мое дело — сторона.

— Какую же другую цель, сэр, могут иметь все эти требования? — продолжал мистер Пикквик.

— Цели могут быть совсем особенные, — возразил Джексон, — но это меня не касается. Спрашивать можете сколько вам угодно; но моя обязанность — молчать.

Здесь мистер Джексон улыбнулся еще раз на всю компанию и принялся выделывать своей левой рукой таинственные жесты без всякого определенного значения и смысла.

— Да, милостивые государи, — сказал он в заключение, — клерки господ Додсона и Фогга могут, конечно, иметь свои более или менее достоверные догадки насчет подобных приглашений; но вы всего лучше сделаете, мистер Пикквик, если с терпением будете ожидать правосудия, которое, смотря по обстоятельствам и следуя требованиям закона, может обвинить или оправдать вас.

Мистер Пикквик бросил взгляд невыразимого презрения на своего ненавистного гостя, и уж из уст его готово было исторгнуться страшное проклятие на главы господ Додсона и Фогга, как в это самое мгновение в комнату вошел его слуга, и проклятие осталось непроизнесенным.

— Самуэль Уэллер? — сказал мистер Джексон вопросительным тоном.

— К вашим услугам, сэр, если вам приятно удостоить меня своим знакомством.

— Вот вам subpoena, мистер Уэллер.

— A как это по-английски, смею спросить?

— Приглашение явиться в суд, и с ним — шиллинг. Извольте получить, мистер Уэллер. Это вам от Додсона и Фогга.

— Недурно. Стало быть, господа Додсон и Фогг посылают мне подарок через ваши руки? Это делает им честь, и, признаюсь, этого я не ожидал от таких джентльменов, как Додсон и Фогг. Свидетельствуйте им от меня нижайшее почтение и скажите, что я готов с превеликим аппетитом пить за их здоровье огуречный рассол.

Говоря это, мистер Уэллер лукаво подмигивал старшине глазами и немилосердно комкал в руках бумагу, полученную от письмоводителя.

Исполнив свое дело, мистер Джексон сделал вид, будто надевает перчатку, которую, ради приличия, держал всегда в своей руке, и потом, сделав учтивый поклон, юркнул из дверей. Через полчаса он был уже в своей конторе перед лицами господ Додсона и Фогга.

В эту ночь мистер Пикквик спал очень дурно, и его воображение беспрестанно рисовало ненавистный образ вдовы Бардль вместе со всеми кляузами и крючками, придуманными и пущенными в ход на его погибель. Поутру на другой день, после завтрака, он, в сопровождении своего слуги, отправился к Грейскому скверу в гостиницу «Лебедя», где жил его адвокат.

— Самуэль! — сказал мистер Пикквик, озираясь кругом, когда они достигли конца Чипсайда.

— Что вам угодно, сэр?

— Куда теперь идти?

— В Ньюгетскую улицу.

Но, продолжая стоять на одном месте, мистер Пикквик испустил глубокий вздох и тоскливо взглянул на лицо своего слуги.

— О чем вздыхаете, сэр? — спросил Самуэль.

— Да так, мой друг, что-то взгрустнулось, — отвечал мистер Пикквик. — Этот проклятый суд назначен, кажется, на четырнадцатое число будущего месяца?

— На четырнадцатое февраля, сэр, — сказал Самуэль, — выбор удивительно замечательный.

— Отчего же замечательный?

— Да ведь это, сэр, валентинов день^10, и вы, конечно, знаете, что Валентин шутить не любит, когда дело идет о наказании преступного возлюбленного.

Улыбка мистера Уэллера не пробудила ни малейшего луча веселости в душе ученого мужа. Мистер Пикквик круто повернул в Ньюгетскую улицу и, повесив голову, безмолвно продолжал свой путь.

Так они прошли несколько десятков шагов, думая каждый о своих собственных делах. Самуэль все время держался в нескольких шагах от своего господина; но вдруг ему пришла счастливая мысль сообщить старшине весьма интересный анекдот, возникший в его душе вследствие естественного сцепления идей, пробужденных видом внешних предметов. В мгновение ока он догнал ученого мужа и, указывая ему на дом, мимо которого они проходили, сказал:

— Видите вы эту колбасную лавку?

— Вижу.

— Это, сэр, знаменитая фабрика сосисок.

— Право?

— Я вам говорю. Года за четыре на этом месте произошла удивительная оказия.

— Какая?

— Не случалось ли вам слышать, как однажды изчез, неизвестно куда, почтенный джентльмен, торговавший ветчиной и колбасой в огромном размере?

— Его убаюкали, Самуэль, заборковали^11, может быть? — спросил мистер Пикквик с беспокойством.

— Нет, сэр, — отвечал мистер Уэллер, — и я вам осмелюсь доложить, что бывают на свете предиковинные вещи. Джентльмен этот, сэр, был хозяином вот этой самой колбасной, которую вы видите. Он изобрел для своего ремесла патентованную паровую машину, где, так сказать, в одно мгновение ока огромнейшие камни могли растираться посредством чудодейственного жернова в мельчайший порошок и превращаться в сосиски первейшего сорта. Он выхлопотал даже привилегию на свои патентованные сосиски. Он гордился своим изобретением и смотрел, бывало, целыми часами, как работает его хитрая машина, приготовляя удивительные завтраки для джентльменских желудков. Вообще, сэр, он был совершенно счастлив и этой машиной, и двумя курчавыми мальчишками, которые бегали вокруг, называя его своим милым папашей; но беда в том, что судьба навязала ему на шею ехидную жену, отравлявшую весь этот домашний комфорт. От криков этой ведьмы дрожал, бывало, весь дом и дребезжали стекла, как от землетрясения. — «Послушай-ка, ты, моя душенька, — говорит однажды горемычный муж, потерявший всякое терпение, — если ты будешь продолжать эту потеху, — говорит он, — я уеду в Америку, чтоб отвязаться от тебя. Помяни мое слово». — «По мне, пожалуй, ты можешь провалиться сквозь землю, — говорит жена: — посмотрю я, как американцы уживутся с таким шайтаном». Затем она еще пуще окрысилась на бедного мужа, побежала в столовую и начала вопить во всю улицу, что вот, дескать, гадкий муж собирается отправить ее на тот свет и что ей давно житья нет в собственном доме. Эта комедия продолжалась часа три, до тех пор, пока ее глаза не закатились под лоб и она со всего размаха грянулась на пол, брыкаясь при этом и руками, и ногами. Очень хорошо-с. На другой день супруг ее пропал. Он не взял ни денег из хозяйственной кассы, ни запасного платья из своего гардероба: стало быть, он не уехал в Америку. На другой день он не воротился, и так прождали его напрасно целую неделю. Хозяйка напечатала объявление в газетах, публично извещая, что она во всем готова простить своего мужа, пусть только он придет домой. Такое объявление, конечно, делало ей великую честь, тем более что муж, собственно говоря, ни в чем не был виноват перед ней; но и после этой уловки он все-таки не воротился. Напрасно искали его во всех каналах, и напрасно два месяца подряд приносили к дверям колбасной лавки трупы всех утопленников и удавленников: ни один труп не представил ни малейшего сходства с пропавшим мужем, и соседи мало-помалу успокоились в том предположении, что колбасник пропал без вести. «Туда ему и дорога», — сказала неутешная супруга и, отложив всякие попечения, принялась торговать сосисками и колбасами. Однажды вечером приходит в ее лавку пожилой худощавый джентльмен и спрашивает сердитым голосом: «Вы, что ли, содержательница этой лавки?» — Я, — говорит она, — чего вам угодно? — «Я пришел, сударыня, — говорит он, — потребовать от вас отчета, за какие напасти намерены вы подавить своими проклятыми сосисками меня и все мое семейство? И кто вам сказал, сударыня, что медные пуговицы с гербами обойдутся вашей торговле дешевле свиного мяса?» — Как пуговицы! — говорит она. — Объяснитесь, милостивый государь. — «Нечего тут объяснять, — говорит пожилой джентльмен, развертывая клочок оберточной бумаги, где было штук двадцать или тридцать пуговичных половинок, — какой черт, сударыня, надоумил вас приправлять пуговицами эти проклятые сосиски? Хороша начинка!» — Ах! Ах! Это пуговицы моего супруга! — кричит вдова, и тут же с нею делаются страшные истерические корчи. — «Что это значит?» — визжит пожилой джентльмен, побледневший, как полотно. — Все теперь ясно для меня! — визжит вдова. — Муж мой, в припадке безумия, превратил себя самого в сосиски!

— И это, сэр, была сущая правда, — заключил мистер Уэллер, устремив пристальный взгляд на испуганную физиономию мистера Пикквика, — только до сих пор в общем мнении остается под спудом, сам ли он бросился в свою патентованную машину, или кто-нибудь его пихнул. Достойно замечания, сэр, что пожилой сухощавый джентльмен, страстный любитель сосисок, не мог с этой поры даже слышать о них.

Вскоре после этого трогательного повествования господин и слуга прибыли в квартиру мистера Перкера. Лоутон, главный его конторщик, стоял подле приотворенной двери, разговаривая весьма небрежно с каким-то горемыкой в истасканном сюртуке, в сапогах без подошв и в перчатках без пальцев. Во всех чертах его тощего лица ярко отражались следы продолжительных страданий, и он, по-видимому, живо чувствовал свое крайнее унижение, потому что тотчас же отпрянул назад в темный угол, едва завидел нового пришельца.

— Как это жаль… право, — сказал незнакомец с глубоким вздохом.

— Конечно, жаль, — повторил Лоутон, выводя своим пером какие-то каракули на косяке двери. — Не хотите ли заочно передать ему ваше поручение?

— A когда, примерно сказать, он должен воротиться назад? — спросил незнакомец.

— Не знаю, право, — отвечал Лоутон, делая мистические знаки мистеру Пикквику, когда незнакомец потупил свои глаза.

— И вы полагаете, что мне было бы бесполезно дожидаться его здесь? — продолжал незнакомец, тоскливо посматривая на дверь конторы.

— О, да, я в этом совершенно уверен, — отвечал конторщик, продолжая рисовать каракули на косяке. — На этой неделе уже нечего ждать, а пожалуй, может случиться, он не воротится и на будущей неделе, потому что вообще, уезжая за город, Перкер никогда не торопится возвращением домой. Уж таков его обычай.

— Как? Он за городом! — воскликнул мистер Пикквик. — Боже мой, что ж теперь нам делать?

— Не уходите, мистер Пикквик, — сказал Лоутон, — у меня для вас письмо.

Переминаясь с ноги на ногу, незнакомец еще раз потупил глаза в землю, и в это мгновение сметливый конторщик бросил многозначительный взгляд на ученого мужа, давая таким образом знать, что он разыгрывает плутовскую роль, которой, однако ж, мистер Пикквик не мог постигнуть.

— Войдите, мистер Пикквик, прошу покорно, — сказал Лоутон. — Что ж, вы оставите какое-нибудь поручение, мистер Уатти, или потрудитесь завернуть в другой раз?

— Будьте так добры, попросите его сказать, что там у них сделано по моему делу, — сказал незнакомец умоляющим тоном: — да, ради бога, не забудьте этого, мистер Лоутон, — ведь от этого зависит судьба целого семейства.

— Нет, не забуду, положитесь на меня, — отвечал конторщик.

— Войдите, мистер Пикквик. Прощайте, мистер Уатти; вы, верно, пройдетесь по бульвару; погода превосходная, не так ли?

Но так как незнакомец все еще медлил и был, очевидно, в нерешительном положении, то мистер Лоутон без церемонии захлопнул дверь в ту минуту, как Самуэль Уэллер успел войти в контору за своим господином.

— Уф, надоел, проклятый! — сказал Лоутон, бросая перо на стол, с видом оскорбленного человека. — В жизнь не видал такого неотвязчивого банкрота! Его дела уж года четыре лежат у нас под спудом, а он, чего доброго, еще снова притащится сюда недели через две. Такой неотвязный, право! Пожалуйте сюда, мистер Пикквик. Перкер дома и, разумеется, будет рад вас видеть. С этим банкротом — можете вообразить! — я проваландался у дверей минут двадцать и промерз чуть не до костей.

Говоря это, конторщик поворочал уголья в камине и потом, бросив кочергу, пошел в комнату своего принципала; мистер Пикквик последовал за ним.

— А, это вы, почтеннейший, — воскликнул мистер Перкер, шумно приподнимаясь со своего стула. — Ну, почтеннейший, как идут ваши дела? Нет ли чего новенького насчет наших приятелей в Корнгилле? Додсон и Фогг, я слышал, держали ухо востро. О, это славные ребята, я знаю!

Говоря это, маленький адвокат засадил в нос огромную щепоть табака, как будто в доказательство своего почтения к искусству господ Додсона и Фогга.

— Это отчаянные мошенники, — сказал мистер Пикквик.

— То есть, почтеннейший, вы смотрите на них со своей, джентльменской, точки зрения, не углубляясь в сущность юридического искусства, и по-своему вы правы, мистер Пикквик. Ну, и мы тоже не дремали все это время. Я завербовал на свою сторону сержанта^12 Сноббина.

— Хороший это человек? — спросил мистер Пикквик.

— Хороший человек? — возразил мистер Перкер. — Сержант Сноббин, почтеннейший, стоит, так сказать, выше всех юридических профессий. Он сделает втрое против всякого адвоката второй руки, и такого доки, смею уверить, не найти нам с вами на всем пространстве Трех Соединенных Королевств. Сержант Сноббин водит за нос всех этих судей, и уголовных, и гражданских.

Новая щепоть табака скрепила окончательно высокую рекомендацию адвоката.

— Они требуют в суд моих друзей, — сказал мистер Пикквик.

— Так и должно быть, — отвечал Перкер, — Додсон и Фогг не прозевают этого случая. Друзья ваши могут быть отличными свидетелями, так как они видели вас в интересном положении.

— Но ведь она упала в обморок по собственной воле, — заметил мистер Пикквик, — она сама бросилась в мои объятия.

— Очень вероятно, почтеннейший, — возразил Перкер, — очень вероятно и даже очень естественно. Я, со своей стороны, нравственно убежден, что иначе и не могло быть; но кто же это может доказать, почтеннейший?

— Они также требовали в суд моего слугу, — сказал мистер Пикквик, приведенный в некоторое затруднение неожиданным вопросом своего адвоката.

— Самуэля? — сказал Перкер.

Мистер Пикквик отвечал утвердительно.

— Ну да, почтеннейший, это уж само собою разумеется. Я мог вам предсказать за целый месяц, что они не прозевают этого случая. Додсон и Фогг понимают свое дело. Я имел честь вам докладывать, почтеннейший, что благоразумный джентльмен отнюдь не должен вмешиваться в свое дело, когда он вверил его адвокату. Теперь вы сами должны отвечать за последствия, каковы бы они ни были.

Заключив эту сентенцию, мистер Перкер вытянул с большим достоинством шею и стряхнул табак с воротников своей рубашки.

— Зачем же, скажите на милость, им понадобился мой слуга? — спросил мистер Пикквик после молчания, продолжавшегося две или три минуты.

— Но ведь вы посылали его на свою прежнюю квартиру?

— Посылал.

— Из этого, на основании юридических соображений, прямо следует, что вы предлагали вдове Бардль мировую сделку, на которую она, разумеется, не согласилась. Впрочем, я не думаю, чтобы судьи могли что-нибудь вытянуть от вашего слуги.

— И мне тоже кажется, — сказал мистер Пикквик, улыбаясь при мысли, что Самуэль должен будет свидетельствовать против него. — Что ж мы будем делать?

— Да нам, почтеннейший, остается только одно: подвергнуть свидетелей вторичному допросу, положиться на красноречие Сноббина и бросить как можно побольше пыли в глаза судьям.

— Ну, а если приговор будет окончательно против меня? — сказал мистер Пикквик.

Мистер Перкер улыбнулся, понюхал табаку с продолжительными расстановками, помешал огонь кочергой, пожал плечами и обнаружил намерение хранить выразительное молчание.

— Неужели вы думаете, милостивый государь, что я должен, в таком случае, заплатить за убытки? — сказал мистер Пикквик, наблюдавший с напряженным вниманием эту многознаменательную форму телеграфного ответа.

Перкер опять принялся без всякой видимой надобности мешать огонь и сказал:

— Немудрено, почтеннейший, немудрено.

— Нет, очень мудрено, и я объявляю вам заранее мое неизменное намерение — не подчиняться суду крючкотворов, — сказал мистер Пикквик выразительным тоном. — Да, Перкер, я не буду тогда отвечать ни на какие требования, и ни один пенни не перейдет из моего кармана в сундуки Додсона и Фогга. Это моя решительная, непреложная воля.

И в подтверждение этой непреложности мистер Пикквик ударил кулаком по столу.

— Очень хорошо, почтеннейший, очень хорошо, — сказал Перкер. — Вы можете действовать по благоусмотрению.

— Конечно, могу, — поспешно отвечал мистер Пикквик. — Где живет сержант Сноббин?

— В Линкольнской Палате, на Старом сквере.

— Я желаю немедленно видеть его, — сказал мистер Пикквик.

— Видеть сержанта Сноббина! — воскликнул Перкер в припадке величайшего изумления. — Как это можно, почтеннейший! Видеть сержанта Сноббина! Да понимаете ли вы, почтеннейший, что тут нужна особая консультация, требующая значительного времени и даже значительных издержек? Нет, нет, почтеннейший, и не думайте теперь о таком свидании.

Но мистер Пикквик решился непременно настоять на своем, и следствием его настойчивости было то, что не далее как через десять минут адвокат и его клиент благополучно прилетели в контору великого сержанта Сноббина.

Это была довольно просторная комната с огромным письменным столом подле камина, украшенного вычурными фресками. Время и чернильные пятна почти совершенно уничтожили природный цвет материи, покрывавшей стол, но, после тщательного наблюдения, можно было догадаться, что это была первоначально фризовая материя зеленого цвета. На столе валялись многочисленные пачки бумаг, перевязанных красными шнурками, и за столом сидел пожилой конторщик с полными и румяными щеками, обличавшими совершеннейшее состояние его здоровья. Джентльменский вид конторщика и массивная золотая цепь, украшавшая его грудь, свидетельствовали неоспоримо наглядным образом, что контора мистера сержанта Сноббина имела обширнейшую и выгодную практику в юридических делах.

— Сержант у себя в кабинете, мистер Моллард? — спросил Перкер, предлагая свою табакерку к услугам джентльменского носа.

— Да, в кабинете, только он дьявольски занят, мистер Перкер, — отвечал конторщик. — Видите ли, какая тут пропасть бумаг, а он еще не успел подписать ни одной, хотя за юридические консультации мы уже давно получили деньги по всем этим пунктам.

Говоря это, мистер Моллард улыбнулся и запустил в свой нос огромную щепоть табака, как бы в доказательство своих юридических талантов.

— Вот это называется практикой! — сказал Перкер.

— Да, практика не совсем дурная, — сказал самодовольно конторщик, вынимая из своего кармана огромную серебряную табакерку, — от нас беспрестанно требуют мнений и советов.

— И вы, разумеется, излагаете на бумаге?

— Как же иначе? При этом, почтеннейший, должно вам заметить, что мистер Сноббин пишет таким почерком, которого сам черт не разберет, кроме меня. Поэтому я должен всегда переписывать его мнения, а за переписку… вы понимаете? Ха, ха, ха!

— Как не понимать, почтеннейший! — сказал мистер Перкер.

— С таким принципалом, смею сказать, вам не житье, а масленица. Ха, ха, ха!

При этом сержантский конторщик засмеялся опять, но засмеялся втихомолку тем внутренним, безмолвным смехом, который весьма не нравился ученому мужу. Если сердце ваше надрывается от досады и тоски, вы вредите только самому себе; но коли вы смеетесь про себя, втихомолку, такой смех не предвещает ничего доброго вашим ближним.

— Как наши дела с вами, почтеннейший? — спросил Перкер. — Вы за мной не считаете старинного должка?

— Нет, не считаю.

— Жаль, не то я, пожалуй, сию минуту изготовил бы для вас векселек. Впрочем, и то сказать, при такой громаде наличных денег, какая вам нужда заботиться о старых должниках? Ведь у вас, почтеннейший, денег-то куры не клюют. Ха, ха, ха!

Эта выходка, по-видимому, пришлась как нельзя более по вкусу делового человека, и он захохотал опять своим таинственно безмолвным смехом.

— Однако ж, знаете ли что, почтеннейший мистер Моллард, — сказал Перкер, вдруг принимая степенный вид и отводя в сторону конторщика великого юриста, — вы должны уговорить своего принципала, чтоб он согласился теперь принять меня и моего клиента.

— Как! Неужели вы хотите видеть его лично? — воскликнул Моллард.

— Почему же нет, сэр? — подхватил мистер Пикквик, услышавший начало этих совещаний.

— A потому, сэр, что везде и во всем порядочный джентльмен обязан сообразоваться с заведенным порядком, — отвечал мистер Моллард. — Изложите свое дело на бумаге обстоятельно и подробно, и мистер Сноббин в свое время тоже даст вам на бумаге удовлетворительный ответ. Таков порядок юридической консультации. На личное свидание вы отнюдь не должны были рассчитывать, тем более что для мистера Сноббина драгоценна каждая минута.

Мистер Перкер, между тем, бросил довольно строгий взгляд на ученого мужа и сказал многозначительным тоном:

— Я говорил вам, почтеннейший, и теперь повторяю снова, раз и навсегда: всякий порядочный джентльмен, вверяя свое дело адвокату, должен положиться на него во всем, или адвокат не отвечает ни за что. Личное ваше вмешательство здесь неуместно и совершенно бесполезно.

Не делая никаких возражений, мистер Пикквик понурил голову и отправился в противоположный угол.

Прерванное совещание вновь началось между деловыми людьми. Долго беседовали они, нюхая табак и размахивая руками; мистер Пикквик уже не слышал больше ни одного слова, и сущность консультации осталось для него непроницаемой тайной. Моллард, по-видимому, убежденный неотразимыми доказательствами опытного адвоката, согласился, наконец, испросить для него аудиенцию у своего принципала. Он пошел в его кабинет и через минуту, возвращаясь оттуда на ципочках, возвестил Перкеру и мистеру Пикквику, что мистер Сноббин, принимая в уважение обстоятельства дела, соглашается, в виде исключения, дать им аудиенцию на самое короткое время.

Мистер сержант Сноббин был поистасканный джентльмен лет сорока пяти или, может быть, пятидесяти, с желто-бледным лицом и впалыми щеками землистого цвета. Его угрюмые и мутные глаза обличали в нем одного из тех неутомимых тружеников, которые посвящают свою жизнь головоломным кабинетным трудам, сухим, безжизненным, убивающим душу. Лорнет, висевший у него на черной широкой ленте, служил для постороннего наблюдателя несомненным доказательством, что мистер Сноббин был близорук. Волосы были у него чрезвычайно редки и торчали клочками на его голове: это могло зависеть, во-первых, от того, что почтенный юрист не имел привычки заботиться о своей прическе, а во-вторых, от того, что он целую четверть века носил судейский парик, который теперь висел подле него на деревянном гвозде. Следы свежей пудры на воротнике его фрака и дурно вымытый белый галстук, в измятом и скомканном виде торчавший на его шее, свидетельствовали, что мистер Сноббин, по возвращении из суда, еще не успел сделать приличной перемены в своем костюме. Остальные статьи его туалета обличали также высшую степень небрежности и неряшества, свойственных всем великим людям юридической профессии. Деловые книги с ременными застежками, груды бумаг разной величины и разных цветов, письма и конверты всевозможных форматов были разбросаны по всему пространству огромного стола без всякого покушения на комфорт и порядок. Кабинетная мебель страдала от чрезмерной ветхости английской болезнью; дверцы книжных шкафов подернулись плесенью и спокойно гнили на своих заржавелых петлях; пыль на коврах подымалась облаками при каждом шаге; оконные шторы покрылись желтизной от дряхлости и грязи, и вообще все предметы в кабинете делового человека свидетельствовали неоспоримым образом, что мистер сержант Сноббин, погруженный телом и душою в свои головоломные занятия, не обращал ни малейшего внимания на внешние удобства жизни.

При входе клиентов он писал, и перо его скрипело немилосердно, быстро перебегая от одной строки к другой. Когда Перкер поклонился и представил его вниманию своего клиента, мистер Сноббин осторожно воткнул в чернильницу свое перо, пригласил гостей садиться и, погладив свою левую ногу, сделал знак, что они могут говорить.

— Имя моего клиента — Пикквик, — начал Перкер, сделав предварительно подобострастный поклон.

— Ну?

— Он ответчик по делу вдовы Бардль.

— Ну?

— Вам, кажется, известны отчасти подробности этого дела.

— Меня ангажировали защищать его на специальном суде присяжных?

— Так точно.

— И деньги внесены в мою контору?

— Все сполна.

Сержант понюхал табаку и приготовился ожидать дальнейших объяснений.

— Прежде чем вы окончательно примете на себя официальную обязанность нашего защитника, сэр, — сказал Перкер, — мистер Пикквик желает лично вас удостоверить, что жалоба против него, с нравственной точки зрения, не имеет ни малейших оснований и он идет на суд с чистым сердцем и чистыми руками; в противном случае, если б на совести его лежало какое-нибудь пятно, он бы прекратил этот процесс в самом начале, удовлетворив справедливым требованиям вдовы Бардль. Так ли я излагаю ваши мысли, почтеннейший? — заключил маленький адвокат, обращаясь к мистеру Пикквику.

— Совершенно так, — отвечал мистер Пикквик.

Вооружившись очками, сержант Сноббин осмотрел ученого мужа с ног до головы, при чем едва заметная улыбка проскользнула по его морщинистому лицу. Затем, обращаясь к Перкеру, он проговорил:

— Запутанное дело?

Перкер пожал плечами.

— Вы намерены пригласить свидетелей?

— Нет.

Улыбка на лице сержанта приняла более определенный смысл. Он энергично покачал ногой и потом, облокотившись на спинку кресел, кашлянул два-три раза с выражением очевидного сомнения.

Эти зловещие признаки отнюдь не ускользнули от внимания ученого мужа. Сделав судорожное движение, он поправил очки на своем носу и, несмотря на предостерегательные жесты Перкера, сам обратился к великому юристу с выразительной речью:

— Я не сомневаюсь, сэр, что мое желание воспользоваться в настоящем случае вашей опытностью и талантами может для такого джентльмена, как вы, показаться странным и даже необыкновенным.

Мистер Сноббин обнаружил готовность принять степенный вид, но улыбка опять незаметно пробежала по лицу его.

— Джентльмены вашей профессии, сэр, — продолжал мистер Пикквик, — видят по большей части изнанку человеческой природы, и перед вами, во всей наготе, открывается ее дурная сторона. Как судья и адвокат, вы знаете по собственному опыту, как часто судьба честного человека зависит от юридических эффектов. Почем знать, может быть, даже вам, сэр, случалось употреблять обоюдоострое оружие закона против особ, совершенно непорочных и чистых перед судом своей собственной совести. Само собой разумеется, вы, как и другие великие юристы, увлекаетесь в подобных случаях единственным желанием облагодетельствовать своих клиентов, не обращая внимания на то, что они, может быть, руководствуются исключительно эгоистическими побуждениями, заглушающими в них врожденное чувство совести и долга. Вот почему в общем мнении почтенное сословие юристов считается подозрительным, недоверчивым и даже криводушным. Имея в виду все эти соображения, я был бы, конечно, не вправе сетовать, если б вы, в свою очередь, подозревали во мне, как в будущем своем клиенте, низкие побуждения и мысли, недостойные честного джентльмена; тем не менее, однако ж, я считаю своей обязанностью рассеять такие подозрения, если уже они закрались в вашу душу. Итак, сэр, позвольте еще раз повторить вместе с моим адвокатом, что я совершенно невинен в этих гнусных кляузах, которые взводят против меня вдова Бардль и ее бесчестные адвокаты. Знаю очень хорошо и заранее уверен, что содействие ваше на суде присяжных будет для меня бесценно; но если вдруг вы еще сколько-нибудь сомневаетесь в моем благородстве, я готов великодушно отказаться от вашей помощи и даже прошу вас покорнейше не принимать в таком случае никакого участия в моем деле.

Прежде чем мистер Пикквик добрался до половины своей речи, сержант Сноббин перестал его слушать, и заметно было по всем признакам, что мысль его бродила далеко от назидательных сентенций, излагаемых ученым мужем. По-видимому, он совсем забыл о своих клиентах и уже снова взялся за перо, чтобы излить на бумагу юридические мнения, накопившиеся в его голове; но мистер Перкер снова пробудил его внимание, предложив к его услугам свою золотую табакерку.

— Кто ж будет моим помощником в этом деле? — спросил Сноббин, нюхая табак.

— Мистер Функи, — отвечал Перкер.

— Функи… Функи… никогда я не слыхал такой фамилии, — проговорил сержант. — Это, должно быть, еще молодой человек.

— Да, он очень молод, — отвечал Перкер. — Он был в суде только один раз.

— Когда?

— Не помню хорошенько… этому, кажется, будет уже два или три года.

Мистер Сноббин позвонил, и через минуту вошел в кабинет его конторщик.

— Мистер Моллард, потрудитесь немедленно послать за господином… как бишь его?

— Функи, — подхватил Перкер. — Он живет в Гольборнской палате, на Грейском сквере. Велите сказать, что я очень желаю его видеть.

Мистер Моллард отправился исполнить возложенное на него поручение. Сержант Сноббин впал в задумчивость, из которой он вышел не прежде, как по прибытии самого мистера Функи.

Это был совершенно взрослый и развитый мужчина огромного размера, хотя в деле юриспруденции он мог казаться совершенным младенцем. Обращение мистера Функи отличалось чрезвычайной застенчивостью, и он говорил, беспрестанно заикаясь, что, впрочем, отнюдь не было его природным недостатком. Робкий, степенный и стыдливый, он сознавал свою юридическую неопытность и очень хорошо понимал, что его взяли здесь на подмогу за неимением лучшего юриста. Он трепетал перед сержантом и до крайности был вежлив с адвокатом ученого мужа.

— Кажется, я никогда не имел удовольствия вас видеть, мистер Функи, — сказал с надменным снисхождением сержант Сноббин.

Мистер Функи поклонился. Он имел удовольствие видеть великого юриста и привык с детских лет завидовать его громкой славе.

— Если не ошибаюсь, вы назначены помощником моим в процессе вдовы Бардль против Пикквика? — сказал сержант.

Если б мистер Функи был ловкач в юридическом смысле, он не преминул бы при этом вопросе приставить ко лбу указательный палец и припомнить, точно ли было к нему препровождено такое назначение в ряду других бесчисленных дел, которыми он постоянно был занят от раннего утра до глубокой ночи. Но невинный, как младенец, мистер Функи покраснел и поклонился в другой раз.

— Читали вы эти бумаги, мистер Функи? — спросил сержант.

На это следовало отвечать, что он еще не удосужился до сих пор вникнуть в сущность дела; но мистер Функи читал эти бумаги денно и нощно, только о них и думал и во сне и наяву с той поры, как его сделали несколько недель тому назад помощником сержанта, а потому ничего нет удивительного, если он теперь покраснел еще больше и поклонился в третий раз.

— Вот это мистер Пикквик, — сказал Сноббин, указывая пером на ученого мужа. — Познакомьтесь с ним.

Мистер Функи поклонился мистеру Пикквику с тем глубоким почтением, с каким обыкновенно молодой юрист приветствует своего первого клиента. Затем он опять обратил свои взоры на сержанта.

— Вам, я полагаю, не мешает посоветоваться с мистером Пикквиком, — сказал сержант. — Возьмите его с собой и постарайтесь внимательнее выслушать, что станет говорить мистер Пикквик. Консультация будет у нас после.

С этими словами мистер сержант Сноббин махнул рукой и, не обращая больше внимания на своих гостей, погрузился всей душой в огромную кипу бумаг, лежавших перед ним. В бумагах разбирался процесс великой важности относительно одного, умершего лет за сто, джентльмена, который осмелился запахать большую дорогу, ведущую к какому-то неизвестному пункту из другого, тоже неизвестного пункта.

Мистер Функи никак не хотел первым выйти из дверей великого юриста и скромно потащился сзади, когда Перкер и его клиент, оставив кабинет, выбрались на площадь перед домом. Долго ходили они взад и вперед и долго рассуждали о процессе ученого мужа. Результат их конференции не имел определенного характера, и юристы остались при том мнении, что заранее никак нельзя угадать приговор суда присяжных. Хорошо, по крайней мере, то, что на их стороне был сержант Сноббин: это, утверждали юристы, должно было служить великим утешением для мистера Пикквика.

После конференции, продолжавшейся около двух часов, мистер Пикквик забежал опять в квартиру своего адвоката, разбудил Самуэля, спавшего все это время безмятежным сном, и потом они оба отправились в Сити.

Глава XXXII. Холостой вечер в квартире Боба Сойера, студента хирургии

Мир и тишина в квартале Боро, в улице Лант, разливают меланхолическое спокойствие на всякую чувствительную душу. Здесь вы всегда найдете целые десятки домов, отдаваемых внаймы за самую филантропическую цену. Дом в Лантской улице никак не подойдет, в строгом смысле слова, под разряд резиденций первого сорта; но тем не менее Лантская улица — самое вожделенное место для всякого смертного с философской натурой. Если вы желаете уединиться от шумной толпы и удалить себя от соблазнов лукавого света, я готов, по чистой совести, рекомендовать вам Лантскую улицу, как единственное убежище в целом Лондоне, где вы иной раз не увидите ни одной человеческой души, хотя бы пришлось вам от утра до вечера просидеть у открытого окна.

В этом счастливом захолустьи приютились с незапамятных времен праздношатающиеся переплетчики и букинисты, дюжины две прачек, два-три тюремных агента по части неоплатных должников, небольшое количество домовладельцев, занятых работами на доках, пять-шесть модисток и столько же художников по части портняжного искусства. Большинство жителей промышляет преимущественно отдачей меблированных покойчиков внаймы или посвящает свою деятельность здоровому и сердцекрепительному занятию мытья и катанья многосложных принадлежностей мужского и женского туалета. Главнейшие черты оседлой жизни в этой улице с ее внешней стороны: зеленые ставни, билетики о сдаче комнат на окнах, медные дощечки на дверях и ручки колокольчиков на косяках; главнейшие виды животного царства: трактирный мальчик, юноша с горячими пирогами и бородатый муж с лукошком картофеля на своих могучих плечах. Народонаселение ведет кочевую жизнь и по большей части исчезает по ночам в конце каждой четверти года^13. Казенные доходы собираются очень редко в этой уединенной долине, поземельная пошлина сомнительна, и водяное сообщение весьма часто прерывается.

Мистер Боб Сойер и неизменный друг его Бен Аллен сидели задумавшись перед камином в скромной квартире первого этажа. Был вечер, и они ожидали мистера Пикквика с его друзьями. Приготовления к принятию гостей были, по-видимому, окончены. Зонтики из коридора были взяты и поставлены в темный уголок за дверью гостиной, шаль и шляпка хозяйской служанки не украшали более лестничных перил; на половике перед наружной дверью были одни только калоши, забрызганные грязью. В коридоре на окне весело горела сальная свеча, озаряющая мрачный путь в квартиру студента медицины. Мистер Боб Сойер самолично путешествовал за крепкими напитками в погреб иностранных вин и воротился домой, сопутствуемый мальчиком, который, чтоб не ошибиться домом, шел по его следам с корзинкой бутылок. Горячий пунш, приготовленный в спальне, уже давно шипел в объемистом сосуде из красной меди; маленький столик для карточной игры, покрытый зеленым сукном, был поставлен в гостиной на приличном месте. Рюмки и стаканы, взятые на этот случай из ближайшего трактира и у хозяйки, были аккуратно расставлены на подносе, который пока что скрывался за дверью на площадке.

Но несмотря на эти в высшей степени удовлетворительные признаки домашнего комфорта, лоб мистера Боба Сойера, сидевшего перед камином, был омрачен каким-то зловещим облаком думы, гнетущей его мозг. Выражение дружеской симпатии проглядывало также весьма резко в чертах мистера Бена Аллена, когда он пристально смотрел на уголья в камине.

После продолжительного молчания, мистер Аллень открыл беседу таким образом:

— Ну да, это нехорошо, что она заартачилась как нарочно на этот случай. Что бы ей не подождать до завтрашнего утра?

— Поди вот, толкуй с нею, — отвечал мистер Боб Сойер: — если она разбушуется, сам черт ее не уломает. Презлокачественная натура!

— Ты бы ее как-нибудь подмаслил.

— Подмаслил, да что в этом толку? Она говорит, что если я сзываю гостей и намерен задавать балы, так мне, дескать, ничего бы не стоило уплатить ей «этот маленький счетец».

— Неужто она не понимает, что балы можно благоразумному джентльмену давать экономически, особыми средствами, не истратив ни гроша?

— Я говорил ей то же самое, да она решительно ничего не хочет слушать: заладила одно и тоже!

— A сколько ты ей должен?

— Безделицу! Всего только за квартал с небольшим, — отвечал мистер Боб Сойер, махнув с отчаяния обеими руками.

Бен Аллен кашлянул совершенно безнадежным образом и устремил пытливый взгляд на железные прутья каминной решетки.

— Неприятная история! — сказал наконец Бен Аллен. — Что, если ей вздумается при гостях снять дверь или выставить рамы? На что это будет похоже?

— Ужасно, ужасно! — проговорил Боб Сойер.

Послышался легкий стук в наружную дверь.

Мистер Боб Сойер выразительно взглянул на своего друга, и вслед за тем в комнату просунула свою голову чумазая девочка в грязных стоптанных башмаках и черных бумажных чулках. Можно было подумать, что это — заброшенная дочь какого-нибудь престарелого поденщика, который всю свою жизнь сметал пыль с тротуаров и чистил сапоги прохожим.

— Прошу извинить, мистер Сойер, — сказала девочка, делая книксен. — Миссис Раддль желает с вами переговорить.

Прежде чем мистер Боб Сойер произнес свой ответ, девочка вдруг исчезла с такой быстротой, как будто кто-нибудь влепил ей сзади сильный толчок, и едва только окончился этот мистический выход, послышался опять другой стук в дверь, сильный стук, красноречиво выражавший сентенцию следующего рода: «Здесь я! И я войду!»

Еще раз мистер Боб Сойер бросил беспокойный взгляд на своего друга и проговорил нерешительным тоном:

— Войдите!

Но позволение войти было, казалось, совершенно лишним. Лишь только мистер Боб Сойер произнес это слово, в комнату вломилась малорослая особа женского пола, с ухарскими ухватками и бледная от злости. Явление ее предвещало неминуемую бурю.

— Ну, мистер Сойер, — сказала маленькая женщина, стараясь принять по возможности спокойный вид, — если вы потрудитесь покрыть теперь этот маленький счетец, я буду вам очень благодарна, потому что мне надобно сейчас отнести хозяину квартирные деньги. Хозяин дожидается меня внизу.

Здесь маленькая женщина принялась потирать руки и устремила через голову Боба Сойера пристальный взгляд на противоположную стену.

— Мне очень неприятно, сударыня, что я обеспокоил вас некоторым образом, — начал мистер Боб Сойер, — но…

— Ничего, мистер Сойер, — перебила маленькая женщина, — больших беспокойств тут не было. Деньги мне понадобились, собственно, нынешний день, потому что я обещалась заплатить хозяину за прошлый квартал. Мы с ним, знаете, на такой же ноге, как вы со мною. Вы обещались уплатить этот счетец сегодня вечером, мистер Сойер, и я не сомневаюсь, что вы, как честный джентльмен, сдержите свое слово. Вы ведь не то чтоб какой-нибудь надувало, мистер Сойер, — я это знаю.

Выразив это мнение, миссис Раддль закинула голову назад, закусила свои губы и принялась еще крепче потирать руки и пристальнее смотреть на противоположную стену. Это значило, как выразился впоследствии Боб Сойер, что хозяйка его «заводила паровую машину своей злобы».

— Право, мне очень совестно, — начал опять мистер Сойер чрезвычайно смиренным тоном, — но дело в том, сударыня, что со мною еще до сих пор продолжаются непредвиденные неудачи в Сити. Терпеть я не могу это Сити. Как много людей в английском мире, которые всю жизнь встречают непредвиденные неудачи в этом странном месте!

— Очень хорошо, мистер Сойер, — сказала миссис Раддль, твердо становясь на пурпурные листья цветной капусты, изображенной на киддерминистерском ковре, — а мне-то, позвольте спросить, какая нужда до ваших неудач?

— Но уж теперь… право, миссис Раддль, не может быть никакого сомнения, что в середине будущей недели я обделаю аккуратно все свои дела. Тогда мы сквитаемся, и авось вперед уж не будет больше никаких недоразумений между нами.

Этого только и добивалась миссис Раддль. Она вломилась в комнату студента именно за тем, чтоб дать простор своим взволнованным чувствам, и если б внезапно мистер Сойер заплатил ей свои деньги, это, вероятно, озадачило бы ее чрезвычайно неприятным образом… Несколько предварительных комплиментов, сказанных на кухне мистеру Раддлю, совершенно приготовили ее к этой высоко трагической сцене.

— Неужели вы думаете, мистер Сойер, — начала миссис Раддль, постепенно возвышая свой голос, так, чтоб на всякий случай могли ее слышать все ближайшие соседи, — неужели вы думаете, что я перебиваюсь со дня на день для того, чтоб держать в своей квартире тунеядца, который и не думает платить денег? Да разве одна тут квартира идет в расчет? Я покупаю для него яйца, сахар, масло, молоко, и ему не прожить бы без меня ни одного дня. Что ж, сударь мой, долго ли вы намерены рассчитывать на чужой карман? Неужто вы думаете, что трудолюбивая и работящая женщина, которая лет двадцать прожила на одной и той же улице… да, сударь мой, ровно двадцать без трех месяцев: десять лет напротив через улицу и девять лет да девять месяцев с двумя днями в этом самом доме… неужто я должна распинаться из-за каких-нибудь праздношатающихся бродяг, которые только и делают, что курят да пьянствуют, да повесничают, да собак бьют — вместо того чтоб заняться каким-нибудь честным ремеслом? Неужели вы…

— Позвольте, сударыня, — перебил мистер Бенжамен Аллен.

— Вам что угодно? Можете поберечь свои замечания для себя самого, — сказала миссис Раддль, внезапно приостанавливая быстрый поток своей речи и обращаясь к гостю своего постояльца с медленной и величественной торжественностью. — Я и не знала, сэр, что вы имеете какое-нибудь право ввязываться в чужой разговор. Вы, кажется, еще не нанимали моих комнат, сэр.

— Разумеется, не нанимал, — сказал мистер Бенжамен Аллен.

— Очень хорошо, — подхватила миссис Раддль, — в таком случае, молодой человек, продолжайте рубить и резать кости бедных людей в своем госпитале и держите язык свой за зубами, не то здесь найдутся особы, которые порасквитаются с вами, сэр.

— Ах, какая нерассудительная женщина, — пробормотал мистер Бен Аллен.

— Прошу извинить, молодой человек, — сказала миссис Раддль, с трудом удерживая новый припадок гнева, — не угодно ли вам повторить, что вы сейчас изволили сказать?

— Ничего, сударыня, я не имел намерения вас обидеть, — отвечал Бен Аллен, уже начинавший несколько беспокоиться на свой собственный счет.

— Прошу извинить, молодой человек, — повторила миссис Раддль громким и повелительным тоном. — Кого, сэр, вы назвали сейчас нерассудительной женщиной? Ко мне, что ли, вы относите это замечание, сэр!

— Что это за напасти, право! — проговорил мистер Бенжамен Аллен.

— Я спрашиваю вас еще раз, ко мне или нет относится ваше замечание, сэр? — перебила миссис Раддль, возвышая голос на целую октаву и растворяя настежь обе половинки наружной двери.

— Конечно, к вам, — отвечал мистер Бенжамен Аллен.

— Ну да, разумеется, ко мне, — сказала миссис Раддл, отступая постепенно к дверям и возвысив свой голос до самой верхней ноты, чтобы доставить живейшее удовольствие своему супругу, укрывавшемуся на кухне. — Разумеется, разумеется, и всему свету известно, что всякий шарамыжник может безнаказанно обижать меня в моем собственном доме, потому что муженек мой лежит себе, как байбак, не обращая никакого внимания на свою жену, как будто я у него то же, что собака на улице. Нет в нем ни чести, ни стыда (миссис Раддль зарыдала), ему и горя мало, что два головореза вздумали буянить в его собственной квартире… злословить его жену… срамить… позорить… какая ему нужда? Он спит себе, негодный трус… боится глаза показать… трус… трус…

Здесь миссис Раддль приостановилась, желая, по-видимому, удостовериться, пробудился ли ее горемычный супруг; но видя, что попытки ее не произвели желанного эффекта, она медленно начала спускаться с лестницы, заливаясь горючими слезами. В эту минуту вдруг раздался громкий двойной стук в уличную дверь. Раддль застонала и зарыдала во весь голос, заглушая всякий шорох и движение на всем этом пространстве. Когда, наконец, стук, усиливаясь постепенно, повторился до десяти раз, она быстро прошмыгнула в свою комнату и неистово захлопнула дверь.

— Не здесь ли живет мистер Сойер? — спросил мистер Пикквик, когда калитка отворилась.

— Здесь, — отвечала девушка, — в первом этаже. Взойдя на лестницу, поверните направо — тут и есть.

Сделав это наставление, девушка, принадлежавшая, вероятно, к аборигенам этого захолустья, побежала на кухню со свечой в руках, совершенно довольная тем, что выполнила аккуратно все, что могли от нее требовать в подобном случае неизвестные пришельцы.

Мистер Снодграс, которому досталось войти последним, принял на себя обязанность запереть калитку железным засовом, что задержало его на несколько минут, так как засов не сразу подчинился усилиям его неопытной руки. Затем почтенные друзья ощупью поплелись наверх, где их принял весьма радушно и учтиво мистер Боб Сойер, который, однако ж, побоялся сойти вниз из опасения наткнуться на неугомонную миссис Раддль.

— Здравствуйте, господа! — сказал горемычный студент. — Очень рад вас видеть. Поостерегитесь: тут стаканы.

Предостережение относилось к мистеру Пикквику, который собирался положить свою шляпу на поднос.

— Ах, что я делаю! — сказал мистер Пикквик. — Прошу извинить.

— Ничего, ничего, — сказал Боб Сойер. — Квартира, как видите, не совсем обширна; но вы этого должны были ожидать, когда собирались навестить молодого холостяка. Прошу покорно. С этим джентльменом вы уж, кажется, знакомы, если не ошибаюсь?

Мистер Пикквик пожал руку Бенжамену Аллену, и этому примеру немедленно последовали его друзья. Лишь только они заняли свои места, послышался опять двойной стук.

— Это, я думаю, Джек Гопкинс, — сказал мистер Боб Сойер. — Тсс! Так и есть. Ну, Джек, пошевеливайся скорее.

По лестнице раздались тяжелые шаги, и через минуту в комнату вошел Джек Гопкинс. На нем был черный бархатный жилет с блестящими медными пуговицами и пестрая рубашка с белыми фальшивыми воротничками.

— Отчего так поздно, Джек? — спросил мистер Бенжамен Аллен.

— Задержали в клинике, — отвечал Гопкинс.

— Что нового?

— Ничего особенного. Два-три кадавера и один переломанный субъект.

— Что? — спросил мистер Пикквик.

— Переломанный субъект. Кто-то, видите ли, упал из окна четвертого этажа, его подняли и привезли к нам в клинику. Случай весьма счастливый, и мы очень рады.

— Вы хотите сказать, что пациент у вас выздоровеет? — спросил мистер Пикквик.

— Нет, — отвечал Гопкинс беспечным тоном. — Нет, он умрет непременно, но завтра поутру у нас будет блистательная операция. Можно залюбоваться, когда делает операцию Слешер. Спектакль великолепный!

— Стало быть, мистер Слешер — хороший хирург? — сказал мистер Пикквик.

— Знаменитость! — отвечал Гопкинс. — Недавно он сделал ампутацию мальчику — нужно было отрезать ногу повыше колена. Что ж вы думаете? Мальчик в продолжение операции скушал пять яблоков и тминную коврижку. Потом уже, когда все было кончено, он спросил преспокойно, долго ли будут играть с его ногой? — А нога уж закупорена была в банку.

— Ах, боже мой! — воскликнул мистер Пикквик в величайшем изумлении.

— Э, полноте! Да это у нас нипочем, — возразил Джек Гопкинс. — Не правда ли, Боб?

— Трын-трава, — подтвердил мистер Боб Сойер.

— Кстати, Боб, — сказал Гопкинс, бросая едва заметный взгляд на внимательное лицо мистера Пикквика, — вчера вечером у нас был прелюбопытный случай. В клинику привезли ребенка, который проглотил ожерелье.

— Проглотил что, сэр? — прервал мистер Пикквик.

— Ожерелье, — повторил Джек Гопкинс, — но, разумеется, не сразу — это было бы слишком много и для вас, не только для ребенка. Не так ли, мистер Пикквик? Ха, ха, ха!

Мистер Гопкинс был, очевидно, в веселом расположении духа. Получив от ученого мужа утвердительный ответ и еще раз позабавившись над своей остротой, он продолжал:

— Дело происходило вот как. Родители ребенка, о котором я имел честь доложить вам, люди бедные. Сестра его купила себе ожерелье — простое ожерелье из больших черных бус. Ребенок, до страсти любивший игрушки, подтибрил это ожерелье, спрятал, поиграл с ним, разрезал нитку, на которой были нанизаны бусы, и проглотил сперва одну бусу. Это показалось ему превосходной забавой, и на другой день он проглотил еще одно зерно.

— Ах, боже мой! — воскликнул мистер Пикквик. — Какой страшный случай! Прошу извинить, сэр. Продолжайте.

— На третий день утром ребенок проглотил уже две бусы, а там, еще через день, угостил себя тремя, и так далее. В продолжение недели он скушал все ожерелье, ровно двадцать пять бус. Сестра, между тем, девушка сметливая, промышлявшая трудами своих рук, скоро догадалась, что пропало ее ожерелье, которое, должно заметить, было почти единственным ее сокровищем. Можете представить, что она выплакала все глаза, отыскивая свою драгоценность. Все поиски, разумеется, были бесполезны. Через несколько дней семейство сидело за столом и кушало жареную баранину под картофельным соусом. Ребенок был сыт, и ему позволили играть тут же в комнате. Вдруг послышался страшный шум, как будто от крупинок града. — «Что ты там возишься?» спросил отец. — «Я ничего, папенька», — отвечал ребенок. — «Ну, так перестань же», — сказал отец. Последовало кратковременное молчание, и затем в комнате опять поднялся страшный шум. — «Если ты не перестанешь, чертенок, — сказал отец, — я упрячу тебя в темный чулан на хлеб да на воду». — И когда вслед за тем он скрепил свою угрозу толчком, шум и стукотня увеличились по крайней мере во сто раз. — «Тьфу ты, пропасть, — сказал отец, — эта суматоха чуть ли не в нем самом». «Во мне самом, — подхватил ребенок, — я проглотил сестрицыно ожерелье». Ну, само собою разумеется, отец тотчас же схватил ребенка и побежал с ним в госпиталь, а бусы, можете представить, забарабанили такую тревогу, что ротозеи принялись таращить свои глаза и вверх и вниз, желая разгадать, откуда поднимался такой необычайный шум. Этот интересный субъект теперь у нас в госпитале, — заключил Джек Гопкинс, — и его принуждены были закутать солдатской шинелью, чтоб он не беспокоил других пациентов этим дьявольским шумом.

— Необыкновенный, страшный случай! — вскричал мистер Пикквик, ударяя по столу сжатым кулаком.

— О, это пустяки! — сказал Джек Гопкинс. — Не правда ли, Боб?

— Разумеется, пустяки, — отозвался мистер Боб Сойер.

— В нашей профессии, могу вас уверить, сэр, бывают иной раз довольно странные явления, — заметил Джек Гопкинс.

— Можно вообразить! — сказал мистер Пикквик.

За другим стуком в дверь вошел широкоголовый молодой человек в черном парике, а за ним появился цинготный юноша с широким жестким галстуком. Следующим гостем был джентльмен в ситцевой рубашке, украшенной розовыми якорями, и по следам его пришел бледный юноша с огромными серебряными часами. Прибытие щеголеватого джентльмена в батистовой рубашке и лакированных сапогах довершило окончательным образом комплект ожидаемых гостей.

Вечер открылся приличным образом — стаканами пуншу, благоухавшего ромом и лимоном. Затем посреди комнаты поставили зеленый фризовый столик, и последующие три часа посвящены были ученым соображениям по части виста и бостона. Все шло чинно, и раз только, после одного роббера, вышла весьма незначительная размолвка, не имевшая, впрочем, никаких последствий: скорбутный юноша вступил в серьезный разговор с тем самым джентльменом, у которого грудь украшалась эмблематическими изображениями якорей надежды, и намекнул ему деликатно и тонко, что руки его чешутся непреодолимым желанием надавать, в некотором смысле, зуботычин всякому заносчивому джентльмену с якорями на ситцах, на что якорный джентльмен отвечал немедленно, что ладони его зудят лихорадочным стремлением «учинить выпляску» на жирных щеках скорбутистого молокососа. Тем дело и кончилось.

Когда, наконец, прояснен был окончательный результат всех робберов и пулек, мистер Боб Сойер, к удовольствию всех и каждого, объявил, что наступил приличный час для скромного ужина, изготовленного на холостую руку. Гости встали и разбрелись по уголкам, чтоб не мешать готовить ужин.

Но приготовления к ужину совершались отнюдь не с такой быстротой, как, может быть, воображает неопытный читатель. Надлежало прежде всего разбудить чумазую девицу, уснувшую на кухне за столом, — за этой церемонией прошло около десяти минут; но, хотя она встала и даже протерла глаза, — нужно было употребить еще четверть часа, чтобы разъяснить ей сущность дела. Человек, которого посылали за устрицами, к несчастью, не получил предварительного наставления откупорить их на самом месте, а известно, что откупоривать устрицы столовым ножом совсем не так удобно, как двузубой вилкой. Устриц достали весьма немного, и еще менее оказалось жареной говядины и ветчины, хотя мальчишка для закупки этой провизии был заблаговременно отправлен в «магазин германских сосисок». Зато портеру было вдоволь, и каждый с превеликим аппетитом кушал сыр, потому что портер был очень крепок. Таким образом ужин оказался вообще весьма удовлетворительным, и компания насытилась.

После ужина был подан второй кувшин пунша вместе с пачкой сигар и двумя бутылками спиртного. Гости закурили сигары и приготовились пить; но тут вышло одно довольно неприятное обстоятельство, обыкновенное на холостых квартирах. Между столовой посудой, взятой из трактира, замешались четыре хозяйских стакана, заимствованные у миссис Раддль. Чумазой девице вдруг ни с того ни с сего пришло в голову отбирать эти стаканы для мытья, и она обошла всю честную компанию, интересуясь знать, из какой посудины, хозяйской или трактирной, пил свой пунш тот или другой джентльмен. Это было нехорошо, даже очень нехорошо, потому что после этой церемонии отбиранья четыре джентльмена остались вовсе без стаканов. К счастью, Боб Сойер, обнаруживая находчивость, редкую в этих случаях, вооружил джентльменов откупоренными бутылками и предложил каждому из них тянуть из горлышка, сколько душе угодно.

Между тем щеголеватый джентльмен в лакированных сапожках, уже давно изъявлявший бесполезную готовность потешить публику своим неистощимым остроумием, решился теперь, пользуясь удобным случаем, выставить себя в приличном свете. Лишь только чумазая девица унесла стаканы, он начал рассказывать длинную историю об одном политическом герое, которого фамилию он совсем забыл, хотя она вертелась у него на языке. Для пояснения дела он пустился в мелочные подробности относительно многих посторонних обстоятельств, тесно соединенных с настоящим анекдотом, которого, однако ж, он, как нарочно, никак не мог припомнить в эту минуту, хотя эту же самую историю он рассказывал более тысячи раз в последние десять лет.

— Это, однако ж, удивительно; ведь просто, если б вы знали, вертится на языке, а никак не поймаю, — сказал щеголеватый джентльмен в лакированных сапогах.

— Очень жаль, что вы забыли, — сказал мистер Боб Сойер, прислушиваясь между тем, как девушка стучала стаканами внизу, — очень жаль!

— Конечно, жаль, потому что, могу вас уверить, история презанимательная, — сказал щеголеватый джентльмен; — ну, да ничего, стоит подумать каких-нибудь полчаса, и я все припомню.

Наконец, к великому удовольствию хозяина, стаканы, подвергнутые операции вымыванья, снова воротились из кухни. Лицо мистера Боба Сойера быстро прояснилось, и он повеселел в одну минуту.

— Ну, Бетси, — вскричал Боб Сойер с величайшей живостью, — вы, я вижу, предобрая девушка, Бетси. Давайте нам горячей воды, живей!

— Нет горячей воды, — отвечала Бетси.

— Как нет?

— Нет, да и нет, — сказала девушка, делая головой такой отрицательный жест, который мог быть красноречивее всяких голословных возражений; — миссис Раддль запретила давать вам горячую воду.

Изумление, отразившееся яркими чертами на лицах всех гостей, сообщило хозяину новое мужество.

— Послушайте, Бетси, принесите горячей воды, сейчас принесите, не то… — сказал мистер Боб Сойер с отчаянной суровостью.

— Неоткуда мне взять, — возразила чумазая девица, — миссис Раддль перед тем, как ложиться спать, залила весь огонь в кухне и заперла котел.

— О, это ничего, ничего. Не извольте беспокоиться о такой безделице, — сказал мистер Пикквик, заметив борьбу страстей, выразившихся на лице отуманенного хозяина, — холодная вода, в этом случае, ничуть не хуже горячей.

— Я совершенно согласен с вами, — сказал мистер Бенжамен Аллен.

— Хозяйка моя страдает, господа, периодическим расстройством умственных способностей, — заметил Боб Сойер с кислой улыбкой. — Кажется, мне придется проучить ее немного.

— Ну, полно, стоит ли хлопотать из-за этого, — сказал Бен Аллен.

— Очень стоит, — сказал Боб с мужественной решимостью; — заплачу ей свои деньги и завтра же постараюсь дать ей такой урок, которого она долго не забудет.

Бедный юноша! Чего бы он не сделал, чтоб быть вполне искренним в эту минуту!

Грозное настроение чувств и мыслей Боба Сойера сообщилось мало-помалу его гостям, которые теперь, для подкрепления своих сил, принялись с большим усердием за холодную воду, перемешанную пополам с ямайским ромом первейшего сорта. Влияние сердцекрепительного напитка обнаружилось в скором времени возобновлением неприязненных действий между скорбутным юношей и джентльменом в эмблематической рубашке. Сперва они хмурились и только фыркали друг на друга; но, наконец, скорбутный юноша счел своей обязанностью принять более явные меры для выражения душевного презрения к своему врагу. Последовало объяснение следующего рода:

— Сойер! — сказал скорбутный юноша громким голосом.

— Что, Нодди?

— Мне очень неприятно, Сойер, — сказал мистер Нодди, — беспокоить чем-нибудь дружескую компанию, — особенно за твоим столом, любезный друг, очень неприятно; но я вынужден скрепя сердце объявить вам, милостивые государи, что мистер Гонтер — не джентльмен, и вы жестоко ошибались, если считали его джентльменом.

— Мне очень неприятно обеспокоить чем-нибудь жителей улицы, где живешь ты, Сойер, — сказал мистер Гонтер, — но, кажется, я принужден буду потревожить твоих соседей, выбросив из окна господина, который сейчас обращался к вам со своей дерзкой речью, милостивые государи.

— Что вы под этим разумеете, сэр? — спросил мистер Нодди.

— То самое, что говорю, — отвечал мистер Гонтер.

— Желал бы я видеть, как вы это сделаете, сэр, — сказал мистер Нодди.

— Вы через минуту почувствуете это на своих боках, сэр, — сказал мистер Гонтер.

— Не угодно ли вам дать мне свою карточку, сэр, — сказал мистер Нодди.

— Вовсе не угодно, и вы не получите моего адреса, сэр, — отвечал мистер Гонтер.

— Отчего же?

— Оттого, что вы прибьете мою карточку над камином в своей квартире и будете хвастаться перед гостями, будто джентльмен делает вам визиты, милостивый государь.

— Сэр, один из моих приятелей зайдет к вам завтра поутру, — сказал мистер Нодди.

— Хорошо, что вы сказали об этом заранее, благодарю вас, сэр, — отвечал мистер Гонтер, — я распоряжусь, чтоб служанка припрятала подальше мои серебряные ложки и другие вещи, которые легко укладываются в карман.

Неизвестно, чем бы кончился этот жаркий спор, если б хозяин и гости не приняли деятельного участия в примирении враждующих сторон, доказав им с удовлетворительным красноречием, что поведение их, во многих отношениях, предосудительно для всех порядочных людей. На этом основании мистер Нодди объявил во всеуслышание, что отец его такой же достопочтенный джентльмен, как батюшка мистера Гонтера. Мистер Гонтер отвечал, в свою очередь, что его отец совершенно такой же джентльмен, как батюшка мистера Нодди, и что сын его отца ничем не хуже и даже, можно сказать, в тысячу раз лучше такого заносчивого молокососа, как мистер Нодди. Такая декларация могла служить естественным приступом к новой ссоре; но гости и хозяин, после некоторых затруднений, успели восстановить мировую окончательным образом и даже пробудили дружеские чувства в обоих джентльменах. Мистер Нодди, выпив стакан мадеры, признался со слезами на глазах, что он всегда питал душевное уважение и глубокую преданность к мистеру Гонтеру. На это мистер Гонтер, опорожнив стакан пунша, объявил громогласно и торжественным тоном, что он всегда любил мистера Нодди, как своего родного, единоутробного брата. Лишь только произнесены были эти слова, мистер Нодди быстро вскочил со своего стула и великодушно протянул руку мистеру Гонтеру, который, в свою очередь, поспешил заключить в свои братские объятия мистера Нодди. Гости рукоплескали, и каждый признался, что оба джентльмена вели себя истинно достойным образом в продолжение всей этой ссоры.

— Теперь, господа, — сказал Джек Гопкинс, — я желал бы, для восстановления порядка, пропеть вам какую-нибудь из национальных песен.

И мистер Гопкинс, вдохновленный всеобщим «браво», затянул изо всей мочи «Бог да благословит короля» на новый мотив. Хор здесь, собственно говоря, составлял главнейшую эссенцию всей песни, а так как каждый джентльмен пел на тот мотив, который лучше знал, эффект получался поистине великолепный.

Но лишь только хор успел вывести последнюю ноту третьего припева, мистер Пикквик вдруг поднял руку, как будто желая приостановить певцов, и когда молчание восстановилось, он сказал:

— Тсс? Прошу извинить, господа, но мне кажется, будто наверху шумят.

Немедленно воцарилась глубочайшая тишина. Мистер Боб Сойер побледнел.

— Так и есть: я опять слышу шум, — сказал мистер Пикквик, — потрудитесь отворить дверь.

И все сомнения исчезли в одну минуту, когда хозяин отворил дверь.

— Мистер Сойер, мистер Сойер! — визжал женский голос с лестницы второго этажа.

— Черт несет мою хозяйку, господа, — сказал Боб Сойер, с беспокойством озираясь кругом, — да, это миссис Раддль.

— Что вы под этим разумеете, мистер Сойер? — отвечал скоропалительно пронзительный голос. — Мало вам не платить за квартиру и жить мошенническими средствами на чужой счет четыре месяца — вы еще вздумали пьянствовать и дебоширничать до двух часов ночи. Куда вы запрятали свою совесть, мистер Сойер? Ведь от вас дребезжат стекла и весь дом идет ходуном. Того и гляди, наедет пожарная команда. Вон, вон отсюда всех этих мерзавцев!

— В самом деле, как вам не стыдно, мистер Сойер? — сказал мистер Раддль, вошедший за своей супругой в халате и спальной ермолке.

— Толкуй вот тут с ними про стыд и совесть! — закричала миссис Раддль. — Тебе бы давно следовало прогнать арапником всю эту ватагу, храбрый ты человек!

— Я бы и прогнал, душечка, если б во мне было человек двенадцать, — отвечал мистер Раддль миролюбивым тоном, — но ты видишь, лапочка, что они превосходят меня численной силой.

— Уф, какой трус! — возразила миссис Раддль тоном самого решительного презрения. — Выгоните ли вы этих негодяев или нет? Я вам говорю, мистер Сойер, — заключила миссис Раддль, топая обеими ногами.

— Они уйдут, сударыня, уйдут сию же минуту, — отозвался несчастный Боб. — Да, господа, уж не лучше ли вам уйти, — продолжал он, обращаясь к своим гостям: — мне в самом деле казалось, что вы уж чересчур пересолили.

— Ах, как это жаль! — сказал щеголеватый джентльмен. — Мы ведь только что разгулялись: погодить бы еще полчасика!

Дело в том, что щеголеватый джентльмен начал мало-помалу припоминать интересную историю, которой ему не удалось рассказывать в свое время.

— Этого, однако ж, мы не стерпим, господа, — сказал отчаянный франт в лакированных сапогах.

— Разумеется, не стерпим, — отвечал Джек Гопкинс, — песню надобно докончить, Боб. С вашего позволения, господа, я затяну третий куплет.

— Нет, нет, Джек, перестань, пожалуйста, — сказал Боб Сойер, — песня превосходная, но мы уж докончим ее в другое время. Ведь беда, если она переполошит весь дом, — народ буйный, черт их побери!

— Послушай, Боб, чего тут робеть? — заметил Джек Гопкинс. — Одно слово, любезный, и я перебью все окна, повыломаю все двери, переломаю всю мебель. Ну, Боб, прикажи, душечка!

— Спасибо, любезный друг, спасибо за доброе расположение, — проговорил несчастный Боб Сойер, — я никогда не сомневался в твоей дружбе; но теперь, право, не лучше ли нам покончить.

— Что ж, мистер Сойер, скоро ли уйдут эти грубияны? — завизжал опять пронзительный голос миссис Раддль.

— Вот только дайте им отыскать свои шляпы, сударыня, — сказал Боб. — Сейчас они уйдут.

— Уйдут! — заголосила миссис Раддль, перегибаясь через лестничные перила в то самое время, как мистер Пикквик, в сопровождении Топмана, выходил из гостиной. — Уйдут, а за каким дьяволом они приходили, смею спросить?

— Сударыня, — возразил мистер Пикквик, — позвольте вам заметить…

— Ах ты, старый карапузик, и он туда же, — взвизгнула миссис Раддль, еще больше перегнувшись через перила. Ведь ты годишься в дедушки всем этим ребятам, пьянчужка ты забулдыжный! Прочь, прочь, негодный пузан!

Не находя приличным оправдываться перед взбешенной бабой, мистер Пикквик быстро выбежал за ворота, где немедленно присоединились к нему Топман, Винкель и Снодграс. Мистер Бен Аллен, взволнованный и настроенный на печальный лад, проводил их до Лондонского моста и дорогой сообщил по секрету мистеру Винкелю, что он, Бен Аллен, намерен дать урок всякому джентльмену, который бы вздумал ухаживать за его сестрой Арабеллой, так как он уже давно предназначил ее руку своему закадычному другу, Бобу Сойеру. Выразив таким образом эту отчаянную решимость, он залился горчайшими слезами и, махнув рукой, отправился в обратный путь на свою квартиру, до которой, однако ж, не суждено было ему добраться в эту ночь. Постучавшись без всякого успеха в двери двух или трех домов, он прилег, наконец, на крылечных ступеньках колбасной лавки, в твердой уверенности, что спит перед дверью своей комнаты, которую второпях не успел отпереть.

Проводив, таким образом, в угоду миссис Раддль, всех своих гостей, горемычный Боб Сойер остался один в своей комнате подле недопитых пуншевых стаканов и погрузился в горькое раздумье относительно вероятных событий наступающего утра.

Глава XXXIII. Мистер Уэллер старший сообщает критические замечания об одном литературном произведении и потом, с помощью своего возлюбленного сына, уплачивает частицу долга известному достопочтенному джентльмену с красным носом

Читатели, может быть, припомнят, что утро тринадцатого февраля должно было предшествовать тому знаменитому дню, когда специальный суд присяжных определил окончательно рассмотреть процесс вдовы Бардль против почтенного президента Пикквикского клуба. Это было самое хлопотливое утро для камердинера ученого мужа. С девяти часов пополуночи и до двух пополудни мистер Самуэль Уэллер путешествовал из гостиницы «Коршуна и Джорджа» в апартаменты мистера Перкера и обратно. Никак нельзя сказать, чтобы предстояла особенная надобность в подобной беготне — юридическая консультация уже была окончена давным-давно, и вероятный способ действования в суде был определен и взвешен; но мистер Пикквик, доведенный до крайней степени тревожной раздражительности, беспрестанно отправлял к своему адвокату маленькие записки следующего содержания:

«Любезный Перкер, все ли идет хорошо?»

В записках самого мистера Перкера неизменно содержался один и тот же ответ:

«Любезный Пикквик, все как следует по возможности».

Дело в том, что до окончательного заседания в суде ничего не могло идти ни хорошо, ни дурно, и ученый муж тревожился напрасно.

Но кто из смертных избегал когда-либо этого тревожного состояния, когда нужно было первый раз в жизни, волей или неволей, явиться на специальный суд присяжных? — Мистер Самуэль Уэллер, знакомый в совершенстве с общими слабостями человеческой природы, исполнял все предписания своего господина с тем невозмутимым спокойствием, которое составляло самую резкую и прекраснейшую черту в его оригинальной натуре.

Самуэль Уэллер сидел за буфетом, утешая себя завтраком и обильными возлияниями горячительной смеми, долженствовавшей успокоить его после продолжительных утренних трудов, как вдруг в комнату вошел молодой детина около трех футов в вышину, в мохнатой фуражке и бумазейных штанах, обличавших в нем похвальное честолюбие возвыситься со временем до степени конюха или дворника в трактире. Он взглянул сперва на потолок, потом на буфет, как будто отыскивая кого-нибудь для передачи своих поручений. Рассчитывая весьма благоразумно, что поручение его могло относиться к чайным или столовым ложкам заведения, буфетчица «Коршуна и Джорджа» обратилась к нему с вопросом:

— Чего вам угодно, молодой человек?

— Нет ли здесь одного человека по имени Самуэль? — спросил юноша громким голосом.

— A как фамилия этого человека? — сказал Самуэль Уэллер, озираясь кругом.

— A мне почем знать? — живо откликнулся молодой джентльмен, не снимая своей фуражки.

— Ох, какой же вы заноза, молодой человек, — сказал Самуэль, — только знаете ли что?

— A что?

— На вашем месте я припрятал бы куда-нибудь подальше этот картуз. Волосы — вещь дорогая, понимаете?

Молодой детина скинул фуражку.

— Теперь скажите, любезный друг, — продолжал мистер Уэллер, — зачем вам понадобился этот Самуэль?

— Меня послал к нему старый джентльмен.

— Какой?

— Тот, что ездит на дилижансах в Ипсвич и останавливается на нашем дворе, — отвечал молодой детина. — Вчера поутру он велел мне забежать в гостиницу «Коршуна и Джорджа», и спросить Самуэля.

— Это мой родитель, сударыня, — сказал мистер Уэллер, обращаясь с пояснительным видом к молодой леди за буфетом. — Ну, еще что, молодой барсук?

— A еще нынче в шесть часов пожалуйте в наше заведение, так как старый джентльмен желает вас видеть, — отвечал детина.

— Какое же это заведение?

— Трактир «Голубой дикобраз» на Леденгольском рынке. Угодно вам прийти?

— Очень может быть, что и приду, — отвечал Самуэль.

Молодой детина поклонился, надел фуражку и ушел.

Мистер Уэллер выхлопотал без труда позволение отлучиться, так как господин его, погруженный мыслью в созерцание превратности человеческих судеб, желал остаться наедине весь этот вечер. Времени оставалось еще вдоволь до назначенного срока, и мистер Уэллер не имел никакой надобности торопиться на свиданье со своим почтенным отцом. Он шел медленно, переваливаясь с боку на бок и оглядываясь во все стороны с великим комфортом наблюдателя человеческой природы, который везде и во всем отыскивает предметы, достойные своей просвещенной любознательности. Так бродил он около часа, по-видимому, без всякой определенной цели; но, наконец, внимание его обратилось на картины и эстампы, выставленные в окнах одного магазина. Самуэль ударил себя по лбу и воскликнул с необыкновенной живостью:

— Какой же я пентюх, черт побери! Ведь забыл, так-таки решительно забыл! Хорошо, что еще не поздно!

В то время как он говорил таким образом, глаза его были устремлены на картину, изображавшую два человеческие сердца, пронзенные одной стрелой. Крылатый купидон, пустивший стрелу, порхал над головами юноши и девы, которые, между тем, грелись у печки и готовили роскошный ужин. На заднем плане яркими красками обрисовывалась фигура дряхлой старухи, смеявшейся исподтишка над молодыми людьми. Все эти сюжеты, взятые вместе, составляли так называемую «валентинку», то есть подарок в день Валентина, рекомендовавшийся молодым людям, если кто-нибудь из них желал запастись такой драгоценностью на четырнадцатое февраля. Объявление, прибитое к окну магазина, извещало почтеннейшую публику, что такие валентинки продаются здесь в бесчисленном количестве по одному шиллингу и шести пенсов за штуку.

— Ну, признаюсь, — повторил Самуэль, — быть бы мне в дураках, если бы не эта картина. Забыл, совсем забыл!

Продолжая рассуждать с самим собою, он быстро вошел в магазин и потребовал лист самой лучшей золотообрезной бумаги и стальное остроконечное перо, за которое хозяин мог бы поручиться, что оно не будет брызгать. Снабдив себя этими принадлежностями, он отправился скорым шагом на Леденгольский рынок, не делая уже в продолжение своего пути никаких дальнейших наблюдений. Через четверть часа он увидел на воротах одного здания огромную медную бляху, где рука художника изобразила отдаленное подобие лазоревого слона, с орлиным носом вместо хобота. Рассчитывая не без основания, что это и должен быть сам «Голубой дикобраз», мистер Уэллер вошел в трактир и спросил, здесь ли его почтенный родитель.

— Нет еще; он должен быть здесь через час с небольшим, — сказала молодая женщина, управлявшая хозяйством «Голубого дикобраза».

— Очень хорошо, сударыия, — отвечал Самуэль. — Прикажите мне дать полбутылки коньяку, тепловатой водицы кружку, да еще чернильницу с хорошими чернилами. Слышите?

Отдав это приказание, Самуэль Уэллер засел в особую каморку, куда немедленно принесли ему и тепловатую водицу, и коньяк, и оловянную чернильницу с песочницей из такого же металла. Первым его делом было расчистить маленький столик перед печкой, так, чтобы не осталось на нем ни малейших следов хлеба или соли. Потом он бережно развернул золотообрезную бумагу, осмотрел перо, попробовал его на своем ногте, засучил обшлага своих рукавов, согнул локти и приготовился писать.

Дело известное, что начертание письма — труд весьма нелегкий для тех людей, которые не имеют постоянной привычки обращаться практически с перьями и бумагой. Теория калиграфии, которой они придерживаются, необходимо требует, чтобы писарь склонил свою голову на левую сторону, привел свои глаза по возможности вровень с самой бумагой и складывал наперед своим языком буквы каждого слова, выводимого пером. Все эти способы, бесспорно, содействуют весьма много к составлению оригинальных произведений, но зато в некоторой степени замедляют успех писца, и Самуэль Уэллер провел более часа над своим маленьким посланием, несмотря на то, что план был заранее составлен в его умной голове. Он вымарывал, призадумывался, зачеркивал, писал снова и ставил огромные точки посреди самых слов, так что смысл их, некоторым образом, исчезал в обильном количестве чернил. При всем том, дело уже подвигалось к концу, когда дверь отворилась и на пороге каморки появилась дюжая фигура старика.

— Здравствуй, Сэмми, — сказал старец.

— Здравия желаем, старичина, — отвечал Самуэль, укладывая свое перо. — Ну, что, как поживает мачеха?

— Так же, как и прежде. Ночь провела спокойно; — но поутру принялась опять блажить, как будто окормили ее дурманом, — отвечал мистер Уэллер старший.

— Стало быть, ей не лучше? — спросил Самуэль.

— Хуже, любезный друг, — отвечал отец, покачивая головой. — А ты что поделываешь, Сэмми?

— Было дельцо, да покончил, — сказал Самуэль, запинаясь немного. — Я писал.

— Это я вижу, — возразил старик. — К кому бы это?

— Угадай сам, почтеннейший.

— Не к женщине какой-нибудь, я надеюсь?

— Почему же и не к женщине? — возразил Самуэль. — Завтра Валентинов день, и я, с твоего позволения, пишу приветствие своей Валентине.

— Что? — воскликнул мистер Уэллер, пораженный очевидным ужасом при этом слове.

— Приветствие к Валентине, — что ты вытаращил глаза, старичина?

— Эх, ты, Сэмми, Сэмми! — сказал мистер Уэллер тоном упрека. — Не думал я, не ожидал и не гадал. Сколько раз отец твой толковал о порочных наклонностях молодых людей? Сколько раз я трезвонил тебе целыми часами, желая вдолбить в глупую твою голову, что такое есть женщина на белом свете! Сколько раз старался запугать тебя примером твоей беспардонной мачехи! Ничего не пошло впрок, и ты глупишь по-прежнему, как бессмысленный младенец. Вот тут и воспитывай своих детей! Эх, Сэмми, Сэмми!

Эти размышления, очевидно, залегли тяжелым бременем на чувствительную душу доброго старца. Он поднес к губам стакан своего сына и выпил его залпом.

— Чего ж ты раскудахтался, старик? — спросил Самуэль.

— Да, любезный, плохо тут кудахтать на старости лет, когда, так сказать, единственный сын, единственное детище готовится пеплом убелить седую твою голову и свести тебя до преждевременной могилы. Эх, Сэмми, Сэмми!

— Ты никак с ума рехнулся, старичина!

— Как тут не рехнуться, когда тащит тебя в западню какая-нибудь кокетница, а ты себе и в ус не дуешь! Уж если речь пойдет о твоей женитьбе, я должен вырыть себе заживо могилу и растянуться во весь рост. Пропал ты, дурень, ох, пропал ни за грош!

— Успокойся, почтенный родитель: я не женюсь, если ты не дашь особых разрешений. Вели-ка лучше подать себе трубку, а я прочитаю тебе письмецо. Ты ведь дока насчет этих вещей.

Успокоенный как этим ответом, так и перспективой насладиться сосанием трубки, мистер Уэллер позвонил и, в ожидании трубки, скинул с себя верхний сюртук, затем, прислонившись спиной к камину, выпил еще стакан пунша и, повторив несколько раз утешительные для родительского сердца слова сына, он обратил на него пристальные взоры и сказал громким голосом:

— Катай, Сэмми!

Самуэль обмакнул перо в чернильницу, чтобы делать исправления по замечаниям своего отца, и начал с театральным эффектом:

— «Возлюбленное…»

— Постой! — воскликнул мистер Уэллер старший, дернув за колокольчик.

В комнату вбежала служанка.

— Два стакана и бутылку утешительного с перцем!

— Очень хорошо, мистер Уэллер.

И через минуту трактирная девушка воротилась с утешительной влагой.

— Здесь, я вижу, знают все твои свычаи и обычаи, — заметил Самуэль.

— Как же, любезный, я бывал здесь на своем веку, — отвечал старик. — Отваливай, Сэмми!

— «Возлюбленное создание», — повторил Самуэль.

— Да это не стихи, я надеюсь? — спросил отец.

— Нет, нет, — отвечал Самуэль.

— Очень рад слышать это, — сказал мистер Уэллер. — Поэзия — вещь неестественная, мой милый. Никто не говорит стихами, кроме разве каких-нибудь фигляров, перед тем как они начинают выделывать разные штуки перед глупой чернью, да еще разве мальчишки кричат на стихотворный лад, когда продают ваксу или макасарское масло. Порядочный джентльмен должен презирать стихи, любезный друг. — Ну, отчаливай.

И, высказав эту сентенцию, мистер Уэллер закурил трубку с критической торжественностью. Самуэль продолжал:

— «Возлюбленное создание, я чувствую себя просверленным…»

— Нехорошо, мой друг, — сказал мистер Уэллер, выпуская облака. — Какой демон просверлил тебя?

— Нет, я ошибся, — заметил Самуэль, поднося к свету свое письмо. — «Пристыженным» надо читать, да только тут заляпано чернилами. — «Я чувствую себя пристыженным».

— Очень хорошо, дружище. Откачивай дальше.

— «Чувствую себя пристыженным и совершенно окон…» — черт знает, что тут такое вышло, — проговорил Самуэль, напрасно стараясь разобрать каракульки на своей бумаге.

— Всмотрись хорошенько, мой милый, — сказал отец.

— Всматриваюсь, да ничего не разберу. Чернила, должно быть, гадкие. Вот только и осталось, что «к», да «н», да еще «м».

— Должно быть — «оконченным», — подсказал мистер Уэллер.

— Нет, не то, — возразил Самуэль. — «Оконтуженным». — Вот так!

— Ну, это не совсем ловко.

— Ты думаешь?

— Никуда не годится. Стыд с контузией не склеится, — отвечал мистер Уэллер глубокомысленным тоном.

— Чем же мне заменить это слово?

— Чем-нибудь понежнее… Вот увидим, — сказал мистер Уэллер после минутного молчания. — Откалывай, Сэмми!

— «Я чувствую себя пристыженным и совершенно оконтуженным…»

— Постой, постой, дружище! — прервал старец, бросая свою трубку. — Поправь — «оконфуженным» — это будет поделикатней.

— Оно и правда: стыд и конфузия всегда сольются, — отвечал почтительный сын, делая поправку.

— Всегда слушайся меня, мой друг, — отец не научит дурному свое единственное детище. — Отмахни теперь все сначала.

— «Возлюбленное создание, я чувствую себя пристыженным и совершенно оконфуженным, сбитым с панталыка, когда теперь обращаюсь к вам, потому что вы прехорошенькая девчоночка, и вот все, что я скажу».

— Изрядно, мой друг, то есть, скажу я тебе, это просто — деликатес, мой друг, — заметил мистер Уэллер старший, выпуская прегустое облако дыма из своего рта.

— Я уж и сам вижу, что это недурно, — сказал Самуэль, обрадованный родительским комплиментом.

— И что мне особенно нравится, дружище, так это колорит, склад, то есть простая и естественная сбруя всех этих слов, — сказал мистер Уэллер старший. — Иной бы здесь наквасил каких-нибудь Венер, Юнон или другой какой-нибудь дряни, а ты просто режешь правду — и хорошо, друг мой, очень хорошо. К чему пристало называть Венерами всех этих девчонок?

— Я тоже думаю, отче, — отвечал Самуэль.

— И справедливо думаешь, мой сын. Ведь после этого, пожалуй, дойдешь до того, что какую-нибудь девчонку станешь называть единорогом, львицей, волчицей или каким-нибудь из этих животных, что показывают в зверинцах.

— Правда твоя, отче, правда.

— Ну, теперь наяривай дальше, мой друг.

Самуэль вооружился опять своим листом, между тем как отец, от полноты сердечного восторга, затянулся вдруг три раза, причем лицо его одновременно выражало снисходительность и мудрость. Картина была назидательная.

— «Перед тем как тебя увидеть, мне казалось, что все женщины равны между собою».

— Да так оно и есть: все женщины равны, — заметил мистер Уэллер старший, не придавая, впрочем, особенной важности этому замечанию.

Самуэль, не отрывая глаз от бумаги, продолжал:

— «Но теперь я вижу, что я судил тогда, как мокрая курица, потому что вы, мой сладенький кусочек, ни на кого не похожи и я люблю вас больше всего на свете».

— Тут я немножко пересолил, старичина, — сказал Самуэль, — потому что соль, видишь ты, подбавляет смака в этих вещах.

Мистер Уэллер сделал одобрительный кивок. Самуэль продолжал:

— «Поэтому уж я, милая Мери, пользуюсь привилегией этого дня, — как говаривал один джентльмен, возвращаясь в воскресенье домой из долговой тюрьмы, — и скажу вам, что, лишь только я увидел вас первый и единственный раз, подобие ваше запечатлелось в моем сердце самыми яркими красками и несравненно скорее, нежели рисуются портреты на новоизобретенной машине, — может быть, вы слышали об этом, милая Мери: портрет и с рамкой, и стеклом, и с гвоздем, где повесить рамку, новая машина мастачит только в две минуты с четвертью, а сердце мое обрисовало ваш образ, милая Мери, и того скорее».

— Ну, вот уж это, кажись, смахивает на поэзию, Сэмми, — сказал мистер Уэллер старший сомнительным тоном.

— Нет, отче, не смахивает, — отвечал Самуэль, продолжая читать скорее для отклонения дальнейших возражений: — «Итак, милая моя Мери, возьмите меня Валентином на этот год и подумайте обо всем, что я сказал вам. Милая моя Мери, за сим откланиваюсь и больше ничего не знаю». Вот и все! — сказал Самуэль.

— Не слишком ли круто перегнул, мой друг, — спросил мистер Уэллер старший.

— Ни-ни, ни на волос, — отвечал Самуэль. — Она пожелает узнать больше, а вот тут закорючка. В этом-то и состоит, отче, искусство оканчивать письма на приличном месте.

— Похвальное искусство! Не мешало бы твоей мачехе поучиться, где и как благоразумная леди должна оканчивать свой разговор. Как же ты подписался, сын мой?

— Это дело мудреное, старик, — я не знаю, как подписаться.

— Подмахни — «Уэллер», и больше ничего, — отвечал старший владелец фамилии.

— Не годится, — возразил Самуэль. — На валентинках никогда не подписываются собственным именем.

— Ну, так нарисуй: «Пикквик». Это хорошее имя.

— Я то же думаю. Да только тут надобно, отче, оттрезвонить каким-нибудь приличным стишком, иначе не соблюдена будет форма валентинки.

— Не люблю я это, Сэмми, — возразил мистер Уэллер старший. — Ни один порядочный ямщик, сколько я знаю, не занимался поэзией, мой друг, кроме разве одного, который настрочил дюжину стихов вечером накануне того дня, как повесили его за воровство.

Но Самуэль непременно хотел настоять на своем. Долго он грыз перо, придумывая тему, и, наконец, подмахнул таким образом:

«Вашей ножки черевик.

Пикквик».

Затем он сложил письмо каким-то особенным, чрезвычайно многосложным манером, запечатал и надписал следующий адрес:

«Горничной Мери

в доме мистера Нупкинса, городского мэра

в город Ипсвич».

Когда таким образом кончено было это важное занятие, мистер Уэллер старший приступил к тому делу, за которым, собственно, призвал своего сына.

— Поговорим прежде всего о твоем старшине, Сэмми, — сказал мистер Уэллер. — Ведь завтра поведут его на суд, если не ошибаюсь?

Самуэль отвечал утвердительно.

— Очень хорошо, — продолжал старик. — Ему, конечно, понадобятся посторонние свидетели для защиты своего лица и дела, или, может быть, он станет доказывать alibi^14. Долго я думал обо всех этих вещах, и мне сдается, любезный друг, что старшина твой может отвиляться, если будет умен. Я подговорил здесь кой-каких приятелей, которые, пожалуй, полезут на стену, если потребует необходимость; но всего лучше, по моему мнению, опираться на это alibi. Нет аргументации сильнее alibi, поверь моей продолжительной опытности, Сэмми.

Высказав это юридическое мнение, старик погрузил свой нос в стакан, подмигивая между тем своему изумленному сыну.

— Ведь это дело не уголовное, старичина, — возразил Самуэль.

— A какая нужда? Alibi пригодится и на специальном суде присяжных, мой милый, — отвечал мистер Уэллер старший, обнаруживая в самом деле значительную опытность в юридических делах. — Слыхал ты про Томми Вильдспарка?

— Нет.

— Ну, так я тебе скажу по секрету, что его один раз судили за что-то. Что ж ты думаешь? Когда все мы, в качестве посторонних свидетелей, уперлись на это alibi, так все эти парики разинули рты и развесили уши. Томми отвертелся от виселицы и был оправдан. Поэтому я скажу тебе, любезный друг, что если старшина твой не упрется на это alibi, так и пиши пропало!

— Нет, отче, старшина мой не таковский человек, чтоб вилять кривыми закоулками в правом деле. К тому же есть свидетели, которые видели, как он ее обнимал.

— Кто эти свидетели?

— Его собственные друзья.

— И прекрасно. Стало быть, им ничего не стоит отпереться.

— Этого они не сделают.

— Отчего?

— Оттого, что они считают себя честными людьми.

— Все вы дураки, я вижу, — сказал мистер Уэллер энергичным тоном. — Дурак на дураке едет и дураком погоняет.

Вместо всяких возражений, Самуэль предложил старику новый стакан пунша. Когда они чокнулись и выпили, разговор сам собой склонился на другие предметы.

— Зачем же ты еще призвал меня, отче? — спросил Самуэль.

— По делу домашнего благочиния, Сэмми, — сказал мистер Уэллер. — Помнишь ты этого Стиджинса?

— Красноносого толстяка? Очень помню.

— Ну, так вот, видишь ли, — продолжал старик, — этот красноносый толстяк, Сэмми, навещает твою мачеху с беспримерным постоянством и неслыханным рвением. Он такой закадычный друг нашего семейства, что и в разлуке с нами всегда оставляет у себя что-нибудь на память о нас.

— Будь я на твоем месте, старичина, — прервал Самуэль, — я поднес бы ему на память такую вещицу, которой он не забыл бы в десять лет.

— Погоди, я еще не кончил, — сказал мистер Уэллер. — С некоторого времени он завел обычай приносить с собою плоскую бутылочку в полдюжины стаканов, и мачеха твоя каждый раз перед его уходом наполняет ее ананасовым ромом.

— И он вытягивает этот пуншик до своего возвращения назад?

— Весь дочиста, мой милый, так что в бутылке ничего не остается, кроме запаха спиртного и пробки, — на это он молодец. Но дело вот в чем, друг мой Сэмми, — сегодня вечером все эти теплые ребята собираются на месячную сходку в Кирпичный переулок, где у них, видишь ты, основано так называемое «Общество соединенных друзей воздержания, трезвости и умеренности». Мачеха твоя тоже хотела было идти; но у нее, к счастью, сделалась ломота в спине, и она остается дома. А я, друг мой Сэмми, перехватил два билетика, которые были отправлены к ней. Сообщив этот секрет, мистер Уэллер старший замигал и заморгал на своего сына с таким неутомимым усердием, что Самуэль остолбенел и ему показалось даже, что с правым глазом его родителя сделался известный лошадиный припадок, вроде tic douloureux.

— Что дальше? — спросил Самуэль.

— А дальше вот что, мой милый, — отвечал почтенный родитель, оглядываясь из предосторожности назад, — мы отправимся к ним с тобой вместе, в назначенный час, так, чтоб не опоздать ни минутой. А этот их набольший, Сэмми, жирный толстяк, то есть подоспеет не слишком скоро.

Здесь мистер Уэллер старший заморгал опять и разразился мало-помалу таким отчаянным хохотом, который казался едва выносимым для старика шестидесяти лет.

— За всю свою жизнь никогда не видел такого старого чудака! — воскликнул Самуэль, растирая спину старика, чтоб сообщить правильную циркуляцию его крови. — Отчего ты так закатился, старина?

— Тс! Помалкивай, Сэмми, — сказал мистер Уэллер, озираясь вокруг с видимым беспокойством и стараясь говорить потихоньку, почти шепотом. — Есть у меня два приятеля, что работают на оксфордской дороге, — чудовые ребята, способные на все руки. Они пригласили этого толстяка, Сэмми, к своей трапезе с тем, чтоб угобзить его хлебом да солью, а пуще всего горячей водицей с ромом, и вот, когда он пойдет в это общество воздержания и трезвости, — а пойдет он непременно, потому что ребята поведут его под руки и втолкнут насильно в дверь, если будет нужно, — так выйдет такая потеха, что ты пальчики оближешь себе, друг мой Сэмми, умная ты головушка!

С этими словами мистер Уэллер старший разразился опять таким неумеренным хохотом, что почтительный сын еще раз должен был повторить операцию трения родительской спины.

Нет надобности говорить, что отцовский план пришелся как нельзя больше по мыслям и чувствам Самуэля, и он взялся с великой охотой содействовать благому намерению сорвать маску с ханжи и лицемера. Так как было уже довольно поздно и приближался час, назначенный для митинга, то отец и сын поспешили отправиться в Кирпичный переулок. По дороге Самуэль забежал на минуту в почтовую контору, чтоб отдать письмо.

Ежемесячные сходки, или митинги, «Кирпично-переулочного общества соединенных друзей воздержания, трезвости и умеренности» производились в большой зале, приятно и удобно расположенной в третьем этаже одного комфортабельного здания. Президентом общества был некто Антон Гомм, преподаватель арифметики и нравственной философии в приходских школах; секретарем был господин Иона Модж, содержатель мелочной лавки, продававший чай и сахар своим почтенным сочленам. Перед началом обычных занятий дамы сидели на скамейках и кушали чай со сливками и кренделями. Перед одним из окон залы стоял столик, накрытый зеленым сукном, и на столике стояла запечатанная кружка, куда доброхотные датели сыпали мелкую монету в пользу беднейших сочленов. Секретарь, сидевший за столиком, улыбался и кивал головой каждый раз, когда какая-нибудь леди подходила к кружке с приличной благостыней в руках.

Все женщины на этот раз истребляли чай и крендели без всякого милосердия и пощады, к великому ужасу старика Уэллера, который, несмотря на толчки и предостерегательные знаки Самуэля, озирался во все стороны с выражением очевиднейшего изумления на своем лице.

— Сэмми, друг мой, — шептал мистер Уэллер, — если всем этим бабам не нужно будет завтра вьщедить по фунту крови, то не называй меня своим отцом, — вот все, что я скажу. Эта старуха, что сидит подле меня, отхватывает, кажись, тринадцатую чашку. Лопнет, мой друг, ей-богу, лопнет.

— Замолчи, пожалуйста, — пробормотал Самуэль.

— Сэмми, — шепнул мистер Уэллер после минутного молчания, — помяни мое слово, мой друг: если этот секретарь сожрет еще два-три бутерброда, через пять минут его хлопнет паралич, или я больше не отец твой.

— Молчи, старик. Какая тебе нужда?

— Послушай, однако ж, друг мой Сэмми, — если они через пять минут не прекратят этой потехи, я принужден буду, из любви к человечеству, перебить у них все чашки и стаканы. Вот эта молодая женщина, что сидит на передней скамейке, проглотила полторы дюжины чашек. Смотри, смотри, у нее уж и глаза закатываются под лоб.

Легко могло статься, что мистер Уэллер старший привел бы в исполнение свой филантропический план, если б через минуту большой шум, произведенный отбиранием чашек и стаканов, не возвестил о благополучном окончании чайной церемонии. Когда вслед за тем зеленый столик выдвинули на средину залы, — перед публикой, задыхаясь и откашливаясь, выступил небольшой человечек в серых панталонах и с плешивой головой. Он учтиво раскланялся на все стороны и, приложив руку к сердцу, произнес пискливым дискантом следующее воззвание:

— Милостивые государыни и государи, я должен, с вашего позволения, выдвинуть из вашей среды достопочтенного Антона Гомма на президентское кресло.

Это послужило знаком, что вечернее заседание открылось. Дамы дружно замахали батистовыми платочками, и небольшой плешивый человек буквально выдвинул мистера Гомма на президентское кресло, вытащив его за плечи и посадив перед зеленым столиком на табуретку из красного дерева. Дамы снова замахали батистовыми платочками, и некоторые даже взвизгнули от полноты душевного восторга, когда увидели на своем обычном месте достопочтенного президента. Мистер Гомм, толстенький, круглолицый мужчина в длиннополом сюртуке, поклонился и сказал.

— Приветствую вас, братья мои и сестры, от всего моего сердца и от всей души (громкие рукоплескания)! Считая для себя лестной честью доверие, которым вы удостоивали меня до сих пор, я должен вам объявить, что секретарь наш будет иметь удовольствие прочитать перед вами донесение о текущих делах нашего общества за прошлый месяц.

При этом объявлении, батистовые платочки послужили опять выражением единодушного восторга. Секретарь чихнул, откашлянулся приличным образом, посмотрел на дам умильными глазами и начал читать следующий документ:

Отчет комитета кирпично-переулочного общества соединенных друзей умеренности, трезвости и воздержания, за истекший месяц.

Комитет наш в прошедшем месяце продолжал с неослабной деятельностью заниматься своими благонамеренными трудами на пользу человечества, и в настоящем случае имеет честь с несказанным удовольствием включить в свой ежемесячный отчет следующие добавочные статьи:

1. Гильдебрант Уокер, портной, женатый человек с двумя детьми. Когда дела его процветали, он имел, по своему собственному признанию, постоянную привычку пить портер и крепкое пиво, да сверх того, в продолжение двадцати лет, он раза по два в неделю употреблял особый напиток, известный у пьяниц под гнусным названием «песьего носа» и который, как оказалось по разысканиям комитета, состоит из горячего портера, свекловичного сахара, джина и мускатного ореха. (Стоны и всхлипывания на дамской половине. Некоторые прерывают чтеца восклицаниями: «Так точно, так точно!»). Теперь нет у него ни работы, ни денег, и это, как он думает, произошло от излишнего употребления портера или от потери правой руки. Достоверно во всяком случае, что если б он всю свою жизнь не употреблял ничего, кроме свежей воды, товарищ его по ремеслу не пронзил бы его заржавленной иголкой и, таким образом, при воздержном поведении он сохранил бы в целости свою правую руку (громогласные рукоплескания). Гильдебрант Уокер не пьет теперь ничего, кроме воды, и, по собственному своему признанию, никогда не чувствует жажды (единодушный восторг).

2. Бетси Мартин, вдова, имеет один только глаз и одного ребенка. Ходит стирать поденно белье и мыть на кухнях столовую посуду. Никогда не помнит себя с обоими глазами, но утверждает, что мать ее употребляла в чрезмерном излишестве пагубный напиток, известный под именем «утешение в нищете» и который у бессовестных погребщиков продается по пяти шиллингов за бутылку; посему весьма немудрено, заключает Бетси, что она окривела еще в младенческих летах, чего бы, без сомнения, не случилось, если б мать ее воздерживалась от спиртных веществ. Прежде она зарабатывала в день восемнадцать пенсов, пинту портера и рюмку джина; но с той поры, как Бетси Мартин присоединилась к нашему обществу, к дневному ее заработку присоединяется шесть пенсов и три фартинга, которые охотно выдаются ей вместо джина и пива.

Известие об этом последнем факте было встречено с оглушительным энтузиазмом. Некоторые из дам приставили к своим глазам батистовые платочки. Секретарь продолжал:

3. Генрих Беллер справлял несколько лет официантскую должность при публичных обедах и все это время употреблял в большом количестве иностранные вина. Не может сказать наверняка, сколько он уносил к себе бутылок от каждого обеда, но ручается, что вино, содержавшееся в них, выпивал аккуратно. Чувствует упадок сил, дрожание в членах и меланхолию в душе, сопровождаемую постоянной жаждой, что, по его собственному сознанию, есть последствие горячительных напитков. Генрих Беллер теперь без должности и не употребляет больше ни по какому поводу ни одной капли иностранных вин (громкие рукоплескания).

4. Фома Бортон, поставщик мяса для кошек лорда-мэра, шерифов и многих членов Верхнего и Нижнего Парламента (провозглашение имени этого джентльмена было принято с пламенным энтузиазмом) имеет деревянную ногу и утверждает, что деревяшка стоит ему очень дорого, потому что скоро избивается о камни. Прежде он покупал подержанные деревяшки и выпивал каждый вечер, на сон грядущий, по два стакана джина с горячей водой (глубокие вздохи на дамской половине). Подержанные деревяшки, говорит он, нередко разбивались вдребезги об острые каменья, и это, по его убеждению, происходило от чрезмерного употребления джина с горячей водой. Теперь Фома Бортон покупает всегда новые деревяшки и в рот ничего не берет, кроме воды и слабого чая. Новая деревяшка служит ему вдвое дольше поношенной, и это обстоятельство он исключительно приписывает своей воздержной жизни (громкие и торжественная руклоплескания).

Доводя таким образом все эти в высшей степени утешительные факты до вашего сведения, милостивые государыни и государи, комитет надеется со временем распространить крут своих действий к общему благу человечества и особенно Англии, где, как известно, всякое доброе семя быстро приносит свои плоды, разрастаясь по всем трем соединенным королевствам. Благодаря нашим соединенным усилиям, наступит без сомнения счастливая пора, когда столетние старики и старухи, пользующиеся употреблением всех своих физических и нравственных сил, не будут считаться редкостью на нашей плодоносной почве. Для этой цели комитет употребит на будущее время все свои старания для того преимущественно, чтобы привлекать к «Соединенному обществу» молодых людей, цветущих здравием и красотой. Нет ни малейшего сомнения, что, при наших общих усилиях, молодые люди сохранят надолго те редкие качества, которые делают их столь приятными и любезными в обществе кроткого и нежного пола. В заключение этого я желал бы, милостивые государыни, пропеть перед вами одну из тех старинных баллад, где поэт живописно рисует добродетели одного лодочника, который, без сомнения, следовал правилам умеренности и воздержания всю свою жизнь, за что и пользовался постоянно благосклонностью кроткого и нежного пола (необузданный восторг).

— О каком это кротком и нежном поле говорит он, Сэмми? — спросил шепотом мистер Уэллер старший.

— О женщинах, я полагаю.

— Ну, так он врет чепуху, мой милый. Желал бы я натолкнуть на него твою мачеху! — заметил мистер Уэллер.

Дальнейшие замечания нескромного старика были прерваны началом пения знаменитой баллады о том счастливом лодочнике, который всю свою жизнь, не думая ни о чем, перевозил только через Темзу прекрасных леди, когда не было на этой реке ни одного из нынешних мостов. Когда песня подходила уже к концу и дамы готовились увенчать певца общим залпом рукоплесканий, в комнату суетливо вбежал опять небольшой плешивый человек и шепнул что-то на ухо мистеру Антону Гомму.

— Друзья мои, — сказал мистер Гомм, обращаясь к публике с озабоченным видом, — почтенный делегат наш, мистер Стиджинс, извиняется, что не мог подоспеть к началу заседания, и просит теперь позволения войти. Он стоит внизу.

Батистовые платочки заколыхались теперь в воздухе с необыкновенной энергией и силой, потому что мистер Стиджинс пользовался особенной благосклонностью всех прекрасных леди, принадлежавших к кирпично-переулочному обществу соединенных друзей.

— Он может войти, я полагаю, — сказал мистер Гомм, бросая на дам умильные и нежные взоры. — Брат Теджер, просите сюда мистера Стиджинса.

Плешивый человек, откликнувшийся на имя брата Теджера, торопливо побежал на лестницу, и через минуту перед дверью залы послышались чьи-то тяжелые и неровные шаги.

— Валит, Сэмми, валит! — прошептывал мистер Уэллер, с трудом подавляя свой истерический смех.

— Не говори мне ничего, или я принужден буду уйти, — отвечал Самуэль. — Вот он ломится в двери. Я слышу, как он трется боком о штукатурку.

В то время как Самуэль говорил таким образом, маленькая дверь отворилась, и на пороге появился мистер Стиджинс всей своей особой. При входе его вся зала огласилась самыми неистовыми рукоплесканиями, сопровождаемыми топаньем ног и необузданным размахиванием батистовых платков; но, к великому удивлению, мистер Стиджинс на все эти изъявления задушевного восторга не думал отвечать ни поклоном, ни приветственной речью. Он стоял посреди залы, покачиваясь во все стороны, и неподвижно устремил свои глаза на оконечность свечи, поставленной на зеленом столике.

— Вы, кажется, нездоровы, брат Стиджинс? — шепнул ему мистер Антон Гомм.

— Нет, сэр, вы врете, — отвечал мистер Стиджинс свирепым тоном, — я совершенно здоров, если вы не совсем ослепли.

— Очень хорошо, — сказал мистер Антон Гомм, отступая на несколько шагов.

— Конечно, все в этой компании согласятся, что я именно таков, как мне следует быть, — сказал мистер Стиджинс.

— Конечно, конечно, — проговорил мистер Гомм.

— A кто не согласится, так оно того… того оно как… того… понимаете, сэр? — продолжал достопочтенный Стиджинс.

— Как вам угодно, — отвечал наобум мистер Антон Гомм.

В зале воцарилось глубокое молчание, и все, казалось, с нетерпением ожидали возобновления прерванных занятий.

— Не угодно ли вам обратиться к собранию, сэр? — сказал мистер Гомм.

— Нет, сэр, — отвечал мистер Стиджинс. — Нет, сэр. Не угодно, сэр.

Члены собрания переглянулись друг на друга, и ропот изумления пробежал по всей зале.

— По моему мнению, сэр, — сказал мистер Стиджинс, расстегивая верхние пуговицы своего сюртука и стараясь выражаться как можно громче, — по моему мнению, сэр, вы все тут перепились, нализались, как… как… как мерзавцы. Послушайте, Теджер, — продолжал мистер Стиджинс, обращаясь с возрастающей лютостью и свирепостью к небольшому плешивому человеку, — вы пьяны, сэр, пьяны как стелька.

С этими словами мистер Стиджинс, увлекаемый похвальным желанием поддержать и распространить трезвое состояние между всеми почтенными сочленами добродетельного общества, ударил мистера Теджера сжатым кулаком по самой середине носа с таким блистательным успехом, что плешивый человек опрокинулся навзничь и стремглав полетел по лестничным ступеням в нижний этаж.

С шумом, криком и плачевными взвизгами женщины повскакали со своих мест и устремились отдельными маленькими группами к любимым братцам, стараясь защитить их своими объятиями и руками от угрожающей беды. Такой взрыв сестринской привязанности оказался почти гибельным для мистера Гомма, снискавшего удивительную популярность в этом филантропическом кругу. Женщины густыми толпами обступили его спереди и сзади, повисли на его плечах, на шее, на руках, так что бедный президент чуть не задохся от этих пылких выражений братской дружбы и любви.

Большая часть свечей загасла, и в парадной зале воцарился страшный беспорядок.

— Ну, Сэмми, теперь будет и на моей улице праздник, — сказал мистер Уэллер старший, снимая свой верхний сюртук, с обдуманным и решительным видом: — я учиню теперь свою расправу.

— Что ж ты намерен делать, старина? — спросил Самуэль.

— A вот увидишь, — отвечал мистер Уэллер.

И прежде чем Самуэль успел вникнуть в сущность дела, мужественный родитель его пробился в отдаленный угол комнаты и напал, с отменной ловкостью, на достопочтенного мистера Стиджинса, который, между тем, продолжал изливать потоки своего пьяного красноречия на беспорядочную толпу.

— Отступи, старичина! — закричал Самуэль.

— Приступлю, демон его возьми, приступлю! — заголосил старик и, без дальнейших проволочек, влепил удар в открытую лысину достопочтенного мистера Стиджинса, начинавшего в свою очередь становиться в боевую позицию так, однако ж, что ноги изменяли ему на каждом шагу. Мистер Уэллер продолжал хорохориться, размахивая обеими руками.

Сознавая бесполезность всех своих увещаний, Самуэль надел свою шляпу, перебросил через плечо сюртук своего отца, насильственно схватил его за оба плеча, повернул налево кругом и быстро повел его с лестницы на улицу, продолжая держать его крепко до тех пор, пока, наконец, не повернули они за угол ближайшего переулка. Обернувшись назад, Самуэль увидел, как, при криках раздраженных братцев и сестриц, пьяного Стиджинса потащили куда-то и как расходились в разные стороны достопочтенные члены кирпично-переулочного общества соединенных друзей умеренности, трезвости и воздержания.

Глава XXXIV. Полный и достоверный отчет о достопамятном решении процесса вдовы Бардль против Пикквика

— Любопытно бы знать, что кушает теперь будущий присяжный старшина на этом суде? — сказал мистер Снодграс единственно для того, чтобы завязать как-нибудь не клеившийся разговор в чреватое событиями утро четырнадцатого февраля.

— О, я надеюсь, у него превосходный завтрак! — сказал Перкер. — Мы об этом похлопотали.

— Что, это вас интересует? — спросил мистер Пикквик.

— Помилуйте, почтеннейший, как не интересоваться старшинским завтраком! — возразил мистер Перкер. — Это первая и существенная вещь, которую ответчик должен иметь в виду на специальном суде присяжных.

— Отчего так?

— Да просто оттого, почтеннейший, что если вы хорошо накормили старшину, так дельце ваше обделано почти наполовину. Голодный или недовольный судья, почтеннейший, почти всегда расположен принять сторону истца; но, сытый и довольный, он естественным образом чувствует наклонность к оправданию ответчика.

— Ах, боже мой, я этого решительно не понимаю! — воскликнул мистер Пикквик. — Объясните, сделайте милость.

— Вещь очень простая, почтеннейший, — отвечал мистер Перкер, — и, главное, тут берется в расчет экономия времени. Когда наступает обеденная пора, старшина обыкновенно вынимает из кармана часы и, обращаясь к другим присяжным, говорит: «Вообразите, господа, уж без четверти пять! Я всегда обедаю в пять часов!» — «И я тоже», — подхватывают другие, кроме двух или трех членов, которые заранее успели набить желудок. Старшина улыбается и кладет часы в карман. — «Ну, что ж вы скажете, господа? — продолжает старшина. — Истец или ответчик должен быть оправдан? Что касается меня, господа, я думаю со своей стороны, и даже совершенно уверен, что дело истца правое». Вслед за тем другие мало-помалу начинают говорить то же, и таким образом устраивается с большим комфортом единодушное отбирание голосов^15. Затем присяжные расходятся из палаты, кто домой, кто в трактир. Однако ж, пора, господа, — заключил мистер Перкер, вынимая часы: — десять минут десятого. Мы немножко опоздали. В палате, без сомнения, будет множество народа, так как случай этот очень интересен. Прикажите нанять карету, мистер Пикквик, не то мы уж опоздаем чересчур.

Мистер Пикквик позвонил, и когда наконец извозчичья карета остановилась у ворот, четыре пикквикиста и мистер Перкер вышли из гостиницы и поскакали в Гельдголль. Самуэль Уэллер и мистер Лоутон с синим мешком поехали за ними в кабриолете.

— Лоутон, — сказал мистер Перкер, когда они вошли в залу судебной палаты, — отведите друзей мистера Пикквика в студенческие ложи; а сам мистер Пикквик должен сидеть подле меня. Сюда, почтеннейший, сюда.

Говоря это, Перкер взял мистера Пикквика за рукав и подвел его к низенькой скамейке, устроенной для адвокатов подле кафедры президента, для того, чтоб им удобнее было слышать весь ход дела; лица, занимающие эту скамейку, невидимы для большой части посторонних зрителей, так как места зрителей устроены высоко над уровнем пола и адвокаты обращены к ним спиной.

— Это место назначено для свидетелей, я полагаю? — спросил мистер Пикквик, указывая на маленькую ложу с конторкой посредине и медными перилами на левой стороне.

— Да, почтеннейший, это свидетельская ложа, — отвечал Перкер, роясь между бумагами в своем мешке, положенном на полу у его ног.

— A на этом месте, если не ошибаюсь, должны сидеть присяжные? — продолжал расспрашивать мистер Пикквик, указывая на два седалища, отгороженные решеткой на правой стороне. — Не так ли, мистер Перкер?

— Вы угадали, почтеннейший, — отвечал адвокат, открывая свою серебряную табакерку.

Мистер Пикквик находился, по-видимому, в большом волнении и с беспокойством осматривал судебную палату. Зрители уже накоплялись в галерее, и на судейских местах можно было различить значительную коллекцию носов, бакенбард и париков, которыми так славится корпорация британских правоведов. Некоторые из этих джентльменов держали папки с бумагами в руках, с важностью потирая ими свои красные носы для того, чтоб придать себе особый эффект в глазах всякого постороннего профана. Другие расхаживали с огромными фолиантами под мышкой в сафьянных переплетах и с надписью на корешках: «Гражданские Законы». Третьи, не имея ни книг, ни тетрадей, засовывали руки в свои глубокие карманы и старались смотреть на публику с глубокомысленным видом; были, наконец, и такие, которые суетились и бегали взад и вперед единственно для того, чтоб обратить на себя внимание изумленной толпы, не посвященной в юридические тайны. Все эти господа, к великому удивлению мистера Пикквика, разделялись на маленькие группы и весело толковали между собою о таких предметах, которые не имели ни малейшей связи с предстоявшим процессом.

Вошел мистер Функи и, поклонившись мистеру Пикквику, удалился в ложу королевских адвокатов. Затем появился мистер сержант Сноббин в сопровождении мистера Молларда, который почти совершенно заслонил его огромным малиновым мешком. Положив этот мешок на столе перед глазами своего принципала, мистер Моллард разменялся дружеским поклоном с Перкером и удалился. Затем вошло еще несколько сержантов, и один из них, жирный и краснолицый толстяк, раскланялся по-дружески с мистером сержантом Сноббином, заметив при этом, что сегодня прекрасная погода.

— Кто этот красненький джентльмен, сказавший нашему сержанту, что сегодня прекрасная погода? — шепнул мистер Пикквик своему адвокату.

— Это оппонент наш, почтеннейший, сержант Бузфуц, — отвечал мистер Перкер, — он будет защищать вашу противницу. А другой джентльмен, что стоит позади Бузфуца, мистер Скимпин, его помощник. Преумные ребята, почтеннейший.

Мистер Пикквик, проникнутый справедливым негодованием к наглости и бесстыдству юридических крючков, хотел было спросить, каким образом мистер сержант Бузфуц, защитник кляузного дела, осмелился заметить его собственному сержанту, что сегодня прекрасная погода, но в эту минуту все юридические парики с шумом поднялись со своих мест, и палатские смотрители за порядком громко закричали: «Тише! Тише!» Оглянувшись назад, мистер Пикквик увидел, что вся эта суматоха произведена прибытием в палату вице-президента.

Господин вице-президент Стерлейх, явившийся в присутствие за болезнью президента, был джентльмен чрезвычайно низенького роста и жирный до такой степени, что, казалось, весь его организм состоял из жилета и толстой головы. Он поковылял на своих маленьких ножках к президентской ложе и, отвесив на все стороны нижайшие поклоны, уселся на свое место, засунув свои ноги под стол и положив свою треугольную шляпу на стол. Только его и видели. От всей фигуры вице-президента для посторонних наблюдателей остались только миниатюрные рысьи глазки, заплывшие жиром, широкое розовое лицо и около половины огромного, чрезвычайно комического парика.

Лишь только вице-президент занял свое место, смотритель за порядком в партере закричал повелительным тоном: «Тише!» — и вслед за тем смотритель за порядком в галерее забасил во все горло: «Тише!» — и этот же самый крик повторили на разные распевы четверо других блюстителей благочиния в судебной палате. Когда таким образом восстановилась требуемая тишина, джентльмен в черном костюме, заседавший подле вице-президента, начал перекликать громким голосом имена присяжных, и после этой переклички оказалось, что только десять специалов были налицо в судебной палате. Надлежало двух остальных, для дополнения законного числа, выбрать из обыкновенных смертных, которые имели право быть не специальными присяжными, и выбор господина сержанта Бузфуца пал на зеленщика и аптекаря, которых в ту же минуту подвели к президентской кафедре.

— Отвечайте на ваши имена, джентльмены, — сказал джентльмен в черном костюме, — Ричард Опвич.

— Здесь, — откликнулся зеленщик.

— Фома Гроффин.

— Здесь, — откликнулся аптекарь.

— Возьмите книгу, господа. Вы дадите клятву, что будете по чистой совести и…

— Прошу извинить, милорд, — сказал аптекарь, мужчина тонкий и высокий с землистым цветом лица, — я не могу быть присяжным и надеюсь, что вы освободите меня от этой обязанности.

— На каком основании, сэр? — спросил вице-президент Стерлейх.

— В аптеке моей нет провизора, милорд, — сказал аптекарь.

— Это меня не касается, сэр, — возразил мистер вице-президент Стерлейх. — Почему нет у вас провизора?

— Еще не приискал, милорд, — отвечал аптекарь.

— Это весьма дурно и неосторожно с вашей стороны, — сказал вице-призедент сердитым тоном. Было известно всем и каждому, что у мистера Стерлейх чрезвычайно вспыльчивый и раздражительный темперамент.

— Знаю, что дурно, милорд; но теперь уж этому пособить нельзя, — сказал аптекарь, — позвольте мне идти домой.

— Привести к присяге этого господина! — закричал вице-президент.

Джентльмен в черном костюме начал выразительным и громким голосом:

— Вы дадите при сем торжественную клятву, что будете по чистой совести и…

— Стало быть, милорд, вы непременно требуете, чтоб я был присяжным? — перебил аптекарь.

— Непременно.

— Очень хорошо, милорд: в таком случае, я должен объявить, что прежде чем кончится здесь этот процесс, в доме моем произойдет убийство. Можете располагать мною, если угодно.

И прежде чем вице-президент собрался произнести ответ, несчастный аптекарь приведен был к присяге.

— Я хотел только заметить, милорд, — сказал аптекарь, усаживаясь на скамье присяжных, — что в аптеке моей остался один только мальчик, рассыльный. Он довольно умен и расторопен, милорд, но еще не успел ознакомиться с аптекарскими аппаратами и, сверх того, забрал себе в голову, будто acidum hydrocianicum, синильная кислота, милорд, приготовляется из лимонного сока, растворенного в микстуре из английской соли. Я уверен, милорд, что в мое отсутствие он сделает гибельный опыт. Впрочем, теперь уже это будет ваше дело, и совесть моя спокойна.

С этими словами аптекарь принял самую комфортабельную позу, и веселое лицо его выразило совершеннейшую преданность судьбе.

Поведение аптекаря поразило глубочайшим ужасом чувствительную душу мистера Пикквика, и он уже собирался предложить по этому поводу несколько интересных замечаний, как вдруг внимание его было отвлечено другим, более назидательным предметом. По всей палате раздался смутный говор, возвестивший о прибытии миссис Бардль. Сопровождаемая и поддерживаемая приятельницей своею, миссис Клоппинс, интересная вдовица, склонив голову и потупив глаза, выступала медленно и неровными шагами на середину залы, и адвокаты приготовили ей место на противоположном конце той самой скамейки, где сидел мистер Пикквик. Мистер Додсон и мистер Фогг немедленно распустили над ее головой огромный зеленый зонтик, чтоб укрыть свою прекрасную клиентку от взоров нескромной толпы. Затем появилась миссис Сандерс, ведя под руку юного Бардля. При взгляде на возлюбленного сына миссис Бардль затрепетала, испустила пронзительный крик и облобызала его с неистовым выражением материнской любви, после чего с нею сделался глубокий обморок. Добрые приятельницы мало-помалу привели ее в чувство, и миссис Бардль, бросая вокруг себя отуманенные взоры, спросила голосом слабым и дрожащим, куда ее привели и где она сидит. В ответ на это миссис Клоппинс и миссис Сандерс, оглядываясь во все стороны, пролили горючие потоки слез, между тем как Додсон и Фогг умоляли ее успокоиться ради самого неба. Сержант Бузфуц крепко вытер свои глаза большим белым платком и бросил искрометный взгляд на всех присяжных. Вице-президент тоже, казалось, был расстроган до глубины души, и многие из посторонних зрителей проливали самые искренние слезы.

— Мастерская обстановка, почтеннейший! — шепнул Перкер мистеру Пикквику. — Додсон и Фогг повели отлично свое дело…

Когда Перкер говорил, миссис Бардль начала мало-помалу приходить в себя, между тем как приятельница ее миссис Клоппинс, после тщательного обозрения пуговиц юного Бардля, поставила его на полу, спиной к матери и лицом к президентской кафедре, чтобы таким образом он удобнее мог пробудить чувства соболезнования и симпатии в сердцах присяжных и судей. Этот маневр сопровождался, однако ж, значительными затруднениями и упрямством со стороны неопытного сына вдовицы: невинный младенец вообразил в простоте сердечной, что поставить его пред глазами грозного судьи значило — подвергнуть его заморской ссылке на вечные времена за преступление неизвестного рода. Поэтому он долго плакал и кривлялся, прежде чем, при содействии господ Додсона и Фогга, удалось сообщить правильную позицию его организму.

— Бардль и Пикквик, — провозгласил наконец джентльмен в черном костюме, вооруженный теперь огромным листом бумаги.

— Милорд, я имею честь быть защитником вдовы, — сказал мистер сержант Бузфуц.

— Кто будет вашим ассистентом, брат Бузфуц? — спросил судья.

При этом вопросе мистер Скимпин поклонился и выступил вперед, давая таким образом уразуметь, что он имеет честь быть ассистентом мистера сержанта Бузфуца.

— Я защитник ответчика, милорд, — сказал мистер сержант Сноббин.

— Кто ваш ассистент, брат Сноббин?

— Мистер Функи, милорд.

— Сержант Бузфуц и мистер Скимпин защищают истца, — проговорил судья, записывая имена их в свою книгу. — Ответчика защищают сержант Сноббин и мистер Мунки.

— Прошу извинить, милорд, — Функи.

— Очень хорошо, — сказал судья: — я никогда не имел удовольствия слышать фамилию этого джентльмена.

Здесь мистер Функи поклонился и улыбнулся; судья тоже поклонился и улыбнулся; и потом мистер Функи, раскрасневшись до самых ушей, старался принять на себя по возможности спокойный и беззаботный вид.

— Продолжайте, — сказал судья.

Еще раз блюстители палатского благочиния прокричали по всей зале: «Тише! Тише!» Мистер Скимпин взял бумагу, обратился к присяжным и в буквальном смысле промурлыкал перед ними экстракт, где в коротких словах изложена была сущность всего процесса. Присяжные буквально не услышали ни одного слова, и содержание процесса теперь, как прежде, осталось для них таинственной загадкой.

С величайшим достоинством и важностью сержант Бузфуц поднялся со своей скамейки, переговорил с мистером Додсоном, пошептался с мистером Фоггом, накинул на плечи свою судейскую мантию, поправил свой парик и твердыми ногами взошел на кафедру для произнесения своей речи в назидание присяжных. Приступ речи был обыкновенный.

— Милостивые государи, — начал сержант Бузфуц, — с той поры, как началась моя служебная деятельность, и вплоть до настоящей минуты я еще ни разу не всходил на эту кафедру с теми чувствами глубочайшего волнения, которые теперь проникают весь мой организм при мысли об ужасной ответственности за дело, добровольно принятое мною под свою защиту. Несмотря на совершеннейшую уверенность в правоте этого дела, я бы никогда, однако ж, не решился защищать его публично, если бы заранее глубоко не был убежден, что вы, господа присяжные, при своей обычной проницательности и светлом уме, легко изволите усмотреть невинность моей клиентки и будете, вероятно, так же, как и я, сочувствовать ее душевным скорбям и безотрадному положению, в какое поставила ее судьба, олицетворенная на этот раз в жалком образе закоснелой безнравственности и порока.

Присяжные переглянулись с видимым удовольствием друг на друга, и каждый из них почувствовал в эту минуту удивительную светлость в своем уме и необычайную проницательность в своем мозгу.

— Вы уже слышали, милостивые государи, от моего ученого друга, — продолжал сержант Бузфуц, зная очень хорошо, что присяжные физически не могли расслышать ни одного слова из уст его ученого друга; — вы уже слышали, милостивые государи, от моего ученого друга, что дело, в настоящем случае, идет о нарушении обещания вступить в законное супружество, при чем правая сторона требует неустойки в тысячу пятьсот фунтов стерлингов британской монеты. Но вы не могли слышать от моего ученого друга, в чем состоят факты и дальнейшие подробности этого дела. Эти-то факты, милостивые государи, и эти-то дальнейшие подробности я и обязан, по долгу своего призвания, изложить перед вами.

— Клиентка моя — вдова… да, милостивые государи, моя клиентка — вдова. Покойный мистер Бардль, служивший с честью и славой своему отечеству при сборе таможенной пошлины и наслаждавшийся несколько лет безмятежными удовольствиями счастливого супружества, почти незаметно отлетел от этой жизни в другой, лучший мир, искать того успокоения, которого не могла доставить ему британская таможня.

При этом патетическом описании кончины мистера Бардля, которому незадолго до переселения его в лучший мир проломили голову медной кружкой в одной харчевне, голос ученого сержанта задрожал, колебался, и он продолжал с величайшим волнением:

— Незадолго до своей смерти мистер Бардль напечатлел свой образ и совершеннейшее подобие на этом невинном отроке, которого вы видите, милостивые государи. С этим невинным младенцем, единственным залогом и наследием от покойного супруга, миссис Бардль отступила от житейских треволнений и удалилась в тихую Гозуэлльскую улицу, чтобы безмятежно предаваться своей грусти. Здесь-то, милостивые государи, на одном из окон своего домика она прибила билетик с простой надписью, начертанной ее собственной рукой: «Отдаются комнаты внаймы с мебелью и со всеми удобствами для холостого джентльмена. О цене спросить хозяйку».

Здесь сержант Бузфуц приостановился. Некоторые из присяжных сочли нужным внести этот документ в свои книги.

— От какого числа был этот билетик? — спросил один из присяжных.

— На этом билетике, милостивые государи, вовсе не было выставлено числа, — отвечал сержант Бузфуц, — но мне достоверно известно, что он был прибит на одном из ее окон ровно за три года от настоящего времени. Прошу господ присяжных вникнуть глубже в истинный смысл этого документа. «Отдаются комнаты внаймы с мебелью и со всеми удобствами для холостого джентльмена!» Не видите ли вы здесь, милостивые государи, явного предпочтения, оказываемого моей клиенткой мужскому полу перед женским? Неудивительно. Тогдашнее мнение миссис Бардль о мужчинах основывалось на продолжительном наблюдении бесценных качеств ее покойного супруга. Страх, опасение, недоверчивость, тревожные сомнения не имели ни малейшего места в ее чистом и — увы! — неопытном сердце. «Мистер Бардль, — говорила вдова, — мистер Бардль был честный человек; мистер Бардль никогда не нарушал честного слова, никогда не был обманщиком; мистер Бардль тоже в свое время был холостым джентльменом, прежде чем женился на мне. От холостого джентльмена только могу я ожидать покровительства, помощи, утешения, душевной отрады. Один только холостой джентльмен может мне напоминать, некоторым образом, самого мистера Бардля, когда он в первый раз пленил и очаровал мое юное и чистое сердце. Итак — одному только холостому джентльмену я должна отдать внаймы свои меблированные покои». Действуя под влиянием этого прекрасного и трогательного побуждения, которое, без сомнения, служит наилучшим украшением нашей натуры, милостивые государи, печальная и одинокая вдова осушила свои слезы, омеблировала первый этаж своего домика, прижала невинное дитя к своему материнскому сердцу и прибила вышеозначенный билетик на одном из окон своей чистой и опрятной гостиной. Но долго ли он там оставался? Нет. Змей-соблазнитель стоял на страже, сети были расставлены, подкопы подведены, фитиль подожжен — последовал взрыв, страшный, роковой взрыв. Едва прошло три дня — только три дня, милостивые государи, как гнусное двуногое существо со всеми внешними признаками мужчины, а не чудовища, постучалось в двери дома миссис Бардль. Ему отворили: оно вошло, переговорило о цене, наняло квартиру, и на другой день вступило во владение прекрасных меблированных комнат, снабженных всеми удобствами для холостого джентльмена. Это двуногое животное — Пикквик, милостивые государи, не кто другой, как Пикквик, жалкий ответчик по делу моей клиентки.

Сержант Бузфуц приостановился, чтоб перевести дух после всех этих патетических мест, произнесенных с таким горячим вдохновением, что лицо оратора даже побагровело от натуги. Внезапная тишина пробудила господина вице-президента Стерлейха, покоившегося сладким сном во все это время: немедленно он схватил перо и, не обмакнув его в чернила, принялся энергично скрипеть по бумаге, при чем физиономия его приняла самый глубокомысленный вид, и присяжные уверились душевно, что мистер Стерлейх привык размышлять с закрытыми глазами. Сержант Бузфуц продолжал:

— Об этом Пикквике я не намерен долго распространяться, и вот по каким причинам: во-первых, предмет этот сам по себе не представляет никаких привлекательных сторон, и, во-вторых, язык мой невольно отказывается от изображения характера грязного, в высшей степени возмутительного для человека с благородным сердцем и душой. Я убежден, милостивые государи, что каждый из вас с презрением отвратит свои взоры от этой личности, унижающей достоинство человеческой природы.

Здесь мистер Пикквик, уже давно сидевший как будто на иголках, судорожно подпрыгнул на своей скамейке, и в душе его мгновенно родилась мысль заушить бессовестного сержанта Бузфуца в полном присутствии британских законоведов и многочисленной публики, собравшейся смотреть на его позор. К счастью, Перкер благовременно удержал своего необузданного клиента, и мистер Пикквик, снова усаживаясь на скамье, продолжал слушать ученого джентльмена, исподволь бросая на него страшные взоры негодования, разительно противоречившие умилительным взглядам миссис Клоппинс и миссис Сандерс.

— Я сказал, милостивые государи, что характер Пикквика грязен и в высшей степени унизителен для достоинства человеческой природы, — продолжал оратор, вперив свои глаза прямо в лицо мистера Пикквика и стараясь говорить как можно громче, — и когда я сказал, что характер Пикквика грязен и в высшей степени унизителен для достоинства человеческой природы, — продолжал оратор, вперив свои глаза прямо в лицо мистера Пикквика и стараясь говорить как можно громче: — и когда я сказал, что характер Пикквика грязен, отвратителен и низок, я желал бы в то же время, для общей пользы человечества, обратить свою речь к самому Пикквику, если только он в суде, — меня известили, что он действительно в суде, — желал бы убедить его во имя чести, совести и закона отказаться на будущее время раз и навсегда от этой гнусной системы постоянного разврата, обращенного на погибель его ближних. Легко станется, что и теперь этот человек, закоснелый в бесстыдстве, внимает с безумным негодованием словам закона; но да будет ему известно, милостивые государи, что закон не смотрит на бессильное выражение злобы, и обличительная его сила всегда будет распространена на всякого закоренелого и отъявленного нечестивца, будь его имя Пикквик или Нокс, или Стокс, или Стайльс, или Браун, или Томпсон, или Пиккуикс.

Это маленькое и совершенно импровизированное отступление от главной материи сделано, конечно, с той благой целью, чтоб обратить глаза всех зрителей на мистера Пикквика. Достигнув этой цели с блистательным успехом, сержант Бузфуц продолжал.

— Два года, милостивые государи, Пикквик жил постоянно в доме миссис Бардль, и во все это время миссис Бардль ухаживала за ним с редким самоотвержением женщины, проникнутой бескорыстной любовью к ближним. Собственными руками она приготовляла ему кушанье, убирала его комнаты; собственными руками отдавала в стирку его грязное белье, принимала его от прачки, проветривала, просушивала и, словом, употребляла все свои старания, чтоб окружить комфортом и довольством жизнь этого человека, которого, в простоте своего сердца, она считала благородным и честным. Случалось, милостивые государи, Пикквик дарил сыну своей хозяйки по шести пенсов, по шиллингу, даже более, и я могу доказать неопровержимыми свидетельствами, что несколько раз он гладил малютку по голове, расспрашивая при этом, во что и с какими детьми он играет. Так, однажды предложил он вопрос, сколько малютка выиграл мраморных шариков в известной игре, употребительной между детьми нашего города, и потом, еще раз погладив по головке с особенной нежностью, — прошу вас обратить особенное внимание на этот пункт — Пикквик спросил: «Желал ли бы ты иметь другого отца, мой милый?» Этот факт, милостивые государи, слишком ясен сам по себе и не требует, конечно, особенных толкований… Но за год перед этим Пикквик вдруг начал отлучаться из своей квартиры чаще и чаще, притом на весьма длинные промежутки, как будто обнаруживая злостное намерение прервать исподволь тесную связь с моей клиенткой. Само собою разумеется, что такой переворот в его грубой натуре произошел не сразу: с одной стороны, он, видимо, боролся с угрызениями своей совести, если только была у него совесть, с другой, физические и нравственные совершенства моей клиентки одерживали покамест очевидный перевес над его грязными и порочными наклонностями. Как бы то ни было, только в одно достопримечательное утро Пикквик, по возвращении из деревни, прямо и без всяких обиняков предложил ей свою руку, приняв предварительно все необходимые меры, чтоб не было никого из посторонних свидетелей при заключении этого торжественного контракта. Злодей, как видите, думал этим способом увернуться от прозорливых очей правосудия и закона; но судьба распорядилась иначе: собственные его друзья, милостивые государи, сделались свидетелями, разумеется, невольными свидетелями этого поразительного факта. В ту минуту, как они вошли в его комнату, Пикквик держал в объятиях свою невесту, ласкал ее, утешал, уговаривал, лелеял!..

Эта часть ученой речи произвела видимое впечатление на всех слушателей и слушательниц многочисленного собрания судебной палаты. Вынув из портфеля два небольших лоскута бумаги, сержант Бузфуц продолжал:

— Еще одно только слово, милостивые государи. Вот два документа, писанные рукой самого ответчика, — два кратких документа, но которые, к счастью, красноречивее огромных томов. Это собственноручные письма Пикквика к вдове Бардль, обличающие самые грязные стороны в характере этого человека. Тут вы не найдете пламенных, открытых, благородных, красноречивых излияний нежной страсти — совсем нет! Это не что иное, как коротенькие и, по-видимому, сухие записки, такие, однако ж, которые в настоящем случае говорят сами за себя красноречивее самых ярких и роскошных выражений, придуманных фантазией какого-нибудь поэта. Но видно с первого взгляда, что их писала злонамеренная и хитрая рука: здесь, как и везде, Пикквик поступал таким образом, чтоб отстранить от себя всякое подозрение, если б вдруг послания его попались в посторонние руки. Прочтем первую записку:

«У Гереуэя. Двенадцать часов. — Любезная миссис Бардль. — Котлетки и томатный соус. — Ваш Пикквик».

— Что ж это значит, милостивые государи? Котлетки и томатный соус. Вaш Пикквик. Котлетки! Великий боже! Томатный соус! О, небо!.. Кто не видит здесь этой короткости отношений, которая могла быть подготовлена не иначе как продолжительной дружбой? Ваш Пикквик! Не ясно ли, что он как бы заранее считал себя супругом этой женщины, ожидавшей от него покровительства и защиты? На другой записке не выставлено ни дня, ни часа, что уже само по себе наводит на подозрения известного рода. Вот она:

«Любезная миссис Бардль, я не возвращусь домой до завтра. Медленный дилижанс». И затем следует весьма замечательное выражение:

«Не беспокойтесь насчет жаровни с углями».

Э, боже мой! Да кто же и когда беспокоится насчет жаровни с углями? Вам, конечно, известно, милостивые государи, что такой жаровней заботливые хозяйки нагревают постели своих жильцов в известное время: кого же, спрашивается, может обеспокоить нагретая постель? Не должно ли, напротив, вывести противоположное заключение, что нагревальник есть самая комфортабельная мебель, придуманная для поддержания здоровья и, следовательно, для распространения спокойствия в домашнем быту? Вашей проницательности, милостивые государи, предоставляю угадать, о каком беспокойстве идет здесь речь. Если бы Пикквик не был увертлив и лукав, он бы выразился, конечно, проще и яснее, потому что он действительно знал, какими страшными беспокойствиями могут сопровождаться для бедной невесты ночные отсутствия ее жениха. — А что должно понимать под этими двумя словами — «Медленный дилижанс?»[16] Неужели ответчик мог предполагать, что бедной хозяйке его интересно знать, в каком дилижансе разъезжает он в ту пору, когда другие, более важные мысли должны были тяжелым бременем лежать на ее душе? Нет, милостивые государи, тот слишком прост, кто не видит с первого взгляда условного, фигурального значения этих слов. Для меня, напротив, не подлежит ни малейшему сомнению, что этот медленный дилижанс есть не иной кто, как сам Пикквик, увертливый наш ответчик, привыкший и словами, и делами уловлять в свои хитросплетенные сети неопытные души и сердца. Отдадим ему справедливость: медленный дилижанс, останавливаемый наглостью и бесстыдством, слишком лениво тянется по дороге справедливости и чести; но закон, олицетворяемый вами, милостивые государи, неизбежно ускорит его ход и сообщит быстрое движение его колесам.

Сержант Бузфуц приостановился на этом месте, чтобы видеть впечатление, произведенное на присяжных этими шуточками, которые казались ему чрезвычайно остроумными. Никто, однако ж, не улыбнулся, кроме зеленщика, припомнившего в эту минуту, с какой медленностью сам он, на своей тележке, развозил по домам различные произведения растительного царства.

— Но довольно, милостивые государи, — продолжал мистер сержант Бузфуц. — Трудно смеяться, когда сердце готово разорваться на части от напора болезненных ощущений, и невозможно шутить, когда наглость и бесстыдство издеваются над глубочайшими симпатиями нашей природы. Надежды моей клиентки разрушились раз и навсегда, и обычный ход ее занятий прерван без милосердия и пощады. Билетик прибит снова на окне первого этажа, но нет более жильца в доме бедной вдовы. Холостые джентльмены снуют беспрестанно мимо окон и ворот, но уже никто из них не думал занять опустелую квартиру. Мрак, пустота и молчание водворились в гостеприимном домике на Гозуэлльской улице, смолк и заглох веселый голос резвого дитяти, и уже никто более не принимает радушного участия в его играх. Бедный мальчик сидит, задумавшись, целыми часами и уныло смотрит на свою плачущую мать. Но Пикквик, милостивые государи, Пикквик, этот безжалостный разрушитель домашнего оазиса в пустыне Гозуэлльской улицы, Пикквик, возмутивший кладезь безмятежной тишины и спокойствия в скромном семейном быту, Пикквик, выступивший сегодня перед нами со своими бессовестными котлетами и нагревальниками, — Пикквик, милостивые государи, еще дерзает поднимать свою голову с необузданной наглостью и бесстыдно издевается над развалинами, произведенными его злодейской рукой. Взыскание законных проторей и убытков, милостивые государи, — вот единственное наказание, которому вы можете подвергнуть этого злодея, и вместе с тем единственное вознаграждение, ожидаемое моей клиенткой. В этом, собственно, и заключается покорнейшая просьба, с которой миссис Бардль обращается к просвещенным, великодушным, благородным, беспристрастным и сострадательным соотечественникам, способным и готовым защищать силой закона страждущую невинность.

Заключив таким образом свою прекраснейшую речь, мистер сержант Бузфуц сел на скамью адвокатов, и в ту же минуту вице-президент Стерлейх пробудился на свой кафедре.

— Позовите Елизавету Клоппинс, — сказал сержант Бузфуц, приподнимаясь на своем месте.

Первый ближайший докладчик закричал: «Елизавету Топпинс!»; другой, стоявший подальше, потребовал Елизавету Джокинс; третий бросился со всех ног искать Елизавету Моффинс.

Между тем, при общем содействии миссис Бардль, миссис Сандерс и господ Додсона и Фогга, миссис Клоппинс была возведена на верхнюю ступень свидетельской ложи, и в ту же минуту сама миссис Бардль утвердилась на нижней ступени, держа в одной руке белый платочек, а в другой — скляночку со спиртом, приготовленную для нее на всякий случай. Миссис Сандерс стояла с зонтиком в руках, изъявляя совершеннейшую готовность развернуть его над головой неутешной вдовы.

— Миссис Клоппинс, — сказал сержант Бузфуц, — успокойтесь, сударыня.

И лишь только он произнес эти слова, миссис Клоппинс залилась горючими слезами, обнаруживая притом разные возмутительные признаки истерического припадка.

— Помните ли вы, милостивая государыня, — начал сержант Бузфуц после других незначительных вопросов, — помните ли вы, что вы были в коридоре у миссис Бардль в июле прошлого года, в одно замечательное утро, когда миссис Бардль убирала комнаты своего жильца?

— Помню, милорд и господа присяжные, очень помню.

— Гостиная мистера Пикквика находилась в первом этаже, если не ошибаюсь?

— Так точно, сэр, в первом этаже.

— Что ж вы делали в коридоре, сударыня? — спросил судья.

— Милорд и господа присяжные, — сказала миссис Клоппинс с возрастающим волнением, — я не стану обманывать вас.

— И не должны, сударыня, — сказал вице-президент.

— Миссис Бардль не знала, что я у нее в коридоре, — продолжала миссис Клоппинс. — Вот как это случилось, господа. Пошла я на рынок покупать для своих ребятишек почек и баранины, которую они очень любят. Прохожу я мимо домика миссис Бардль и вижу совсем неожиданно, что калитка у нее отворена. Отчего бы, думаю себе, так рано отворена калитка у миссис Бардль? Подумала да и вошла во двор, а со двора в коридор. Вошла, сэр, и слышу, что в передней комнате, где квартировал мистер Пикквик, раздаются громкие голоса. Я остановилась…

— Для того, конечно, чтобы подслушать, — перебил сержант Бузфуц.

— Прошу извинить, сэр, — перебила миссис Клоппинс величественным тоном, — я ненавижу подобные проделки. Голоса были так громки, что, можно сказать, насильно пробивались в мои уши.

— Стало быть, вы не подслушивали, но просто слышали?

— Слышала, сэр, слышала.

— Очень хорошо. Различили ли вы голос мистера Пикквика?

— Различила, сэр, различила.

— О чем же говорил мистер Пикквик?

Отвечая на этот вопрос, миссис Клоппинс рассказала с мельчайшими подробностями уже известную нашим читателям беседу мистера Пикквика с хозяйкой.

Присяжные задумались, и лица их выразили самые мрачные подозрения. Сержант Бузфуц улыбнулся и сел. Мрачные подозрения увеличились еще больше, когда сержант Сноббин объявил, что он не намерен подвергать эту свидетельницу вторичному допросу, потому что показание ее, по признанию самого мистера Пикквика, в сущности было справедливо.

Видя к себе милостивое внимание вице-президента и присяжных, миссис Клоппинс решилась воспользоваться благоприятным случаем, чтобы войти в некоторые рассуждения о своих собственных домашних делах, и судьи немедленно услышали, что она, миссис Клоппинс, имеет честь быть матерью восьми прекрасных детей и что на этих днях она, с помощью Божией, надеется подарить своего супруга девятым младенцем. При этих интересных подробностях вице-президент вспылил и сделал грозный жест, на основании которого обе интересные дамы, миссис Клоппинс и миссис Сандерс, были учтиво выведены из присутствия без дальнейших объяснений. Мистер Джексон проводил их домой.

— Натаниэль Винкель! — провозгласил мистер Скимпин.

— Здесь! — отозвался слабый и дрожащий голос.

И вслед за тем мистер Винкель, отвесив вице-президенту учтивый поклон, поднялся на верхнюю ступень свидетельской ложи. Глаза его неподвижно устремились на мистера Стерлейха.

— Не смотрите на меня, сэр, — сказал вице-президент строгим тоном, — внимание ваше должно быть обращено на господ присяжных.

Мистер Винкель машинально повиновался, обратив наудачу свои глаза в ту сторону, где должны были заседать присяжные. Он был так взволнован и расстроен, что не видел почти ничего перед собою.

Мистер Скимпин, весьма интересный юноша лет сорока двух или трех, приступил к допросу с самым искренним желанием сбить с толку свидетеля, подозреваемого в пристрастии к противной стороне.

— Ну, сэр, — сказал мистер Скимпин, — потрудитесь теперь объяснить милорду и присяжным, как ваше имя и фамилия.

Предложив этот вопрос, мистер Скимпин склонил свою голову на один бок и насторожил ухо таким образом, чтоб не проронить ни одного звука из ожидаемого ответа, при чем глаза его, обращенные на присяжных, говорили весьма выразительно и ясно, что он считает этого свидетеля способным ко всякому обману и что, по всей вероятности, он объявит теперь подложное имя.

— Винкель, — отвечал свидетель.

— Как ваше имя, сэр? — гневно спросил вице-президент.

— Натаниэль, сэр.

— Даниэль… второе имя есть?

— Натаниэль, сэр, то есть милорд.

— Как же это? Натаниэль Даниэль или Даниэль Натаниэль?

— Нет, милорд, Натаниэль только.

— Зачем же вы сказали, сэр, что ваше имя Даниэль? — спросил гневный судья.

— Я не говорил, милорд, — отвечал бедный Винкель.

— Вы сказали, — возразил судья, грозно нахмурив брови. — Откуда же Даниэль очутился в моей книге, если вы не произнесли этого имени?

Нечего было отвечать на этот неотразимый аргумент.

— Мистер Винкель забывается немножко, милорд, — сказал мистер Скимпин, бросив многозначительный взгляд на присяжных. — Законы, надеюсь, освежат его память, милостивые государи.

— Советую вам быть осторожнее, сэр, — сказал вице-президент, бросив на свидетеля мрачный взгляд.

Несчастный Винкель поклонился и старался по возможности принять спокойный вид.

— Теперь, мистер Винкель, не угодно ли вам быть внимательнее к моим вопросам, — сказал мистер Скимпин, — рекомендую вам, сэр, для собственной же вашей пользы постоянно держать на уме совет, сделанный вам милордом. Извольте отвечать: принадлежите ли вы, как я, впрочем, не сомневаюсь, к числу искренних друзей мистера Пикквика, ответчика по делу вдовы Бардль?

— Я имею честь пользоваться знакомством и дружбой мистера Пикквика с той поры…

— Сделайте одолжение, мистер Винкель, не увертывайтесь от моего вопроса. Повторяю вам еще, и вы отвечайте без уклончивости: друг вы или нет ответчика по делу миссис Бардль?

— Я хотел сказать, сэр, что…

— Угодно вам или нет отвечать на мой вопрос, сэр?

— Если вы не станете отвечать, мы принуждены будем арестовать вас, сэр, — заметил вице-президент, небрежно перелистывая свою записную книгу.

— Что же, сэр? — сказал мистер Скимпин. — Да или нет?

— Да, сэр.

— Что же такое — да?

— Я друг мистера Пикквика.

— Конечно, друг, это мы очень хорошо знаем. Почему же вы не объявили этого сначала? Быть может, вы знаете также миссис Бардль — да, мистер Винкель?

— Я не знаю миссис Бардль; но я видел ее.

— О, вы не знаете, но вы видели ее? Потрудитесь же, сэр, объяснить господам присяжным, что вы под этим разумеете?

— Я хотел сказать, что я не был коротко с нею знаком; но я видел миссис Бардль, когда приходил к мистеру Пикквику в его квартиру на Гозуэлльской улице.

— A сколько раз вы ее видели?

— Сколько раз?

— Да, мистер Винкель, сколько раз? Я готов повторить вам этот вопрос еще тысячу раз, если вы желаете этого.

И мистер Скимпин, приложив свою руку к губам, бросил опять многозначительный взгляд на всех присяжных.

Но при этом вопросе для несчастного свидетеля возникли затруднения непреодолимого свойства. Сначала мистер Винкель объявил по долгу совести и чести, что ему невозможно припомнить, сколько раз он видел миссис Бардль. Потом, когда спросили, не видел ли он ее двадцать раз, мистер Винкель поспешно отвечал:

— Конечно, даже более.

— Стало быть, видели ее раз сотню?

— Нет, меньше.

— Семьдесят пять раз?

— Меньше, я полагаю.

— Раз тридцать?

— Больше.

— Что ж это значит, сэр? — спросил гневный судья. — То более, то менее: отвечайте прямо, без обиняков.

— Он увертывается, милорд, — сказал мистер Скимпин. — Не можете ли, по крайней мере, объявить, — продолжал он, обращаясь к трепещущему свидетелю, — что вы видели миссис Бардль около пятидесяти раз?

— Да, раз пятьдесят, я думаю, видел.

— Еще повторяю, сэр: будьте осторожны, иначе я принужден буду напомнить, с кем и в каком месте вы говорите, — сказал грозный мистер Стерлейх.

Все эти предварительные допросы и замечания окончательно сбили с толку бедного свидетеля, так что он представлял из себя жалкую фигуру уличного вора, пойманного в покраже карманного платка.

— Позвольте теперь спросить вас, мистер Вилкель: не были ли вы в комнатах ответчика на Гозуэльской улице в одно достопамятное утро, в июле прошлого года?

— Был.

— Не находились ли тогда с вами еще два человека: один по имени Топман, а другой по имени Снодграс?

— Да, я пришел к мистеру Пикквику со своими друзьями.

— Здесь ли они теперь?

— Здесь, — отвечал мистер Винкель и тут же обратил свои глаза к тому месту, где были его друзья.

— Сделайте одолжение, мистер Винкель, будьте внимательнее к моим словам; успеете наглядеться после на своих друзей, — сказал мистер Скимпин, окидывая выразительным взором скамью присяжных. — Друзья ваши могут объявить свои показания без предварительного соглашения с вами, если только вы еще не успели сговориться. Теперь, сэр, не угодно ли вам объявить по чистой совести господам присяжным, что изволили вы усмотреть в комнате мистера Пикквика, когда пришли к нему со своими друзьями? Скорее, сэр, нечего тут обдумывать: закон откроет истину рано или поздно.

— Ответчик, мистер Пикквик, держал свою хозяйку в объятиях, то есть обхватив ее стан своими обеими руками, — отвечал мистер Винкель, переминаясь и заикаясь, — миссис Бардль, казалось, была в обмороке.

— Не произносил ли тогда ответчик каких-нибудь слов?

— Он называл миссис Бардль добрым созданием, и я слышал, как он увещевал ее успокоиться, говоря, между прочим: хорошо ли это будет, если кто-нибудь придет в его квартиру и застанет их в этом положении?

— И вы утверждаете клятвенно, что он именно произносил эти слова?

— Да.

— Довольно!

И мистер Скимпин сел на скамью адвокатов с торжествующим лицом.

Таким образом дело мистера Пикквика запутывалось с минуты на минуту, и трудно было сообщить ему счастливый оборот. Но мистер Функи попытался.

— Я думаю, мистер Винкель, — сказал мистер Функи, — что мистер Пикквик уже немолодой человек?

— О, да, совсем немолодой, — отвечал мистер Винкель, — он мог бы быть моим отцом.

— Вы сказали моему ученому товарищу, мистер Винкель, что вы уже давно знакомы с мистером Пикквиком. Случалось ли вам когда-нибудь замечать или слышать, что он обнаруживал намерение вступить в брак?

— О, никогда, никогда! — отвечал мистер Винкель с такой запальчивостью, что опытный юрист, на месте мистера Функи, тотчас же бы озаботился вывести его из свидетельской ложи.

Дурные свидетели, по юридической теории, бывают двух родов: свидетели упрямые, от которых с трудом добьешься какого-нибудь звука, и свидетели запальчивые, обнаруживающие неуместную страсть к словоохотливости. Мистер Винкель, смотря по обстоятельствам, мог принадлежать к обоим разрядам. Функи не понимал этого.

— Я пойду дальше, сэр, — продолжал мистер Функи чрезвычайно ласковым и одобрительным тоном. — Случалось ли вам из отношений мистера Пикквика к женскому полу выводить заключение, что он, по какому бы то ни было поводу, одобрял женитьбу стариков?

— Никогда, никогда! — отвечал мистер Винкель.

— Как он вообще обходится с женщинами?

— Учтиво, учтиво.

— Но эта учтивость противоречит ли в нем степенности человека, достигшего в своем возрасте преклонных лет?

— Нет, не противоречит. Нисколько.

— Стало быть, вы хотите сказать, что мистер Пикквик обходится с женщинами, как отец со своими дочерьми?

— Именно так. Как отец со своими дочерьми?

— И вы никогда в отношениях его с ними не замечали никакого предосудительного поступка? — сказал мистер Функи, готовясь уже сесть на свое место, потому что сержант Сноббин сильно начинал хмуриться при этих вопросах.

— Ни… ни… никогда, — отвечал заикаясь мистер Винкель, — кроме разве одного незначительного случая, который, впрочем, легко можно объяснить столкновением непредвиденных обстоятельств.

По свойству всех этих вопросов, не имевших прямой связи с сущностью дела, сержант Бузфуц имел полное право остановить и свидетеля, и допросчика при самом начале вторичного допроса; но он этого не сделал, рассчитывая весьма благоразумно, что словоохотливость Винкеля может быть полезной для его целей. Лишь только последние слова сорвались с языка неосторожного свидетеля, мистер Функи опрометью бросился к адвокатской скамейке, и сержант Сноббин приказал Винкелю сойти со ступеней свидетельской ложи, что он и поспешил выполнить с полной готовностью; но в ту самую пору, как мистер Винкель был уже на последней ступени, сержант Бузфуц круто повернул его назад.

— Остановитесь, мистер Винкель, остановитесь, — сказал сержант Бузфуц. — Милорд, не угодно ли вам спросить этого господина, что собственно разумеет он под тем незначительным случаем, который, по его словам, делает в известной степени предосудительными отношения старого Пикквика к женскому полу?

— Вы слышите, милостивый государь, чего требует от вас ученый друг мой? — сказал вице-президент, обращаясь к несчастному мистеру Винкелю, трепещущему и бледному, как смерть.

— Благоволите, сэр, изложить подробности этого незначительного случая.

— Милорд, — сказал мистер Винкель, — мне… я… да… мне бы не хотелось, милорд…

— Очень может быть, но вы должны, сэр, — отвечал судья повелительным тоном.

И среди глубокого безмолвия, водворившегося в судебной палате, мистер Винкель, объясняя незначительный случай, рассказал со всеми подробностями, как почтенный старец, годившийся ему в отцы, забрался ночью в спальню незамужней леди, потерявшей по этому поводу своего жениха, и как по тому же самому поводу он, Пикквик и все его друзья были представлены перед грозные очи мистера Нупкинса, городского мэра в Ипсвиче.

— Оставьте свидетельскую ложу, сэр, — сказал сержант Сноббин.

Быстро оставил ложу мистер Винкель и еще быстрее побежал в гостиницу «Коршуна и Джорджа», где, через несколько часов, трактирный слуга нашел его в самой печальной и безотрадной позе: несчастный лежал на кушетке, схоронив свою голову между подушками, и страшные стоны вырывались из его груди!

Треси Топман и Август Снодграс, потребованные к допросу, подтвердили во всей силе свидетельство своего несчастного друга, после чего скорбь и тоска овладели их чувствительными сердцами.

Возвели на верхнюю ступень Сусанну Сандерс и допросили ее: сперва сержант Бузфуц, потом вторично сержант Сноббин. Результаты оказались удовлетворительные, Сусанна Сандерс говорила всегда и верила душевно, что мистер Пикквик женится на миссис Бардль. Знала, что после июльского обморока это дело считали решенным на их улице, и последнему мальчишке было известно, что скоро будет свадьба. Слышала это собственными ушами от миссис Модбери, содержательницы катка, и от миссис Бонкин, привилегированной прачки. Слышала также, как мистер Пикквик спрашивал малютку, желает ли он иметь другого отца. Заподлинно не знала, что миссис Бардль стояла в ту пору на короткой ноге с булочником на Гозуэлльской улице, но знала наверное, что булочник тогда был холостой человек, а теперь женат. Не могла объявить под присягой, что миссис Бардль была тогда влюблена в этого булочника, но думала, однако ж, что сам булочник не был влюблен в миссис Бардль, иначе он женился бы на ней. Была уверена, что миссис Бардль лишилась чувств в июльское утро оттого, что мистер Пикквик просил ее назначить день свадьбы. Знала, что и сама она, Сусанна Сандерс, упала в глубокий обморок, когда мистер Сандерс, в качестве жениха, попросил ее о назначении этого дня, и верила сердечно, что всякая порядочная женщина с душой и сердцем непременно должна при таких обстоятельствах падать в обморок. Слышала, что мистер Пикквик гладил малютку по головке, дарил ему деньги и принимал деятельное участие в его детских забавах.

Допрошенная вторично, Сусанна Сандерс объявила между прочим, что мистер Сандерс, когда был женихом, писал к ней любовные письма и она получала их, потому что все леди получают и читают любовные письма от своих женихов. Помнит очень хорошо, что при этой корреспонденции мистер Сандерс часто называл ее «уткой», «уточкой», «утицей», «утенком»; но знает точно, что никогда он не называл ее ни «котлетками», ни «томатным соусом». Мистер Сандерс очень любил уток. Если б он также любил котлетки или томатный соус, очень может статься, что он употребил бы в своих письмах эти названия для выражения особенной нежности к своей невесте.

Наконец, сержант Бузфуц поднялся со своего места с торжественной важностью и провозгласил громогласно:

— Потребовать Самуэля Уэллера!

Но не было никакой надобности в формальном требовании Самуэля. Лишь только произнесли его имя, он храбро взбежал на ступени свидетельской ложи, положил свою шляпу на пол, облокотился руками на перила, бросил орлиный взгляд на присяжных, подмигнул сержанту Бузфуцу и весело взглянул на вице-президента Стерлейха.

— Как ваша фамилия, сэр? — спросил вице-президент Стерлейх.

— Самуэль Уэллер, милорд.

— Одно «Л» или два?

— Пожалуй, хоть и три, как вздумается вашей чести, милорд, — отвечал Самуэль, — сам я, с вашего позволения, всегда пишу два «Л», так что и выходит — Уэллллерр — Самуэль Уэллер, милорд.

— Браво, Сэмми, браво, друг мой! — закричал изо всей силы чей-то голос из галереи. — Пишите двойное «эль», милорд, двойное «эль»!

— Кто там смеет кричать? — сказал вице-президент, обращая глаза кверху. — Докладчик!

— Что угодно вашей чести? — откликнулся ближайший докладчик.

— Приведите ко мне этого невежу.

— Слушаю, милорд.

Но докладчик не нашел и, следовательно, никого не мог представить перед глаза раздраженного судьи. Задыхаясь от негодования, вице-президент обратился к Самуэлю и спросил:

— Знаете ли вы, сэр, кто это кричал?

— Думать надобно, милорд, что это мой родитель.

— Видите ли вы его теперь?

— Нет, милорд, не вижу, — отвечал Самуэль, пристально устремив свои глаза на потолочное окно судебной залы.

— Если б вы могли указать, я бы приказал посадить его под арест, — заметил вице-президент.

Самуэль поклонился в знак благодарности за снисхождение к его отцу и весело подмигнул сержанту Бузфуцу.

— Ну, мистер Уэллер, — сказал сержант Бузфуц.

— Ну, сэр, — отвечал Самуэль.

— Вы, если не ошибаюсь, состоите на службе у мистера Пикквика — ответчика по этому делу. Говорите, мистер Уэллер, говорите.

— И буду говорить, сколько вам угодно, сэр, — сказал Самуэль, — я подлинно состою на службе у этого джентльмена, и могу уверить, что это — отличная служба.

— Дела мало, денег пропасть, не так ли, мистер Уэллер? — сказал сержант Бузфуц веселым тоном.

— Да таки нешто, сэр, получаю достаточно, как говаривал один прохвост, когда его приговорили к тремстам пятидесяти ударам плетью.

— Нам нет надобности до прохвостов или до кого бы то ни было, с кем вы знакомы, — перебил вице-президент Стерлейх, — это не относится к делу.

— Очень хорошо, милорд, очень хорошо, — отвечал Самуэль.

— Не помните ли вы каких-нибудь особенных происшествий, случившихся в то самое утро, когда вы только что поступили в услужение к этому джентльмену? — спросил сержант Бузфуц.

— Как не помнить, сэр! Очень помню, — отвечал Самуэль.

— Потрудитесь рассказать о них господам присяжным.

— Извольте прислушать, господа присяжные, — сказал Самуэль. — В тот самый день, как я поступил в услужение к мистеру Пикквику, для меня был куплен новый фрак со светлыми пуговицами и чудесная пуховая шляпа, которую, впрочем, я уже износил; и если вы, господа присяжные, возьмете в расчет, что до той поры фрачишка был у меня старенький, шляпенка негодная, дырявая, как вентилятор, то можете представить, как я был тогда благодарен мистеру Пикквику. Это было самое важное и необыкновенное происшествие, случившееся в тот день.

Все захохотали. Вице-президент Стерлейх нахмурил брови и сказал сердитым тоном:

— Советую вам быть осторожнее, сэр.

— Вот это же самое говорил мне и мистер Пикквик, когда снабдил меня новым платьем: «Будьте, говорит, осторожнее, Самуэль, не то платье скоро износится». И я действительно был осторожен, милорд, потому что родитель приучил меня с издетства слушаться благих советов.

Вице-президент пристально и сурово посмотрел минуты две на Самуэля: но черты его лица были так спокойны, ясны и обличали такую младенческую кротость, что мистер Стерлейх не сказал ничего и только махнул рукой в знак того, что допрос может быть возобновлен.

— Хотите ли вы сказать, мистер Уэллер, — начал сержант Бузфуц, сложив руки на груди и бросив многозначительный взгляд на присяжных, — хотите ли вы сказать, что вы не заметили никаких особенных обстоятельств, сопровождавших обморок миссис Бардль в ту пору, как она лежала на руках вашего господина?

— Ничего не заметил, сэр, да и не мог заметить. Я стоял в коридоре до тех пор, пока не потребовали меня в комнату, и когда я вошел, старой леди уже не было там.

— Послушайте, сэр Уэллер, — сказал сержант Бузфуц, обмакивая перо в чернильницу с тем, чтобы запугать Самуэля, который должен был увидеть, что ответы его будут записаны слово в слово, — вы были в коридоре, и, однако ж, говорите, что не видели ничего, что было впереди. Сколько у вас глаз, мистер Уэллер?

— Два только, сэр, два человеческих глаза. Если бы это были микроскопы, увеличивающие предметы во сто миллионов раз, тогда, быть может, я увидел бы что-нибудь через доски, кирпич и штукатурку; но при двух обыкновенных глазах, сэр, зрение мое ограничено, сэр.

Зрители захохотали, вице-президент улыбнулся, сержант Бузфуц сделал преглупейшую мину, Самуэль Уэллер продолжал стоять спокойно, бросая на всех самые светлые взгляды. Последовала кратковременная консультация с господами Додсоном и Фоггом, и потом сержант Бузфуц, подойдя к свидетельской ложе, сказал:

— Ну, мистер Уэллер, я намерен теперь, с вашего позволения, предложить вам вопрос относительно другого пункта.

— Позволяю, сэр, позволяю! Можете спрашивать, сколько угодно, — отвечал Самуэль веселым и добродушным тоном.

— Помните ли вы, мистер Уэллер, как вы приходили в дом миссис Бардль вечером в конце прошлого ноября?

— Помню, сэр, очень хорошо.

— А! Так вы помните это, мистер Уэллер, даже очень хорошо, — сказал сержант Бузфуц, начиная, по-видимому, выходить из своего затруднительного положения. — Теперь авось мы добьемся от вас чего-нибудь.

— Как не добиться, сэр. Добьетесь всего, что вам угодно.

Присяжные переглянулись; зрители захохотали.

— Вы приходили, конечно, потолковать с миссис Бардль насчет этого процесса: не так ли, мистер Уэллер, а? — сказал сержант Бузфуц, озираясь на присяжных.

— Я приходил собственно за тем, чтобы внести квартирные деньги; но вы угадали, сэр, что мы, таки нешто, потолковали малую толику насчет этого дельца.

— А! Так вы потолковали? — сказал сержант Сноббин с просиявшим лицом, обнаруживая очевидную надежду дойти до важнейших открытий. — Как же вы потолковали? Не угодно ли вам объяснить это господам присяжным?

— От всего моего сердца и от всей души, сэр, — отвечал Самуэль. — Прежде всего надобно вам доложить, господа присяжные, что миссис Бардль — леди разухабистая…

— Что вы под этим разумеете, сэр?

— Что она — дама почтенная во всех отношениях и гостеприимная до такой степени, что на ту пору собственными руками поднесла мне рюмку настойки. У нее были тогда в гостях вот эти две почтенные женщины, что говорили недавно здесь как свидетельницы в этом деле. Миссис Бардль сказала, какие хитрые вещи готовились устроить на четырнадцатое февраля господа Додсон и Фогг, и все они чрезвычайно удивлялись необыкновенному благоразумию вот этих двух джентльменов, которые сидят здесь на этой скамейке, недалеко от вас, господа присяжные.

Взоры всей публики обратились на господ Додсона и Фогга.

— Итак, все эти дамы, как вы говорите, удивлялись необыкновенной честности господ Додсона и Фогга, — сказал мистер Бузфуц. — Продолжайте, сэр.

— Они восхищались также необыкновенным великодушием господ Додсона и Фогга, потому что эти господа не потребовали никакого предварительного вознаграждения за свои хлопоты, рассчитывая, что миссис Бардль отблагодарит их с лихвой, когда они вытянут денежки из кармана мистера Пикквика.

При этом неожиданном ответе зрители снова засмеялись. Додсон и Фогг торопливо подошли к сержанту Бузфуцу и шепнули ему что-то на ухо.

— Ваша правда, господа, ваша правда, — громко сказал сержант Бузфуц, стараясь принять спокойный вид. — Милорд, непроницаемая глупость этого свидетеля отнимает всякую надежду уяснить через него сущность нашего дела. Я не стану больше беспокоить господ присяжных предложением ему бесполезных вопросов. — Сэр, можете удалиться на свое место.

— Господа, не угодно ли кому-нибудь из вас допросить меня вторично? — спросил Самуэль, приподнимая свою шляпу.

— Нет, мистер Уэллер, покорно вас благодарю, — сказал сержант Сноббин, улыбаясь.

— Сойдите с этого места, — сказал сержант Бузфуц, нетерпеливо махнув рукой.

Самуэль ушел, радуясь душевно, что он успел поддедюлить господ Додсона и Фогга, сколько это возможно было при его положении и средствах. Повредить их делу и не сказать ничего о мистере Пикквике — вот все, что имел он в виду, приготовляясь быть свидетелем в этом деле.

— Милорд, — сказал сержант Сноббин, — я не имею никаких возражений против того, что клиент мой, мистер Пикквик, владеет независимым состоянием и не состоит на действительной службе.

— Очень хорошо, — сказал сержант Бузфуц, — мы внесем это в протокол.

Затем сержант Сноббин, обращаясь к присяжным, начал свою великолепную речь в защиту ответчика. Долго и красноречиво говорил он, изображая самыми яркими красками добродетели великого человека и заслуги его в ученом мире; но мы не считаем нужным приводить здесь буквально эту речь, так как читатели наши уже имеют, конечно, самое высокое понятие о нравственных и умственных достоинствах президента Пикквикского клуба. Оратор изъяснил с удовлетворительной отчетливостью, что записки мистера Пикквика к вдове Бардль, не заключая никакого аллегорического смысла, имели только непосредственное отношение к его обедам и хозяйственным распоряжениям в его спальне. Словом, мистер сержант Сноббин сделал все, что мог, в пользу великого человека.

Наконец, вице-президент Стерлейх произнес, в назидание присяжных, краткую, но сильную и выразительную речь, увещевая их действовать в настоящем случае по долгу совести и чести. Вот сущность этой речи:

«Милостивые государи, если вдова Бардль не виновата, то не подлежит никакому сомнению, что виноват старик Пикквик, и если, напротив, Пикквик не виноват, то вся вина должна падать на вдову Бардль. Вы слышали показания, взятые у Елизаветы Клоппинс: можете им верить, если они удовлетворительны, и можете не верить, коли находите их неудовлетворительными. Если обещание вступить в законный брак действительно было нарушено, то вы можете, милостивые государи, подвергнуть нарушителя взысканию законных проторей и неустойки; если же, напротив, окажется, что ответчик не давал такого обещания, вы можете, по благоусмотрению, освободить его от всяких проторей и от всякой неустойки. Во всяком случае, я убежден, милостивые государи, что, произнося свой приговор, вы будете действовать по долгу совести и чести».

Затем, как и следует, присяжных заперли в их особенной комнате, где они должны были, после предварительных обсуждений, решить дело единодушно и единогласно. Вице-президент, между тем, удалился в свою особенную комнату, чтоб освежить себя на досуге бараньими котлетами и стаканом ост-индской мадеры.

Минут через двадцать мучительного ожидания присяжные снова воротились в залу, и вслед за ними вошел господин вице-президент Стерлейх. Мистер Пикквик надел очки и устремил тревожный взгляд на старшину.

— Господа, — сказал вице-президент, — все ли вы поступали единодушно при составлении окончательного приговора?

— Все, — отвечал старшина.

— Кого же вы обвинили, господа: просительницу или ответчика?

— Ответчика.

— Сколько должен он внести Бардль?

— Семьсот пятьдесят фунтов.

Мистер Пикквик неистово сдернул очки со своего носа, вытер стекла и положил их в карман. Затем, надевая довольно медленно свои лайковые перчатки, он машинально последовал за Перкером из судебной палаты.

На минуту они остановились в боковой комнате, где Перкер должен был расплатиться за судебные издержки. Здесь мистер Пикквик соединился со своими друзьями, и здесь также глаза его наткнулись на господ Додсона и Фогга, потиравших свои руки от душевного восторга.

— Ну, господа, — сказал мистер Пикквик.

— Ну, сэр, — отозвался Додсон за себя и своего товарища.

— Вы, конечно, уверены, господа, что я заплачу эти деньги, не так ли? — сказал мистер Пикквик.

Фогг отвечал, что это очень вероятно; Додсон улыбнулся и прибавил, что они могут их вытребовать через суд.

— Вы можете судить меня тысячу лет, господа Додсон и Фогг, — сказал мистер Пикквик с необыкновенной запальчивостью, — но вам не вытащить из моего кармана ни одного фартинга, хотя бы мне пришлось целую жизнь просидеть в тюрьме.

— Ха, ха, ха! — закатился Додсон. — Это мы увидим, сэр, увидим!

— Хи, хи, хи! — залился мистер Фогг. — Нельзя ли вам, мистер Пикквик, немножко поубавить своей храбрости?

Остолбенелый и безмолвный от сильнейшего негодования, Пикквик позволил себя, без малейшего сопротивления, увести к воротам, где дожидался его Самуэль Уэллер у наемной кареты.

Лишь только мистер Уэллер откинул подножки и приготовился сам вспрыгнуть на козлы, как чья-то рука слегка ударила его по плечу: он оглянулся и увидел перед собой своего почтенного родителя, который только что вышел из суда. Старец был пасмурен, угрюм, и на лице его выразилась глубокая, душевная скорбь, когда он проговорил густым басом:

— Я заранее знал и чувствовал, какую механику собирались подсмолить эти сутяги. Эх, Сэмми, Сэмми, почему бы тебе не навести на разум своего доброго старшину! В одном только alibi было его спасенье!

Глава XXXV. Мистер Пикквик, по зрелом размышлении, предпринимает путешествие в Бат

На другой день после окончательного приговора, произнесенного судом присяжных, в лондонскую квартиру президента Пикквикского клуба вошел его маленький адвокат, мистер Перкер, и, после обычных приветствий, беседа между ними началась следующим образом:

— Что вы думаете, почтеннейший? — спросил мистер Перкер.

— Ничего особенного; вам известен мой образ мыслей, — отвечал мистер Пикквик.

— И вы точно думаете, прямо и всерьез, не платить им за эти протори и убытки?

— Ни одного пенни, ни полпенни, — сказал мистер Пикквик твердым и решительным голосом, — да, ни полпенни!

— Вот это, судари мои, значит действовать по принятому правилу, или по принципу, как говаривал один заимодавец, когда, бывало, просили его возобновить отсрочку платежа, — заметил мистер Уэллер, убиравший после завтрака посуду со стола.

— Самуэль, — сказал мистер Пикквик, — вы хорошо сделаете, если уйдете вниз.

— Слушаю, сэр, — отвечал мистер Уэллер.

И, повинуясь полученному приказанию, он исчез.

— Нет, Перкер, нет, — сказал мистер Пикквик с расстановкой и делая ударение на каждом слове, — друзья мои старались отвратить меня от этого намерения, но без всякого успеха: моя воля неизменна. Я стану заниматься своими обычными делами до тех пор, пока юридические враги мои не возобновят законным образом этого процесса, и если у них достанет бессовестности воспользоваться своими правами, я пойду в тюрьму без сопротивления и с веселым духом. Когда они могут сделать это?

— Они могут подать на вас просьбу о законном взыскании всех этих проторей и убытков в следующее юридическое заседание, почтеннейший, — отвечал мистер Перкер. — Это будет ровно через два месяца, почтеннейший.

— Очень хорошо, — сказал мистер Пикквик. — Так до того времени, Перкер, прошу вас больше не упоминать мне об этом деле. Мои ученые наблюдения могут продолжаться безостановочно, и теперь — вот в чем вопрос, — продолжал великий человек, бросая на своих друзей добродушный взгляд, при чем глаза его заискрились таким блеском, которого не могли даже затемнить или прикрыть его очки, — куда мы поедем, господа?

Мистер Топман и мистер Снодграс, пораженные необыкновенным мужеством своего президента, не произнесли никакого ответа и стояли безмолвно посреди комнаты с понурыми головами. Мистер Винкель еще не успел собраться с духом после достопамятных происшествий вчерашнего дня и был неспособен подать голос в ученом деле. Мистер Пикквик напрасно ждал ответа.

— Выходит, стало быть, — сказал он после продолжительной паузы, — что я сам должен назначить место для будущих наших наблюдений. Едем в Бат, господа. Кажется, еще никто из нас не был в Бате.

Не был никто, и это предложение, встретившее сильного ходатая в мистере Перкере, было принято единодушно. Перкер считал весьма вероятным, что мистер Пикквик, развлеченный переменами и веселой жизнью, будет, вероятно, рассудительнее смотреть на последствия своего упорства и утратит желание сидеть в тюрьме. Самуэль был немедленно отправлен в погреб «Белой лошади» с поручением взять пять мест на следующий день в дилижансе, который должен отправиться утром в половине восьмого.

Было только два места внутри кареты и три на империале дилижанса. Мистер Уэллер подписался на все эти места и, разменявшись несколькими остроумными комплиментами с конторщиком по поводу оловянной полкроны, полученной от него в сдачу, ушел обратно в гостиницу «Коршуна и Джорджа», где ожидали его весьма серьезные занятия, в которые он и был углублен весь остаток этого дня. Он укладывал фраки, белье, сюртуки, стараясь по возможности сообщить им наименьший объем и придумывая разные более или менее замысловатые способы для укрепления верхней крышки сундука, у которого не было ни петли, ни замка.

Утро на другой день было мокрое, туманное, сырое и, следовательно, весьма неблагоприятное для путешествия. Лошади почтовых экипажей, тянувшихся по городу, дымились таким образом, что пассажиров на империале совсем не было видно. Продавцы и разносчики газет промокли до костей и, по-видимому, заплесневели со своим товаром; капли дождя струились с клеенчатых шляп апельсинщиков и яблочников, когда они просовывали свои головы в окна экипажей; евреи с отчаянием ходили взад и вперед, складывая перочинные ножички, которых никто не покупал; мальчики с карманными книгами спешили упрятать их в свои карманы; губки и коробки с карандашами превратились в москательный товар, неудобный для продажи.

Оставив Самуэля высвобождать свой багаж из рук семи или восьми носильщиков, бросившихся на него с жадностью в ту минуту, когда кабриолет остановился у ворот конторы дилижансов, мистер Пикквик и его друзья, приехавшие двадцатью минутами ранее назначенного срока, отправились в общую залу; где, как известно, путешественники проводят самые приятные минуты перед своим отъездом.

Общая зала при погребе «Белой лошади» не представляет, однако ж, тех удобств, на которые вправе рассчитывать всякий джентльмен, собравшийся в дорогу. Это довольно большая и совершенно невзрачная комната, с большой кухонной печью вместо камина, подле которой во всякое время стоят кочерга, лопата и огромные щипцы. Комната разделена на отдельные каморки в угоду путешественникам, любящим уединение, и снабжена стенными часами, зеркалом и живым слугой, скрытым в небольшой конуре, определенной для мытья посуды.

В одной из этих каморок находился теперь суровый и усатый мужчина лет сорока пяти, с плешивым и светлым лбом и с достаточным количеством черных волос на затылке и по обеим сторонам головы. Он был в сером фраке, застегнутом на все пуговицы, и в широкой тюленьей фуражке. При входе наших путешественников он оторвал глаза от завтрака и с большим достоинством посмотрел на мистера Пикквика и его друзей. Кончив этот обзор, он затянул какую-то мелодию, и его физиономия выразила совершеннейшее довольство самим собою, как будто он убедился окончательно, что никто здесь не может сравниться с его особой.

— Эй, малый! — сказал усатый джентльмен.

— Чего прикажете? — откликнулся грязнолицый малый, вынырнувший из вышеупомянутой конуры с полотенцем в руках.

— Подать белого хлеба.

— Слушаю, сэр.

— С ветчиной и маслом.

— Сию минуту.

Усатый джентльмен затянул опять какую-то мелодию и, подойдя к камину в ожидании бутерброда, подобрал фалды фрака и устремил пристальный взор на оконечности своих сапогов.

— Интересно знать, около какого пункта в Бате останавливается этот дилижанс, — сказал мистер Пикквик, ласково обращаясь к мистеру Винкелю.

— Гм… ге… это что значит? — сказал незнакомец.

— Я сделал замечание своему другу, сэр, — отвечал мистер Пикквик, изъявляя готовность вступить в разговор. — Мне хотелось знать, в каком доме Бата помещается контора здешних дилижансов. Может быть, вы это знаете, сэр?

— Разве вы едете в Бат? — спросил незнакомец.

— Да, сэр, — отвечал мистер Пикквик.

— A эти джентльмены?

— И эти джентльмены.

— Не внутри кареты, надеюсь… будь я проклят, если все вы заберетесь в карету, — сказал незнакомец.

— Нет, сэр, не все, — отвечал мистер Пикквик успокоительным тоном.

— Разумеется, не все, — возразил энергично усатый джентльмен. — Я взял два места. Если им вздумается втиснуть шесть человек в этот демонский ящик, где с трудом могут поместиться только четверо, я сейчас беру постшез и подаю на них жалобу. Я заплатил за свои билеты. Они не посмеют этого сделать. За ними, я знаю, водились эти вещи. Я знаю, что они делают это каждый день; но теперь этого не будет. Не позволю. Не потерплю. Кто знает меня лучше, тот понимает, как вести со мной дела. Я их проучу.

Запальчивый джентльмен дернул изо всей силы сонетку и, когда явился слуга, сказал, чтоб бутерброд был подан через несколько секунд или он проучит их всех.

— Позвольте вам заметить, — сказал мистер Пикквик, — что вы беспокоитесь совершенно напрасно… то есть без достаточного повода, сэр, и без веской причины, сэр. Я взял только два места в карете, для двух персон.

— Очень рад это слышать, — сказал запальчивый джентльмен. — Беру назад свои выражения. Хорошо, что вы объяснились. Вот моя карточка. Позвольте познакомиться с вами.

— С большим удовольствием, сэр, — отвечал мистер Пикквик. — Мы путешествуем вместе и, я надеюсь, не станем скучать обществом друг друга.

— Я тоже надеюсь, — сказал запальчивый джентльмен, — я уверен в этом. Ваши физиономии мне нравятся. Ваши руки, господа. Познакомьтесь со мной.

Размен дружеских приветствий, как водится, последовал за этой грациозной речью, и запальчивый джентльмен, продолжая выстреливать своими лаконическими сентенциями, известил наших путешественников, что фамилия его — Даулер и что он едет в Бат для собственного удовольствия. Был прежде в военной службе. Теперь в отставке. Живет истинным джентльменом на собственном иждивении. Знаменитая особа, для которой взято второе место в карете, есть миссис Даулер, его благородная супруга.

— Прекрасная женщина, — сказал мистер Даулер. — Я горжусь ею. На это есть особая причина.

— Я буду, конечно, иметь удовольствие судить о достоинствах миссис Даулер, — сказал мистер Пикквик, улыбаясь.

— Будете, — отвечал Даулер. — Она познакомится с вами, станет уважать вас. Волочился за ней под влиянием необыкновенных обстоятельств. Приступом взял. Вот как. Увидел ее — полюбил… предложил — отказала. — «Вы любите другого?» — Избавьте меня от объяснений. — «Я знаю его?» — Знаете. — «Очень хорошо: если он останется здесь, я сдеру с него кожу».

— Ах, боже мой! — невольно воскликнул мистер Пикквик.

— И вы действительно содрали кожу? — спросил мистер Винкель, побледневший от страха.

— Я написал ему записку. Сказал, что обстоятельства критические. Шутить нечего. И точно, здесь было не до шутки.

— Конечно, — подтвердил мистер Винкель.

— Я сказал, что дал себе честное слово ободрать его. Дело шло о моей чести. Отступать было поздно. Как честный человек, я был обязан сдержать слово. Жалел о необходимости, но иначе поступать было невозможно. Он убедился и понял, что правила службы неизменны. Он убежал. Я женился. Вот и дилижанс. Вон ее голова.

Говоря это, мистер Даулер указал на подъезжавший экипаж, откуда из открытого окна выглядывала хорошенькая головка в голубой шляпке, отыскивая, вероятно, самого запальчивого джентльмена. Мистер Даулер расплатился с буфетчиком и выбежал в своей тюленьей фуражке, с сюртуком и шинелью под мышкой. Мистер Пикквик и его друзья поспешили занять свои места.

Мистер Топман и мистер Снодграс поместились на задней стороне империала; мистер Винкель сел в карете, и когда мистер Пикквик хотел последовать за ним, Самуэль Уэллер, испуганный и встревоженный, подбежал к своему господину с видом глубочайшей тайны и шепнул ему что-то на ухо.

— Что с вами, Самуэль? — сказал мистер Пикквик.

— Престранный вояж, сэр, они устроили для вас, — отвечал Самуэль.

— Что? — с беспокойством спросил мистер Пикквик.

— A вот, взгляните-ка сюда, сэр, — отвечал Самуэль. — Содержатель этого дилижанса вздумал сыграть с вами пребесстыдную шутку.

— Что вы хотите этим сказать? Разве наши имена не записаны в дорожной карте?

— Не только в дорожной карте, сэр, — отвечал Самуэль, — но одно из этих имен им вздумалось нарисовать на дверцах дилижанса.

Говоря это, Самуэль указал на ту часть экипажа, где обыкновенно означается фамилия его владельца, и ученый муж, к великому изумлению, увидел свое собственное имя, нарисованное огромными золотыми буквами.

— Боже мой! — воскликнул мистер Пикквик, пораженный этой случайностью. — Какое необыкновенное столкновение обстоятельств!

— Погодите, сэр, это еще не все, — сказал Самуэль, обращая опять внимание своего господина на дверь дилижанса, — мало того, что они угораздились нарисовать «Пикквик», но еще вздумали перед этой джентльменской фамилией поставить еврейское имя — «Моисей Пикквик»! Ведь это значит прибавлять к насмешке злейшую обиду, как говаривал один попугай, когда его не только без жалости лишили родимого гнезда, но еще заставили вдобавок болтать на английском языке. Прескверный анекдот!

— Да, это очень странно, Самуэль, — сказал мистер Пикквик, — однако ж, разговаривая здесь, мы легко можем потерять свои места.

— Как! Неужто вы хотите оставить без внимания это дело? — вскричал Самуэль, озадаченный удивительным хладнокровием, с каким его господин собирался сесть в карету.

— Разумеется, — сказал мистер Пикквик. — Тут ничего не сделаешь, мой милый.

— Как ничего? А разве, с вашего позволения, нельзя никого вздуть за эту дерзость? — вскричал мистер Уэллер, питавший до сих пор несомненную уверенность, что ему поручено будет вызвать на кулачное единоборство кучера и кондуктора.

— Ни-ни! Ни под каким видом! — с нетерпением возразил мистер Пикквик. — Прыгайте на свое место, Самуэль.

— Ну, это не к добру, — бормотал Самуэль, отходя от своего господина, — старшина, должно быть, повихнулся порядком, иначе он никогда бы не пропустил мимо ушей этого казусного дела. Эта тяжба с замысловатой бабой, черт бы ее побрал, чуть ли не испортила вконец его умную главизну.

Мистер Уэллер с важностью покачал головой и, взобравшись на свое место, не проговорил ни одного слова до тех пор, пока дилижанс не подъехал, наконец, к шоссейной заставе около Кенсингтона. Это служит доказательством, что верный слуга принял слишком к сердцу необыкновенное состояние духа, которое он заметил в своем добром господине.

В продолжение самого путешествия не случилось достопримечательных событий. Мистер Даулер рассказывал разнообразные более или менее интересные анекдоты, которые все без исключения служили доказательством его личного мужества и храбрости, и миссис Даулер неизменно подтверждала и усиливала показания своего супруга. Случалось, в рассказе, с намерением или без намерения, были опускаемы многие весьма характерные подробности, и миссис Даулер, помогая памяти своего мужа, воспроизводила их с такой точностью, из которой оказывалось совершенно очевидным, что мистер Даулер — джентльмен удивительный, редкий и заслуживающий уважения всех честных людей. Мистер Пикквик и мистер Винкель слушали с напряженным вниманием все эти рассказы и в промежутках вели вдохновенный разговор с миссис Даулер, которая, со своей стороны, была весьма приятная и даже очаровательная особа. В этой интересной беседе незаметно пролетело время для всех пассажиров внутри экипажа, и они были как нельзя больше довольны обществом друг друга.

Наружные пассажиры теперь, как и всегда, вели себя чинно и спокойно. Они были очень веселы и разговорчивы при начале каждой станции, задумчивы и сонливы по дороге и потом опять деятельны и шумны, когда экипаж подъезжал к станционному дому. Один юноша в резинковом пальто курил сигару целый день; другой юноша в длиннополом сюртуке, выкуривший около десяти сигар, почувствовал дурноту в голове и совсем перестал курить, выбросив на дорогу зажигательные спички. Был еще молодой человек, обнаруживший редкие познания в лошадиных породах, и был еще старичок, оказавшийся знатоком сельского хозяйства. Дилижанс катился без всяких приключений по гладкому шоссе, останавливаясь на несколько минут в гостиницах, где пассажиры могли иметь очень вкусный обед за полкроны.

Путешествие окончилось в тот же день к семи часам вечера. Мистер Пикквик и его друзья, мистер Даулер со своей супругой удалились в свои номера, нанятые в гостинице «Белого оленя», что в Бате, напротив заведения минеральных вод, где служители своим костюмом напоминают учеников Вестминстерской школы.

Поутру на другой день, лишь только друзья наши окончили свой завтрак, трактирный слуга принес им карточку от мистера Даулера, просившего позволения отрекомендовать им одного из своих друзей. Вслед за карточкой вошел сам мистер Даулер и с ним — его друг.

Это был очаровательный молодой человек лет пятидесяти, никак не больше, в светло-синем фраке с блестящими пуговицами, в черных панталонах из тончайшего сукна и светлейших сапогах из тончайшей кожи. Золотой лорнет на широкой черной ленте служил изящным украшением его юношеской груди; золотая табакерка порхала чудным образом в его левой руке; бесчисленные золотые кольца сверкали искрометным блеском на всех пальцах, и огромная брильянтовая булавка сияла великолепно на его батистовой рубашке. Кашмировый жилет его украшался золотыми часами и длинной золотой цепью с огромными золотыми печатями; в правой руке его была гибкая трость с огромным золотым набалдашником. Белье на нем было белее снега, парик чернее сажи и локоны мягче пуха. Его табак благоухал амброй, и сам он с ног до головы был вспрыснут благородной эссенцией из bouquet du roi. Черты его лица были стянуты в беспрестанную улыбку, и зубы его были расположены в таком безупречном порядке, что даже в близком расстоянии никак нельзя было отличить фальшивые от настоящих.

— Мистер Пикквик, — сказал Даулер, — мой друг, Анджело Кир Бентам, эсквайр, церемониймейстер; Бентам, мистер Пикквик. Познакомьтесь.

— Пожаловали к нам в Ба-ат, сэр… Лестное при-обре-тение для здешнего общества. Все будут вам рады в Ба-ате, сэр. Давненько, сэр, очень давно, мистер Пикквик, вы не изволили у нас быть на водах. Целый век, мистер Пикквик. Замечательно!

Таковы были выражения, какими Анджело Кир Бентам, эсквайр и церемониймейстер, сопровождал пожатие руки мистера Пикквика, при чем он беспрестанно кланялся и пожимал плечами, как будто ему не хотелось расстаться с этой драгоценной рукой.

— Конечно, вы правы, сэр, — сказал мистер Пикквик, — слишком много времени прошло с той поры, как я должен был пить воды, потому что, сколько могу припомнить, я никогда еще не имел удовольствия быть в этом месте.

— Никогда не были в Ба-ате! — воскликнул церемониймейстер, выпуская с изумлением руку мистера Пикквика. — Никогда не были… Хи, хи, хи! Вы шутник, мистер Пикквик, вы забавник, сэр. Недурно, недурно. Хорошо, хорошо. Хи, хи, хи! Замечательно!

— К стыду своему я должен признаться, сэр, что я вовсе не шучу, — отвечал мистер Пикквик. — Я действительно никогда не был в Бате до этого времени.

— О, я вижу, — воскликнул церемониймейстер, делая самую веселую мину, — да, да… хорошо, хорошо — все лучше и лучше. Вы принадлежите к числу джентльменов, о которых мы слыхали. Да, мы знаем вас, мистер Пикквик; мы знаем вас, сэр.

«Проклятые газеты, вероятно, уже сообщили о подробностях моего процесса, — подумал мистер Пикквик… — Здесь все обо мне знают».

— Ведь вы живете в Клефем-Грине, — продолжал Бентам: — вы имели несчастье простудиться после неумеренного употребления портвейна… у вас отнялись руки и ноги… вы не могли пройтись по комнате… выписали отсюда стоградусной воды, привезенной к вам в город целой фурой… выкупались, отчихались и снова получили правильное употребление своих членов. Случай весьма замечательный.

Не отвергая замечательности случая, мистер Пикквик должен был, однако ж, с благородной откровенностью изъяснить, что чудесное исцеление не имеет к нему никакого отношения. Затем, после минутного молчания, он представил церемониймейстеру своих друзей, мистера Топмана, мистера Винкеля и мистера Снодграса. Церемониймейстер был в восторге от всех вообще и каждого порознь.

— Бентам, — сказал мистер Даулер, — мистер Пикквик и его друзья — чужие в этом городе. Им надобно вписать свои имена. Где ваша книга?

— Реестр знаменитых посетителей Бата вы найдете сегодня в зале минеральных вод в два часа, — отвечал церемониймейстер. — Угодно ли вам проводить своих друзей в это великолепное здание и дать мне возможность представить благородной публике их автографы?

— Очень угодно, — отвечал Даулер. — Торопиться еще не к чему. Пора идти. Буду здесь через час. Идем.

— Сегодня здесь у нас бал, — сказал церемониймейстер, взявши опять руку мистера Пикквика. — Вечерние балы Бата могут быть, без всякого преувеличения, сравнены с волшебными праздниками Тысячи и одной ночи. Музыка, красавицы, мода, изящный вкус, все, что хотите, и особенно вы должны будете обрадоваться совершенному отсутствию купцов и ремесленников, которые через каждые две недели собираются в городской ратуше. Прощайте, мистер Пикквик; до свидания, сэр.

Объявив еще раз, что он вне себя от восторга, мистер Анджело Кир Бентам, эсквайр и церемониймейстер, вышел из комнаты и сел в блистательный кабриолет, который дожидался его у подъезда.

В назначенный час мистер Пикквик и его друзья, в сопровождении Даулера, посетили комнаты Собрания и вписали свои фамилии в шнуровую книгу, которую, с подобающим уважением, представил их вниманию господин церемониймейстер. Билеты для входа на вечерний бал еще печатались в батской типографии, и, так как они не были готовы, мистер Пикквик обещал прислать за ними в четыре часа пополудни в квартиру господина церемониймейстера на Королевином сквере. Затем, погуляв по городским улицам, не представлявшим слишком обильной пищи для ученых наблюдений, путешественники воротились в гостиницу «Белого оленя», откуда Самуэль был отправлен за билетами для четырех персон.

Надев шляпу набекрень и засунув руки в карманы своего жилета, Самуэль Уэллер отправился на Королевин сквер, насвистывая дорогой веселые мелодии национальных песен, в совершенстве приспособленные к этому благородному вокальному инструменту. На Королевином сквере он отыскал глазами номер известного дома, перестал свистеть и, остановившись у подъезда, весело ударил молотком в дверную скобку, на что немедленно отвечал ему напудренный лакей огромного роста и в парадной ливрее.

— Здесь, что ли, квартирует мистер Бентам, старый товарищ? — спросил Самуэль Уэллер, нисколько не смущенный пышным блеском напудренного лакея в богатейшей ливрее.

— Чего вам нужно, молодой человек? — спросил горделивым тоном напудренный лакей.

— A вот снесите ему эту карточку, любезный, и скажите, что мистер Уэллер ждет ответа, — слышите ли, двухметровый верзила?

Проговорив эти слова, он хладнокровно сделал по коридору несколько шагов и сел.

Напудренный лакей сильно прихлопнул дверью и широко открыл глаза на дерзкого слугу; но этот стук и взгляд остались потерянными для Самуэля, который продолжал осматривать фигуры на потолке коридора, обнаруживая разнообразные внешние признаки критического одобрения.

Прием отданной карточки, вероятно, расположил напудренного лакея в пользу мистера Уэллера, потому что, воротившись от своего господина, он улыбнулся очень дружелюбно и сказал, что ответ сейчас будет готов.

— Очень хорошо, — сказал Самуэль. — Пусть старый джентльмен не слишком торопится ответом. Могу пообождать. Я пообедал.

— Вы обедаете рано, сэр, — сказал напудренный слуга.

— Чем раньше пообедаешь, тем лучше поужинаешь, — отвечал Самуэль.

— Давно ли вы пожаловали в Бат, сэр? — спросил напудренный лакей. — Я еще не имел удовольствия слышать о вас.

— Очень может быть, потому что мне еще не удалось произвести слишком сильных впечалений на ваш город, — отвечал Самуэль. — Я и другие джентльмены приехали сюда вчера вечером.

— Прекрасное местоположение, сэр, — сказал напудренный собеседник.

— Кажется, что так, — заметил Самуэль.

— Бесподобное общество, сэр, — продолжал напудренный лакей. — Служители здешние очень ласковы и образованы, сэр.

— Этого нельзя не заметить, — отвечал Самуэль. — Слуги ваши образованы до того, что и говорить не хотят с теми, кого не знают.

— Правду изволили заметить, сэр, истинную правду, — отвечал напудренный лакей, принимая слова мистера Уэллера на свой собственный счет и считая их самым лестным комплиментом. — Не изволили ли вы заниматься вот по этой части, сэр? — спросил двухметровый верзила, вынимая из кармана маленькую табакерку с головой лисицы на крышке.

— Занимаюсь временами, но чихаю всякий раз, — отвечал Самуэль.

— Занятие трудное, сэр, требующее некоторой практики, — отвечал долговязый верзила. — Успехи приобретаются с некоторой постепенностью, сэр. Всего лучше начинать с кофе. Я долго носил кофе, сэр, и употреблял его вместо табаку. Кофе, знаете ли, имеет с ним большое сходство. И дешево, и деликатно, сэр. Я советую вам употреблять сначала кофе.

Здесь пронзительный звонок заставил напудренного лакея обратиться к весьма неприятной необходимости засунуть табакерку в свой карман и поспешить с кислым лицом в кабинет мистера Бентама.

Тут не мешает заметить кстати, что мы знаем многое множество джентльменов, в жизнь не бравших в руки ни книги, ни пера, но у которых непременно есть уединенная комнатка, которую называют они своим кабинетом.

— Вот вам ответ, сэр, — сказал напудренный лакей. — Может быть, он слишком велик для вас.

— Не беспокойтесь, — отвечал Самуэль, взяв письмо с небольшим приложением. — Мал или велик, это уж не ваша беда: прочитаем авось и распорядимся, как по писаному.

— Надеюсь, мы еще увидимся, сэр, — сказал напудренный лакей, потирая руками и провожая Самуэля из дверей.

— Вы очень любезны, сэр, — сказал Самуэль. — Не извольте слишком надрываться, провожая меня: устанете и задохнетесь. Примите в соображение, чем вы одолжены обществу, и не берите на себя труда свыше ваших сил. Поудержитесь ради ваших ближних и стойте спокойно на своем месте; иначе, если вы протянете ноги, ближние никогда не перестанут оплакивать вас.

С этими патетическими словами Самуэль раскланялся и быстро пошел по тротуару.

— Какой странный молодой человек, провал бы его взял! — воскликнул напудренный лакей, провожая глазами Самуэля с такой физиономией, которая ясно показывала, что ему ничего не удалось с ним сделать.

Самуэль не сказал ничего; но, пройдя несколько шагов, он обернулся, подмигнул, улыбнулся, кивнул головой и потом весело пошел домой, вполне довольный собою.

Вечером, ровно в три четверти восьмого, мистер Анджело Кир Бентам, эсквайр и церемониймейстер, выпрыгнул из своего экипажа у подъезда заведения минеральных вод, и при нем были тот же самый парик, те же зубы, тот же лорнет, те же часы, цепочка и печати, те же кольца, та же брильянтовая булавка и та же палка. Были, впрочем, некоторые довольно заметные перемены в его костюме. Его фрак казался несколько светлее, батист сменился белым шелковым бельем, и притом был он в черных шелковых чулках и белом бархатном жилете. Эссенция из bouquet du roi распространяла вокруг него чудное благовоние на весьма далекое пространство.

Одетый таким образом, церемониймейстер, углубленный в исполнение своей важной обязанности, обошел все комнаты и приготовился принимать гостей.

Гостей было очень много, и в буфете едва успевали получать по шести пенсов за чай. В бальной зале и игорных комнатах, на лестницах и в коридорах раздавались беспрестанно смутный гул разнообразных голосов и стукотня от множества ног, мужских и женских. Платья шелестели, перья колыхались, свечи сияли, брильянты сверкали. Началась музыка — не кадрильная, потому что музыканты еще не играли, но музыка мягких и миниатюрных ножек, сопровождаемых временами веселым и звучным смехом, музыка томная и нежная, всюду и всегда приятная в обществе прекрасных женщин. Со всех сторон сверкали глаза, оживленные приятными ожиданиями, и всюду мелькали грациозные формы, живо и быстро сменяемые одна другой.

В чайной комнате и вокруг карточных столов группировались довольно неуклюжие старухи и безобразные старые джентльмены, рассуждавшие втихомолку о свежих сплетнях, при чем интонация их голоса и выразительные жесты обличали высшую степень наслаждения, почерпаемого ими в этом занятии, очевидно приятном и полезном. Между этими группами замешались три или четыре заботливые маменьки, углубленные, по-видимому, в сущность интересной беседы, что, однако ж, не мешало им бросать временами исподлобья косвенные взгляды на своих дочерей, которые, поступая сообразно с материнскими наставлениями, начинали уже делать возможно лучшее употребление из драгоценного времени, и весело было видеть, как они роняли свои платочки, надевали перчатки, опрокидывали чашки и так далее: признаки маловажные, даже пустые с философской точки зрения, но всем и каждому известно, что при некоторой житейской опытности можно воспользоваться ими с большим успехом.

Около дверей и по разным углам комнат бродили молодые люди, глупые, чопорные, считавшие себя предметом общего удивления и любопытства. Они старались забавлять прекрасный пол произведениями своего доморощенного остроумия и были убеждены душевно, что каждое их слово веселит и разнеживает женское сердце. Корифеи бального паркета, они были счастливы и вполне довольны своей судьбой.

И, наконец, на некоторых задних скамейках, абонированных, по-видимому, на весь бальный вечер, сидели разные незамужние леди, уже давно переступившие за пределы девических мечтаний и надежд. Они не танцевали, потому что не было для них кавалеров, и не играли в карты из опасения прослыть невозвратимо одинокими; но положение их тем не менее казалось интересным и совершенно комфортабельным, потому что они вдоволь могли злословить всех и каждого, не размышляя о себе самих.

Словом, это была сцена общего веселья, пышности и блеска; сцена богатых костюмов, прекрасных зеркал, выполированных полов, жирандолей и восковых свеч. И на всех пунктах этой сцены, быстро переходя с места на место, красовался щепетильный Анджело Кир Бентам, эсквайр и церемониймейстер. Он раскланивался со всеми, разговаривал со всеми, улыбался всем.

— Сюда, в чайную комнату. Нальют вам за шесть пенсов горячей воды и назовут это чаем. Пейте, — сказал мистер Даулер громким голосом, обращаясь к мистеру Пикквику, который, во главе маленького общества, приближался в эту минуту, ведя под руку миссис Даулер.

Мистер Пикквик повернул в чайную комнату и здесь, пробиваясь через толпу, приветствовал его улыбкой и поклонами Анджело Бентам, эсквайр и церемониймейстер.

— Я в восторге, почтеннейший, — говорил Бентам. — Присутствие ваше драгоценно для Бата. Миссис Даулер, вы украшаете наш бал. Ваши перья — истинное сокровище. Превосходно!

— Есть тут кто-нибудь из замечательных лиц? — спросил Даулер.

— Кто-нибудь! Отборное общество, сэр, лучший благороднейший сок всего Ба-ата. Мистер Пикквик, замечаете ли вы эту леди в газовом тюрбане?

— Толстую старушку? — спросил мистер Пикквик наивным тоном.

— Фи! Позвольте вам заметить, почтеннейший, что в Бате нет толстых старух. Это вдовствующая леди Снофнуф.

— Право? — сказал мистер Пикквик.

— Я вам говорю, — подтвердил церемониймейстер. — Тсс! Подойдите поближе, мистер Пикквик. Видите ли вы вот этого блистательного молодого человека, что повернул теперь к нам?

— С длинными волосами и необыкновенно узким лбом? — спросил мистер Пикквик.

— Да. Это в настоящую минуту богатейший молодой человек в целом Бате. Молодой лорд Мутонгед.

— Неужели?

— Честное слово. Вы сейчас услышите его голос, мистер Пикквик. Он будет говорить со мною.

— A кто этот другой джентльмен подле него, в красном жилете и с черными бакенбардами? — спросил мистер Пикквик.

— Это высокородный мистер Кроштон, неразлучный друг молодого лорда, — отвечал церемониймейстер. — Здравствуйте, милорд!

— Очень жалко, Бентам, — сказал милорд.

— Да-с, очень жарко, милорд, — отвечал церемониймейстер.

— Дьявольски жарко, — подтвердил высокородный мистер Кроштон.

— Видали ли вы шарабан милорда, Бентам? — спросил высокородный мистер Кроштон после короткой паузы, в продолжение которой лорд Мутонгед старался своими джентльменскими взорами привести в смущение мистера Пикквика, между тем как мистер Кроштон приискивал интереснейший предмет для разговора.

— Шарабан! Ах, боже мой, нет, не видал! — воскликнул церемониймейстер. — Шарабан! Какая превосходная идея! За-ме-ча-тель-но!

— Как же это вышло? — сказал лорд. — Я думал, что уже все видели мой новый шаабан. Это, могу сказать, пъекъяснейший, щегольской и самый гъациозный экипаж, какой когда-либо двигался на колесах. По бокам я пъиказал выкъясить его къясной къяской.

— И этот цвет придает ему очаровательный вид, — заметил высокородный мистер Кроштон. — Кузов на запятках держится очень живописно.

— И напееди сделана для кучеуа миниатюйная сидейка, отгоеженная железными пеилами — очень, очень удобно, — прибавил милорд. — Недавно я ездил на нем в Бъистоль, в къясном сеутуке, и два лакея, в къясных ливъеях, скакали позади на четвейть мили — чудо как хаашо! Къестьяне выбегали на доуогу целыми семьями, чтобы полюбоваться и на экипаж, и на пассажиуа. Кайтина пъевосходная!

Рассказав этот анекдот, милорд засмеялся от полноты душевного восторга, и слушатели его, по-видимому, пришли в такой же восторг. Затем, взяв под руку своего неразлучного друга, милорд Мутонгед удалился в танцевальную залу.

— Прекрасный молодой человек этот лорд, не правда ли? — спросил церемониймейстер.

— Кажется, что так, — сухо заметил мистер Пикквик.

Когда танцы начались и все необходимые приготовления были приведены к концу, мистер Анджело Бентам опять подошел к мистеру Пикквику и увел его в игорную комнату.

В эту минуту, при самом их входе, вдовствующая леди Снофнуф и все другие леди весьма почтенной, вистообразной наружности, хлопотали вокруг порожнего столика, снабженного всеми принадлежностями для карточной игры. Завидев мистера Пикквика, сопровождаемого церемониймейстером, они выразительно обменялись взглядами и безмолвно согласились, что этот старичок будет для них превосходным партнером.

— Мистер Бентам, — сказала вдовствующая леди Снофнуф вкрадчивым тоном, — будьте так добры, приищите нам приличного кавалера для этого стола.

И, говоря это, леди Снофнуф выразительно указала на мистера Пикквика, который в эту минуту смотрел в другую сторону.

— Позвольте вам представить, миледи, моего достойного друга: мистера Пикквика, — прекраснейший джентльмен, — ему будет очень приятно, — отвечал церемониймейстер. — Мистер Пикквик, леди Снофнуф, — миссис полковница Вогсби, — мисс Боло.

Мистер Пикквик раскланялся всем дамам и, находя невозможным увернуться от их внимания, почтительно взял игру карт и сел за стол. Мистер Пикквик и мисс Боло сделались партнерами против леди Снофнуф и миссис полковницы Вогсби.

— Что тебе надобно, Дженни? — сказала миссис полковница Вогсби, оборачиваясь к одной из молодых девиц.

— Я пришла спросить, мама, можно ли мне танцевать с молодым мистером Кроли? — шепнула младшая и прелестнейшая из двух девиц.

— Ах, Дженни, как тебе не стыдно, мой друг, думать о таких вещах? — возразила нежная мама. — Разве не говорили тебе двадцать раз, что у его отца всего только восемьсот фунтов годового дохода и доход этот умрет вместе с ним? Стыдись, мой друг. Ни под каким видом.

— Мама, — шепнула другая, старшая девица, чопорная и жеманная, — мне представили лорда Мутонгеда. Я сказала, мама, что меня, кажется, еще не ангажировали.

— И очень умно сделала, мой ангел, — отвечала миссис полковница Вогсби, прикоснувшись веером к плечу своей дочери. — На тебя я могу совершенно положиться. Лорд Мутонгед богат и знатен. Будь с ним ласкова, мой ангел.

С этими словами миссис полковница Вогсби нежно поцеловала свою старшую дочь и, сделав еще раз строгое замечание младшей, принялась сортировать свои карты.

Бедный мистер Пикквик! Никогда еще до этой поры ему не приходилось быть партнером трех женщин, в совершенстве постигших тайну карточного искусства. Их неумолимая строгость приводила его в трепет. Если он делал промах, мисс Боло бросала на него сокрушительный взгляд, исполненный страшного негодования и досады; если он призадумывался над своей игрой и недоумевал, с чего идти, леди Снофнуф, повертываясь на своем стуле, обнаруживала энергичные признаки нетерпения и с сожалением посматривала на миссис полковницу Вогсби, которая, в свою очередь, откашливалась и беспрестанно пожимала плечами, как будто желая сказать, что она решительно сомневается в здравом смысле этого скучного и неповоротливого старика. Потом, после каждой игры, мисс Боло, испуская глубокий вздох, спрашивала с негодованием, отчего мистер Пикквик не отвечал ей с бубен, или треф, или пик, или червей, зачем он прозевал онеры, промигал туза, и почему бы ему не козырнуть с короля. На все эти и другие весьма важные обвинения мистер Пикквик решительно не был в состоянии представить благовидного оправдания, так как он в последнее время почти совсем не упражнялся в карточной игре. Посторонние зрители, вертевшиеся около стола, тоже приводили его в крайнее смущение. К тому же внимание его было отвлечено интересной беседой между мистером Анджело Бентамом и двумя девицами Матинтерс, которые беспрестанно увивались около церемониймейстера в надежде завербовать через него какого-нибудь отсталого кавалера. Все эти вещи, в связи с беспрестанным шумом и толкотней от приходивших и уходивших особ, произвели чрезвычайно неприятное впечатление на мистера Пикквика, и он во весь вечер играл очень дурно, тем более что карты как нарочно шли к нему из рук вон плохие. Когда они встали из-за стола в половине двенадцатого, мисс Боло, встревоженная и раздосадованная, прямо уехала домой, не сказав даже прощального приветствия своему партнеру.

Соединившись со своими друзьями, которые, все вообще и каждый порознь, объявили, что вечер пролетел для них незаметно в беспрерывных удовольствиях всякого рода, мистер Пикквик отправился с ними в гостиницу «Белого оленя» и, выкушав на сон грядущий стакан крепкого пунша, погрузился в сладкий сон.

Глава XXXVI. Необыкновенное и совершенно непредвиденное бедствие, обрушившееся на голову мистера Винкеля

Располагая пробыть в городе Бате никак не менее двух месяцев, мистер Пикквик счел необходимым переселиться со своими друзьями из гостиницы на особую квартиру, которую, после многих хлопот, удалось им наконец приискать за весьма дешевую цену в верхнем этаже одного дома на Королевской улице. Сюда же, вместе с ними, переместились мистер и миссис Даулер, согласившиеся занять две лишние комнаты, которых Пикквикистам некуда было девать.

И лишь только они переселились, мистер Пикквик начал употреблять минеральные воды, систематически и методически, соображаясь со всеми правилами, предписанными комитетом опытных врачей. Он выпивал четверть пинты перед завтраком и потом равномерными шагами взбирался на вершину холма; затем он выпивал другую четверть пинты после завтрака, и такими же шагами спускался к подошве холма. После каждой новой четверти пинты мистер Пикквик объявлял выразительным и торжественным тоном, что он чувствует себя гораздо лучше, и это доставляло великое утешение его друзьям, хотя прежде никто из них не слыхал, чтобы великий человек расстроил свое здоровье.

Батская зала минеральных вод великолепна и обширна. Ее украшают коринфские колонны, золотые надписи, музыкальная галерея, затейливые часы и статуя Нэша. Перед огромным буфетом стоит мраморная ваза, из которой выкачивают воду, и перед вазой — многое множество желтоватых стаканов, из которых благосклонные посетители с удивительным терпением и важностью глотают целительную влагу. Весьма недалеко отсюда, в уединенных комнатах, устроены ванны, где прокаженное человечество с большим комфортом обмывает свои физические недуги, услаждая в то же время свою душу звуками превосходного оркестра.

Каждое утро постоянные водопийцы, и в числе их мистер Пикквик, неизбежно встречались в зале минеральных вод, выпивали обычную четверть пинты и гуляли по предписанному правилу. В полуденную прогулку лорд Мутонгед, высокородный мистер Кроштон, вдовствующая леди Снофлуф, миссис полковница Вогсби, все великие люди и все утренние водопийцы встречались опять в общем великом собрании. Затем они выходили или выезжали, или выносились в портшезах и потом встречались еще раз. После того все расходились, развозились или разносились по домам. Если вечером был спектакль, они встречались в театре; если бал — на бале; и если не было ни спектакля, ни бала, они встречались утром на другой день и так далее, до бесконечности.

После шумного и веселого дня, проведенного таким образом, мистер Пикквик сидел один в своей комнате, с пером в руках и бумагой на столе. Ученый муж записывал свои впечатления в путевом журнале. Друзья его были в своих спальнях. Когда таким образом он погрузился в свои размышления и перо его скрипело по бумаге, в дверях послышался легкий стук.

— Войдите! — сказал мистер Пикквик.

И в комнату вошла миссис Краддок, домовая хозяйка.

— Что вам угодно? — спросил мистер Пикквик.

— Прошу извинить, сэр, — сказала миссис Краддок, — делая книксен, — я пришла спросить, не понадобится ли вам чего-нибудь?

— Нет, сударыня, мне ничего не нужно, — сказал мистер Пикквик.

— Служанка моя уже спит, сэр, — сказала миссис Краддок. — Мистер Даулер был так добр, что обещался сам отпереть двери для миссис Даулер, когда она воротится из гостей. Он ожидает ее с минуты на минуту. Поэтому я думала, сэр, что если вам ничего не нужно, мистер Пикквик, то я могла бы уже лечь спать в постель.

— Очень можете, сударыня, — отвечал мистер Пикквик.

— Спокойной вам ночи, сэр, — сказала миссис Краддок.

— Спокойной вам ночи, сударыня, — сказал мистер Пикквик.

— Покорно вас благодарю, сэр.

— Не стоит благодарности.

Миссис Краддок затворила дверь; мистер Пикквик взялся опять за свое перо.

Через час вступление уже было окончено; пересмотрев последнюю страницу и поставив в приличном месте запятые, мистер Пикквик закрыл свой журнал, переложив последнюю написанную страницу пропускной бумагой, вытер перо о фалду своего фрака и зажег свечу, чтобы идти наверх в свою спальню.

Согласно принятому обыкновению, он остановился перед комнатой мистера Даулера и постучался в дверь, чтобы проститься с ним перед отправлением на сон грядущий.

— А! Так вы идете спать? — сказал мистер Даулер. — Как это жаль, что я не могу последовать вашему примеру! Прескверная ночь. Ветер сильный?

— Сильный, — сказал мистер Пикквик. — Доброй ночи.

— Доброй ночи.

Мистер Пикквик ушел в свою спальню; мистер Даулер сел опять перед камином, исполняя таким образом данное обещание — ждать жену.

Ничего не может быть скучнее и досаднее, как дожидаться кого бы то ни было, особенно если ожидаемая особа ушла или уехала в гости. Вы не можете никакими способами отстранить от себя мысль, что на бале, в приятном обществе, время летит с удивительной быстротой, между тем как для вас оно тянется с убийственной медленностью; и чем больше вы об этом думаете, тем больше исчезает ваша надежда на скорое возвращение ожидаемой особы. Часы также начинают стучать слишком громко, когда вы сидите и горюете одни перед камином, и вам кажется, — со мной, по крайней мере, это бывало, — будто к вам под платье забралось что-то вроде паутины. Сперва начинает что-то щекотать ваше правое колено, и потом точно такое же ощущение вы испытываете в левом. Затем, вследствие неизвестных причин, вы чувствуете какой-то странный зуд в обеих руках, и сколько бы вы ни вертелись в своих креслах, зуд беспрестанно переходит от одного члена к другому, не исключая даже вашего носа, который вы с нетерпением и досадой оттираете с отчаянным упорством, но без малейшего успеха. С глазами тоже некуда вам деваться, и вы поминутно, без всякой надобности, подстригаете светильню нагоревшей свечи. Все эти и другие беспокойства нервического свойства делают ваше положение чрезвычайно неприятным.

Именно так думал мистер Даулер, когда сидел один перед камином и проклинал от чистого сердца бессовестных людей, задержавших его супругу на бале. Ему отнюдь не сделалось легче, когда он припомнил, что вечером в тот день пришла ему фантазия сказать своей жене, что у него разболелась голова, и что вследствие такой уважительной причины он остался дома. Несколько раз, преодолеваемый дремотой, он склонялся головой к самой решетке камина, так что чуть не опалил волос. Наконец, во избежание такой опасности, мистер Даулер решился в передней комнате прилечь на постель и настроить свой ум на размышление о серьезных предметах, отстраняющих возможность преждевременного сна.

— Вот уж ежели я разосплюсь, меня и пушкой не разбудишь, — сказал сам себе мистер Даулер, бросаясь на постель. — Надобно держать ухо востро. Отсюда все можно слышать. Я встрепенусь при малейшем стуке. Да. Нечего тут и думать. Вот, например, я прекрасно слышу голос ночного сторожа. Как он гудит! Все, однако ж, слабее и слабее. Должно быть, повернул за угол. А-ахх!

И с этим восклицанием мистер Даулер погрузился в глубочайший сон.

Лишь только на часах пробило три, на Королевской улице появился портшез, и в портшезе — миссис Даулер, которую несли два носильщика, один низенький и толстый, другой сухопарый и высокий, бранивший всю дорогу своего товарища за то, что тот не умел сообщить перпендикулярного направления портшезу. Ярость его увеличилась еще больше, когда на Королевской улице загудел сильный и пронзительный ветер, подувший им прямо в лицо. Наконец, они добрались кое-как до подъезда и с неизъяснимой радостью опустили портшез на землю. Низенький носильщик стукнул два раза в уличную дверь.

Они постояли минуты две. Не было ни ответа, ни привета.

— Прислуга, должно быть, убралась на боковую, — заметил низенький носильщик, отогревая свои руки над фонарем мальчика, который пришел вместе с ними.

— Послать бы к ним черта с кочергой и передавить их всех! — заметил сухопарый товарищ.

— Постучитесь еще! — вскричала миссис Даулер из портшеза. — Стукните еще два-три раза.

Низенький носильщик был очень рад исполнить приказание этого рода. Он стал на верхнюю ступень подъезда и принялся выделывать оглушительные двойные стуки молотком, между тем как товарищ его выступил на средину дороги и смотрел, нет ли в окнах огня.

Никто не вышел. Мрак и тишина господствовали в беспробудном доме.

— Ах, боже мой! — сказала миссис Даулер. — Что все это значит? Потрудитесь уж постучать еще.

— Да нет ли тут колокольчика, сударыня? — спросил низенький толстяк.

— Колокольчик есть, — перебил мальчик с фонарем, — помнится, я звонил намеднись.

— От него осталась только рукоятка, — сказала миссис Даулер. — Проволока оборвалась.

— Не мешало бы оборвать головы здешним слугам, — проревел сухопарый носильщик.

— Вы уж сделайте одолжение, постучитесь еще, — сказала миссис Даулер самым вежливым и ласковым тоном.

Низенький толстяк стукнул еще, один, два, три раза, сорок, пятьдесят, но без малейшего успеха. Эту же операцию, еще с большим эффектом, повторил сухопарый его товарищ, который принялся колотить молотком и раскачивать дверь, как сумасшедший.

Наконец, мистеру Винкелю приснилось, будто сидит он в клубе, где Пикквикисты, занятые решением какого-то трудного и запутанного вопроса, расшумелись до такой степени, что президент, для восстановления порядка, принужден был несколько раз ударить молотком по столу. Затем в смутных и неясных образах представилось ему, будто он присутствует на аукционе, где, за неимением покупателей, аукционер постукивает для собственного удовольствия. Потом, прозревая умственными очами в мир действительных явлений, мистер Винкель начал исподволь сознавать возможность неугомонного и совершенно неуместного стучанья в уличную дверь. Чтоб убедиться в этом предположении, он привстал на своей постели и принялся вслушиваться с напряженным вниманием. Так прошло минуть десять или двадцать. Мистер Винкель сосчитал два, три, пять, двадцать, тридцать, пятьдесят раз, и напоследок получил несомненное убеждение, что кто-то стучится в дверь.

— Тук, тук-тук, тук-тук, тук-ту-ту, ту-ту-ту, ту-ту-тук! — продолжал неугомонный молоток.

Мистер Винкель вскочил с постели. Что бы такое могло быть причиной этой поздней суматохи? Он надел на скорую руку чулки и туфли, набросил на плечи халат, зажег свечу от ночника, горевшего в камине, и поспешил вниз по лестничным ступеням.

— Кто-то идет, наконец, сударыня, — сказал низенький толстяк.

— Обухом бы его сзади! — пробормотал сухопарый носильщик.

— Кто там? — вскричал мистер Винкель, распутывая цепь.

— Что тут за вопросы, чугунная башка? — отвечал сухопарый носильщик с большой досадой. Он не сомневался, что говорит слуге. — Отворяйте скорее.

— Пошевеливайтесь, любезный, нечего тут разговаривать, — прибавил одобрительным тоном низенький толстяк.

Полусонный Винкель, машинально повинуясь этой команде, приотворил дверь и выглянул на улицу. Первым предметом, поразившим его зрение, было яркое пламя от фонаря мальчишки. Проникнутый внезапным страхом при мысли о пожаре, мистер Винкель торопливо отскочил от двери и, держа свечу над своей головой, бессмысленно смотрел вперед, недоумевая, что такое было перед его глазами, портшез или пожарная труба. В эту минуту сильный порыв ветра задул его свечу. Мистер Винкель почувствовал непреодолимое желание бежать назад, но увидел к величайшему ужасу, что тот же ветер захлопнул за ним дверь.

— Ну, молодой человек, что вы наделали? — сказал сухопарый великан.

Мистер Винкель, завидев лицо дамы в окне портшеза, поспешно обернулся назад, уцепился за дверную скобу изо всей своей силы и неистово принялся кричать обоим носильщикам, чтоб они унесли портшез.

— Уберите его отсюда, уберите, ради бога! — кричал мистер Винкель. — Вот идут сюда из других домов… спрячьте меня в портшез… спрячьте куда хотите, черт вас побери!

Все это время он дрожал от холода и страха, и каждый раз, как рука его приподнималась к молотку, ветер распахивал и раздувал полы его халата самым неприятным образом.

— Смотрите, вся Королевская улица наполняется народом… дамы идут сюда, дамы, дамы! Прикройте меня чем-нибудь. Загородите меня, — ревел мистер Винкель.

Носильщики хохотали со всей мочи, и никто не думал выручать из затруднения молодого человека. Дамы с каждой минутой подходили ближе и ближе.

Мистер Винкель стукнул еще раз с отчаянным остервенением. Дамы уже были от него в нескольких шагах. Он бросил затухшую свечу, которую все это время держал над своей головой, и храбро впрыгнул в портшез, где сидела миссис Даулер.

Наконец, вся эта суматоха достигла ушей миссис Краддок. Украсив свою голову ночным чепчиком и надев капот, она побежала в гостиную и взглянула из окна в то самое мгновение, когда несчастный Винкель очертя голову бросился в портшез. Сообразив по-своему обстоятельства ужасной сцены, происходившей перед ее домом, миссис Краддок подняла сильнейший и плачевный крик, разбудила мистера Даулера и сказала с воплем и слезами, что жена его собирается бежать с каким-то джентльменом.

При этой оглушительной вести мистер Даулер быстро выскочил из постели, как рассвирепелый тигр, побежал в гостиную и выглянул из окна в то самое время, когда мистер Пикквик отворил окно в своей собственной спальне. Первым предметом, поразившим глаза обоих джентльменов, был мистер Винкель, сидевший в портшезе с миссис Даулер.

— Сторож! — забасил неистово мистер Даулер. — Остановить его — держать — вязать — запереть его, покамест я выйду. Я перережу ему горло — окарнаю уши — дайте мне нож, миссис Краддок — живей!

И, вырвавшись из объятий мистера Пикквика, который между тем успел прибежать из своей спальни, раздраженный супруг схватил столовый нож и опрометью бросился на улицу.

Но мистер Винкель не дождался его. Услышав страшную угрозу из уст неистового Даулера, он быстро выпрыгнул из портшеза, разбросал по пути туфли и побежал изо всей мочи, преследуемый Даулером и сторожем. Обогнув угол Королевской улицы, он искусно увернулся от своих преследователей и побежал назад к своей квартире. Дверь на этот раз была отворена; мистер Винкель захлопнул ее перед носом Даулера, добрался до своей спальни, запер дверь на замок, заслонил ее шкафами и начал укладывать необходимые вещи, приготовляясь бежать с рассветом следующего утра.

Даулер, между тем, подойдя к его спальне, приставил глаз к замочной скважине и грозно повторил свое неизменное намерение перерезать ему горло на другой день. Затем он удалился в гостиную, где еще некоторое время раздавался смутный гул разных голосов, мужских и женских, и между прочим успокоительный голос мистера Пикквика. Наконец, смолкло все, и утомившиеся жильцы разошлись по своим спальням.

Очень вероятно, что некоторым из читателей вздумается спросить: где все это время пропадал Уэллер? Мы обязаны удовлетворить их любопытство в следующей главе.

Глава XXXVII. О том, как мистер Уэллер присутствовал на одном soirêe, куда его пригласили, и о том, как мистер Пикквик возложил на него весьма важное поручение деликатного свойства

— Мистер Уэллер, — сказала миссис Краддок утром этого обильного приключениями дня, — вот письмо к вам.

— Полно, так ли, сударыня? — возразил Самуэль. — Мне неоткуда получать писем.

— К вам, мистер Уэллер, — отвечала миссис Краддок.

— Странно, очень странно, — сказал Самуэль. — Ни один из знакомых мне джентльменов, сколько могу припомнить, не упражняется в писании писем. Это к добру не поведет.

— Должно быть, случилось что-нибудь необыкновенное, — заметила миссис Краддок.

— Должно быть, сударыня. Иначе, я знаю, никто из моих приятелей не вздумал бы утруждать меня письмом, — отвечал мистер Уэллер, с сомнением покачивая головой. — От кого бы это! — продолжал он, рассматривая адрес. — Старшина не умеет рисовать таким манером: он учился чистописанию по вывескам и трактирным счетам. Странный почерк!

Говоря это, мистер Уэллер делал то, что весьма многие делают на его месте, когда получают письма от неизвестных лиц. Он смотрел попеременно на печать, на углы конверта, на его изнанку и лицевую сторону, на сделанный адрес и потом опять на печать. Находя, однако ж, что из всего этого ровно ничего не узнаешь, он решился, наконец, заглянуть во внутренность конверта.

— Золотообрезная бумага с фигурами по краям, — заметил Самуэль, развертывая письмо. — Посмотрим, что тут такое.

И мистер Уэллер, сделав серьезную мину, прочитал, с приличной расстановкой, следующее послание:

«Отборнейшая компания батских служителей, свидетельствуя свое почтение мистеру Уэллеру, покорнейше и усерднейше просит его удостоить своим посещением их дружественную суварею, состоящую из поваренной бараньей ноги с приличными прибавлениями и приправами, извещая при этом, что суварея будет сегодня за столом в половине десятого ночью — аккурат».

Это было вложено в другую записку следующего содержания:

«Мистер Джон Смокер, джентльмен, имевший удовольствие встретить мистера Уэллера в доме их общего знакомого, мистера Бентама, за несколько дней перед этим, просит мистера Уэллера развернуть и прочитать приложенное при этом приглашение. Если мистер Уэллер благоизволит зайти к мистеру Джону Смокеру в девять часов, то мистер Джон Смокер будет иметь удовольствие проводить и представить мистера Уэллера».

(Подписано) «Джон Смокер».

Адрес был сделан таким образом: «Уэллеру, эсквайру, в квартире мистера Пикквика» — и внизу конверта, на левой стороне, собственно для почтальона, были поставлены слова: «Отдать на кухню».

— Что бы это значило? — сказал Самуэль. — Никогда я не слыхал, что вареную баранину называют сувареей. Как же после этого называется у них жареная?

Но, не считая нужным углубляться в этот предмет, Самуэль немедленно явился к мистеру Пикквику и без труда выпросил у него позволение отлучиться на этот вечер. С этим позволением и с ключом от уличной двери мистер Уэллер вышел из двери за несколько минут до назначенного срока и благополучно прибыл на Королевин сквер, где, прислонившись к фонарному столбу, дожидался его мистер Джон Смокер, куривший сигару из янтарного черенка.

— Здравствуйте, мистер Уэллер, — сказал Джон Смокер, грациозно приподнимая одной рукой свою шляпу и снисходительно протягивая другую Самуэлю. — Как ваше здоровье, сэр?

— Я здоров, сколько для вас нужно, — отвечал Самуэль. — Как вы поживаете, любезный друг?

— Ничего, так себе, перемогаюсь понемногу, — сказал Джон Смокер.

— Вы слишком занимаетесь, сэр, — заметил Самуэль. — Изнуряете себя работой, любезный друг. Это не годится. Такой джентльмен, как вы, должен беречь для всего света свои силы.

— Не в том штука, мистер Уэллер, — отвечал Джон Смокер. — Вино всему причиной. В нем есть корень зла, мистер Уэллер, и, сказать правду, я веду развратную жизнь.

— Э, вот оно как вы! — сказал Самуэль. — Это нехорошо, любезный друг.

— Соблазны, мистер Уэллер, искушения, сэр, можете представить, — заметил мистер Джон Смокер.

— Дело понятное, — проговорил Самуэль.

— Светская жизнь, пучина удовольствий, все этак на широкую ногу, мистер Уэллер, — продолжал Джон Смокер.

— Я думаю, голова идет кругом, — заметил Самуэль.

— Да уж так-то идет, что просто чуть не лопнешь, — сказал Джон Смокер с глубоким вздохом. — А нельзя, мистер Уэллер, никак нельзя. Если судьба, так сказать, поставила вас на общественную стезю, выдвинула на публичную дорогу, так уж тут на каждом шагу окружены вы такими соблазнами, о которых и понятия не имеет несветский человек.

— Вот этак, бывало, точь-в-точь говаривал мой старый дядя, когда начал таскаться по трактирам, — заметил Самуэль. — Светская жизнь до того закружила ему голову, что он даже и умер от пьянства.

Эта параллель, проведенная между светским джентльменом и каким-то забулдыгой, умершим от пьянства, произвела весьма неприятное впечатление на джентльменские чувства мистера Джона Смокера; однако ж он скрыл свою досаду и продолжал обращать ласковое внимание на своего собеседника, хранившего невозмутимое спокойствие на своем лице.

— Не пора ли нам идти, мистер Уэллер? — сказал мистер Смокер, взглянув на медный хронометр, вытащенный им из жилетного кармана посредством черного шнурка, на котором болтался медный часовой ключик.

— Я думаю, что пора, иначе, пожалуй, они там испортят эту суварею, — отвечал мистер Уэллер.

— Пьете ли вы воды, мистер Уэллер? — спросил Смокер, когда они вышли на другую улицу.

— Пил однажды, — сказал Самуэль.

— Что вы о них думаете, сэр?

— По-моему, нет в них никакого прока.

— А! Стало быть, вы не любите кальцониевый вкус, мистер Уэллер.

— Я не понимаю этих вещей, — сказал Самуэль, — знаю только, что от них сильно пахнет горячим железом.

— Это и есть кальцоний, — заметил мистер Джон Смокер снисходительным тоном знатока.

— Мудреное словцо, только черт ли в нем, любезный друг, когда не понимаешь его смысла? Ведь мы с вами ничего не смыслим по химической части; стало быть, нечего об этом и толковать.

И, к великому ужасу своего товарища, мистер Самуэль Уэллер беззаботно принялся насвистывать какую-то песню.

— Прошу извинить, мистер Уэллер, — сказал Джон Смокер, озадаченный звуками простонародной песни, — не угодно ли вам идти со мной под руку?

— Спасибо, любезный, вы очень добры, но я не имею никакой нужды в чужой руке, — отвечал Самуэль. — Мне гораздо приятнее запрятать свои руки в карманы, если позволите.

И, сказав это, Самуэль засвистал еще громче, чем прежде.

— Сюда пожалуйте, — сказал Смокер, повернув в глухой переулок, — мы скоро придем.

— Право?

— Да. Прошу вас только не беспокоиться, мистер Уэллер, не робеть.

— Чего?

— Вы увидите здесь прекраснейшие ливреи, — продолжал мистер Джон Смокер, — и может быть, с первого взгляда некоторые джентльмены будут смотреть на вас свысока.

— Это недурно, — сказал Самуэль.

— Конечно, тут ничего нет дурного; но, знаете, мало ли что может случиться, если взять в расчет, что вы здесь чужой человек. Сначала, может быть, обойдутся с вами довольно круто.

— Ведь они же не съедят меня, я полагаю? — спросил Самуэль.

— О, нет, нет, как это можно! — поспешно отвечал мистер Джон Смокер, вытаскивая из своего кармана табакерку с лисьей головой. — Погрызут, конечно, малую толику, то есть скажут две-три остроумности на ваш счет; но вы заткните себе уши и не обращайте на них никакого внимания.

— Ну, это еще не беда! — сказал Самуэль.

— Конечно, не беда, — сказал Джон Смокер, зацепив понюшку табаку. — Я стану защищать вас.

Говоря таким образом, они подошли к небольшой лавке зеленщика, промышлявшего отдачей в наем для вечернего увеселения пустых комнат своей квартиры. Мистер Джон Смокер отворил дверь и вошел в сопровождении Самуэля, который, очутившись позади своего проводника, принялся ухмыляться втихомолку и выделывать веселые гримасы, служившие очевидным доказательством, что он находился в самом завидном состоянии духа.

Пройдя лавку и оставив свои шляпы в узеньком коридоре, они отворили дверь небольшой комнаты, и здесь мгновенно перед глазами мистера Уэллера открылась великолепнейшая сцена.

Посреди комнаты, один подле другого, были поставлены два стола, накрытые тремя или четырьмя разноцветными скатертями и устроенные таким образом, чтоб по возможности, сколько позволяли обстоятельства, придать им вид одного правильного целого. На скатертях лежали вилки и ножи для шести или восьми персон. Черенки у ножей казались весьма замечательными по своему разнообразию: некоторые были зелены, другие красны, иные желтоваты, и так как вилки, все без исключения, были черны, то комбинация цветов имела вообще поразительный эффект. Блюда, для соответствующего числа гостей, разогревались за решеткой камина, и сами гости стояли в разных позах перед той же решеткой, отогревая свои члены. Коноводом всей этой компании был, по-видимому, дюжий и толстый джентльмен в ярко-малиновом фраке, красных панталонах и в треугольной шляпе. Он стоял, прислонившись спиной к камину, и по некоторым признакам оказывалось, что он едва только пришел, потому что шляпа еще была на его голове и в руках он держал длинную палку, которую обыкновенно употребляют джентльмены его профессии, когда стоят в коридоре или у подъезда.

— Смокер, дружище, твой палец! — сказал джентльмен в треугольной шляпе.

Мистер Смокер задел своим мизинцем за большой палец правой руки этого джентльмена и сказал, что он очень рад видеть его совершенно здоровым.

— Поди ты вот толкуй: все заладили, что я совершенно здоров, — сказал джентльмен в треугольной шляпе. — А я ведь просто с тоски пропадаю. Попробовал бы кто на моем месте следить каждый день по два часа за этой проклятой старухой, что глотает кислятину в минералах, так ведь оно, я вам скажу, выходит такой прескверный документ, что не рад я своему квартальному жалованью. Еще какой-нибудь месяц, и я предчувствую, что иссохну, как спичка.

При этом все собрание расхохоталось, и один джентльмен в желтом жилете шепнул своему соседу в зеленых панталонах, что Токкель сегодня в своей тарелке.

— Кстати, — сказал мистер Токкель, — ты, Смокер, ведь еще не того…

Конец этой сентенции был досказан шепотом на ухо мистеру Джону Смокеру.

— Ах, да, я и забыл, — сказал мистер Джон Смокер. — Джентльмены, имею честь рекомендовать вам друга моего, мистера Уэллера.

— Очень жалею, что заслонил вас от камина, мистер Уэллер, — сказал мистер Токкель с фамильярным поклоном, — надеюсь, что вы не прозябли, Уэллер.

— Совсем нет, мистер Обжигайло, — отвечал Самуэль. — Подле вас было бы слишком трудно простудиться. Если бы, примером сказать, вас поставили в трактирном заведении подле решетки, трактирщику не было бы никакой надобности покупать дрова. Вам нетрудно нагревать собою все комнаты, мистер Обжигайло.

При этой выходке, направленной, очевидно, против малиновой ливреи и светло-красных панталон, мистер Токкель вооружился величественным взглядом на несколько секунд; но тут же физиономия его прояснилась, и он заметил с улыбкой, что почтенный друг мистера Смокера острит недурно.

— Очень вам обязан за хорошее мнение, сэр, — отвечал Самуэль. — Надеюсь, мы обойдемся мало-помалу и станем уважать друг друга.

На этом месте разговор был прерван прибытием двух джентльменов, из которых один был в плисовой ливрее оранжевого цвета, другой в пурпуровом фраке и черных шелковых чулках огромного размера. Когда они расшаркались и раскланялись со всеми вообще и с каждым порознь, мистер Токкель, с общего согласия, приказал подавать ужин.

Повинуясь этому приказанию, зеленщик и его жена подали на стол горячую баранину, приправленную каперсовым соусом, репой и картофелем. Мистер Токкель сел на первом месте в качестве президента и выбрал себе в помощники джентльмена в оранжевой ливрее, который занял свое место на противоположном конце стола. Зеленщик надел лайковые перчатки и остановился за стулом президента.

— Гаррис! — сказал мистер Токкель повелительным тоном.

— Что прикажете, сэр? — отвечал зеленщик.

— Надели ли вы перчатки?

— Надел, сэр.

— Подайте же мой прибор.

— Слушаю, сэр.

Зеленщик подобострастно исполнил приказание, но, подавая поварской нож мистеру Токкелю, он имел неосторожность зевнуть.

— Что вы под этим разумеете, Гаррис? — сказал мистер Токкель величественным тоном.

— Прошу извинить, сэр, — отвечал несчастный зеленщик, — это я сделал без всякого намерения, сэр. Прошлую ночь я совсем не выспался, сэр: лег очень поздно.

— Хотите ли знать, что я думаю о вас, Гаррис? — сказал мистер Токкель с величественной важностью. — Вы мужлан, Гаррис.

— Надеюсь, джентльмены, вы не будете обходиться со мной слишком строго, — сказал Гаррись, делая низкий поклон. — Я очень вам обязан, джентльмены, за ваше покровительство и за вашу милостивую рекомендацию, джентльмены; но согласитесь, джентльмены, что я делаю, кажется, все для вашего удовольствия.

— Далеко не все, сэр, — сказал мистер Токкель.

— Мы считаем вас бездельником, Гаррис, — заметил джентльмен в оранжевой ливрее.

— Вы мошенник, Гаррис, — прибавил джентльмен в зеленых панталонах.

— Плут, превеликий плут, — дополнил джентльмен в пурпуровом фраке.

Бедный зеленщик раскланивался во все стороны и без всяких возражений выслушивал все эти комплименты. Когда каждый выразил свое мнение о зеленщике, мистер Токкель принялся резать баранью ногу и разделять порции по числу гостей.

Лишь только началось это вечернее занятие, дверь с шумом отворилась, и в комнату влетел еще джентльмен в светло-синем фраке, украшенном свинцовыми пуговицами по обеим сторонам.

— Вот уж это непростительное нарушение правил, — сказал мистер Токкель. — Поздно, сэр, слишком поздно!

— Прошу извинить, никак не мог раньше, — сказал светло-синий джентльмен.

Между тем, после вареной баранины подали на стол стаканы, и каждый джентльмен заказывал для себя любимый напиток, пока еще не заперли трактира. Светло-синий и оранжевый джентльмены, отличавшиеся, по-видимому, особенно изящным вкусом, приказали принести мадеры и вишневки; другие — джина и смородиновки. Мистер Уэллер, со своей стороны, заказал огромную порцию холодного пунша из рома с мускатными орехами: это обстоятельство значительно возвысило его в глазах почетных гостей.

Начались торжественные тосты, и первый был предложен за здравие красавиц, при чем светло-синий джентльмен счел своей обязанностью поблагодарить компанию, как будто тост относился к нему лично. После второго тоста, выпитого в честь почтенного президента, вышел из-за стола один степенный джентльмен в черном длиннополом сюртуке и плисовом жилете. Он объявил, что намерен говорить речь, и когда президент восстановил порядок, речь началась таким образом:

«Джентльмены! Будучи еще младшим членом между вами на этой почтенной сувареи и притом чувствуя некоторую стеснительность положения, как я занимаю лишь кучерскую должность, я стану говорить робко и нерешительно. Но, с другой стороны, господа, обязанность, или, лучше сказать, долг честного джентльмена заставляет меня довести до вашего сведения одно из тех печальных обстоятельств, которые случаются в этом мире не то чтобы уж слишком часто, но и не слишком редко. Итак, да будет вам ведомо, джентльмены, что общий друг наш мистер Уифферс (все взглянули на джентльмена в оранжевой ливрее), друг наш Уифферс отказался от своего места».

Ропот изумления пробежал между всеми слушателями. Каждый джентльмен заглянул в лицо своему соседу и потом перенес свой взор на кучера, который между тем, собравшись с духом, продолжал:

«Вы дивитесь, джентльмены, и это очень натурально; меня самого как будто бы обухом съездили в висок, когда разжевал я существенность этого мудреного дела. Но зачем и почему общий друг наш понес, так сказать, эту ничем невознаградимую потерю? На это, всеконечно, есть резонемент, которого объяснить я вам не в состоянии. Пусть сам друг Уифферс расскажет обстоятельно, что, как и почему, дабы, при случае, все мы могли подражать его примеру».

Все единодушно одобрили это предложение, и мистер Уифферс приступил к объяснению. Он сказал, что ему, без сомнения, было бы весьма приятно продолжать свою службу на месте, от которого он отказался. Ливрея была богатая и великолепная; женщины, принадлежавшие к дому, ласковы и обходительны; занимаемая им должность — легка и приятна: главнейшее занятие состояло в том, что мистер Уифферс должен был смотреть как можно чаще из окна в коридоре вместе с другим джентльменом, который тоже отказался от этого места. Ему неприятно и даже, в некотором случае, мучительно было входить в дальнейшие подробности; но так как почтенная компания непременно требовала объяснений, то мистер Уифферс скрепя сердце признался с благородной откровенностью, что его заставляли кушать за обедом холодные блюда.

Невозможно выразить негодования, пробужденного этим признанием в сердцах всех почтенных джентльменов. Они бесновались около четверти часа, подвергая строжайшему осуждению холодные блюда.

Потом мистер Уифферс прибавил, что он отчасти сам виноват в этом деле, так как характер его слишком снисходителен и уклончив. Так однажды, по своему добродушию, он согласился кушать соленое масло, и потом, в другом случае, вследствие внезапной болезни истопника, забылся до такой степени, что принял на себя унизительный труд втащить наверх корзину с углями. Признаваясь таким образом в этих недостатках, мистер Уифферс осмеливался питать надежду, что все это не унизит его служебной репутации в глазах почтенных джентльменов, тем более что в последнее время он исправился некоторым образом.

Речь мистера Уифферса была принята с оглушительным восторгом, и президент немедленно предложил пить его здоровье. Затем сам мистер Уифферс предложил тост в честь мистера Уэллера, за нравственное достоинство которого достаточно ручались дружба и рекомендация мистера Джона Смокера. Выпив два стакана пунша и один мадеры, Самуэль, выступив на середину комнаты, благодарил компанию следующей речью:

«За ласку, ребята, за приятство, дружбу и компанию благодарю вас от чистого сердца. Я слышал давно, что вы — народ продувной; но мне не приходило и в голову, что все вы, так сказать, подобраны молодец к молодцу. Надеюсь, что вы никогда не ударите в грязь лицом и не уроните своего достоинства на общественных гуляньях, где я, быв еще ребенком, с наслаждением смотрел на всякого ливрейного лакея. Мне приятно засвидетельствовать особенное почтение другу моему, Обжигайле, за ту ласку, которой он меня удостоил при первом знакомстве. Что ж касается этого бедняги, потерявшего место, я желаю ему найти самую веселую и красивую должность, с горячим супом и пирогами, которых он вполне заслуживает как джентльмен, скрасивший своим краснобайством всю вашу суварею». И когда Самуэль, при общих рукоплесканиях, сел на свое место, некоторые джентльмены объявили, что вечер их кончен.

— Это что значит? Неужто вы хотите сказать, что вы уж идете, любезный друг? — сказал Самуэль мистеру Джону Смокеру.

— Надобно идти, долг службы, — сказал мистер Смокер. — Я обещал Бентаму.

— А! Очень хорошо, — сказал Самуэль. — Это другое дело, иначе, пожалуй, Бентам уволит себя от вашей службы. — А вы куда, Обжигайло?

— Иду и я, — сказал джентльмен в треугольной шляпе.

— Как? На чью же голову остается здесь эта порция пунша? — вскричал Самуэль. — Нет, вздор, ты сядешь опять, Обжигайло.

Мистер Токкель не мог устоять против такого соблазна. Он снял шляпу, поставил в угол палку и сказал, что готов еще выцедить стаканчик для восстановления дружбы.

С ними остался и светло-синий джентльмен, так как он был из одного дома с мистером Токкелем. После второго или третьего стакана пунша Самуэль потребовал устриц из лавки зеленщика, и эффект этого угощения оказался превосходным. Мистер Токкель, с треугольной шляпой на голове и палкой в руках, принялся по разбросанным раковинам выплясывать лягушечий танец под аккомпанемент светло-синего джентльмена, который весьма искусно выигрывал такт на головной гребенке, в совершенстве заменившей музыкальный инструмент. Наконец, когда пунш был кончен и ночь прошла, они отправились по своим домам. Лишь только мистер Токкель выбрался на свежий воздух, как им овладело внезапное желание протянуться и лечь на камни тротуара. Самуэль не думал противоречить; но, сберегая треугольную шляпу, которую без того могли бы украсть, он приплющил ее к голове светло-синего джентльмена, с величайшими усилиями продолжавшего свой путь. Мистер Уэллер прислонил его к подъезду в доме его господина, впихнул ему в руки швейцарскую булаву, позвонил в колокольчик и спокойно пошел к себе домой.

Поутру, гораздо ранее обычной поры, мистер Пикквик, одетый, умытый и причесанный, спустился вниз и позвонил в колокольчик.

— Самуэль, — сказал мистер Пикквик, когда мистер Уэллер явился на его призыв, — заприте дверь.

Мистер Уэллер запер.

— Прошлой ночью, Самуэль, у нас тут случилась весьма неприятная история, заставившая мистера Винкеля опасаться насильственных поступков со стороны мистера Даулера, — сказал мистер Пикквик.

— Я слышал кое-что об этом на кухне от старухи, — отвечал Самуэль.

— И мне больно сказать, Самуэль, — продолжал мистер Пикквик грустным тоном, при чем его физиономия приняла самое болезненное выражение, — мне больно сказать, что, опасаясь этих насильственных поступков, мистер Винкель убежал.

— Убежал! — воскликнул Самуэль.

— Оставил дом сегодня на рассвете, не переговорив даже со мною, — отвечал мистер Пикквик. — И мне даже неизвестно, куда он убежал.

— Ему следовало остаться, сэр, и столкнуться с ним лицом к лицу, — заметил мистер Уэллер. — Не нужно большой силы, чтобы упрятать этого Даулера.

— Я уже давно, на основании некоторых соображений, мог сомневаться в его храбрости и отваге; но как бы то ни было, мистер Винкель убежал. Его надобно найти, Самуэль, отыскать и представить ко мне.

— A если он не захочет воротиться?

— В таком случае должно употребить силу.

— Кто ж ее употребит?

— Вы, Самуэль.

— Очень хорошо, сэр.

С этими словами мистер Уэллер вышел из комнаты, и через минуту можно было слышать, как отворилась уличная дверь. Через два часа он воротился и объявил своему господину, что джентльмен, совершенно сходный по описанию с мистером Винкелем, уехал поутру в Бристоль с первым дилижансом.

— Самуэль, — сказал мистер Пикквик, взяв его за руку, — вы малый расторопный, сметливый, бесценный малый. Вы поедете за ним в Бристоль, Самуэль.

— Слушаю, сэр.

— Лишь только вы откроете его убежище, немедленно напишите мне, Самуэль. Если вдруг он попробует бежать, валите его на землю и вяжите. Даю вам над ним полную власть и волю, Самуэль.

— Я постараюсь быть осторожным, сэр.

— Вы скажите ему, — продолжал мистер Пикквик, — что я сердит на него, раздражен, взбешен и ничем не могу объяснить себе его самовольного и безрассудного поступка.

— Слушаю, сэр.

— И вы думаете, что найдете его?

— Непременно, если только он не сгинул с лица земли.

— Очень хорошо. В таком случае, чем скорее вы поедете, тем лучше.

С этими словами мистер Пикквик вручил верному слуге необходимую сумму денег и приказал ему скакать в Бристоль.

Самуэль уложил свои вещи в дорожную сумку и в минуту готов был к отъезду. Сходя с лестницы, он, однако ж, призадумался и, воротившись назад, просунул свою голову в дверь гостиной, где был его господин.

— Сэр, — шепнул мистер Уэллер.

— Что?

— Так ли я понял ваши наставления, сэр?

— Надеюсь, что так.

— Я должен повалить его и связать, как вы говорили?

— Повалить и связать, — отвечал мистер Пикквик. — Делайте с ним все, что сочтете нужным. Уполномочиваю вас на все.

Самуэль кивнул головой и, притворив дверь, быстро побежал с лестницы вдогонку за пропавшим джентльменом.

Глава XXXVIII. О том, как мистер Винкель не сгорел в огне и вышел сух из воды

Гонимый судьбою джентльмен, сделавшийся злосчастной причиной необычайного шума и волнения, растревожившего всех жителей Королевской улицы, провел остаток ночи в великом смущении и беспокойстве и с первым проблеском утренней зари поспешил тайным образом оставить мирную кровлю, под которой друзья его еще покоились сладким сном. Он решился бежать, куда глаза глядят, Невозможно достойным образом оценить, восхвалить или прославить побуждения, заставившие мистера Винкеля обратиться к этому истинно благородному и великодушному плану.

— Если этот Даулер, — рассуждал мистер Винкель сам с собою, — если этот Даулер, в чем не может быть ни малейшего сомнения, вздумает привести в исполнение свою бешеную угрозу против моей личной безопасности, я буду поставлен в неизбежную необходимость вызвать его на дуэль. Что ж отсюда выйдет? У него есть жена, то есть женщина любящая, которая вполне зависит от него. Детей покамест нет еще, но будут, вероятно, и дети. Великий боже! Мне будет жизнь не в жизнь, если я, ослепленный изверг, позволю себе умертвить этого человека!

Эти прискорбные соображения подействовали с такой силой на гуманные чувства молодого человека, что колени его бойко застучали одно о другое и на лице его обнаружились самые возмутительные признаки внутренней тревоги. Действуя под влиянием этих размышлений, он схватил дорожную сумку и, выюркнув потихоньку из своей комнаты, запер ненавистную уличную дверь, не производя при этом ни малейшего шума. Выбравшись таким образом на вольный воздух, он вздохнул свободно, и ноги его устремились сами собой к Королевской гостинице, где уже стоял дилижанс, готовый отправиться в Бристоль. Трезво рассудив, что Бристоль столько же удобен для его целей, как и всякий другой городок в английском государстве, мистер Винкель сел на империал и благополучно достиг места своего назначения в урочное количество часов, обыкновенно употребляемых двумя быстроногими конями, которые два раза в сутки перебегают пространство из Бата в Бристоль и обратно.

Он остановился в гостинице «Зеленого куста» и тотчас же пошел осматривать город, отлагая переписку с мистером Пикквиком до той поры, когда время и рассудок поутомят мало-помалу ярость бешеного Даулера. Грязь и нечистота всякого рода были первыми предметами, поразившими внимание путешественника. Мистер Винкель обозрел доки, корабельную верфь, кафедральную церковь и направил свой путь в Клифтон, куда указали ему дорогу. Долго бродил он по разным переулкам и закоулкам и, наконец, взошел в такую трущобу, откуда не было, казалось, никакого исхода. Чтобы выпутаться из затруднительного положения, он счел необходимым зайти в какую-нибудь лавку или магазин, где бы снова могли навести его на истинный путь.

Озираясь во все стороны, мистер Винкель увидел какое-то вновь отделанное и расписанное жилище, которое могло занимать средину между магазином и частным домом. Красный фонарь перед подъездом служил свидетельством, что здесь, по всей вероятности, находилось жилище врача, и эта догадка вполне оправдывалась огромной вывеской над уличной дверью, где золотыми буквами было изображено: «Докторская аптека». Надеясь тут сделать необходимые расспросы, мистер Винкель вошел в маленькую лавку, где по всем сторонам стояли ящики, бутылочки, стклянки, пузырьки и бутылки с золотыми ярлыками. Не находя здесь никого, он постучал полкроной о прилавок, думая таким образом привлечь к себе внимание доктора или его помощника, который был, вероятно, в следующей комнате, где над дверью сияла другая великолепнейшая надпись: «Кабинет доктора медицины и хирургии».

При первом стуке мистера Винкеля звуки, выходившие из кабинета, прекратились; при втором — дверь отворилась, и в аптеку вошел степенный молодой человек в зеленых очках и с огромной книгой под мышкой. Он остановился у прилавка и спросил, что доставляет ему удовольствие видеть неизвестного пришельца.

— Очень жалею, что я помешал вашим занятиям, сэр, — сказал мистер Винкель, — но мне хотелось бы знать, где найти дор…

— Ха! Ха! Ха! — залился ученый молодой человек, бросив свою огромную книгу к потолку и поймав с необыкновенной ловкостью в ту самую минуту, когда она грозила своим падением раздавить вдребезги маленькие пузырьки на прилавке. — Вот вам штука так штука!

Это была действительно штука забавная и хитрая. Мистер Винкель, изумленный необыкновенным поведением доктора медицины и хирургии, невольно попятился к дверям, недоумевая, чем и объяснить такой странный прием.

— Как! Стало быть, вы не знаете меня? — спросил доктор медицины и хирургии.

Мистер Винкель пробормотал в ответ, что не имеет этой чести.

— Эге, вот оно как! — продолжал ученый молодой человек. — Выходит на поверку, что я могу питать блистательные надежды впереди, если вид мой внушает такое уважение посторонним лицам. Еще каких-нибудь полгода, и бристольские старухи будут под моей командой. Ну, провались ты, старая хрычовка!

С этим комплиментом, относившимся к большой книге, доктор медицины и хирургии перекинул ее, с замечательной ловкостью, на противоположный конец комнаты, и когда вслед за тем он сорвал очки со своего носа, мистер Винкель немедленно угадал в нем Боба или Роберта Сойера, эсквайра, того самого молодого человека, с которым он недавно имел честь познакомиться в его собственной квартире, что в Боро, на Ланд-Стрите.

— И вы точно не угадали меня? — сказал мистер Боб Сойер, дружески пожимая руку мистера Винкеля.

— Решительно не угадал, — отвечал мистер Винкель.

— Это, однако ж, довольно странно. Значит, вы не заметили моей фамилии, — сказал Боб Сойер, обращая внимание своего приятеля на дверь аптеки, где белыми буквами по черному полю были разрисованы слова, — «Сойер, преемник знаменитого Нокморфа».

— Мне как-то не пришлось взглянуть на эту надпись, — сказал мистер Винкель.

— Скажите, пожалуйста, как оно вышло! Если бы я знал, что это вы, я бы бросился со всех ног и заключил вас в свои объятия, — сказал Боб Сойер, — но мне показалось сначала, что вы сборщик королевских пошлин.

— Неужели! — сказал мистер Винкель.

— Честное слово, — отвечал Боб Сойер, — и я хотел было сказать, что меня нет дома и что, если вам угодно оставить какое-нибудь поручение, то я охотно передам его самому себе, потому что, видите ли, этот джентльмен знает меня столько же, как сборщики пошлин с освещения и мостовой. Церковный сборщик, по-видимому, догадывается, что я за птица, и мне заподлинно известно, что сборщик водяных пошлин хорошо меня знает, потому что я имел удовольствие выдернуть ему зуб по прибытии сюда. Войдите, однако ж, мистер Винкель, войдите!

Болтая на этот лад, Боб Сойер втолкнул мистера Винкеля в докторский кабинет, где у пылающего камина, с кочергой в руках, сидел не кто другой, как неизменный друг доктора медицины и хирургии, мистер Бенжамен Аллен.

— Ну, право, этого удовольствия я никак не ожидал, — сказал мистер Винкель. — У вас тут, я думаю, превосходное место.

— Ничего, так себе, годится на первый раз, — отвечал Боб Сойер. — Вскоре после намеднишней пирушки я выдержал свой экзамен, и добрые родственники снабдили меня необходимыми потребностями для первоначального обзаведения. Я сшил черную пару, вооружился зелеными очками и принял здесь, по возможности, торжественный вид, приличный ученому мудрецу.

— И у вас тут, конечно, порядочная практика, — заметил мистер Винкель.

— Как же, как же, есть и практика, — отвечал Боб Сойер. — Если все этак пойдет вперед, к концу двух-трех лет можно будет уложить все мои барыши в маленькую рюмочку и прикрыть их листиком от крыжовника.

— Ну, вы шутите, разумеется, — сказал мистер Винкель. — Одни эти материалы в вашей аптеке…

— Полноте, любезный друг, какие тут материалы! — сказал Боб Сойер. — Половина ящиков пустехоньки, а другую половину вы не отворите.

— Что за вздор! — сказал мистер Винкель.

— Печальная истина, почтеннейший, честное слово! — отвечал Боб Сойер. — Не угодно ли учинить поверку!

Сказав это, он вошел в аптеку и доказал очевиднейшим образом, что большая часть ящиков с вызолоченными надписями были пусты или фальшивы.

— И уж, коль на то пошло, я должен объявить вам по секрету, что во всей аптеке ничего нет кроме пиявок, да и те несколько раз были в деле.

— О, этого я никак бы не мог вообразить! — воскликнул озадаченный мистер Винкель.

— Еще бы! Нужда научит бросать пыль в глаза, коли надобно подняться на ноги честному джентльмену, — отвечал Боб Сойер. — Однако ж, соловья баснями не кормят; не хотите ли чего перекусить, мистер Винкель? Послушай, Бен, запусти-ка руку в этот шкафик, где стоит патентованная микстура для сварения желудка.

Мистер Бенжамен Аллен улыбнулся в знак готовности и вытащил из ближайшего ящика огромную черную бутыль, до половины наполненную бренди.

— Вы, конечно, не употребляете воды? — спросил Боб Сойер.

— Покорно вас благодарю, — отвечал мистер Винкель. — Теперь довольно рано, и я хотел бы растворить этот напиток, если позволите.

— Растворяйте, сколько хотите, если совесть не зазрит, — отвечал Боб Сойер, выпивая залпом рюмку бренди. — Бен, подай сюда ступку.

Мистер Бенжамен Аллен вытащил из того же сокровенного хранилища небольшую медную ступку, которая, заметил Боб Сойер, составляла для него предмет особенной гордости как сосуд, имевший ученую наружность. Здесь он, посредством многочисленных химических операций, вскипятил воду и приготовил отличный грог для своего гостя. Когда разговор мало-помалу сделался общим, в комнату вдруг вошел мальчик в серой ливрее, в фуражке с золотой кокардой и с небольшой корзиной под мышкой. Мистер Боб Сойер приветствовал его таким образом:

— Подите-ка сюда, плутишка.

Мальчик повиновался.

— Зачем вы стояли, выпуча глаза, на площади?

— Нет, сэр, я не стоял, — отвечал мальчик.

— Смотри, у меня держать ухо востро, ленивец, — сказал мистер Боб Сойер грозным тоном. — Кто, думаете вы, станет требовать услуг ученого джентльмена, коль станет известно, что его мальчик прыгает на улице через веревочку или играет в мраморные шарики с другими ребятишками? Понимаете ли вы, повеса, в чем состоят ваши обязанности?

— Понимаю, сэр.

— Еще бы не понимать! Ну, разнесены лекарства?

— Разнесены.

— Куда вы отнесли порошки для ребенка?

— В тот большой дом, где недавно были крестины.

— Хорошо. А пилюли с ярлычком: «По четыре раза в день».

— Туда, где живет старый джентльмен с подагрой в ногах.

— Очень хорошо. Затворите дверь и марш в лавку.

— Эге! — сказал мистер Винкель, когда мальчик ушел в аптеку. — Дела-то, стало быть, идут вовсе не так дурно, как вы сначала хотели меня уверить. Вы рассылаете по городу лекарства.

Мистер Боб Сойер заглянул в лавку, чтобы удостовериться в отсутствии постороннего слушателя, и потом, нагибаясь к уху мистера Винкеля, проговорил:

— Он разносит их наудалую, куда ни попало.

Мистер Винкель широко открыл свои глаза. Боб Сойер и приятель его засмеялись.

— Как же это, господа? Я тут ровно ничего не понимаю, — сказал мистер Винкель.

— A штука очень проста, — сказал Боб. — Видите ли, как все это происходит: мальчишка идет в известный дом, звонит изо всей мочи у подъезда, выбегает слуга, он отдает ему пакет с лекарством и, не говоря ни слова, уходит прочь. Слуга передает пакет в столовую, господин открывает и читает: «Микстуру на ночь по две ложки… пилюли как сказано… полосканье как обыкновенно… порошки как предписано. От Роберта Сойера, наместника Нокморфа. Приготовлено в его собственной аптеке». — И так далее. Господин передает своей жене; та читает и передает слугам. Пакет совершает путешествия от лакейской до кухни, от кухни до конюшни. На другой день мальчишка приходит опять и говорит: «Очень жалею… ошибся… напрасно побеспокоил… хлопот множество… лекарство было назначено в другое место… мистер Сойер, преемник Нокморфа, просит извинить». Дело между тем сделано своим чередом, и в несколько дней фамилия знаменитого доктора расходится по всему городу. Поверьте, любезный друг, что эта проделка лучше всяких газетных объявлений. Есть у нас четырехунцевая бутылочка, которая обегала половину Бристоля и еще далеко не кончила своего путешествия.

— Ах, боже мой, да это в самом деле превосходная выдумка! — заметил мистер Винкель.

— Что ж делать? Надо подниматься на хитрости ученым людям, — сказал Боб Сойер. — Бенжамен и я выдумали около дюжины таких веществ. Так, например, ламповщик получает от меня восемнадцать пенсов в неделю за то, что ночь раз по десяти стучится бешеным образом в мои ворота, привлекая внимание всех соседей; и когда я бываю в вокзале или театре, мальчишка с величайшим ужасом на лице вбегает в залу и вызывает меня к мнимому больному. — «С кем-нибудь сделалось дурно, — говорит толпа. — Прислали за доктором Сойером. Боже мой, как занят этот молодой человек!»

Открывая таким образом эти интересные мистерии медицинской профессии, мистер Боб Сойер и друг его Бен Аллен облокотились на спинки своих кресел и закатились самым веселым и громким смехом. Вслед за тем разговор перешел на другой предмет, получивший личный интерес для самого мистера Винкеля.

Мы уже имели случай намекнуть в своем месте, что мистер Бенжамен Аллен становился особенно нежным и даже сентиментальным после бренди. Это, конечно, не единственный случай, и мы знавали на своем веку многих пациентов, подверженных сентиментальности, вследствие употребления сердцекрепительных напитков. В настоящий период своего существования мистер Бенжамен Аллен чувствовал особенное предрасположение к нежности сердечной. Уже около трех недель он жил безвыходно в квартире своего задушевного друга и товарища по медицинской профессии. Мистер Боб Сойер никогда не отличался особенно воздержной жизнью, и никак нельзя сказать, чтобы мистер Бенжамен Аллен владел слишком крепкой головой. Следствием этих обстоятельств, соединенных вместе, было то, что мистер Бенжамен Аллен колебался все это время между опьянением и совершенным пьянством.

— Друг мой, — сказал мистер Бен Аллен, пользуясь кратковременной отлучкой мистера Боба Сойера, который пошел в аптеку ревизовать свои подержанные пиявки, — милый друг мой, я очень несчастен.

Мистер Винкель поспешил выразить свое соболезнование и полюбопытствовал узнать причину горести несчастного студента.

— Ничего, дружище, ничего, — сказал Бенжамен. — Вы ведь, я думаю, помните Арабеллу, Винкель, сестру мою Арабеллу, смазливую девчонку, Винкель, черноглазую и краснощекую, которую вы встречали прошлой зимой на хуторе у старика Уардля. Не знаю, обратили ли вы на нее внимание: девчонка замечательная, Винкель. Мои черты, вероятно, могут напоминать ее некоторым образом.

Но мистер Винкель превосходно помнил очаровательную Арабеллу, и черты ее никогда не изглаживались из его души. Ему не было никакой надобности вглядываться в лицо ее братца Бенжамена, который на самом деле был весьма дурной и неверной копией интересной девицы. Преодолевая внутреннее волнение, мистер Винкель отвечал, что он хорошо помнит молодую леди и надеется, что она, конечно, совершенно здорова.

— Друг наш Боб — чудесный малый, как вы думаете, Винкель? — сказал в ответ мистер Бен Аллен.

— Ваша правда, — сказал мистер Винкель, не предчувствуя ничего доброго от этого тесного соединения двух имен.

— Я предназначил их друг для друга, — продолжал мистер Бен Аллен, опрокидывая свою рюмку с особенной выразительностью. — Они сотворены друг для друга, ниспосланы в этот мир друг для друга, рождены друг для друга, Винкель. Заметьте, любезный друг, особое назначение, предусмотрительность и прозорливость судьбы: вся разница между ними только в пяти годах, и они оба празднуют свое рождение в августе.

Такое обстоятельство, конечно, могло быть названо чудесным во многих отношениях; однако ж, мистер Винкель, горевший нетерпением слышать дальнейшие подробности, не выразил ни малейшего удивления. Мистер Бен Аллен выронил одну или две слезы и сказал с сокрушением сердечным, что, несмотря на его почтение, преданность и даже благоговение к превосходнейшему другу, легкомысленная Арабелла, по какой-то непостижимой причине, обнаруживает решительную антипатию к особе доктора Боб-Сойера.

— И думать надобно, — сказал в заключение мистер Бен Аллен, — что тут завелась давнишняя любовная страстишка.

— И вы не подозреваете, кто должен быть предметом этой страсти? — спросил мистер Винкель с великим страхом.

Мистер Бен Аллен схватил кочергу, замахал ею воинственным образом над своей головой, поразил страшнейшим ударом воображаемый череп и сказал в заключение с энергичным эффектом, что ему только бы узнать этого человека и… и больше ничего.

— Я бы показал ему, что я о нем думаю, — сказал мистер Бен Аллен.

И кочерга опять взвилась над его головой с таким же неистовством, как прежде.

Все это услаждало чувства мистера Винкеля до такой степени, что в продолжение нескольких минут он не мог проговорить ни одного слова. Собравшись, наконец, с духом, он спросил, не в Кенте ли была теперь мисс Аллен.

— Нет, нет, — сказал мистер Бен Аллен, бросая кочергу и устремив на своего собеседника хитрый взгляд. — Я рассчитал, что хутор старика Уардля не годится для такой взбалмошной девчонки, как моя сестра, и поэтому — надобно вам заметить, Винкель, что по смерти наших родителей я остался единственным защитником и опекуном Арабеллы, — поэтому я переслал ее в эту сторону, в глухое, скрытное и скучное местечко, под надзор старой тетки. Это авось выветрит глупые мысли из ее головенки… Ну, а если не выветрит, мы отвезем ее за границу и посмотрим, что будет.

— Выходит, стало быть, что тетка ее в Бристоле? — спросил, заикаясь, мистер Винкель.

— Нет, нет, не в Бристоле, — отвечал мистер Бен Аллен, прищуривая одним глазом и подергивая большим пальцем через свое плечо, — там вон она… вон там. Однако ж, надо помалчивать насчет этих вещей. Идет Роберт. Ни слова, любезный друг, ни полслова.

Этот разговор, при всей краткости, возбудил в душе мистера Винкеля высшую степень беспокойства и тревоги. Давнишняя любовная страстишка врезалась острым кинжалом в его сердце. Кто был предметом этой страсти? Он или не он; вот вопрос. Был ли у него какой-нибудь соперник, или прекрасная Арабелла из-за него самого презирает этого весельчака, Роберта Сойера? Он решился увидеть ее во что бы ни стало; но здесь представилось само собою чрезвычайно важное и, может быть, непобедимое затруднение. Где и как отыскать мисс Арабеллу? Слова ее брата: «Там вон она — вон там», — заключали в себе довольно неопределенный смысл, и мистер Винкель недоумевал, живет ли мисс Аллен в трех милях от Бристоля, или в тридцати, или, может быть, в трехстах.

Но ему нельзя было в настоящую минуту предаться глубокомысленному размышлению о своей любви, потому что возвращение Роберта сопровождалось прибытием из трактира огромного пирога с начинкой, и мистер Винкель, по настоятельному требованию хозяина, должен был принять участие в его холостой трапезе. Наемная старушка, принявшая должность временной ключницы, накрыла на стол, и когда, после предварительных переговоров, заняли ножик с вилкой у матери мальчика в серой ливрее (потому что хозяйственные припасы мистера Сойера были еще покамест довольно ограничены), приятели сели обедать, при чем каждый из них, для вящего удобства, должен был потягивать шотландское пиво прямо из горлышка бутылки.

После обеда мистер Боб Сойер приказал принести из аптеки большую медную ступку и принялся собственными руками составлять пунш из рома с лимоном, мускатными орехами и другими довольно многосложными специями, которые можно было назвать не иначе как по латыни. Мистер Сойер, как холостяк, держал во всем доме только один стакан, предоставленный теперь в распоряжение мистера Винкеля как дорогого гостя; Бен Аллен должен был употребить для себя воронку, заткнув наперед пробочкой ее узкий конец, а мистер Сойер ограничился одним из тех хрустальных сосудов с кабалистическими надписями, которыми ученые химики измеряют жидкие медикаменты при составлении рецептов. Когда эти предварительные распоряжения были приведены к концу, друзья попробовали пунш и нашли его превосходным. Было решено, что, пока мистер Винкель пьет один стакан, Бен Аллен и Боб Сойер возобновляют свои порции по два раза, так как их сосуды были слишком малы по объему. После этого условия, дружеский пир между ними получил самый веселый характер.

Никто, однако ж, не пел, потому что мистер Боб Сойер считал пение несообразным с профессией ученого джентльмена; но, награждая себя за это лишение, они говорили и смеялись вдоволь, так что, вероятно, их можно было слышать на противоположном конце улицы. Эта шумная беседа значительно сократила скучные часы для служившего у доктора мальчика, который, вместо того чтоб посвящать вечернее время своему обыкновенному занятию: писать и стирать свое имя на конторке, заглядывал беспрестанно в стеклянную дверь, улыбался, слушал и делал исподтишка превеселые гримасы.

Уже веселость Боба Сойера достигла степени яростного восторга, грусть Бена Аллена превратилась в тоскливое расположение духа, и пунш почти весь исчез из аптекарской ступки, как вдруг мальчишка вбежал в комнату и доложил, что какая-то молодая женщина пришла звать доктора Сойера к больному, жившему через две улицы от его аптеки. Это положило конец веселой пирушке. Мистер Боб Сойер, заставив повторить приглашение раз двадцать, окатил свою голову холодной водой, чтобы придать себе по-возможности строгий вид, надел зеленые очки и вышел со двора. После его ухода мистер Бен Аллен впал в отчаянную тоску и утратил всякую способность продолжать какую бы то ни было беседу. Не надеясь добиться от него интересных объяснений, мистер Винкель взял шляпу, раскланялся и ушел в гостиницу «Зеленого куста».

Душевное беспокойство и многочисленные размышления, пробужденные воспоминаниями о прекрасной Арабелле, были причиной того, что пунш, выпитый в значительном количестве, не произвел обычного влияния на потрясенный организм мистера Винкеля. В буфете «Зеленого куста» он выпил содовой воды и отправился в общую залу, взволнованный приключениями этого дня.

Здесь перед камином сидел высокий джентльмен в сюртуке и ботфортах. Больше никого не было в общей зале. Вечер был довольно холоден для этого времени года, и джентльмен отодвинул свой стул от камина, чтоб дать место новому пришельцу. Каково было удивление мистера Винкеля, когда он вдруг увидел перед собою лицо мстительного и кровожадного Даулера!

Первым движением злосчастного пикквикиста было ухватиться за сонетку, но, к несчастью, сонетка была за головой мистера Даулера. Он торопливо отодвинулся назад, воображая, что стремительное движение молодого человека не предвещало ничего доброго.

— Мистер Винкель, сэр, будьте спокойны. Не бейте меня. Я не перенесу этого, не стерплю, сэр. Как! Поразить меня ударом! Нет, сэр, этого вам не удастся, — говорил Даулер, бросая на молодого человека такие взоры, в которых никак нельзя было заметить особенной свирепости.

— Что вы говорите? — пролепетал мистер Винкель.

— Да, сэр, я знаю, что говорю, — отвечал Даулер, — успокойтесь, сэр. Садитесь, мистер Винкель. Выслушайте меня, сэр.

— Сэр, — начал мистер Винкель, охваченный дрожью с головы до ног, — прежде чем я соглашусь сесть подле вас или перед вами без всякого постороннего свидетеля, я должен наперед выслушать ваши предварительные объяснения. Вы, сэр, употребили против меня такую угрозу… такую страшную угрозу, что… что…

Мистер Винкель побледнел и остановился.

— Да, сэр, — сказал Даулер, бледный почти так же, как его собеседник, — обстоятельства, согласитесь сами, были очень подозрительны. Теперь все объяснилось. Я уважаю вашу храбрость. Вы поступили благородно. Виноват один я. Вот вам моя рука. Хватайте. Жмите.

— Однако ж, сэр, — сказал мистер Винкель, недоумевая, взять или нет руку своего соперника, который, легко может статься, хотел употребить против него какую-нибудь хитрость, — однако ж, сэр, я…

— Я знаю, что вы хотите сказать, — перебил Даулер, — вы чувствуете себя оскорбленным. Очень натурально. Я виноват. Прошу извинить меня. Будем друзьями. Простите меня.

С этими словами Даулер поймал руку мистера Винкеля и, пожимая ее с необыкновенной горячностью, объявил торжественно, что он считал его благороднейшим молодым человеком, каких только удавалось ему встречать в большом свете.

— Ну, теперь садитесь, мистер Винкель. Рассказывайте все по порядку. Как вы нашли меня здесь? Когда выехали из Бата? Будьте откровенны. Говорите все.

— Это произошло совершенно случайным образом, — сказал мистер Винкель, озадаченный этой интересной и необыкновенной встречей.

— Неужели?

— Уверяю вас.

— Очень рад, — сказал Даулер, — а я проснулся поутру, как обыкновенно, и совсем забыл вчерашнюю угрозу. Мне напомнили; я расхохотался. Как это можно? Мы будем друзьями, сказал я.

— Кому?

— Миссис Даулер. Ты пригрозил, — сказала она. — Ну да, пригрозил, — сказал я. — Угроза была страшная, — сказала она. — Что ж из этого? — сказал я. — Ничего. Извинюсь. Помиримся. Где он?

— Кто? — спросил мистер Винкель.

— Вы, — отвечал Даулер, — я побежал вниз. Вас не нашли. Пикквик был угрюм. Сердито качал головой. Выразил надежду, что не будет произведено никаких насилий. Я мигом смекнул, в чем дело. Вы сочли себя обиженным и ушли, вероятно, за секундантом. За пистолетами, может быть. Горячая голова, — сказал я, — таких молодцов люблю и уважаю.

Мистер Винкель кашлянул и, понимая теперь сущность дела, приосанился и принял серьезный вид.

— Я оставил для вас записку, — продолжал Даулер, — сказал, что искренне жалею. Так оно и было. Дела, не требующие отлагательства, вызвали меня сюда. Вы не удовлетворились этой запиской, последовали за мной и потребовали словесного объяснения. Вы имели на это полное право. Прошло теперь все. Дела мои кончились. Завтра еду назад. Хотите вместе.

Чем дальше подвигались все эти объяснения, тем серьезнее и степеннее становилась физиономия мистера Винкеля. Таинственное начало этой беседы объяснилось теперь совершенно. Мистер Даулер столько же боялся дуэли, как мистер Винкель, и выходило на поверку, что этот бойкий джентльмен был первостатейным трусом. Измеряя чувствования мистера Винкеля своими собственными опасениями, он поспешил укрыться в безопасное место, рассчитывая весьма благоразумно, что укротит со временем справедливый гнев раздраженного врага. Судьба весьма кстати привела их в одно и то же место.

Узнав таким образом все подробности этого запутанного дела, мистер Винкель принял окончательно свирепый вид и сказал, что он совершенно доволен; но эти слова были им произнесены ужасным тоном, и мистер Даулер убедился как нельзя больше, что без этого мирного объяснения с его стороны, встреча их могла бы иметь для него самые страшные последствия. Великодушие и снисходительность мистера Винкеля выставлялись теперь с самой выгодной стороны, и храбрые соперники, пожав друг другу руки, удалились в свои номера, обнаруживая готовность быть вечными друзьями.

В половине первого, когда мистер Винкель уже начинал вкушать сладость первого сна, его вдруг разбудил громкий стук в дверь спальни. Сначала ему показалось, что это мечта или сонное видение, но когда звук повторился еще несколько раз подряд, мистер Винкель быстро привскочил на своей постели и спросил, кто там и чего ему надобно.

— Извините, сэр, вас спрашивает какой-то молодой человек, который говорит, что ему надобно вас видеть сию же минуту, — отвечал из коридора голос трактирной служанки.

— Молодой человек! — воскликнул мистер Винкель.

— Точно так, сэр, к вашим услугам, — отвечал другой голос через замочную щель, — и если вы не примете на себя труда отворить мне дверь, очень легко может статься, что ноги мои войдут сами собой.

Вслед за тем молодой человек дал довольно сильный толчок в нижнюю часть двери, как будто желая показать, что ему ничего не стоит привести в исполнение свою угрозу.

— Вы ли это, Самуэль? — спросил мистер Винкель, оставляя свою постель.

— Лучше нельзя угадать отца родного, если нахлобучить на него шапку, — отвечал тот же голос.

Не сомневаясь более в личности молодого человека, мистер Винкель отворил дверь, и лишь только он сделал это, Самуэль Уэллер вошел с величайшей поспешностью, запер дверь и, принимая благоразумную предосторожность, положил ключ в карман своего жилета. Затем, обозревая мистера Винкеля с головы до ног, сказал:

— Какой вы затейник, сэр, — удивительный затейник! Таких джентльменов, как вы, надо искать со свечой среди белого дня.

— Что вы под этим разумеете, Самуэль? — спросил мистер Винкель тоном сильнейшего негодования. — Ступайте прочь, сэр, ступайте прочь, сэр, ступайте сию минуту.

— Что я под этим разумею? — возразил мистер Уэллер. — Это, сэр, мудреная задача, как говорил в старину один школьник своему учителю, когда тот выдрал его за уши. Что я под этим разумею? Ничего дурного.

— Отоприте дверь и оставьте эту комнату сию же минуту, — сказал мистер Винкель.

— Я оставлю эту комнату в ту самую минуту, как вы сами оставите ее, сэр, — отвечал Самуэль, стараясь говорить серьезным тоном и усаживаясь на стул. — Если мне придется вынести вас отсюда на спине, в таком случае, сэр, я выйду, конечно, прежде вас, не больше, впрочем, как одной секундой; но позвольте выразить надежду, сэр, что вы не доведете меня до таких крайностей, как говаривал в старину один строгий судья, когда приводили к нему упрямых арестантов.

Сказав это, мистер Уэллер положил свои руки на колени и взглянул на мистера Винкеля с таким серьезным выражением, из которого значилось весьма ясно, что он не имел ни малейшего намерения шутить.

— Очень жалею, сэр, и даже соболезную, что никак не могу назвать вас любезным молодым человеком, — продолжал мистер Уэллер тоном горького упрека. — Как вам не стыдно было оставить на произвол судьбы этого почтеннейшего старичка, который, смею сказать, заботится о вас, как о собственном сыне? Вы поступили ничем не лучше Додсона, сэр, и смею вас уверить, что сутяга Фогг — истинный мудрец перед вами.

Высказав это суждение, мистер Уэллер хлопнул себя по обоим коленям, скрестил руки на груди с видом глубокого огорчения и, облокотившись на спинку кресел, ожидал, по-видимому, чем и как оправдается перед ним провинившийся пикквикист. Мистер Винкель все это время стоял перед ним босиком, в халате, и зубы его начинали бить довольно сильную тревогу.

— Добрый друг мой, — сказал наконец мистер Винкель после продолжительного молчания, — добрый друг мой, я дорого ценю и уважаю вашу привязанность к этому достопочтенному старцу и крайне сожалею, что сам некоторым образом сделался причиной его беспокойства. Вашу руку, Самуэль.

— Очень хорошо, сэр, — сказал Самуэль довольно суровым тоном, крепко, однако ж, пожимая протянутую руку: — такие чувства, конечно, делают вам честь, и я рад, что нашел в вас джентльмена с благородным сердцем. Подумайте, однако ж, что старик, по вашей милости, остался теперь один-одинешенек: что ему делать без своего верного слуги?

— Мы об этом поговорим после, Самуэль, — сказал мистер Винкель. — Ступайте теперь спать.

— Нет, сэр, прошу извинить: я не пойду спать.

— Как не пойдете?

— Так и не пойду, — отвечал Самуэль, выразительно качая головой. — Я действую по предписанию, сэр.

— Значит ли это, что вы намерены сию же минуту, не дожидаясь рассвета, возвратиться к своему господину? — сказал озадаченный мистер Винкель.

— Пожалуй, хоть сию же минуту, если вы особенно этого желаете, — отвечал Самуэль, — но я должен предуведомить, что без вас не сделаю шага из этой комнаты. Так предписал старшина, и вы можете быть уверены, что я в точности исполню его волю.

— Вздор, любезный, вздор, — сказал мистер Винкель: — я должен остаться здесь денька на два или на три. Даже вы, Самуэль, останетесь со мною и постараетесь устроить для меня свиданье с одной молодой леди… с мисс Аллен, Самуэль; вы, вероятно, помните ее. Я непременно должен увидеться с нею перед отъездом из Бристоля.

Но в ответ на каждое из этих положений Самуэль с великой твердостью качал головой и энергично возражал: — этому не бывать, не бывать!

Как бы то ни было, однако ж, после убедительных аргументов со стороны мистера Винкеля, рассказавшего между прочим подробности всей сцены между ним и Даулером, мистер Уэллер начал колебаться и, наконец, после взаимных возражений и уступок, состоялся между ними следующий договор:

Статья первая. Самуэль уйдет к себе в комнату и оставит мистера Винкеля в его спальне.

Статья вторая. Самуэль запрет спальню мистера Винкеля и ключ от нее возьмет к себе в карман, с тем, однако ж, что, в случае пожара или другой какой-нибудь непредвиденной тревоги, он, Самуэль Уэллер, обязывается немедленно отпереть дверь.

Статья третья. Поутру, с общего согласия, будет написано и отправлено через Даулера письмо к мистеру Пикквику с покорнейшей просьбой о дозволении, вследствие изложенных причин, остаться в Бристоле мистеру Винкелю и Самуэлю. Если ответ мистера Пикквика, который без сомнения получится в тот же день с вечерним дилижансом, будет благоприятен, обе стороны останутся в Бристоле и примутся за свои дела; в противном же случае, мистер Винкель и Самуэль немедленно уедут в Бат.

Статья четвертая и последняя. Мистер Винкель дает клятвенное обещание, что, в продолжение отсутствия Самуэля, он не выпрыгнет из окна, не вылезет в трубу и не станет употреблять никаких других средств к преступному побегу.

Заключив и подтвердив все эти условия, Самуэль запер дверь и ушел.

Сойдя с лестницы, он призадумался и вынул ключ из кармана.

— Ведь следовало повалить его и связать… Забыл, совсем забыл, — сказал Самуэль, делая поворот назад. — Предписания старшины были точны и ясны на этот счет. Дурак я, право, дурак. Ну, да так и быть, — заключил Самуэль с прояснившимся лицом, — завтра авось можно будет исправить эту ошибку.

Утешенный и совершенно успокоенный этим размышлением, мистер Уэллер опять положил ключ к себе в карман и, дойдя до своей комнаты, скоро погрузился в глубокий сон, столь для него необходимый после сорока тревожных часов, проведенных без сна.

Глава XXXIX. Мистер Самуэль Уэллер, снабженный новой инструкцией, выступает на поприще любовных приключений

Поутру на другой день мистер Самуэль Уэллер явился в комнату заключенного Винкеля и решил не спускать с него глаз ни на минуту до той поры, пока не будут получены новые предписания от старшины. Несмотря на тягостность такого бдительного надзора, мистер Винкель скрепя сердце подчинился беспрекословно самоуправству Самуэля из опасения насильственных поступков с его стороны. Возможности таких поступков не отрицал и сам мистер Уэллер, намекавший уже несколько раз, что он, действуя снисходительно, нарушает некоторым образом строгие повеления достопочтенного старца. Нет ни малейшего сомнения в том, что Самуэль, наскучив бесполезным ожиданием, связал бы мистера Винкеля по рукам и по ногам, для отправления его в Бат, если б мистер Пикквик не предупредил такого поступка своим благосклонным вниманием на письмо, которое доставил ему Даулер.

Следуя теперь, как и всегда, благородным порывам своего сердца, мистер Пикквик, прочитав письмо, отправился немедленно в Бристоль и в восемь часов вечера явился в гостиницу «Зеленого куста». Увидев Самуэля, почтенный старец поблагодарил его за ревностную службу и сказал с улыбкой на устах, что с его приездом оканчивается арест мистера Винкеля.

— Я вот, как видите, приехал сам, — сказал великодушный старец, обращаясь к мистеру Винкелю, между тем как Самуэль снимал с него дорожную шинель и шаль. — Вы спрашивали моего согласия в таком деле, которое неизбежно требует моего личного присутствия. Я должен наперед узнать, точно ли побуждения ваши в отношении к этой молодой девице благородны и честны.

— Как можете вы сомневаться в этом, почтенный мой друг? — отвечал мистер Винкель с величайшей энергией.

— Вспомните, сэр, — продолжал мистер Пикквик, бросая на своего ученика лучезарные взоры, — вспомните, что первый раз мы встретили эту девицу в гостеприимном доме нашего незабвенного и несравненного друга. Было бы низко и даже преступно с вашей стороны играть ее чувствами и сердечной привязанностью: этого я не позволю, сэр, никак не позволю.

— Мои намерения вполне благородны и честны, — с жаром возразил мистер Винкель. — Я долго размышлял об этом предмете и верю искренне, что счастье мое зависит от соединения с этой особой.

— Вот это, я думаю, и значит поступать по-кавалерски, когда зазноба западает в молодецкое сердце, — перебил мистер Уэллер с приятной улыбкой.

Мистер Пикквик сердито взглянул на своего слугу и сказал, что никак не следует шутить над одним из лучших чувств человеческой природы. На это Самуэль отвечал:

— Прошу извинить, сэр, но лучших чувств так много в вашей джентльменской груди, что никак даже не разберешь, над которым из них, при случае, позволяется пошутить.

Затем мистер Винкель рассказал подробно, какие сведения удалось ему получить от мистера Бена Аллена относительно его сестры, прекрасной Арабеллы, и объяснил, что единственное его намерение состоит на первый раз лишь в том, чтоб добиться свидания с этой молодой особой. Из некоторых намеков Бена Аллена можно было вывести вероятное заключение, что сестра его живет в каком-то бристольском предместьи, быть может, около городских лугов; и в этом заключался весь запас сведений, на основании которых можно было приблизительно определить место жительства Арабеллы.

Было решено, что с этой весьма ненадежной нитью мистер Уэллер отправится на другой день делать необходимые открытия, между тем как мистер Пикквик и мистер Винкель будут бродить по городу и зайдут, как будто мимоходом, в квартиру Боба Сойера, где, легко может статься, они могут напасть на след отыскиваемой красавицы.

Действуя по этому плану, Самуэль Уэллер весьма рано поутру отправился на поиски, нисколько не озадаченный трудностью возложенного на него поручения. Долго ходил он из улицы в улицу, из одного переулка в другой, не встречая никого и ничего, что могло бы в некоторой степени выяснить запутанный для него вопрос. Часто вступал он в разговор с кучерами, прогуливавшими по дорогам своих лошадей, и с няньками, гулявшими с детьми на лугу; но из всех расспросов, сделанных кучерам и нянькам, никак нельзя было составить определенного заключения, имевшего какое-нибудь отношение к главнейшей цели. Оказалось, что молодые леди, готовые выйти замуж, отнюдь не были редкостью в городе Бристоле, и большая часть их, по уверению служанок, уж питали глубокую привязанность к нежным друзьям сердца; но, к несчастью, ни одна из этих леди не называлась Арабеллой Аллен, и Самуэль, после всех своих исследований, еще не подвинулся ни на шаг вперед на поприще романтических похождений.

Переходя с места на место в окрестных захолустьях, Самуэль очутился наконец в одном из главных предместий, где, по разным направлениям, были разбросаны красивенькие дачи, окруженные палисадниками и садами. Долго он смотрел и любовался на эти загородные жилища и, продолжая свой путь, забрел в узенький и длинный переулок, замыкавшийся конюшней с противоположного конца. Пред воротами этой конюшни стоял, в домашнем кафтане и с заступом в руках, долговязый и тощий кучер; стоял он и в раздумьи смотрел на маленькую тачку, соображая, по всей вероятности, что предстоит для него тяжелая работа. Здесь, совершенно кстати, мы можем заметить, что нам еще ни разу не приходилось видеть грума, который бы в свободные часы не становился, в известной степени, жертвой этого странного обольщения своих чувств.

Самуэль, уже утомленный продолжительной ходьбой, решился присесть на большом камне, лежавшем прямо против тачки, и вступить в разговор с угрюмым кучером, погруженным в праздное и тяжелое раздумье. Надвинув шляпу набекрень и сделав несколько шагов, он сел с беззаботным видом и начал беседу таким образом:

— С добрым утром, товарищ.

— A кто ж вам сказал, что теперь утро? — сказал кучер, бросив угрюмый взгляд на Самуэля.

— Ну, с добрым вечером, разница небольшая, любезный, — сказал Самуэль. — Как ваше здоровье?

— Мое здоровье ничуть не лучше и не хуже от того, что я увидел вашу образину, — отвечал суровый грум.

— Это, однако ж, странно, любезный друг. — Мне показалось, что вы просто помешались от радости, когда взглянули на меня. Ведь вот подумаешь, как можно ошибиться!

Суровый грум сделался еще суровее, но это нисколько не смутило Самуэля. Подумав немного, он спросил:

— Ведь ваш хозяин, если не ошибаюсь, мистер Уокер?

— Нет, — сказал грум.

— Ну, так стало быть, Браун?

— И не Браун.

— Ах, да, Вильсон!

— И не Вильсон.

— В таком случае надобно допустить, что он еще не имеет чести быть со мной знакомым, — сказал Самуэль. — А сначала мне казалось, что мы стоим с ним на короткой ноге. — Пожалуйста, не беспокойтесь, любезный, делайте свое дело, — продолжал Самуэль, когда грум покатил тачку и приготовился запирать ворота. — Нечего тут стоять из учтивости ко мне. Я извиняю вас.

— Я бы рад сорвать вам башку за полкроны, — сказал грум, запирая ворота.

— Тут не будет никаких выгод, милый друг, — отвечал Самуэль. — Вы можете потребовать свое пожизненное жалованье за мою голову, и это будет еще слишком дешево. Кланяйтесь от меня своим господам. Скажите, чтобы не беспокоились и не ожидали меня к обеду: кушанья простынут, прежде чем я приду.

В ответ на это, грум проворчал какую-то угрозу и сердито хлопнул воротами, не обращая внимания на усердную просьбу Самуэля, чтобы тот на прощанье, в знак памяти, одолжил ему клочок своих волос.

Самуэль продолжал сидеть на большом камне, размышляя о том, что ему делать. Уж он составил план обходить все дома в Бристоле и окрестностях его миль на пять, расспрашивая всюду о прекрасной Арабелле, как вдруг непредвиденный случай избавил его от этих хлопот, которые, быть может, без всякого успеха могли продолжаться несколько месяцев подряд.

На переулок, где он сидел, выходили три или четыре садовые калитки, принадлежавшие разным дачам, которые были отделены одна от другой только садами. Домов с их угодьями почти вовсе не было видно, так как сады были обширны, длинны и обсажены высокими деревьями. Самуэль сидел и смотрел на мусор перед ближайшей калиткой, вдумываясь в свое затруднительное положение и производя умственные вычисления, по скольку домов придется ему обходить каждый день. Через несколько минут калитка отворилась и выпустила из сада служанку, вышедшую в переулок выбивать ковры.

Занятый своими соображениями, Самуэль, подняв голову, ограничил бы, по всей вероятности, свои наблюдения только тем, что молодая девушка была довольно красива и чистенько одета; но, проникнутый врожденным чувством деликатности, он заметил вместе с тем, что ей предстоит довольно трудная работа, — так как ковры слишком тяжелы, — которая очевидно превышает ее силы. Как любезный и ловкий джентльмен, мистер Уэллер, лишь только заметил это обстоятельство, поспешно встал с большого камня и подошел к молодой особе.

— Сударыня, — сказал Самуэль, раскланиваясь по-джентльменски, — вы надорвете себя, душенька, и совсем испортите свое платье, если станете одна выколачивать эти ковры. Позвольте мне помочь вам.

Молодая леди, сначала, по-видимому, не заметившая присутствия постороннего джентльмена, обернулась при этих словах — вероятно, для того, чтобы уклониться от неуместного предложения; но вдруг, вместо слов, она отпрянула назад, и из груди ее вырвался невольный вздох. Самуэль оторопел. В лице хорошенькой девушки, отпрянувшей назад, он увидел свою милую Мери, бывшую горничную в доме мистера Нупкинса, ипсвичского мэра.

— Ах, вы ли это, Мери? — воскликнул мистер Уэллер.

— Ах, как вы испугали меня, мистер Уэллер! — воскликнула Мери.

Самуэль не произнес словесного ответа на эту жалобу, и мы не знаем заподлинно, в чем именно состоял его ответ. Известно только, что после кратковременной паузы Мери сказала: «Ах, перестаньте, мистер Уэллер, перестаньте!» — и вслед за тем шляпа свалилась с головы Самуэля. Из этих двух признаков, сличенных и рассмотренных критически, мы вправе вывести заключение, что молодые люди обменялись поцелуем, одним или двумя.

— Какими судьбами ты пришел сюда? — спросила Мери, когда разговор их возобновился после этого перерыва.

— Очень просто, моя милая: мне захотелось тебя видеть, вот я и пришел, — сказал мистер Уэллер, позволяя себе эту маленькую ложь для вящего эффекта.

— Как же ты узнал, что я здесь? — спросила Мери. — Кто тебе сказал, что я переменила место в Ипсвиче и что новые мои господа уехали сюда? Кто бы мог вам сказать это, мистер Уэллер?

— Ну, да это головоломная задача, — отвечал Самуэль, бросая хитрый взгляд. — Кто бы, в самом деле, мог сказать мне об этом?

— Надеюсь, не мистер Моззль: ведь не он? — спросила Мери.

— Разумеется, не он, — отвечал Самуэль, торжественно кивнув головой, — не он.

— Стало быть, это кухарка, — сказала Мери. — Больше некому.

— Кому же больше? Разумеется, кухарка, — подтвердил Самуэль.

— Вот уж этого я никак не ожидала! — воскликнула Мери.

— Не ожидал и я, — сказал Самуэль. — Однако ж вот еще что, моя милая… — при этом обращение Самуэля сделалось необыкновенно нежным, — есть у меня под рукой довольно важная статья, о которой не мешает нам потолковать. В этом городе теперь один из друзей моего старшины… мистер Винкель: ведь ты помнишь его?

— Не тот ли, что был тогда в зеленом фраке?

— Тот самый.

— Ну, помню. Как не помнить! — сказала Мери. — Зачем он здесь?

— По делам, мой ангел, — отвечал Самуэль. — Надобно тебе заметить, что он влюблен безумнейшим образом, так что чуть не пропадает с тоски.

— Бедненький! — воскликнула Мери.

— Уж такой-то бедненький, что просто из рук вон. Горю еще можно бы помочь, если б удалось нам отыскать молодую леди…

И здесь Самуэль, делая довольно частые отступления относительно личной красоты мисс Мери, представил подробный отчет о настоящем положении мистера Винкеля.

— Что ж вы тут будете делать? — спросила Мери.

— В том-то и штука, что нечего тут делать, — отвечал Самуэль, — я вот брожу целый день, как вечный жид… слыхала ты о вечном жиде, Мери?

— Нет, не слыхала.

— Ну так нечего о нем и распространяться; дело в том только, мой ангел, что я вот ищу везде и никак не найду так называемую мисс Арабеллу Аллен.

— Мисс — какую? — спросила Мери с великим изумлением.

— Мисс Арабеллу Аллен, — повторил Самуэль.

— Ах, боже мой! — вскричала Мери, указывая на дверь конюшни, которую только что запер суровый грум, говоривший с мистером Уэллером. — Ведь она живет подле нас, вот на этой самой даче. Недель шесть прошло, как она приехала сюда со своей теткой. Я недавно познакомилась с ее горничной, и она рассказала мне все, что знает о своей госпоже.

— И она живет подле вас?

— Подле нас, — повторила Мери.

Мистер Уэллер был так глубоко обрадован этой вестью, что даже счел необходимым броситься в объятия своей прекрасной собеседницы и поцеловать ее несколько раз подряд. Прошло несколько минут, прежде чем он был в состоянии возобновить прерванный разговор.

— Ну, — сказал он наконец, — есть в мире место чудесному, как сказал однажды лорд-мэр, когда государственный секретарь предложил после обеда пить за здоровье его супруги. На этой даче, вот история! Стало быть, я могу передать ей поручение, которое целый день ношу с собой?

— Нет, сейчас этого сделать нельзя, — сказала Мери. — Она выходит в сад только по вечерам, и то лишь на несколько минут. Во всякое другое время она гуляет с теткой.

Мистер Уэллер призадумался, и в голове его через несколько минут созрел следующий план: он придет в сумерки, в тот самый час, когда Арабелла гуляет по саду. Мисс Мери отворит для него калитку своей дачи. Он перелезет через забор на соседнюю дачу и спрячется до времени в густой кустарник; потом, улучив удобное мгновение, передаст свое поручение и устроит для мистера Винкеля свидание на будущий вечер в тот же самый час. Рассмотрев на скорую руку все подробности этого плана, он принялся помогать Мери в ее занятии относительно выколачивания ковров.

Это, однако ж, совсем не такое невинное занятие, как можно было бы подумать с первого взгляда. Вытряхивать ковры еще ничего, но складывать их — дело весьма опасное. Пока продолжается процесс вытряхиванья, обе стороны обязаны стоять на значительном расстоянии друг от друга, и эта операция совершенно невинна сама по себе; но когда нужно складывать вычищенные ковры, расстояние между трудящимися особами постепенно сокращается, сперва на половину первоначальной длины, потом на четверть, потом на восьмую долю, потом на шестнадцатую, и даже на тридцать вторую, если ковер слишком длинен. Мы не умеем определить с математической точностью, сколько штук было сложено по этому образцу, но доподлинно известно, что Самуэль беспрестанно целовал свою прекрасную сотрудницу.

Мистер Уэллер угостил себя умеренным обедом в ближайшей таверне, и потом, когда начало смеркаться, воротился опять в глухой переулок. Мери поспешила отворить для него садовую калитку и сообщила ему необходимые наставления. Самуэль перелез через забор и запрятался в кустарник, где должен был дожидаться прибытия мисс Арабеллы.

Долго дожидался он с величайшим нетерпением и уже начинал думать, что похождения его пропали даром, как вдруг невдалеке послышались легкие шаги, и вслед за тем он увидел мисс Арабеллу. Молодая девушка шла задумчиво, поникнув своей маленькой головкой. По мере приближения ее к кустарнику, Самуэль, желая деликатным образом предварить о своем присутствии, начал производить разнообразные звуки, свойственные особам, которые с младенческих лет страдают воспалением в горле, крупом или коклюшем.

Молодая девушка бросила беспокойный взгляд на место, откуда происходили страшные звуки, и беспокойство ее отнюдь не уменьшилось, когда она увидела в кустах молодого человека, производившего весьма странные движения, как будто он был свирепый злоумышленник, подававший условные знаки своим товарищам. Охваченная лихорадочной дрожью, мисс Арабелла, нет сомнения, побежала бы назад и встревожила весь дом, если б страх не приковал ее к месту. К счастью, подле нее стояла скамейка, и молодая девушка в изнеможении упала на нее.

— Кажется, ей дурно, — рассуждал Самуэль сам с собою. — Какая, подумаешь, охота этим молодым девицам падать в обморок, когда из этого не выйдет ровно никакой пользы! Эй вы, мисс — как бишь вас? — мисс Винкель?

Волшебное ли имя мистера Винкеля, свежесть ли вечернего воздуха, смутное ли воспоминание голоса мистера Уэллера, или другие причины оживили Арабеллу, мы не знаем, только она приподняла голову и спросила слабым голосом:

— Кто здесь? Чего вам надобно?

— Это я, сударыня, не изволите беспокоиться, — сказал Самуэль, быстро выходя из-за кустов. — Это только я, мисс.

— Камердинер мистера Пикквика?

— Точно так, мисс. Честь имею доложить, что мистер Винкель помешался от любви к вам. Он в отчаянии, мисс!

— Ах, боже мой! — воскликнула Арабелла, вставая со скамейки и подходя ближе к садовой стене.

— Беда, сударыня, да и только, — продолжал Самуэль. — Мы уж думали вчера вечером отправить его в сумасшедший дом и посадить за железную решетку.

— Неужели!

— Я вам говорю. Он блажил целый день и грозил утопиться или застрелиться, если вы не доставите ему случая увидеться с вами, мисс.

— О, нет, нет, мистер Уэллер! — воскликнула Арабелла, всплеснув руками.

— Я передаю вам, сударыня, то, что слышал собственными ушами, — продолжал Самуэль равнодушным тоном. — Мое дело тут сторона. Знаю только, что мистер Винкель умеет держать свое слово, и я уверен, мисс, что дня через два его не будет на свете. Это бы еще ничего; пускай себе пропадает; но я должен предупредить вас, что он успеет слишком много нашуметь перед смертью. Он все узнал о вас от костореза в здешней аптеке.

— От моего брата?

— Уж я не знаю доподлинно, который из них ваш брат, мисс, — отвечал Самуэль: — не тот ли, что ходит с растрепанными волосами? Малый грязный и безалаберный?

— Да, да, мистер Уэллер, — подтвердила Арабелла, — но продолжайте, ради бога.

— Очень хорошо, мисс. Мистер Винкель все слышал о вас, и старшина полагает, что если он не увидит вас в самом скором времени, то несдобровать одному из этих косторезов, и, вероятно, придется нам вынимать пули из двух трупов.

— Ах, чем же мне предупредить эту страшную ссору? — воскликнула Абарелла.

— Я полагаю, сударыня, что вам непременно следует назначить свидание мистеру Винкелю, — отвечал Самуэль.

— Но где? — Как? — вскричала Арабелла. — Я не могу выходить из дома одна. Брат мой такой нерассудительный, жестокий человек. Знаю, как это странно вам покажется, мистер Уэллер, но я несчастна, очень несчастна…

И бедная Арабелла зарыдала горькими слезами. Самуэль преисполнился рыцарским мужеством.

— Может быть, странно и не совсем прилично, мисс, рассуждать вам со мною обо всех этих делах, — сказал он с великой живостью, — но я могу и готов со своей стороны сделать все, что вам угодно. Мне известно, что мистер Аллен заставляет вас вступить в ненавистный брак со своим товарищем. Хотите ли, мисс, я выброшу его из окна перед вашими глазами? За этим у нас дело не станет.

Говоря это, мистер Самуэль Уэллер храбро засучил рукава, как будто изъявляя готовность немедленно приняться за дело.

Но как ни были лестны услуги этого рода, мисс Арабелла, к великому огорчению Самуэля, решительно уклонилась от них. Долго также она отказывалась назначить свидание мистеру Винкелю, несмотря на патетически-убедительные просьбы; но когда, наконец, возникло опасение, что разговор может быть прерван прибытием третьего лица, Арабелла поспешила объявить, что завтра в сумерки, часом позже против этого времени, она, по всей вероятности, будет гулять одна в саду. Самуэль превосходно понял этот намек, и молодая девушка, подарив его прелестнейшей улыбкой, грациозно повернула назад в каштановую аллею, которая должна была привести ее домой. Самуэль, пораженный физическими и нравственными прелестями мисс Арабеллы, следил за ней жадным взором, пока она совсем не исчезла из вида.

Посвятив затем несколько минут своим собственным делам, мистер Уэллер перелез через стену и благополучно пришел в гостиницу «Зеленого куста», где уже начинали слишком беспокоиться об его продолжительном отсутствии.

— Мы должны быть осторожны, — сказал мистер Пикквик, выслушав внимательно повесть Самуэля; — не для себя самих, разумеется, но ради этой молодой девушки. Да, мы должны быть очень, очень осторожны.

— Мы! — сказал мистер Винкель с замечательной энергией.

Взор негодования, засветившийся при этом замечании в глазах мистера Пикквика, потух мгновенно, и глаза его приняли самое благосклонное выражение, когда он сказал:

— Мы, сэр, да! Я буду, конечно, с вами.

— Вы! — сказал мистер Винкель.

— Я, — отвечал мистер Пикквик. — Назначив вам это свидание, молодая девушка следовала, конечно, естественному влечению своего сердца; но, во всяком случае, поступок ее слишком опрометчив. Если между вами будет третье лицо — общий друг, который довольно стар и может быть вашим отцом, — голос клеветы и сплетен никогда не дерзнет вооружиться против мисс Арабеллы.

Глаза мистера Пикквика сияли радужным восторгом, когда он, проникнутый глубоким сознанием собственной предусмотрительности, произносил эти слова. Мистер Винкель, со своей стороны, приведенный в трогательное умиление, подал руку великодушному старцу с великим почтением, близким к благоговению.

— Вы пойдете, — сказал мистер Винкель.

— Пойду, — сказал мистер Пикквик. — Самуэль, вычистите хорошенько мое платье и наймите карету к завтрашнему вечеру. Нам необходимо выехать раньше, чтоб не заставить себя дожидаться.

Мистер Уэллер, в знак совершеннейшего повиновения, прикоснулся к полям своей шляпы и отправился устраивать все необходимые приготовления.

Карета, в известный час, остановилась у подъезда «Зеленого куста». Усадив мистера Пикквика и мистера Винкеля, Самуэль поместился на козлах подле кучера. Они высадились, как заранее было условлено, за четверть мили от места свидания и, приказав кучеру дожидаться, пошли пешком.

Пройдя несколько шагов, мистер Пикквик, улыбаясь и обнаруживая другие признаки внутреннего самодовольства, вынул из кармана глухой фонарь, которым он запасся нарочно для этого случая. Фонарь был устроен очень хитро, и мистер Пикквик, делая выразительные жесты, объяснял ученым образом тайну этого устройства, к немалому изумлению прохожих, которые попадались им по пути.

— Вот, Самуэль, не мешало бы мне и намедни, в ту садовую экспедицию, запастись этой вещицей, — сказал мистер Пикквик веселым тоном, оглядываясь на своего спутника, который шел позади.

— Вещица недурная, сэр, если употреблять ее с уменьем и кстати, — отвечал мистер Уэллер, — но поскольку дело идет о том, чтоб нас не видали, сэр, я советовал бы вам припрятать ее подальше или совсем потушить свечу.

Находя справедливым это замечание, мистер Пикквик запрятал опять фонарь в карман, и они молча продолжали свой путь.

— Вот сюда, — сказал Самуэль. — Позвольте, я пойду вперед.

Следуя по указанному направлению, они повернули в переулок. Было очень темно. Мистер Пикквик принужден был раз или два вынимать свой фонарь, от которого распространялся весьма приятный свет на расстояние двух или трех футов; зато после тем ощутительнее становился ночной мрак, и спутники вовсе не могли разглядеть окружающих предметов.

Наконец, они подошли к большому камню, где, по рекомендации Самуэля, мистер Пикквик присел отдохнуть, между тем как сам мистер Уэллер пустился на разведку. Мери, вследствие заключенного условия, должна была ожидать его в саду.

Минут через десять Самуэль воротился и сказал, что калитка отворена и все спокойно. Следуя за ним осторожным шагом, мистер Пикквик и мистер Винкель скоро очутились в саду. Здесь каждый из них проговорил по нескольку раз: «Тсс!» — и хотя этот звук произносился с большим эффектом, однако ж еще неизвестно было, что начнут они делать.

— Мисс Мери, в саду ли теперь мисс Аллен? — спросил взволнованный мистер Винкель.

— Не знаю, сэр, — отвечала хорошенькая горничная. — Всего лучше будет, сэр, если мистер Уэллер пособит вам перебраться через забор, а мистер Пикквик примет на себя труд стоять в переулке и смотреть, не пройдет ли кто-нибудь. Я между тем стану караулить на другом конце сада. Ах, боже мой, это что такое?

— Этот несчастный фонарь погубит всех нас, клянусь честью, — сказал Самуэль сердитым тоном. — Посмотрите, что вы делаете, сэр? Вы отправили луч света прямо в окна задней комнаты.

— Неужели! — сказал мистер Пикквик, стремительно поворачиваясь назад. — Этого я никак не думал.

— Ну, а теперь нас могут увидеть из соседнего дома, — заметил Самуэль. — Как вы неосторожны, сэр!

— Ах, боже мой! — воскликнул мистер Пикквик, поворачиваясь боком.

— Теперь нас увидят из конюшни и подумают, что здесь пожар, — сказал Самуэль. — Да погасите свечу, ради бога; неужто вы не можете этого сделать?

— Это, однако ж, удивительный фонарь, какого ни разу не приходилось мне держать в своих руках! — воскликнул мистер Пикквик, отуманенный чудными эфектами, какие фонарь производил без всякого намерения со стороны мистера Пикквика. — В жизни я не видал такого сильного рефлектора.

— Послушайте, сэр, нам не миновать беды, если вы будете кружиться этаким манером, — сказал Самуэль, когда мистер Пикквик делал тщетные попытки сообщить приличное направление своему чудному светилу. — Вот, я слышу шаги молодой леди. Ну, мистер Винкель, марш через забор!

— Остановитесь! — вскричал мистер Пикквик. — Я сам наперед должен говорить с нею. Самуэль, помогите мне.

Самуэль прислонился головой к стене и, устроив таким образом платформу из своей спины, сказал:

— Ну, теперь можете перебираться. Скорее, сэр.

— Но ведь этак можно ушибить вас, Самуэль, — сказал мистер Пикквик.

— Не беспокойтесь обо мне, сэр, — отвечал Самуэль. — Подайте ему руку, мистер Винкель. Скорее, господа.

Пока Самуэль говорил таким образом, мистер Пикквик, употребляя усилия, почти неестественные для джентльмена его тяжести и лет, успел наконец вскарабкаться на спину своего верного слуги, и потом, мало-помалу, при содействии мистера Винкеля, ему удалось утвердиться на верхнем бревне забора, причем одно плечо Самуэля послужило пьедесталом для великого человека.

— Милая моя, — сказал мистер Пикквик, уловивший взор мисс Арабеллы, стоявшей по другую сторону садовой стены, — не бойтесь, моя милая, это я.

— Ах, зачем вы здесь, мистер Пикквик? — воскликнула Арабелла. — Уйдите отсюда и скажите, чтоб все они уходили. Я ужасно боюсь. Не оставайтесь в таком положении, мистер Пикквик, вы упадете и расшибетесь, я знаю.

— Прошу вас не беспокоиться обо мне, мой ангел, — сказал мистер Пикквик ласковым голосом, — для меня тут нет ни малейшей опасности, уверяю вас. Не вертитесь, Самуэль, — сказал мистер Пикквик, оборачиваясь назад.

— Я стою хорошо, сэр, — отвечал мистер Уэллер, — только вам надобно поскорее покончить этот разговор. — Вы тяжелы, сэр.

— Еще минуту, Самуэль, — отвечал мистер Пикквик.

— Я хотел только сказать вам, мой ангел, что молодой друг мой никогда бы не получил от меня согласия на эти тайные переговоры, если б репутация ваша подверглась малейшей опасности. Зная мое присутствие в этом месте, вы можете, конечно, говорить с ним что угодно и сколько угодно. Вот все, мой ангел, что я хотел сказать вам.

— Очень вам благодарна, мистер Пикквик, очень, очень благодарна, — сказала мисс Аллен, отирая платком свои слезы.

Вероятно, молодая девушка сказала бы еще что-нибудь, если б вдруг голова мистера Пикквика не исчезла с величайшей быстротой. Он имел неосторожность оступиться на плече Самуэля и упал на землю. Это, однако ж, нисколько не смутило великого человека. Быстро поднялся он на ноги и, приказав мистеру Винкелю скорее оканчивать свидание, побежал из садовой калитки в переулок с пылкой энергией и отвагой молодого человека. Подстрекаемый благим примером, мистер Винкель мгновенно вспрыгнул на стену и только приостановился на минуту дать приличное наставление Самуэлю относительно его господина.

— Я уж тут приму свои меры, — отвечал Самуэль. — Оставьте его на мои руки.

— Да где он? Что он делает, Самуэль? — спросил мистер Винкель.

— Потеха да и только, — откликнулся Самуэль, выглядывая из садовой калитки. — Старшина на карауле и расхаживает по переулку со своим фонарем точь-в-точь как незабвенный Гай Фокс^17. Отродясь я не видал такого молодца. Бьюсь об заклад, что сердце его родилось раньше его тела по крайней мере двадцатью пятью годами.

Но мистер Винкель уже не слушал более этого великолепного панегирика своему другу. Соскочив со стены, он бросился прямо к ногам мисс Арабеллы и стал изливать перед ней свои страстные чувства с таким красноречием, которое могло быть достойно даже самого мистера Пикквика.

Между тем как все эти события происходили на открытом воздухе, один пожилой джентльмен ученой профессии сидел в своей библиотеке за два или за три дома и писал философский трактат, промачивая временами свое горло стаканом кларета из объемистой бутылки, стоявшей подле него на толстом фолианте. Терзаемый мукой головоломной работы, пожилой джентльмен посматривал время от времени то на ковер, то на потолок, то на стены, и когда ни ковер, ни потолок, ни стенные обои не могли осенить вдохновением его отуманенного мозга, ученый муж считал необходимым выставлять свою голову из открытого окна.

Собирая таким образом свои рассеянные мысли, пожилой джентльмен уже давно смотрел на окружающий мрак, как вдруг внимание его обратилось на блестящую струю света, появившуюся в воздухе в незначительном расстоянии от его жилища. Мгновенно свет исчез; но через некоторое время феномен повторился снова, не однажды или дважды, но несколько раз подряд. Ученый муж положил перо и начал размышлять, какими естественными причинами может быть объяснено явление этого рода.

Это не метеор: блестящая точка слишком низка для метеора. Не светляк: слишком высока. Никак нельзя сказать, что это ignis fatuus, или светоноска, или фейерверк. Что ж это такое? Какой-нибудь необыкновенный и чудесный феномен природы, еще не исследованный доселе ни одним естествоиспытателем. Нет сомнения, ему первому суждено было открыть это явление, и он обессмертит свое имя, если внесет его в летописи науки. Преисполненный этими мыслями, натур-философ схватил опять свое перо и записал на скорую руку год, месяц, день, час, минуту и секунду, когда он первый раз увидел необыкновенное явление, сопровождавшееся такими-то, такими-то и такими-то признаками. Все это впоследствие должно было послужить материалом для огромного трактата в пять томов in-quarto, исполненного великих исследований и глубочайших соображений, которым предполагалось удивить и озадачить всех мудрецов в подлунном мире.

Погруженный в созерцание своего будущего величия и славы, натур-философ облокотился с большим комфортом на спинку своих кресел. Таинственный свет изливался еще с большим великолепием, чем прежде, перепархивая с одной точки на другую по разным направлениям глухого переулка и вращаясь, по-видимому, в такой же эксцентрической орбите, как кометы.

Ученый муж был холостяк. За неимением жены, которой можно было бы сообщить результаты своих наблюдений, он позвонил слуге.

— Проффль, — сказал ученый джентльмен, — в воздухе совершаются нынешнюю ночь какие-то необыкновенные явления. — Видели ли вы это? — сказал он, указывая из окна на светящуюся точку, которая в эту минуту появилась опять.

— Да, сэр, я видел.

— Что вы об этом думаете, сэр?

— Что я об этом думаю, сэр, об этом, то есть?

— Да. Вы родились и выросли в деревне. Что вы можете сказать в объяснение этого блуждающего света?

Ученый джентльмен с улыбкой взглянул на своего слугу, как будто желая предварить, что он ничего не смыслит в этих вещах. Проффль призадумался.

— Это, должно быть, воры, сэр, — сказал он наконец.

— Вы глупы; можете убираться в кухню, — сказал ученый джентльмен.

— Покорно вас благодарю, сэр, — сказал Проффль — и ушел.

— Легко, однако ж, может статься, — подумал ученый джентльмен, что предположение дурака Проффля получит некоторое значение и силу, если не опровергнуть его в самом начале.

Тревожимый этой мыслью, философ надел шляпу и быстро побежал в сад, чтоб обследовать знаменитый феномен на самом месте его появления.

Минуты за две до выхода ученого мужа мистер Пикквик с неимоверной скоростью бросился из переулка в сад и сообщил ложную тревогу, будто в переулке собираются толпы народа. Услышав эту оглушительную весть, мистер Винкель быстро перепрыгнул через стену, а мисс Арабелла побежала к своему дому. Мери заперла калитку, и наши искатели приключений стремительно бросились в переулок в ту самую минуту, когда ученый джентльмен отпирал калитку своего сада.

— Ну, господа, теперь надобно держать ухо востро, шепнул Самуэль, который, разумеется, бежал впереди всех. — Выставьте фонарь, мистер Пикквик.

Когда выставленный фонарь осветил пространство, Самуэль увидел почти перед своим носом фигуру какого-то человека весьма подозрительной наружности и, не говоря дурного слова, ударил его по голове, отчего ученый джентльмен (то был он) отпрянул назад и прислонился спиной к садовой стене. Совершив этот подвиг с великой ловкостью и быстротой, Самуэль взвалил себе на спину мистера Пикквика и последовал по переулку за мистером Винкелем с такой скоростью, которая, принимая в соображение тяжелый груз на его спине, могла казаться поистине изумительной.

— Отдохнули ли вы, сэр? — спросил Самуэль, когда они достигли конца переулка.

— Отдохнул; спасибо, мой друг, — отвечал мистер Пикквик.

— В таком случае, дайте немножко вздохнуть и мне, — сказал мистер Уэллер, поставив на ноги своего господина. — Бегите между нами, сэр. Теперь близехонько.

Ободренный таким образом, мистер Пикквик поспешил сделать лучшее употребление из своих ног, и можно вывести твердое заключение, что сапоги великого человека равнялись на этот раз, по своей быстроте, превосходным самоходам.

Карета стояла уже давно, лошади отдохнули, дорога была гладка, кучер не дремал. Искатели приключений подлетели к подъезду «Зеленого куста», прежде чем мистер Пикквик успел отдышаться.

— Экспедиция кончена молодецки, я надеюсь, — сказал Самуэль, помогая своему господину выйти из кареты. — Не стойте здесь на открытом воздухе после таких изнурительных трудов. — Прошу извинить, сэр, — продолжал Самуэль, высаживая мистера Винкеля, — дела ваши обстоят благополучно, если не ошибаюсь?

Мистер Винкель с жаром схватил руку своего друга и шепнул ему на ухо.

— Все хорошо, Самуэль; прекрасно!

Мистер Уэллер, в знак совершенного понимания, ударил себя по носу, улыбнулся, подмигнул и принялся, с веселым духом, закрывать подножки экипажа.

Натурфилософ, между тем, написал через некоторое время превосходный трактат, исполненный великой учености и глубочайших соображений. Он доказал неоспоримыми фактами, что «эти летучие огни, возвышавшиеся на полтора фута от поверхности земли, были произведены действием электричества, и это между прочим явствовало из того, что он, ученый муж, при выходе из калитки внезапно получил электрический удар, оглушивший его по крайней мере на четверть часа». Он сообщил свою диссертацию достопочтенным сочленам разных ученых обществ, которые, все вообще и каждый порознь, признали в нем несомненное присутствие всеобъемлющей силы таланта. Мистер Пикквик, как президент и основатель знаменитого клуба, тоже получил экземпляр этого сочинения.

Глава XL. Новые сцены в драме жизни великого человека

В остальное время, назначенное мистером Пикквиком для проведения в Бате, не случилось более никаких замечательных событий. Между тем, заседания в суде начались. К концу первой их недели мистер Пикквик и его друзья должны были возвратиться в Лондон, и великий человек, сопровождаемый своим слугой, отправился прямо на свою прежнюю квартиру в гостинице «Коршуна и Джорджа».

На третье утро после их прибытия, в ту пору, когда часы в Сити, взятые отдельно, пробили девять раз, и взятые собирательно, прогудели около девятисот раз, мистер Самуэль Уэллер после завтрака гулял с большим комфортом по широкому двору «Коршуна и Джорджа». В это время у ворот гостиницы остановился весьма затейливый экипаж, из которого, бросив вожжи толстому человеку, сидевшему сзади, выпрыгнул с великим проворством какой-то странный джентльмен, созданный как будто нарочно для этого экипажа.

Экипаж был не то чтоб гиг и совсем не то что стенгоп. Был он вовсе не то, что обыкновенно называют собачьей тележкой, и не то, что слывет под энергичным названием гильотинного кабриолета; при всем том, он чудным образом совмещал в себе характер всех этих машин. Его кузов блистал свежей желтой краской, оглобли и колеса лоснились черной; кучер сидел на мягких подушках, возвышавшихся фута на два от перил. Гнедой конь был довольно статен; но вид его, тем не менее, был дерзок и оскорбительно нахален, как у цепной собаки, и это удивительным образом согласовалось с общим характером экипажа и его владельца.

Владелец был джентльмен лет сорока, с черными как смоль волосами и предлинными усами такого же цвета. Одет он был франтовски, и разные ювелирные вещицы огромного размера сияли как на его пальцах, так и на груди. Черный байковый сюртук фантастического фасона достигал у него до самых пяток. При выходе из экипажа, он засунул свою левую руку в один из карманов этого сюртука, между тем как правая рука вытащила из другого кармана ярко-блестящий шелковый платок, которым он весьма искусно смахнул две или три пылинки со своих лакированных сапог. Затем, скомкав платок в своей руке, джентльмен поправил шляпу, приободрился, крякнул и молодцевато выступил на широкий двор.

От внимания Самуэля не ускользнуло, что в то время, когда джентльмен выходил из экипажа, другой мужчина, одетый весьма скудно и неопрятно, в сером сюртуке без многих пуговиц, посмотрел с каким-то особенным любопытством на ворота и потом остановился как вкопанный на дворе. Не предвидя ничего доброго от этого визита, мистер Уэллер остановился перед крыльцом и загородил дорогу франтовски одетому джентльмену.

— Ну, посторонитесь-ка, любезный, — сказал джентльмен, толкнув довольно неучтиво мистера Уэллера.

— A чего угодно вашей милости? — отвечал Самуэль, отражая толчок энергичным движением своего локтя.

— Нет, брат, с нами этак не шутят, — отвечал владелец байкового сюртука, возвышая постепенно свой голос. — Эй, Смауч!

— Что такое, сэр? — промычал брюзгливым тоном мужчина в оборванном сюртуке, успевший в продолжение этого разговора пододвинуться на несколько шагов.

— Да вот этот молодой человек вздумал грубиянить, — сказал принципал, давая другой толчок Самуэлю.

— Мы его уймем, — промычал Смауч, отпихнув весьма неучтиво Самуэля.

Этот последний толчок, сделанный опытной рукой мистера Смауча, произвел ожидаемое действие. Между тем как Самуэль, отражая нападение, старался пригвоздить к стене туловище неучтивого незнакомца, принципал его, очистив дорогу, пробрался в буфет, куда, после непродолжительной возни с мистером Смаучем, последовал за ним и мистер Уэллер.

— Доброе утро, моя милая, — сказал принципал, обращаясь к молодой девушке за буфетом с ботанибейской ловкостью и любезностью жителей Нового Южного Уэльса, — в каком здесь номере квартирует мистер Пикквик?

— Проводите его, Томми, — сказала буфетчица трактирному слуге, не удостаивая ни одним взглядом вопрошавшего джентльмена.

Слуга пошел наверх в сопровождении джентльмена в байковом сюртуке. Самуэль последовал за ними по лестнице, выделывая по пути разные более или менее презрительные жесты, к неописумой потехе слуг и других зрителей галереи. Мистер Смауч, задержанный сильным припадком кашля, остался внизу перед наружной дверью.

Мистер Пикквик еще почивал в своей постели, когда этот ранний гость, сопровождаемый Самуэлем, вошел в его комнату. Произведенный ими шум разбудил его.

— Воды, Самуэль, бриться, — сказал мистер Пикквик, выставляя голову из-под занавеса.

— Брейтесь скорее, мистер Пикквик, — сказал посетитель, раздвигая обе половинки занавеса. — Я принес предписание арестовать вас, по делу вдовы Бардль. Вот бумага. И вот моя карточка.

И слегка, по-дружески, хлопнув мистера Пикквика по плечу, представитель шерифа — это был он — бросил свою карточку на одеяло и вынул золотую зубочистку из кармана своего жилета.

— Фамилия моя — Немби, сэр, — сказал чиновник в то время, как мистер Пикквик вынимал из-под подушки очки и надевал их на нос, чтоб прочесть поданную ему карточку. — Живу на Колокольной аллее, в Кольманской улице.

При этом Самуэль Уэллер, не спускавший глаз с пуховой шляпы мистера Немби, начал свою речь таким образом:

— Вы не квакер ли, позвольте вас спросить?

— A вот вы у меня узнаете, кто я такой, — отвечал с негодованием мистер Немби. — Я постараюсь на этих днях научить вас, как должно обращаться с порядочными людьми.

— Покорно благодарю, — сказал Самуэль. — Я дам вам такой же урок, если позволите. Шляпу долой, мистер Немби!

С этими словами мистер Уэллер, делая шаг вперед, перекинул шляпу мистера Немби на другой конец комнаты, и это движение было произведено с такой внезапной быстротой, что тот едва не проглотил своей золотой зубочистки.

— Прошу заметить это, мистер Пикквик, — сказал озадаченный чиновник, задыхаясь от гнева, — исполняя свою обязанность, я получил оскорбление от вашего слуги в собственной вашей комнате. Я нахожусь в телесном страхе^18. Будьте свидетелем, мистер Пикквик.

— Не слушайте его, сэр, — перебил Самуэль. — Вы ничего не видели и не слышали. Закройте глаза, заткните уши. Я попробую, если позволите, выбросить его из окна.

— Самуэль! — строго сказал мистер Пикквик, возвышая свой голос. — Если вы станете грубить и сделаете хоть малейшее оскорбление этому джентльмену, я принужден буду отпустить вас, Самуэль, сию же минуту.

— Как же это, сэр!.. — сказал Самуэль.

— Прикусите свой язык, — перебил мистер Пикквик. — Поднимите шляпу и подайте ее.

Но Самуэль на этот раз решительно отказался от повиновения. Озабоченный немедленным приведением в исполнение своего дела, мистер Немби принужден был сам поднять свою шляпу, и при этом вырвались из его уст разные энергичные угрозы, которые, однако ж, Самуэль выслушал с удивительным спокойствием, ограничившись одним только замечанием, что если мистер Немби вздумает опять накрыться шляпой, то он вменит себе в обязанность зашвырнуть ее куда-нибудь подальше. Мистер Немби, думая, вероятно, что такой процесс будет сопряжен с некоторыми неудобствами для него самого, уклонился представить искушение дерзкому слуге и скоро позвал мистера Смауча. Известив его, что все юридические формы соблюдены и что ему, Смаучу, остается только подождать, пока оденется мистер Пикквик, Немби вышел из комнаты и немедленно уехал на своем гнедке. Смауч пододвинул стул к дверям, откашлянулся и сказал брюзгливым тоном:

— Скорее пошевеливайтесь, сэр. Время не терпит. У меня еще много дела, кроме вас.

Когда мистер Пикквик оделся, Самуэль получил приказание нанять карету, в которой весь этот триумвират и отправился на Кольманскую улицу. К счастью, расстояние было очень невелико, иначе мистер Пикквик и его слуга могли бы испытать весьма значительные неудобства, потому что Смауч был весьма скучный и беспокойный товарищ: всю дорогу он только откашливался и фыркал, не обнаруживая никакого желания вступить в разговор.

Карета повернула в узкую и темную улицу и остановилась перед домом с железными решетками во всех окнах^19. Дверные косяки украшались фамилией и титулом мистера Немби, представителя лондонского шерифа. Внутреннюю дверь отворил какой-то весьма неуклюжий джентльмен, по-видимому, близнец мистера Смауча, снабженный огромным ключом. Мистер Пикквик вступил в «общую залу».

Общей залой была передняя комната, усыпанная свежим песком и пропитанная затхлым запахом табаку. Мистер Пикквик поклонился трем джентльменам, сидевшим в комнате при его входе, и потом, отправив Самуэля к своему адвокату, мистеру Перкеру, удалился в темный уголок и принялся с живейшим любопытством наблюдать своих новых товарищей.

Один из них был еще юноша лет девятнадцати или двадцати, который, несмотря на раннюю пору — было только десять часов утра, — потягивал джин и курил сигару: судя по его наружности, особенно по красному носу и отвислым щекам, можно было безошибочно заключить, что он усердно предавался этим увеселительным занятиям последние два или три года своей жизни. Напротив него, упражняясь в искусстве переворачивать угли в камине каблуком своего правого сапога, сидел забулдыжный молодец лет тридцати, с хриплым голосом и землистым цветом лица: судя по его совершенно непринужденным манерам, нетрудно было догадаться, что он провел большую часть жизни в бильярдных комнатах или в трактирах за буфетом. Третьим лицом в общей зале был мужчина средних лет в старом черном фраке, изнуренный, бледный, тоскливый. Он беспрестанно ходил по комнате взад и вперед, выглядывая временами с великим беспокойством из окна, как будто он ждал кого-то.

— Право, мистер Эрзли, вам не мешало бы позаимствоваться моей бритвой на это утро, — сказал джентльмен, разгребавший уголья, искоса подмигивая своему молодому приятелю, который потягивал джин.

— Благодарю вас, бритва не нужна мне: я надеюсь выйти отсюда через час или через два, — отвечал торопливо печальный джентльмен.

Затем, подойдя к окну и еще раз обманувшись в своем ожидании, он вздохнул глубоко и оставил комнату, вследствие чего оба его товарища разразились громким смехом.

— Ну, такой потехи я никогда не видывал! — вскричал джентльмен, предлагавший бритву. Оказалось, что имя его Прейс. — Никогда, никогда не видывал!

Мистер Прейс скрепил это показание энергичным словцом и потом захохотал опять, к очевидному наслаждению молодого парня, который, вероятно, считал своего товарища одним из величайших остряков во вселенной.

— Поверите ли вы, сударь мой, — продолжал мистер Прейс, обращая речь свою к мистеру Пикквику, — поверите ли вы, что этот молодец живет здесь уж больше недели, и во все это время не брился ни разу, потому, говорит он, что часа через два его выпустят отсюда и он выбреется дома.

— Бедняжка! — воскликнул мистер Пикквик. — Неужели ему так мало надежды выбраться из своего затруднительного положения?

— Надежды? Какая тут надежда! — возразил мистер Прейс. — Я готов прозакладывать голову, если ему удастся вырваться на волю раньше десяти лет.

С этими словами мистер Прейс весьма искусно щелкнул пальцами и дернул за сонетку.

— Принесите мне лист бумаги, Кроки, — сказал мистер Прейс вошедшему слуге, которого по платью и физиономии можно было принять за обанкротившегося скотовода, — и подайте хороший стакан пунша, Кроки, слышите ли? Я намерен писать письмо к своему старику, а для этого, вы знаете, не мешает зарядить себя порядком, иначе пожалуй, ничего не вышибешь из этой старческой головы.

При этой забавной речи молодой парень залился превеселым смехом.

— Все на свете трын-трава! — сказал мистер Прейс. — Сиди у моря и жди погоды, а покамест кути напропалую: не так ли?

— Разумеется, так, — сказал молодой джентльмен.

— Мы с тобой не разойдемся никогда, мой милый, — сказал Прейс. — Ты, как и я, видел свет и знаешь цену жизни.

— Да-таки я испытал кое-что на своем веку и могу сказать, что видел свет, — отвечал молодой человек. Он смотрел на свет через грязные окна трактирных буфетов.

Чувствуя невольное отвращение от этого разговора и от грязного общества двух собеседников, мистер Пикквик хотел уже потребовать для себя особый номер, но приостановился на минуту, когда в комнату вошли два незнакомца весьма благородной наружности и одетые по-джентльменски. При виде их молодой парень бросил в камин свою сигару и шепнул товарищу, что теперь делишки его будут авось устроены превосходно. Затем он смело подошел к незнакомцам и остановился перед ними.

Оказалось, однако ж, что «делишки» молодого человека устраивались далеко не так, как он предполагал. Мистер Пикквик невольно подслушал суровый разговор двух незнакомцев, рассуждавших о беспутном поведении и о неоднократном злоупотреблении великодушного прощенья. Наконец, один из этих джентльменов, старший по летам, повел речь насчет тюрьмы на улице Белого Креста, причем бедный юноша, несмотря на свое знакомство с жизнью и людьми, склонил свою голову на стол и зарыдал во всеуслышание^20. Вполне довольный этим внезапным излиянием гуманных чувств бедного юноши, очевидно совращенного дурным товариществом с истинного пути жизни, мистер Пикквик позвонил слуге, и, вследствие настоятельного требования, ему немедленно отвели особую комнату с ковром, столом, стульями, буфетом, диваном, и украшенную сверх того изящным зеркалом и разными старинными картинами. Здесь он имел удовольствие слышать весьма ясно игру на фортепиано миссис Немби и шум ее маленьких детей. Между тем, он заказал для себя завтрак, и к завтраку подоспел мистер Перкер.

— Ага, почтеннейший, — сказал маленький адвокат, — пригвоздили наконец вашу милость, э? Ну, тужить нечего, я полагаю, потому что вы убедитесь в нелепости своего поведения. Сегодня я сделал окончательный итог неустойки и всех судебных издержек по этому делу: чем скорее мы покончим, тем лучше. Времени терять нечего. Немби скоро должен воротиться домой. Что ж вы скажете, почтеннейший? Сами вы напишете вексель на вашего банкира, или мне поручите эту обязанность?

Говоря это, маленький адвокат самодовольно потирал руками; но веселость его совсем исчезла, когда он взглянул на суровое лицо мистера Пикквика.

— Перкер, — сказал мистер Пикквик, — прошу вас не говорить мне об этом ни полслова. Я не вижу никакой надобности оставаться в этом доме. Пусть ведут меня в тюрьму сегодня же, сейчас.

— Вам нельзя идти в Уайткросс, почтеннейший, — сказал Перкер. — Невозможно! Там уже занято шестьдесят кроватей, и тюрьма заперта шестнадцать часов в сутки.

— Ну, так пусть ведут меня в другую тюрьму: мне все равно, — сказал мистер Пикквик. — Только чем скорей, тем лучше.

— Вы можете идти в Флит, почтеннейший, если уж непременно вы решились заточить себя, — сказал Перкер.

— Флит, так Флит, нечего тут долго думать, — сказал мистер Пикквик. — Позавтракаю, и марш в тюрьму.

— Погодите, почтеннейший, погодите: эти вещи не так скоро делаются, — возразил мистер Перкер. — Да и стоит ли торопиться с прибытием в такое место, откуда не чают вырваться все другие живые души? Мы еще должны наперед получить habeas corpus^21. В суде не будет сегодня заседания до четырех часов. Нам следует подождать.

— Очень хорошо, — сказал мистер Пикквик с невозмутимым спокойствием. — В таком случае, мы здесь можем пообедать в два часа. Озаботьтесь насчет обеда, Самуэль, и распорядитесь, чтоб приготовили отбивные котлеты.

Таким образом, мистер Пикквик остался непреклонным, несмотря на все убеждения и юридические доказательства своего адвоката. Котлеты явились и исчезли в свое время; Самуэль нанял карету, и они отправились в суд, прождав около часа мистера Немби, который сегодня обедал очень долго, потому что у него были гости.

В суде (Serjeant’s Inn) заседание производилось уже давно, и в этот день было, по-видимому, очень много дела, судя по чрезмерной хлопотливости адвокатских писарей, которые беспрестанно входили и выходили с кипами бумаг под мышкой. Президентствовали двое судей, один из King’s Bench, другой из Common Pleas. Когда приятели наши доехали до низких сводов, образующих вход в судебную палату, Перкер на минуту остановился у ворот расплатиться с извозчиком и получить у него сдачу, а мистер Пикквик, удалившись на некоторое расстояние, принялся наблюдать толпу странного народа, сгруппировавшегося около суда.

Всего более обратили на себя его внимание трое или четверо мужчин весьма невзрачной наружности, которые с какими-то особенными ужимками раскланивались с проходившими адвокатами. Ясно, что здесь были у них постоянные дела, но какие именно, мистер Пикквик недоумевал. Один из них был долговязый и немножко прихрамывавший джентльмен в черном истасканном фраке и белом галстуке; другой — дюжий и толстый детина в таком же фраке и запачканном красном галстуке; третий был сухопарый верзила с рябым и пьяным лицом. Они ходили взад и вперед, забросив руки назад, и временами с беспокойными физиономиями перешептывались с писарями. Мистер Пикквик припомнил, что ему случалось довольно часто видеть этих господ, когда он проходил мимо Суда королевских адвокатов, и теперь любопытство его было возбуждено в высшей степени.

Он уже хотел осведомиться насчет них у мистера Немби, который стоял подле, поправляя огромное золотое кольцо на своем мизинце, как тут подоспел Перкер и, заметив, что времени терять не должно, пошел в суд. Лишь только мистер Пикквик сделал несколько шагов за своим адвокатом, хромоногий джентльмен подскочил к нему и, учтиво прикоснувшись к полям своей шляпы, вручил ему писанную карточку. Не желая оскорбить отказом вежливого незнакомца, мистер Пикквик взял карточку и положил ее в свой жилетный карман.

— Вот сюда, почтеннейший, — сказал Перкер, оборачиваясь перед входом в одну из контор к своим товарищам, которые шли позади. — Ба! Вам что надобно?

Последний вопрос относился к хромоногому джентльмену, который тоже, не быв замечен мистер Пикквиком, шел вместе с ними. В ответ на это хромоногий джентльмен прикоснулся опять к полям своей шляпы и указал с весьма учтивыми ужимками на мистера Пикквика.

— Нет, нет, — сказал Перкер, улыбаясь, — нам не нужно вас, почтеннейший, нам не нужно вас.

— Прошу извинить, сэр, — отвечал хромоногий. — Джентльмен взял мою карточку. Надеюсь, вы воспользуетесь моими услугами, сэр. Джентльмен кивнул мне. Он скажет вам. Вы ведь кивнули мне, сэр?

— Пустяки, пустяки! Вы ведь и не думали кивать, Пикквик? Ошибка, почтеннейший, ошибка, — сказал Перкер.

— Этот господин подал мне свою карточку, — сказал мистер Пикквик, вынимая ее из жилетного кармана. — Я счел нужным взять ее, и мне в самом деле интересно было взглянуть на досуге, что это такое.

Адвокат расхохотался и, возвращая карточку хромоногому джентльмену, объявил еще раз, что все это произошло по ошибке. Хромоногий рассердился и поковылял назад, не сказав ни слова.

— Кто это такой? — шепотом спросил Пикквик.

— Поручитель, — отвечат Перкер.

— Кто?

— Поручитель.

— Неужели?

— Да, почтеннейший, их тут около дюжины. Они готовы поручиться за вас на какую угодно сумму, если вы дадите им полкроны. Интересный промысел, не правда ли? — сказал Перкер, угощая свой нос щепотью табаку.

— Что вы говорите?! Должен ли я понимать, что эти люди приобретают средства к существованию тем, что дают перед судьями ложные клятвы за полкроны? Клятвопреступление за полкрону. — Боже мой, — воскликнул мистер Пикквик, пораженный этим открытием.

— Право, почтеннейший, я не знаю, что сказать вам на это, — отвечал маленький адвокат. — Клятвопреступничество, конечно, ужасное слово, да, ужасное. Это скорее юридическая фикция, почтеннейший, ничего больше.

Сказав это, адвокат пожал плечами, улыбнулся, взял другую щепоть табаку и пошел в контору судейского письмоводителя.

Это была замечательно грязная комната с низким потолком и старыми панельными стенами. Свет не проникал сюда ни с одной стороны, и хотя на дворе было еще светло, однако ж здесь горели на конторках две большие сальные свечи. На одном конце была дверь в кабинет судьи: тут стояла толпа стряпчих, адвокатов и главных письмоводителей, которых допускали в кабинет по очереди, смотря по тому, как были записаны их имена в реестре. Всякий раз, как дверь отворялась для впуска очередных, другие, следовавшие за ними, обнаруживали желание ворваться насильно, отчего происходили шум и гвалт, значительно увеличивавшиеся ссорой и крупным разговором тех господ, которые уже видели судью. Словом, здесь была страшная толкотня и давка, какую только возможно представить себе в комнате небольшого размера.

И не одни только эти господа производили резкие звуки, способные оглушить непривычное ухо. На другом конце комнаты, за деревянной перегородкой, стоял на утвержденном возвышении письмоводитель в очках, принимавший присяги (affidavits), которые периодически большими пачками относились, для окончательной подписи, в кабинет судьи. Надлежало привести к присяге множество адвокатских писарей, которые, не имея физической возможности присягать все вдруг, за один раз, теснились и давили друг друга, подвигаясь наперерыв к джентльмену в очках. Другой письмоводитель время от времени надсаживал свои легкие, перекликая фамилии господ, уже приведенных к присяге, для вручения им бумаги, подписанной судьей. Все эти вещи, вместе взятые, производили неописуемый гвалт. Был еще другой разряд лиц, которых обязанность состояла, по-видимому, только в том, чтобы перекликать как можно громче фамилии особ, формально вытребованных к суду. Это производилось с большим эффектом.

Например. Недалеко от мистера Пикквика, прислонившись к стене, стоял малый лет четырнадцати, одаренный от природы звучным тенором, и подле него был клерк, обладавший превосходным басом.

Клерк выступил с пачкой бумаг и бросил вокруг себя пытливый взгляд.

— Сниггль и Блинк! — закричал тенор.

— Поркин и Сноб! — проревел бас.

— Стомпи и Дикон! — прокричал вновь прибежавший писарь.

Никто не отвечал; но все суетилось и волновалось. Бас и тенор заголосили опять.

Между тем, письмоводитель в очках хлопотал, по-видимому, изо всех сил, приводя к присяге писарей. Форма присяги произносилась без всякой пунктуации и обыкновенно сопровождалась следующими выражениями: «Возьмите книгу в свою правую руку имя ваше и подпись вашей руки, клянитесь, что будете поступать по долгу совести и чести. Бог с вами шиллинг вам сдачи — мелких нет ступайте!»

— Ну, Самуэль, — сказал мистер Пикквик, — я думаю, уже приготовили habeas corpus.

— A я так думаю, сэр, — отвечал мистер Уэллер, — что мы здесь путного не дождемся до светопреставления.

Но Самуэль ошибся. В эту минуту из судейского кабинета воротился Перкер и взял мистера Пикквика под руку. Все обычные формы были приведены к концу, habeas corpus было написано таким образом:

«Сим свидетельствуется, что особа Самуэля Пикквика поручается отныне охране типстафа^22 для того, чтобы он вверил оную особу хранению флитского тюремного замка, где оный Пикквик имеет содержаться до тех пор, пока не выплатит сполна всех судебных издержек и не удовлетворит законным образом вдову Бардль».

— До этого пройдет слишком много времени, — сказал мистер Пикквик, улыбаясь. — Самуэль, наймите карету. Прощайте, Перкер, прощайте, любезный друг.

— Зачем прощайте! Я поеду с вами и посмотрю, как вас поместят там, — сказал мистер Перкер.

— Нет, любезнейший, мне бы хотелось ехать одному с Самуэлем, — отвечал мистер Пикквик. — Когда меня там устроят, я напишу к вам — дам знать обо всем — и буду ожидать вас немедленно. До тех пор — прощайте, Перкер!

Сказав это, мистер Пикквик, сопровождаемый типстафом, сел в карету, и когда Самуэль поместился на козлах, карета двинулась с места.

— Удивительный человек! — сказал Перкер, приостанавливаясь, чтобы надеть перчатки.

— Какой бы чудесный банкрот вышел из него, сэр! — заметил мистер Лоутон, стоявший подле. — Он бы, я думаю, замучил всех этих комиссионеров и уж, конечно, не испугался бы никаких угроз. Характер железный, смею сказать.

Но адвокат, по-видимому, не обратил внимания на замечание своего письмоводителя и молча пошел вперед, не удостоив его ответом.

Наемная карета потащилась с необыкновенной медленностью по направлению к Флотской улице, где стояла знаменитая тюрьма.

— Лошади бегут лучше, — заметил извозчик, — когда едет кто-нибудь впереди.

И на этом основании они поплелись за деревенской телегой, которую им удалось настигнуть кое-как. Когда останавливалась телега — останавливались и они; телега подвигалась вперед — подвигались и они. Мистер Пикквик сидел напротив типстафа, который, уложив шляпу между своими коленами, беззаботно насвистывал какую-то песню и выглядывал временами из окна кареты.

Время производит чудеса, и влияние его распространяется даже на наемные экипажи, которым предстоит пробежать пространство в полторы мили. Лошади наконец остановились, и мистер Пикквик высадился у железных ворот Флита.

Оглянувшись через плечо на своего арестанта, чтобы удостовериться в его присутствии, типстаф пошел вперед и, пройдя широкий двор, повернул налево в коридор, где, перед железной дверью, встретил их тюремщик с ключами в руках. Скоро дверь заскрипела на своих огромных петлях, и мистер Пикквик вступил во внутренность тюрьмы.

Здесь они остановились. Когда типстаф передал бумаги, мистеру Пикквику сказали, что он должен посидеть, пока снимут с него портрет.

— Снимут с меня портрет! — воскликнул мистер Пикквик.

— Образ ваш и подобие, сэр, — отвечал дюжий тюремщик. — Мы ведь мастера снимать портреты, да будет вам это известно. Не успеете повернуться, и рисунок будет готов. Сядьте, сэр, и будьте как дома.

Повинуясь приглашению, мистер Пикквик сел, тогда Самуэль, остановившись за стулом, шепнул ему на ухо, что выражение «снимать портрет» должно здесь понимать в фигуральном смысле.

— Это значит, сэр, — сказал Самуэль, — что тюремщики станут всматриваться в ваше лицо, чтобы отличать вас от других арестантов.

— А! Так вот что! — сказал мистер Пикквик. — Ну, пусть себе делают свое дело. Я готов к их услугам.

— Они задержат вас недолго, сэр, смею сказать. Видите ли вы эти стенные часы?

— Вижу.

— Их колеса тоже, что тюрьма в тюрьме, наподобие птичьей клетки, не правда ли, сэр?

Когда Самуэль делал это философское замечание, мистер Пикквик уже знал, что сеанс его начался. Толстый тюремщик, освобожденный теперь от своего чередного караула, спокойно сел на стул и беспечно посматривал на мистера Пикквика, тогда как тщедушный и долговязый его товарищ, которому приходилось стоять на карауле, стал напротив нового арестанта, закинув руки под фалды, и устремил на него самый пристальный взгляд. Третий, довольно суровый джентльмен, оторванный, очевидно, от своего ужина, потому что в руках его был кусок бутерброда, остановился перед самым носом мистера Пикквика и принялся изучать его черты с напряженным вниманием и любопытством. Мистер Пикквик корчился неоднократно под этой операцией и вообще сидел весьма неспокойно на своем стуле; однако ж, в продолжение всего сеанса он не сделал никому никаких замечаний, и даже Самуэль, вопреки ожиданиям, вел себя с удивительной скромностью. Верный слуга размышлял о несчастном положении своего господина и старался решить в своем уме проблему, поступит ли он юридически, если позволит себе заушить кого-нибудь из этих странных художников.

Наконец, портрет был снят, и мистеру Пикквику сказали, что он может идти в тюрьму.

— Где я буду спать сегодня? — спросил мистер Пикквик.

— Это еще покамест неизвестно, — отвечал толстый тюремщик. — Познакомьтесь наперед со своими товарищами, и завтра авось вы устроитесь как следует. Первую ночь, может быть, придется вам провести на голых досках; но к этому можно привыкнуть.

К счастью, однако ж, открылось, что один из тюремщиков имел у себя лишнюю постель, и мистер Пикквик с удовольствием согласился взять ее напрокат.

— Я покажу вам и постель, и номер, — сказал услужливый тюремщик. — Постель небольшая, но, скажу я вам, лихая для спанья. Сюда пожалуйте, сэр.

Они прошли через длинный коридор во внутреннюю дверь. Ключ повернулся за ними, и мистер Пикквик, первый раз в своей жизни, очутился в стенах долговой тюрьмы.

Часть третья

Глава XLI. О том, что случилось с мистером Пикквиком, когда он углубился во внутренность тюрьмы, каких должников он увидел, и как провел первую ночь

Мистер Том Рокер, джентльмен, сопровождавший мистера Пикквика в долговую тюрьму, круто повернул направо в конце длинного коридора, прошел через железные ворота, стоявшие отворенными, и, поднявшись на верхние ступени первой лестницы, очутился наконец со своим пленником в длинной узкой галерее, грязной и низкой, вымощенной камнями и тускло освещенной двумя небольшими окнами с противоположных концов.

— Вот мы и пришли, сударь мой, — сказал проводник, засунув руки в карманы и беспечно посматривая через плечо мистера Пикквика. — Это у нас галерея номер первый.

— Вижу, любезный, вижу, — отвечал мистер Пикквик, устремив беспокойный взгляд на темную и грязную лестницу, которая вела, по-видимому, в подземелье, к сырым и мрачным каменным сводам. — А в этих погребах, думать надобно, вы содержите горючий материал для отопления арестантских комнат. Гм! Спускаться туда очень неприятно; но кладовые, по всей вероятности, весьма удобны для своих целей.

— Гм! Еще бы они были неудобны, если уж здесь живут порядочные люди, — заметил мистер Рокер. — У нас тут все устроено на широкую ногу, и в этих комнатах, смею вас уверить, живут припеваючи. Это ведь Ярмарка.

— Как! — воскликнул мистер Пикквик. — Неужели вы хотите сказать, что в этих душных и грязных вертепах могут жить существа, одаренные разумной душой?

— A почему ж я не могу этого сказать? — возразил с негодующим изумлением мистер Рокер. — Что вы тут находите удивительного?

— И вы не шутите? — продолжал мистер Пикквик. — Вы уверяете серьезно, что в этих трущобах живут люди?

— Не только живут, но умирают очень часто, — отвечал тюремщик. — И будет вам известно, что удивляться тут нечему, потому что у нас все содержится в исправности, как следует. Комнатки хорошие, не темные, привольные; всякий может жить здесь, сколько ему угодно. И нечему тут удивляться. Да.

Много и еще в этом роде говорил красноречивый тюремщик, считавший, по-видимому, непременной обязанностью вступаться за интересы и честь заведения, где он состоял на действительной службе; но мистер Пикквик уже не сделал никаких возражений, тем более что проводник его, воодушевленный своим предметом, начал бросать на него весьма сердитые и, в некотором смысле, яростные взгляды. Затем мистер Рокер, продолжая свой путь, пошел наверх по другой, столько же грязной лестнице, как и спуск в подземелье, о котором сейчас была речь. За ним последовал мистер Пикквик, сопровождаемый своим верным слугой.

— Вот здесь у нас кафе-ресторан, — сказал мистер Рокер, останавливаясь перевести дух в другой такой же галерее. — Там будет еще одна галерея, а там уж четвертый этаж, и вы будете спать сегодня в смотрительской комнате, вон там, не угодно ли сюда.

Проговорив все это одним духом, мистер Рокер пошел опять по ступеням лестницы, ведя за собою мистера Пикквика и Самуэля.

Все эти лестницы весьма тускло освещались небольшими узенькими окнами, откуда был вид на тюремную площадь, огражденную высокими кирпичными стенами с железной остроконечной решеткой поверх ее. Площадь эта, как сказал мистер Рокер, назначалась для игры в ракетки. Немного подальше, в той части тюрьмы, которая выходила на Фаррингтонскую улицу, была так называемая — Живописная площадь, получившая это название от стен, где изображены были подобия военных людей во весь рост. Эти и другие художественные рисунки, по свидетельству мистера Рокера, были произведением какого-то маляра, заключенного и умершего в этой тюрьме несколько десятков лет назад.

Эти известия выгружались, по-видимому, сами собой из груди словоохотливого тюремщика, и он сообщил их вовсе не с той целью, чтоб увеличить массу сведений и наблюдений ученого мужа. Пройдя еще одну лестницу, мистер Рокер пошел быстрыми шагами на противоположный конец узкой галереи. Здесь он отворил дверь, и перед глазами его спутников открылся апартамент вовсе непривлекательной наружности. Вдоль стен этого номера стояло восемь или девять железных кроватей.

— Вот вам и комната, — сказал мистер Рокер, остановившись в дверях и бросая на мистера Пикквика торжествующий взгляд.

Но на лице мистера Пикквика не отразилось при этом известии ни малейших следов внутреннего удовольствия, и мистер Рокер, с досадой отвернув от него взор, сосредоточил все свое внимание на физиономии Самуэля Уэллера, который вплоть до настоящей минуты хранил упорное и глубокомысленное молчание.

— Вот и комната, молодой человек! — заметил мистер Рокер.

— Вижу, — отвечал Самуэль, делая ласковый кивок.

— Такой комнаты не найти вам и в Фаррингтонском отеле, — не правда ли? — сказал мистер Рокер с самодовольной улыбкой.

В ответ на это мистер Уэллер весьма замысловато подмигнул и прищурил левый глаз, и это, смотря по обстоятельствам, могло означать или то, что он совершенно согласен с мнением вопрошающего, или вовсе не согласен, или, наконец, что он совсем не думал о таких вещах. Выполнив этот маневр и снова открыв свой глаз, мистер Уэллер приступил к расспросам относительно той знаменитой койки, которая, по рекомендации мистера Рокера, должна была иметь удивительные свойства.

— A вот вам и постель, — сказал мистер Рокер, указывая на стоявшую в углу железную кровать, покрытую ржавчиной. — При одном взгляде на нее так и разбирает охота повалиться и всхрапнуть. Лихая койка!

— Я так и думал, — отвечал Самуэль, обозревая этот род мебели с величайшим отвращением. — Не нужно есть и маку, чтобы спать на ней с аппетитом.

— Совсем не нужно, — сказал мистер Рокер.

Самуэль искоса взглянул на своего господина, желая, вероятно, уловить на его физиономии впечатление, произведенное зрелищем этого печального и грязного жилища. Великий человек был совершенно спокоен.

— A эти господа, что спят в этой комнате, джентльмены, я полагаю? — спросил мистер Уэллер.

— Джентльмены с маковки до пяток, — отвечал мистер Рокер. — Один из них выпивает в сутки по двенадцати кружек пива и не выпускает трубки изо рта.

— Молодец! — заметил Самуэль.

— Первый сорт! — подтвердил тюремщик.

Нисколько не озадаченный этим известием, мистер Пикквик с улыбкой объявил о своей решимости испытать на себе в эту ночь снотворное влияние чудесной койки.

— Вы можете, сэр, ложиться, когда вам угодно, без всякой церемонии, — сказал тюремщик и, слегка кивнув головой, оставил своего арестанта.

Мистер Пикквик и слуга его остались в галерее. Было жарко, душно и темно. Двери от маленьких каморок по обеим сторонам галереи были немного приотворены. Прогуливаясь взад и вперед, мистер Пикквик заглядывал в них с большим участием и любопытством. В одной комнате, через густое облако табачного дыма, разглядел он четверых дюжих молодцов, игравших в засаленную колоду карт за столом, уставленным со всех концов полуопорожненными кружками пива. В соседней каморке сидел одиноко джентльмен степенной наружности, перебирая пачки грязных бумаг, пожелтевших от пыли: он хотел, казалось, при свете сального огарка писать, чуть ли не в сотый раз, длинную историю своих душевных скорбей и огорчений в назидание какому-нибудь великому человеку, который, по всей вероятности, никогда не станет и читать этого литературного произведения. В третьей комнате виднелось целое семейство: муж, дети и жена; они стлали постель на полу и на стульях, где должны были провести эту ночь младшие члены семьи. В четвертой, пятой, шестой, седьмой и т. д. — шум, толкотня, пиво и табак, стук, брань, смех и карты — тюремная жизнь во всем разгаре.

В самых галереях, и особенно на ступенях лестницы, виднелись разнообразные джентльмены с более или менее замечательными физиономиями. Одни прохаживались взад и вперед, вероятно, потому, что их комнаты унылы и пусты; другие потому, что в комнатах душно и тесно; но большая часть этих господ, томимых внутренним беспокойством, выходили из своих убежищ с единственной целью убить как-нибудь однообразные часы затворнической жизни. Были тут люди из всех сословий, от земледельца в бумазейной куртке до промотавшегося эсквайра в шелковом халате с изодранными рукавами; но все они отличались одним и тем же беспечным видом и той беспардонной заносчивостью, которая составляет особенность тюремной атмосферы. Всего этого невозможно изобразить словами; но тем не менее вы поймете эту жизнь в одно мгновение ока, лишь только перешагнете за порог долговой тюрьмы и потрудитесь взглянуть на пеструю группу, представлявшуюся теперь наблюдательному взору великого мужа.

— Странно, Самуэль, — сказал мистер Пикквик, облокотившись на лестничные перила, — из всего того, что я здесь вижу и слышу, можно прийти к заключению, что арест за долги не составляет, по-видимому, никакого наказания для этих господ.

— Вы так думаете? — спросил мистер Уэллер.

— Как же иначе? Все они пьют, курят, поют и кричат, как в какой-нибудь харчевне, — отвечал мистер Пикквик. — Они, очевидно, не думают о своем положении.

— Что правда, то правда, сэр, — заметил мистер Уэллер, — есть тут джентльмены, которые не думают ни о чем: тюремная жизнь для них — вечный праздник. Портер, кегли и карты — чего им больше? Но есть, конечно, в этих стенах и такие горемыки, которым не пойдет на ум этот кутеж. Они бы и рады заплатить своим заимодавцам, если бы могли. Здесь они с тоски пропадают. Дело вот в чем, сэр: если, примером сказать, запропастится сюда какой-нибудь забулдыга, привыкший таскаться по харчевням, ну, дело известное, ему все равно, были бы только пиво да карты, но человеку работящему, скажу я вам, беда сидеть в тюрьме. Так поэтому, оно, знаете, человек на человека не походит, и не всем тут масленица, как можно, пожалуй, подумать с первого раза. Получается неровно, как говорил мой почтенный родитель, когда ему приготовляли грог и воды было больше, чем джина.

— Справедливо, Самуэль, — сказал мистер Пикквик, — вполне справедливо.

— На свете все бывает, — продолжал мистер Уэллер после минутного размышления. — Привычка много значит, и я помню, мне рассказывали когда-то об одном грязнолицем человеке, которому нравилось жить в долговой тюрьме.

— Кто же это такой? — спросил мистер Пикквик.

— Вот уж этого я никак не могу сказать вам, — отвечал Самуэль. — Знаю только, что этот человек всегда ходил в сером фраке.

— Что он сделал?

— A то же, что и многие другие люди почище его: покутил на свой пай да и попался в лапы констеблю.

— То есть, другими словами: он наделал долгов? — спросил мистер Пикквик.

— Именно так, сэр, и за долги попал в тюрьму, — отвечал Самуэль. — Бездельная сумма: всего кажись девять фунтов, а с судебными проторями — четырнадцать; но, как бы то ни было, в тюрьме просидел он ровно семнадцать лет. С течением времени появлялись уже морщины на лице; но никто их не видал, так как они замазывались грязью и сливались с нею. В семнадцать лет, говорят, он не умывался ни разу и никогда не снимал серого фрака со своих плеч. Был он человек характера дружелюбного и спокойного: всегда, говорят, забавлялся с разными приятелями, суетился вокруг них, играл в карты, в ракетки, но не выигрывал никогда. Тюремщики полюбили его как нельзя больше: каждый вечер он приходил к ним в комнату и рассказывал без умолку многие замысловатые историйки из своих прежних похождений. Но вот однажды, калякая о разных пустяках, он вдруг ни с того ни с сего и говорит: «Послушайте, Вильям, давно я не видал базара перед Флитом (в ту пору был тут рынок на тюремной площади); вот уж, брат, семнадцать лет прошло, как я не видал базара». — «Знаю, очень знаю», — говорит тюремщик, покуривая трубку. «Вот что, брат Вильям, — говорит маленький человек с необыкновенным азартом: — мне пришла в голову маленькая фантазия, этакая, в некотором роде, химера: хотелось бы мне взглянуть один разок на городскую улицу, прежде чем я умру. И уж поверьте совести, Вильям, если не хлопнет меня паралич, я возвращусь назад за пять минут до урочного часа». — «Ну, а что будет со мной, если вас прихлопнет паралич?» — сказал тюремщик. «А ничего, — говорит грязнолицый человек, — кто-нибудь подымет меня по пути и прямо привезет сюда по принадлежности, потому что я распорядился хитро: адрес у меня всегда в кармане: „№ 20 в кофейной галерее Флита“». И это была сущая правда: всякий раз как нужно было познакомиться с каким-нибудь гостем, маленький человек вынимал из кармана засаленную карточку с обозначением этих слов, и поэтому уж его звали тут не иначе как двадцатым номером, или просто двадцатым. Тюремщик взглянул на него во все глаза и сказал на торжественный манер: «Послушайте, Двадцатый, я верю вам, честная душа: надеюсь, вы не введете в напасть своего старого друга». — «Нет, душа моя, не введу: вот тут в старину было у меня кое-что», — сказал маленький человек, и, выговаривая эти последние слова, он сильно ударил себя по нижней части жилета, причем из обоих глаз брызнуло у него по слезинке, и это вышел совершенно необыкновенный случай, так как до сих пор никто не ведал, не гадал, что у него водятся под глазами водяные шлюзы. Вслед за тем он дружески пожал тюремщику руку и вышел вон из тюрьмы.

— И, разумеется, он не воротился назад? — спросил мистер Пикквик.

— Нет, сэр, не угадали: воротился он за две минуты до срока, взбешенный так, что все волосы поднялись у него дыбом. Он сказал, что какой-то извозчик чуть не раздавил его и что на другой день он намерен подать на него просьбу лорду-мэру, потому, дескать, что он не намерен терпеть вперед такого нахального обращения. Наконец, кое-как его угомонили, и с той поры маленький человек целых пять лет не показывал носа из тюрьмы.

— И по истечении этого времени он умер, конечно, — перебил мистер Пикквик.

— Опять вы ошиблись, сэр, — перебил Самуэль. — Он был здрав и невредим, и захотелось ему однажды попробовать пивца в новом трактире, выстроенном против тюрьмы. Там он нашел приличную компанию, и с тех пор забрала его охота ходить туда каждый вечер. Долго он путешествовал как ни в чем не бывало и возвращался домой в приличном виде за четверть часа до запирания ворот. Наконец, веселые пирушки понравились ему до того, что он начал уж забывать урочный час, да и совсем не думал, как идет время, и возвращался в тюрьму все позже и позже. Вот, наконец, однажды пришел он в ту самую минуту, как приятель его, тюремщик, собрался запирать железные ворота и уже повернул ключ. «Постойте, брат Вильям!» — сказал маленький человек. — «Как? Это вы, Двадцатый?» — спрашивает тюремщик. «Да, — говорит, — это я», — отвечает маленький человечек. «Неужто вы еще не воротились, Двадцатый? — говорит тюремщик. — А я, признаться, думал, что вы давно на своей койке». — «Нет, еще не на койке», — отвечает с улыбкой маленький человечек. «Ну, так я вот что скажу вам, любезный друг, — говорит угрюмый тюремщик, медленно и неохотно отворяя ворота, — в последнее время, думать надобно, вы попали в дурную компанию, и это уж я давно с прискорбием заметил. Поэтому, Двадцатый, слушайте обоими ушами, о чем пойдет речь: если вы потеряли стыд и совесть, и если для вас мало этих обыкновенных прогулок, то вперед, коли вы опоздаете, я захлопну ворота перед вашим носом, и оставайтесь у меня, где хотите: я вам не слуга». Маленький человечек задрожал, как осиновый лист, словно обухом съездили ему по виску. С того времени он уж ни разу не выходил из тюрьмы.

Когда Самуэль кончил свой рассказ, мистер Пикквик медленно спустился по лестнице и, сделав несколько шагов по галерее, намекнул своему слуге, что уже время им обоим отправиться на сон грядущий. Он приказал ему провести эту ночь в каком-нибудь ближайшем трактире и завтра поутру явиться опять в тюрьму для принятия от своего господина окончательных распоряжений относительно гардероба и вещей, оставшихся в гостинице «Коршуна и Джорджа». Мистер Самуэль Уэллер выслушал приказание с обычным добродушием, но не обнаруживал на первый раз готовности к повиновению. Он даже составил в своей голове план прикорнуть эту ночь на голых досках подле кровати старшины; но мистер Пикквик строго запретил ему думать о такой глупости, и верный слуга, понурив голову, принужден был удалиться из тюрьмы.

По долгу справедливости мы обязаны заметить, что мистер Пикквик по уходе Самуэля почувствовал некоторую тоску и упадок духа. Это не могло быть следствием недостатка в обществе: тюрьма была наполнена народом, и стоило только заказать бутылку вина, чтобы без дальнейших церемоний окружить себя веселой компанией, готовой к излиянию дружеских чувств; но он был одинок среди этой грубой толпы, и мысль, что его закупорили в эту клетку, без всякой надежды ка освобождение, тяжелым бременем давила его душу. Он мог, конечно, освободить себя, удовлетворив бессовестным требованиям Додсона и Фогга; но об этом великий человек не хотел и думать.

В таком расположении духа он повернул опять в ту галерею, где был буфет, и начал прохаживаться взад и вперед. Пол и стены были тут необыкновенно грязны, и без привычки можно было задохнуться от табачного дыма. Стук, хлопанье дверьми и смешанный гул от разнообразных голосов раздавались по всей галерее. В буфете поминутно слышался смех и звон стаканов. В пестрой толпе посреди галереи замешалась, среди прочих, женщина с грудным младенцем на руках, слабая, больная, едва способная передвигать ноги: она стояла, потупив глаза, и разговаривала со своим мужем, которого не могла видеть в другом месте. Проходя мимо этой четы, мистер Пикквик ясно расслышал рыдания несчастной женщины, сотрясавшие ее тело до того, что она, наконец, принуждена была прислониться к стене. Муж взял ребенка к себе на руки и старался успокоить жену.

Мистер Пикквик не мог более вынести этого зрелища и ушел в свою спальню.

Хотя смотрительская комната, не представлявшая ни малейших удобств в отношении мебели и убранства, была в тысячу раз хуже какого-нибудь лазарета в провинциальной тюрьме, однако ж в настоящем случае она имела, по крайней мере, то неоспоримое достоинство, что в ней не было ни одной живой души, кроме самого мистера Пикквика. Он сел в ногах своей маленькой железной постели и от нечего делать принялся размышлять, сколько тюремный смотритель выручает в год от сдачи в наймы этой грязной комнаты. Рассчитав по пальцам с математической верностью, что этот апартамент равен по своей годовой цене выручке квартирных денег за целую улицу в каком-нибудь лондонском предместье, мистер Пикквик углубился в размышление, по каким побуждениям грязная муха, ползущая по его панталонам, вздумала забраться в эту душную тюрьму, в то время когда пред ней был выбор самой живописной местности в необозримом воздушном пространстве. Переходя от одного суждения к другому, он пришел мало-помалу к неотразимому заключению, что вышеозначенная муха спятила с ума. Остановившись на этом умозаключении, он начал сознавать с достаточной ясностью, что его сильно клонит ко сну. Мистер Пикквик вынул из кармана свою ночную ермолку с кисточками, надел ее на голову, разделся, лег и тотчас же уснул.

— Браво, браво! Отмахни еще коленцо… раз, два, три — браво, Зефир, браво! Будь я проклят, если ты не рожден для сцены. Раз, два, три. Ура!

Эти энергичные восклицания, произнесенные громогласно и сопровождавшиеся весьма неосторожным смехом, пробудили мистера Пикквика от той вереницы грез, которая успевает пронестись над спящим за полчаса, хотя он воображает, что вращается в этой фантастической сфере уже три или четыре недели.

Лишь только замолк этот голос, в комнате послышалась такая страшная возня, что даже стекла задребезжали в своих рамах и постели задрожали. Мистер Пикквик вскочил и несколько минут смотрел с безмолвным изумлением на сцену, открывшуюся перед его глазами.

На полу посреди комнаты какой-то мужчина в длинном зеленом сюртуке, широких панталонах и серых бумажных чулках выделывал вприсядку замысловатые па национальной матросской пляски, представляя карикатурные образчики грациозности и легкости в движениях, которые были на самом деле столь же нелепы, как его костюм. Другой мужчина, очевидно пьяный, сидел на своей койке на корточках между двумя простынями и употреблял тщетные усилия припомнить мелодию какой-то комической песни; между тем, третий молодец, сидевший также на постели, апплодировал обоим своим товарищам с видом знатока и поощрял их громогласными восклицаниями, пробудившими мистера Пикквика от сна.

Этот последний джентльмен принадлежал к разряду тех удивительных молодцов, которых личность вполне может обнаруживаться только в этих странных местах. В несовершенном виде их можно временами встречать в трактирах и на постоялых дворах; но полного и самого роскошного расцвета они достигают только в этих искусственных теплицах, устроенных, по-видимому, нарочно для их комфорта.

Это был высокий и дюжий молодчина с оливковым цветом лица, длинными черными волосами и густыми косматыми бакенбардами, ниспадавшими до подбородка. Галстука на шее у него не было, так как он играл весь день в ракетки, и через открытый воротник его рубашки виднелись густые волосы, которыми обросла его грудь. На голове он носил бумажный французский колпак, один из тех, которые продаются на толкучем рынке по восемнадцати пенсов за штуку. Колпак украшался длинными арлекинскими кисточками, чудно гармонировавшими с бумазейной курткой этого джентльмена. Его толстые и длинные ноги затягивались в оксфордские панталоны. Штиблеты без пяток и грязные белые чулки довершали весь туалет. Подтяжек на нем не было, и казалось, ни одна пуговица не сходилась с петлей. Во всей этой фигуре, чрезвычайно дерзкой и нахальной, отражался какой-то особенный род совершенно оригинального молодечества, неподражаемого и неуловимого в своих оттенках.

И этот молодец первый обратил на себя внимание мистера Пикквика. Он лукаво подмигнул Зефиру и с комической важностью просил его не разбудить почтенного старика.

— Да уж старичок, кажется, проснулся, бог с ним! — сказал Зефир, делая крутой поворот налево кругом. — Здравствуйте, сэр! Мое вам глубокое почтение, мистер Шекспир. Здорова ли ваша бабушка? Как поживают Мери и Сара? В каком положении ваша прелестная супруга? Примите на себя труд завернуть к ним мой поклон в первый пакет, который вы благоизволите отправить домой. Я бы и сам не прочь отправить к ним свое наиглубочайшее, только оно, знаете, сэр, боюсь, что экипаж мой не довезет… колеса изломаются, сэр.

— Зачем ты беспокоишь маститого старца всеми этими учтивостями, Зефир? — сказал шутливым тоном джентльмен в бумазейной куртке. — Разве ты не видишь, что ему хочется выпить? Спроси-ка лучше, что он изволит кушать?

— Ах, да, ведь вот оно, совсем из ума вышло, — отвечал Зефир. — Прошу извинить, сэр. Чего вам угодно выкушать с нами? Портвейну, сэр, или хересу, как вы думаете? Элю, по моему мнению, было бы всего лучше, или, может быть, вы предпочитаете портер? Позвольте мне удостоиться счастья повесить вашу ермолку, сэр.

С этими словами Зефир быстро сорвал ермолку с головы мистера Пикквика и в одно мгновение ока нахлобучил ее на глаза пьяного джентльмена, который все еще продолжал мурлыкать комическую песню на самый печальный лад, воображая, вероятно, что он увеселяет многочисленную публику.

Схватить насильным образом ермолку с чужой головы и нахлобучить ее на глаза неизвестного джентльмена грязной наружности — подвиг, конечно, чрезвычайно остроумный сам по себе, но тем не менее в практическом отношении шутки этого рода крайне неудобны: так, по крайней мере, смотрел на это дело мистер Пикквик. Не говоря дурного слова, он диким вепрем выскочил из постели, мгновенно поразил Зефира в грудь, оттолкнул его к стене, и затем, овладев ермолкой, стал в оборонительное положение посреди комнаты.

— Ну, черт вас побери! — сказал мистер Пикквик, задыхаясь от досады и внутреннего волнения. — Двое на одного, ну, выходите!

И, сделав этот бесстрашный вызов, достойный джентльмен начал размахивать своими сжатыми кулаками таким образом, что антагонисты его должны были увидеть в нем одного из самых опытных боксеров.

Было ли то обнаружение необыкновенной храбрости со стороны мистера Пикквика, или многосложный и хитрый способ, употребленный им для того, чтоб выюркнуть из постели и наброситься всей массой на джентльмена, выплясывавшего матросский танец, только противники его остолбенели и обомлели. Мистер Пикквик был почти убежден, что в эту ночь произойдет убийство в стенах Флита; но предчувствие его не оправдалось. Зефир и товарищ его с бумазейной куртке простояли несколько минут в безмолвном изумлении, вытаращив глаза друг на друга, и, наконец, разразились громовыми залпами неистового и дикого смеха.

— Ай же да козырь! Вот это по-нашенски, старик! Люблю дружка за смелый обычай, — сказал Зефир. — Прыгайте опять в постель, не то как раз схватите ломоту в поясницу: пол дьявольски холодный. Надеюсь, между нами не будет затаенной вражды? — заключил великодушный джентльмен, протягивая свою огромную лапу с желтыми пальцами, весьма похожими на те, которые парят иногда над дверью перчаточного магазина.

— Конечно, не будет, — сказал мистер Пикквик с большой поспешностью.

Теперь, когда прошел первый пыл гнева, великий человек почувствовал, что кровь начинает мало-помалу холодеть в его потрясенном организме.

— Удостоите ли вы меня чести познакомиться с вами, сэр? — сказал джентльмен в бумазейной куртке, протягивая свою правую руку.

— С большим удовольствием, сэр, — отвечал мистер Пикквик.

Последовало продолжительное и торжественное рукопожатие.

— Имя мое Смангль, сэр, — сказал бумазейный джентльмен.

— О! — сказал мистер Пикквик, усаживаясь опять на своей постели.

— A меня зовут Мивинс, — сказал джентльмен в грязных чулках.

— Очень рад слышать это, — отвечал мистер Пикквик.

— Гм! — прокашлянул мистер Смангль.

— Что вы сказали, сэр? — спросил мистер Пикквик.

— Нет, сэр, я ничего не сказал, — отвечал мистер Смангль.

— Стало быть, мне так послышалось?

— Стало быть.

Все это было очень мило и деликатно, и чтобы утвердить новое знакомство на дружественном основании, мистер Смангль принялся в сильных выражениях уверять мистера Пикквика, что он почувствовал к нему глубочайшее уважение с первого взгляда.

— Вы попали сюда через ловушку, сэр? — спросил мистер Смангль.

— Через что? — сказал мистер Пикквик.

— Через ловушку?

— Извините, я вас не понимаю.

— Ну, как не понимать? — возразил мистер Смангль. — Через ту ловушку, что стоит на Португальской улице^23.

— А! — сказал мистер Пикквик. — Нет, нет, вы ошибаетесь, сэр.

— Может быть, скоро отсюда выйдете? — спросил Смангль.

— Едва ли, — отвечал мистер Пикквик. — Я отказываюсь платить протори и убытки по одному незаконному делу, и за это посадили меня в тюрьму.

— A вот меня так, сэр, бумага погубила! — воскликнул мистер Смангль.

— Это как? Извините, сэр, я опять вас не понимаю, — простодушно сказал мистер Пикквик.

— Да-с, бумага погубила мою головушку, — повторил мистер Смангль.

— То есть вы торговали писчей бумагой… содержали магазин по этой части? — спросил мистер Пикквик.

— О, нет, сэр, нет! — возразил мистер Смангль. — До этого еще мне не приходилось унижаться в своей жизни. Торговли я не производил. Под именем бумаги я разумею собственно векселя на имя разных олухов, которые, скажу не в похвальбу, десятками попались на мою удочку.

— Ну, ваш промысел, если не ошибаюсь, был довольно опасен, — заметил мистер Пикквик.

— Еще бы! — сказал мистер Смангль. — Любишь розы, люби и шипы. Что из этого? Вот я теперь в тюрьме. Кому какое дело? Разве я стал от этого хуже?

— Ничуть не хуже, — заметил мистер Мивинс. — Мистер Смангль, для получения своего настоящего места в тюрьме, приобрел задаром из чужой шкатулки несколько брильянтовых безделок, вымененных им на чистые денежки у одного ростовщика.

— Однако все это сухая материя, господа, — сказал мистер Смангль, — не мешало бы, эдак, промочить горло чем-нибудь вроде хереса или портвейна. Новичок даст деньги, Мивинс сбегает в буфет, а я помогу пить. Вот это и будет значить, что мы воспользуемся экономической системой разделения труда.

Во избежание дальнейших поводов к ссоре, мистер Пикквик охотно согласился на предложение и, вынув какую-то монету из кошелька, вручил ее мистеру Мивинсу, который, не теряя драгоценного времени, тотчас же побежал в буфет, так как было уже около одиннадцати часов.

— Позвольте-ка, почтеннейший, — шепнул Смангль, когда приятель его вышел из дверей, — вы что ему дали?

— Полсоверена, — сказал мистер Пикквик.

— Это, я вам скажу, дьявольски любезный джентльмен, — заметил Смангль, — предупредительный, услужливый и ловкий, каких даже немного наберется на белом свете; но…

Здесь мистер Смангль приостановился и с сомнением покачал головой.

— Вы, конечно, не думаете, что он способен воспользоваться этими деньгами для собственного употребления? — спросил мистер Пикквик.

— О, нет, этого быть не может; потому-то я и сказал, что он дьявольски любезный джентльмен, — отвечал мистер Смангль, — но все-таки, знаете, неровен случай; не мешало бы кому-нибудь присмотреть, не разобьет ли он бутылки или не потеряет ли деньги на обратном пути. Все может статься с человеком. Послушайте, сэр, сбегайте вниз и посмотрите за этим джентльменом.

Последнее предложение относилось к маленькому и робкому человеку, весьма бедному по наружности. В продолжение всего этого разговора он, скорчившись, сидел на своей постели, очевидно озадаченный новостью своего положения.

— Вы ведь знаете, где буфет, — продолжал Смангль. — Догоните этого джентльмена и скажите, что вас прислали к нему на подмогу. Или нет, постойте… вот что я придумал, господа, — заключил Смангль с плутовским видом.

— Что? — сказал мистер Пикквик.

— Пошлите ему лучше сказать, чтобы он на сдачу купил сигар. Превосходная мысль! Ну, так вы побегите, любезный, и скажите ему это: слышите? Сигары у нас не пропадут, — продолжал Смангль, обращаясь к мистеру Пикквику; — я выкурю их за ваше здоровье.

Этот замысловатый маневр был придуман и выполнен с таким удивительным спокойствием и хладнокровием, что мистер Пикквик не сделал бы никаких возражений даже в том случае, если б имел какую-нибудь возможность вмешаться в это дело. Через несколько минут Мивинс возвратился с хересом и сигарами. Мистер Смангль налил своим товарищам две надтреснутые чашки, а сам вызвался тянуть прямо из горлышка бутылки, объявив наперед, что между истинными друзьями не может быть на этот счет никаких церемоний. Вслед за тем в один прием он опорожнил половину того, что оставалось в бутылке.

Вскоре водворилось совершеннейшее согласие во всей компании. Мистер Смангль для общего назидания принялся рассказывать о различных романтических приключениях, случавшихся с ним в разное время на широкой дороге разгульной жизни. Всего интереснее были анекдоты об одной благовоспитанной лошади и великолепной еврейке чудной красоты, за которой ухаживали самые модные денди из всех «трех королевств».

Задолго до окончания этих извлечений из джентльменской биографии, мистер Мивинс повалился на свою постель и захрапел. Робкий незнакомец и мистер Пикквик остались одни в полном распоряжении мистера Смангля.

Однако ж и эти два джентльмена в скором времени утратили способность восхищаться трогательными местами неутомимого поветствователя. Мистер Пикквик, погруженный в сладкую дремоту, очнулся на минуту, когда пьяный джентльмен затянул опять комическую песню, за что получил в награду стакан холодной воды, вылитый ему за галстук рукой Смангля, в доказательство того, что публика не намерена более слушать этого концерта. Затем мистер Пикквик уже окончательно растянулся на постели, и в душе его осталось весьма смутное сознание, что мистер Смангль начал новый и длинный рассказ, кажется, о том, каким образом однажды удалось ему «настрочить» фальшивый вексель и «поддедюлить» какого-то джентльмена.

Глава XLII. Доказывается фактически старинная философская истина, возведенная в пословицу, что в несчастных обстоятельствах порядочный джентльмен легко может наткнуться на знакомство с весьма странными людьми. Здесь же мистер Пикквик отдает весьма странные приказания своему верному слуге

Когда мистер Пикквик открыл поутру глаза, первым предметом, поразившим его внимание, был Самуэль Уэллер. Он сидел в созерцательном положении на маленьком черном чемодане, и глаза его неподвижно были устремлены на величавую фигуру мистера Смангля, тогда как сам мистер Смангль, уже одетый, приглаженный и причесанный, сидел на своей постели и употреблял, по-видимому, безнадежные усилия привести мистера Уэллера в смущение своим строгим взором. Говорим — безнадежные, потому что пытливый взгляд Самуэля одновременно обнимал и фуражку мистера Смангля, и ноги его, и голову, и лицо, и бакенбарды. Оказывалось по всем признакам, что это наблюдение доставляло ему живейшее наслаждение, без всякого, впрочем, отношения к личным ощущениям наблюдаемого предмета. Он смотрел на Смангля таким образом, как будто этот джентльмен был деревянной статуей или чучелом, набитым соломой вроде туловища Гая Фокса.

— Ну, что? Узнаете вы меня? — спросил, наконец, мистер Смангль, сердито нахмурив брови.

— Да, сэр, теперь я мог бы угадать вас из тысячи мильонов, — весело отвечал Самуэль. — Молодец вы хоть куда, нечего сказать.

— Вы не должны позволять себе дерзкого обращения с джентльменом, сэр, — сказал мистер Смангль.

— Ни-ни, ни под каким видом, — отвечал Самуэль. — Вот погодите, только он встанет, я покажу вам, сэр, образчики самого галантерейного обращения.

Это замечание в высокой степени раздражило мистера Смангля, так как было очевидно, что Самуэль не считает его джентльменом.

— Мивинс! — закричал мистер Смангль.

— Что там у вас? — промычал этот джентльмен из своей койки.

— Что это за дьявол сидит здесь?

— A мне почем знать? — сказал мистер Мивинс, лениво выглядывая из-под одеяла. — К тебе, что ль, он пришел?

— Нет, — отвечал мистер Смангль.

— Ну так столкни его с лестницы взашей, и пусть он лежит, пока я встану, — отвечал мистер Мивинс. — Я приколочу его: вели только ему подождать меня.

И с этими словами мистер Мивинс поспешил опять закутаться в одеяло.

Мистер Пикквик, до сих пор безмолвный свидетель этой сцены, решился сам начать речь, чтобы отстранить всякий повод к дальнейшей ссоре.

— Самуэль! — сказал мистер Пикквик.

— Что прикажете?

— Не случилось ли чего нового прошлой ночью?

— Ничего, кажется, — отвечал Самуэль, бросив взгляд на бакенбарды мистера Смангля; — воздух был спертый и душный, и от этого, говорят, начинает разрастаться скверная трава возмутительного и кровожадного сорта. А впрочем, все было спокойно, сэр.

— Я встану, Самуэль, — сказал мистер Пикквик, — дайте мне одеться.

Мрачные мысли мистера Смангля и враждебные его намерения в отношении к верному слуге мигом испарились, когда мистер Уэллер принялся развязывать чемодан своего господина. При одном взгляде на прекрасные и дорогие вещи, уложенные в чемодан, мистер Смангль получил самое благосклонное мнение не только о мистере Пикквике, но и о Самуэле. Твердым, ясным и звучным голосом он, не задумавшись, объявил во всеуслышание, что мистер Уэллер — самый благовоспитанный оригинал, принадлежащий к превосходной породе людей, которых он способен полюбить всем своим сердцем и всей душою. Что ж касается мистера Пикквика, то привязанность, какую почувствовал к нему мистер Смангль, не имела никаких пределов.

— Теперь, почтеннейший, благоволите сказать, не могу ли я сослужить для вас какую-нибудь службу? — спросил мистер Смангль. — Что я могу для вас сделать?

— Ничего, покамест, очень вам благодарен, — сказал мистер Пикквик.

— Не накопилось ли у вас белья для стирки? Я готов рекомендовать вам чудеснейшую прачку, которая приходит за моими вещами два раза в неделю, и — вообразите, какое дьявольское счастье! — сегодня именно она должна прийти. Не угодно ли, я заверну ваши вещицы с моим бельем?

— Нет, не беспокойтесь, — отвечал мистер Пикквик.

— Помилуйте, что тут за беспокойство! Если порядочный джентльмен не будет, по мере возможности и сил, помогать своему ближнему в годину бедствия и скорби, то, скажите на милость, что ж такое будет значить человеческая природа?

Говоря таким образом, мистер Смангль придвинулся к чемодану на самое близкое расстояние и бросил вокруг себя лучезарные взоры самой пламенной и бескорыстной дружбы.

— Не прикажете ли, почтеннейший, почистить немного ваши фраки? — продолжал мистер Смангль. — Я позову слугу.

— Благодарим за ласку, любезнейший, — возразил Самуэль, отвечая за своего господина. — Если мы сами станем себя чистить, не беспокоя слугу, то это всем доставит удовольствие, как выразился однажды школьный учитель, когда молодые джентльмены не изъявили желания быть высеченными слугой.

— Ну-с, а насчет белья-то? Не хотите ли я положу ваши рубашки в свою корзинку для отправления к прачке? — сказал Смангль, отворачиваясь от Самуэля к мистеру Пикквику с беспокойным видом.

— Нет, уж не хлопочите лучше, — возразил Самуэль, — ваша корзинка, думать надобно, битком набита и без нашего белья.

Этот ответ сопровождался чрезвычайно выразительным и даже инквизиторским взглядом на ту особенную часть в костюме мистера Смангля, которая обыкновенно служит свидетельством в искусстве прачки управлять джентльменским бельем. Озадаченный и смущенный мистер Смангль отступил от чемодана и принужден был, по крайней мере, на этот раз, отказаться от своих видов на кошелек и гардероб нового арестанта. Скрепя сердце он махнул рукой и спустился в буфет, где, за отсутствием других лакомств, позавтракал двумя сигарами, купленными накануне за счет мистера Пикквика.

Мистер Мивинс, не любивший курить, остался в постели и, выражаясь его собственными словами, «позавтракал выхрапкой натощак» теми блюдами, которые заготовляются голодным воображением для всякого джентльмена с пустым карманом и пустейшим желудком. В былые времена мистер Мивинс, восстав от сна, любил угощать себя сосисками и колбасой, но с той поры, как мелочной лавочник написал для него длинный счет во всю аспидную доску, эти угощения прекратились сами собой.

Сытный завтрак для мистера Пикквика был устроен в небольшой комнате подле буфета, носившей поэтическое название «покойничка», где, кроме других удовольствий, любознательный наблюдатель мог еще пользоваться той несравненной выгодой, что ушей его весьма исправно достигал каждый звук, произносившийся в буфете и общей зале. Окончив этот завтрак и отправив Самуэля по разным необходимым поручениям, мистер Пикквик спустился в контору посоветоваться с мистером Рокером насчет более приличного помещения для себя в тюремном замке.

— Так вы хлопочете, сэр, насчет более приличного помещения? — спросил мистер Рокер, заглядывая в конторскую книгу огромного формата. Помещений у нас вдоволь, мистер Пикквик. Ваш артельный билет будет, я полагаю, номер двадцать седьмой, в третьем этаже.

— Мой… что вы сказали? — спросил мистер Пикквик.

— Ваш артельный билет, — повторил мистер Рокер; — разве вы не понимаете этого?

— Не совсем, — отвечал, улыбаясь, мистер Пикквик.

— Странно; это, однако ж, ясно, как день, — сказал мистер Рокер. — Вы получите артельный билет на двадцать седьмой номер в третьем этаже, и те, которые станут жить с вами в одной комнате, будут вашими артельщиками^24.

— A сколько их там? — спросил мистер Пикквик.

— Трое, — отвечал Рокер.

Мистер Пикквик кашлянул.

— Один из них — священник, — продолжал мистер Рокер, выписывая какой-то вензель на клочке бумаги, — другой — мясник.

— Неужели! — воскликнул мистер Пикквик.

— Мясник, сэр, мясник, — повторил Рокер, поправляя кончик пера на одном из своих ногтей, — каким он был пройдохой в свое время, если бы вы знали, сэр! Помните ли вы Тома Мартина, Недди, а? — заключил Рокер, обращаясь к другому джентльмену в конторе, который соскабливал грязь со своих башмаков с помощью перочинного ножа о двадцати пяти штуках, приспособленных к житейскому обиходу.

— Еще бы мне не помнить! — отвечал этот джентльмен, делая особенное ударение на личном местоимении.

— Ведь вот подумаешь, что значит все это житейское-то море-океан! — сказал мистер Рокер, медленно покачивая головой с боку на бок и рассеянно поглядывая из-за решетчатого окна, как будто перед умственным его взором проносились восхитительные сцены первой его молодости. — Будто вот вчера только он задал тузов горемычному угольщику на набережной около Лисьего холма. Вижу, словно теперь, как ведут его под руки два полицейских сторожа: был он пьян мертвецки, один глаз подбит и залеплен сахарной бумагой, а сзади бежит бульдог, тот, что после искусал мальчишку. Как время-то бежит, Недди, а?

Джентльмен, к которому относились все эти замечания, был, по-видимому, весьма степенного и вовсе не разговорчивого десятка. Он промычал в ответ какой-то односложный звук, вероятно, утвердительного свойства, и мистер Рокер, прерывая нить поэтических воспоминаний, принужден был взять перо и обратиться к делам обыкновенной жизни.

— A кто между ними третий джентльмен? — спросил мистер Пикквик, встревоженный несколько описанием своих будущих товарищей.

— Кто бишь этот Симпсон, Недди? — сказал мистер Рокер, обращаясь опять к своему молчаливому собеседнику.

— Какой Симпсон? — сказал Недди.

— Ну, тот, что живет в двадцать седьмом наверху в той артели, куда мы должны проводить этого джентльмена.

— Ах, да! — отвечал Недди. — Теперь он ничего, собственно говоря, то есть нуль.

— Как нуль? — спросил мистер Пикквик.

— Да так-с. Сперва он был конокрадом; а теперь просто мошенник, с вашего позволения.

— Ну да, я так и думал, — подтвердил мистер Рокер, закрывая книгу и вручая мистеру Пикквику маленький лоскуток бумаги, — вот вам и билет, сэр.

Озадаченный этим чересчур поспешным и бесцеремонным распоряжением, сделанным относительно его собственной особы, мистер Пикквик пошел назад в тюрьму, обдумывая возможно лучший план для будущего образа своих действий. Убежденный, однако ж, в необходимости поговорить наперед и познакомиться со своими будущими товарищами, он поспешил взобраться на лестницу третьего этажа.

Несколько минут бродил он по темной галерее, стараясь разобрать номера на дверях, и, наконец, принужден был обратиться к мальчику из буфета, который был занят чисткой оловянной кружки.

— Не можете ли сказать мне, мой милый, где тут двадцать седьмой номер? — спросил мистер Пикквик.

— Пройдите еще пять дверей, — отвечал мальчик, — увидите по левой руке, прямо в дверях, портрет джентльмена с трубкой во рту: это и есть двадцать седьмой номер.

Соображаясь с этим указанием, мистер Пикквик сделал еще несколько шагов и заметил, наконец, начерченный мелом портрет вышеозначенного джентльмена, по чьей физиономии он постучал согнутым указательным пальцем сперва тихонько, а потом несколько погромче. Повторив этот процесс несколько раз без всякого успеха, он слегка приотворил дверь и заглянул.

В комнате был всего один только джентльмен, да и тот, казалось, не хотел обратить ни малейшего внимания на то, что могло произойти вокруг него. Он высунулся из окна таким образом, чтобы не потерять равновесия, и с большим усердием старался плюнуть на центральный пункт шляпы одного из приятелей, гулявших внизу во дворе. Напрасно мистер Пикквик откашливался, чихал, сморкался и пробовал говорить: джентльмен, углубленный в свое интересное и многотрудное занятие, ничего не видел и не слышал. Наконец, после некоторого колебания, мистер Пикквик подошел к окну и легонько дернул его за фалды фрака. Незнакомец быстро выставил свои голову, руки и плечи и, озирая мистера Пикквика с ног до головы, спросил его довольно угрюмым тоном, какого дьявола ему надобно здесь.

— Мне кажется, — сказал мистер Пикквик, взглянув на свой билет, мне кажется, это должен быть двадцать седьмой номер в третьем этаже.

— Ну?

— Я пришел сюда вследствие вот этой бумаги, которую мне вручили в конторе этого заведения.

— Подайте ее сюда.

Мистер Пикквик повиновался.

— Рокер, черт бы его побрал, мог бы, я думаю, отправить вас к другой артели, — сказал мистер Симпсон (то был он, прежний конокрад и теперешний мошенник) после кратковременной паузы, в продолжение которой лицо его приняло самое пасмурное и угрюмое выражение.

Мистер Пикквик был собственно таких же мыслей; но из учтивости не сказал ничего.

Мистер Симпсон погрузился на несколько минут в глубокое раздумье и потом, выставив опять свою голову из окна, испустил пронзительный свист, сопровождавшийся громким произнесением какого-то слова. Какой смысл заключался в этом слове, мистер Пикквик не мог догадаться с первого раза; вскоре, однако ж, оказалось, что это было, по всей вероятности, прозвище мистера Мартина, потому что вслед за свистом раздавались на дворе многочисленные голоса, кричавшие: «Мясник! Мясник!» — таким тоном, каким обыкновенно этот промышленный класс людей возвещает о своем приближении поварам и кухаркам.

Последующие события оправдали справедливость догадки мистера Пикквика. Через несколько секунд, задыхаясь от ускоренных движений, вбежал в комнату широкий и плечистый, растолстевший не по летам джентльмен в синем китайчатом камзоле и жокейских сапогах с длинными голенищами и круглыми носками. По пятам его следовал другой джентльмен в истасканном черном сюртуке и тюленьей фуражке. Пуговицы сюртука его были застегнуты от первой до последней, и заплывшее жиром багряно-красное лицо его обличало в нем любителя джина, каким он и был действительно.

Оба джентльмена, каждый в свою очередь, прочитали билет мистера Пикквика, и один из них отозвался, что это была «штука», другой выразил твердое убеждение, что тут должна быть «закорючка». Выразив чувствования такими энергичными и совершенно удобопонятными терминами, джентльмены искоса перемигнулись между собой и потом устремили пытливые взоры на почтенную фигуру мистера Пикквика.

— И как нарочно в такую пору, когда приобрели мы эти превосходные постели! — сказал священник, обозревая три грязные матраца в углу комнаты, где подле них стояли разбитая умывальница, ведро, таз и разбитое блюдечко с желтым мылом. — Пренеприятная история.

Мистер Мартин выразил такое же точно мнение в сильнейших выражениях. Мистер Симпсон присовокупил несколько дополнительных замечаний насчет бессовестности и жестокосердия тюремных стражей и потом, засучив рукава, начал промывать зелень к обеду.

В продолжение всей этой сцены мистер Пикквик занимался пытливым обозрением комнаты и нашел, что она чрезвычайно грязна и пропитана запахом весьма неблаговонным. Не было никаких следов ковра, занавесок или штор. Не было и перегородки для кладовой или чулана. Лишних вещей, конечно, не имелось в наличности у жильцов; но все же тут в глаза постороннего наблюдателя весьма неприятно бросались черствые и подернутые плесенью корки хлеба, куски гнилого сыра, мокрые тряпки, яичные скорлупы, куски говядины, разные принадлежности мужского туалета, обломки тарелок, ножи без черенков, вилки без трезубцев, раздувательные мехи без рукояток, и прочее, и прочее. Все это было разбросано по полу маленькой комнаты, которая служила и гостиной, и столовой, и спальней для трех праздных джентльменов, не озабоченных никакой служебной или ученой деятельностью.

— Это авось можно будет как-нибудь уладить, — заметил мясник после продолжительного молчания. — Вы сколько, старичок, согласитесь взять от нас на утек?

— Прошу извинить, — отвечал мистер Пикквик, — что вы сказали? Я не понял вас?

— За сколько можно вас выплатить вон отсюда? — сказал мясник. — Артель обыкновенно платит два шиллинга шесть пенсов. Хотите взять три бобa^25?

— Пожалуй, еще прибавим бендер, — подхватил джентльмен духовного звания.

— Ну, это уж, я полагаю, чересчур: довольно и двух пенсов, — заметил мистер Мартин. — Что ж вы на это скажете, старичина? Мы намерены выплатить вас на утек за три шиллинга шесть пенсов в неделю. Идет?

— И вдобавок поставим галлон пива могарычу, — присовокупил мистер Симпсон. — Согласны, что ли?

— И разопьем его на месте, — добавил священник. — Ну?

— Извините, господа, я совсем не знаю правил этого заведения, и язык ваш для меня совершенно непонятен, — отвечал ошеломленный мистер Пикквик. — Точно ли могу я поместиться в какой-нибудь другой комнате? Мне казалось, что нет.

При этом вопросе мистер Мартин бросил на своих двух приятелей в высшей степени изумленный взор, и затем каждый джентльмен многозначительно указал большим пальцем правой руки через левое плечо. Жест этот, который весьма неточно принято называть «понимай наоборот», производит очень приятное впечатление, если его делают леди или джентльмены, привыкшие действовать дружно: он выражает легкий и игривый сарказм.

— Может ли он поместиться в другой комнате! — воскликнул мистер Мартин с улыбкой сожаления. — Каково?

— Ну, если бы, примером сказать, пришлось мне быть таким новичком в житейских делах, я согласился бы целиком съесть свою шляпу и проглотить пряжку, — заметила духовная особа.

— И я бы то же сделал, клянусь честью, — добавил бывший промышленник по лошадиной части.

После этой знаменательной прелюдии три однокашника уведомили в один голос мистера Пикквика, что деньги в тюрьме имеют совершенно такую же ценность, как и за стенами Флита, и что с помощью звонкого металла он может здесь в одно мгновение получить все, что ему угодно.

— И я могу получить для себя особую комнату? — спросил мистер Пикквик.

— Еще бы! Да вы заикнитесь только, и не далее как через полчаса будет у вас просто джентльменский апартамент с мебелью и декорациями, — отвечал священник.

И затем, к общему удовольствию, последовала разлука. Мистер Пикквик еще раз спустился в тюремную контору, а три однокашника отправились в буфет прокутить пять шиллингов, занятых у него духовной особой нарочно для этой цели.

— Я наперед знал, что дойдет до этого, — сказал мистер Рокер с умилительной улыбкой, когда мистер Пикквик объяснил ему причину своего вторичного прихода. — Не говорил ли я вам, Недди?

Философический владелец универсального перочинного ножа промычал утвердительный ответ.

— Я знал, что вы потребуете для себя особой комнаты, — сказал мистер Рокер. — Ведь вам понадобится, конечно, и мебель?

— Без всякого сомнения, — отвечал мистер Пикквик.

— Ну, в таком случае вы можете взять ее у меня напрокат: это уж здесь так заведено.

— С большим удовольствием.

— Имеется для вас в виду превосходная комната во втором этаже, весьма недалеко от общей залы, — продолжал мистер Рокер. — Она принадлежит арестанту из высшего апелляционного суда; но он может вам уступить ее за один фунт в неделю. Надеюсь, это для вас недорого?

— Недорого, — сказал мистер Пикквик.

— В таком случае, пожалуйте со мной, — сказал Рокер, надевая шляпу с великой поспешностью: — мы уладим это дело минут в пять, никак не больше. Ах, почему бы вам с самого начала не сказать об этом, мистер Пикквик?

Дело, как предсказал тюремщик, устроилось с необыкновенной скоростью. Арестант из высшего апелляционного суда, получивший право отдавать свою комнату внаймы, прозябал здесь с незапамятных времен, так что уже давно потерял и родственников, и друзей, и дом, и богатство, и счастье. Обеспокоиваемый временами весьма неприятным недостатком в насущном куске хлеба, он с жадностью выслушал предложение мистера Пикквика и охотно согласился уступить ему свою комнату за двадцать шиллингов в неделю. С этой суммой ему легко было попасть за дешевую цену в артель к одному или двум однокашникам в какой-нибудь каморке.

В продолжение этого торга мистер Пикквик осматривал фигуру незнакомца с болезненным участием. Это был высокий, худощавый, мертвенно-бледный человек человек в старом изношенном сюртуке и штиблетах, с провалившимися щеками и беспокойными, блуждающими глазами. Губы его были бескровны, кости тонки и остры. Было ясно, что железные зубы заточения и всех возможных лишений пилили его лет двадцать кряду.

— Где же вы сами будете жить, сэр? — спросил мистер Пикквик, положив деньги за первую неделю на шатающийся стол.

Незнакомец взял их дрожащей рукой и отвечал, что он еще сам не знает. Он пойдет наперед и посмотрит, куда ему можно будет передвинуть свою койку.

— Мне кажется, сэр, — сказал мистер Пикквик, протягивая к нему свою руку с чувством искреннего соболезнования, — мне кажется, сэр, вы принуждены будете жить в каком-нибудь шумном и тесном месте.

— Очень может статься.

— Ну, так я покорнейше прошу вас располагать этой комнатой, как своей собственной, когда вам нужен будет покой или когда кто-нибудь из ваших друзей придет навестить вас.

— Друзей? Друзья придут навестить меня?! — перебил незнакомец удушливым голосом, производившим какое-то странное дребезжание в его горле. — Да если бы лежал я на дне глубокого рва или в грязной и зловонной яме, запаянный и забитый железными гвоздями в своем свинцовом гробу, — и тогда свет не мог бы забыть меня в такой мере, как забыт я теперь. Я мертвец — мертвец для общества, и нет между людьми живой души, которая позаботилась бы о существовании узника, осужденного нашим законом. Меня придут навестить друзья? Меня? Великий боже! Был я свеж и молод, когда нога моя впервые переступила через порог этой тюрьмы, — и вот стал я стариком, согбенным под тяжестью лет и скорби: человеческая рука не закроет моих глаз, когда я умру, и никто даже не скажет: «Нет его, наконец, и — слава богу!»

Неестественное возбуждение чувства, распространившее необыкновенный свет на лице этого человека, когда он говорил, тотчас же исчезло после заключения этой речи. Он судорожно сжал обе руки и, пошатываясь с боку на бок, поковылял из комнаты.

— На него-таки находит временами, — сказал мистер Рокер, улыбаясь, — все они иной раз бывают очень похожи на слонов, и если что-нибудь расшевелит их невзначай, тогда, что называется, пиши пропало.

Сообщив это филантропическое замечание, мистер Рокер вступил в дальнейшие переговоры, и следствием их было то, что в комнате мистера Пикквика появились в короткое время: ковер, шесть стульев, стол, софа, складная кровать, чайник и другие мелкие принадлежности, необходимые в житейском быту. За весь этот комфорт мистер Пикквик условился платить двадцать семь шиллингов с половиной в неделю.

— Ну-с, теперь еще чего не угодно ли вам, мистер Пикквик? — спросил Рокер, озираясь вокруг с величайшим удовольствием и весело побрякивая в сжатой ладони деньгами, полученными за первую неделю.

— Да, мне нужно еще попросить вас кой о чем, — отвечал мистер Пикквик, размышлявший о чем-то в продолжение нескольких минут. — Нет ли у вас тут людей, которых можно отправлять за разными поручениями и посылками?

— Отправлять в город?

— Да. Я разумею таких людей, которые, не быв арестантами, могут выходить за ворота, когда их посылают.

— Как не быть, почтеннейший! Найдутся и такие люди. Вот, примером сказать, проживает у нас один вертопрах, у которого есть какой-то приятель на Бедной Стороне: он рад из-за какой-нибудь безделицы бегать по всему городу. Послать за ним?

— Сделайте одолжение, — отвечал мистер Пикквик. — Ах, нет… постойте. Вы, кажется, сказали: на Бедной Стороне? Мне бы хотелось видеть эту сторону. Я сам пойду к нему.

Бедной Стороной в долговой тюрьме, как показывает, впрочем, самое наименование, называется та часть Флита, куда сажают самых бедных, нищих должников. Арестант, отправляемый на Бедную Сторону, не платит ничего ни в артель, ни за свой уголок в общей комнате, холодной и сырой. Несчастные содержатся здесь за счет доброхотных подаяний от сострадательных лиц, которые, время от времени, оставляют на их долю в своих завещаниях более или менее значительную сумму. Еще памятно время, когда за несколько лет перед этим каждый англичанин мог видеть на лицевой стене Флита род железной клетки, где сидел какой-нибудь горемыка с голодными взорами и, побрякивая жестяной кружкой, взывал жалобным голосом к проходящим: «Сжальтесь, милостивые господа, над бедными заключенными, сжальтесь, милостивые господа!» Сбор из этой кружки разделялся между бедными узниками, и каждый из них по очереди должен был исправлять унизительную должность сборщика в железной клетке.

Этот обычай уничтожен в настоящее время, и прохожий не видит больше клетки; но положение арестантов на Бедной Стороне не изменилось ни на волос^26.

Печальные мысли быстро пробегали одна за другой в премудрой голове мистера Пикквика, когда он взбирался наверх по узкой и грязной лестнице, у подножия которой расстался со своим проводником. Взволнованный грустной картиной, нарисованной пылким его воображением, великий человек машинально вступил в общую арестантскую, имея весьма смутное понятие о месте, где он находился, и о цели своего визита.

Беглый взгляд на комнату привел его в себя. И лишь только мистер Пикквик поднял свои глаза на фигуру человека, сидевшего в мечтательном положении перед камином, шляпа невольно выпала из его рук, и он остановился неподвижный и безмолвный от великого изумления.

Да, так точно. Глаза не обманули мистера Пикквика. То был не кто другой, как сам мистер Альфред Джингль, в грязных лохмотьях и без верхнего платья, в пожелтелой коленкоровой рубашке, с длинными волосами, беспорядочно разбросанными по его щекам. Черты лица его изменились ужасно. Он сидел перед разведенным огнем, облокотившись головой на обе руки, и вся его фигура обличала страшную нищету и отчаяние.

Подле Джингля, беспечно прижавшись к стене, стоял дюжий и здоровый мужчина, похлопывавший изорванным охотничьим бичом по жокейскому сапогу, украшавшему его правую ногу: левая обута была в старую и дырявую туфлю. Это был беззаботный житель полей и лесов. Лошади, собаки и пьянство завели его сюда. На одиноком сапоге его торчала покрытая ржавчиной шпора, и временами он вздергивал ее кверху, лаская сапог охотничьей плетью. Из уст его вырывались звуки, которыми обыкновенно охотники погоняют своих лошадей. Несчастный воображал в эту минуту, что он перескакивает через какой-то трудный барьер на скачках с препятствиями.

На противоположной стороне комнаты сидел старик на небольшом деревянном сундуке. Глаза его неподвижно устремлены были в землю, и на его лице нетрудно было разглядеть все признаки глубочайшего отчаяния и безнадежной скорби. Маленькая девочка, вероятно, дочь его, суетилась вокруг него и старалась бойкими и шумными движениями пробудить его притупленное внимание; но старик не видел, казалось, и не слышал ничего. Этот детский голосок был для него пленительнее всякой музыки в былое время, и эти глазки бросали радужный свет на его лицо; но теперь он был и глух и нем для возлюбленной малютки. Тело его огрубело от физических недугов, и чувства души его парализировались неисцелимо.

Были еще посреди комнаты два или три человека, которые вели между собою вдохновенный разговор. Тут же слабая и худощавая женщина, вероятно, жена одного из арестантов, поливала с большим старанием одряхлевший остов какого-то растения, которому, очевидно, не суждено было разрастись свежими и зелеными листьями в этом месте.

Таковы были предметы, представившиеся глазам мистера Пикквика, когда он озирался вокруг себя с безмолвным изумлением. Необычайный шум при входе в комнату какого-то лица вдруг пробудил его внимание. Обернувшись к дверям, мистер Пикквик прямо наткнулся своим взором на нового пришельца и в нем, через все его лохмотья и нищету, он немедленно угадал знакомые черты мистера Иова Троттера.

— Мистер Пикквик? — вскричал Иов.

— Э? — воскликнул Джингль, припрыгивая на своем месте. — Мистер… Так оно и есть… странное место… поделом вору и мука… сам виноват… да!

С этими словами мистер Джингль опустил но бокам руки туда, где когда-то были его карманы, и, склонив подбородок на грудь, упал опять на стул.

Мистер Пикквик был глубоко растроган при виде этих двух негодяев, доведенных до ужасного состояния нищеты. Не нужно было никаких объяснений: невольный и жадный взгляд мистера Джингля на кусок баранины, принесенный ему сердобольным Иовом, красноречивейшим образом истолковал ему всю сущность дела. Кротко и ласково взглянул он на Джингля и сказал:

— Мне бы хотелось поговорить с вами наедине, любезнейший: не хотите ли со мной выйти на минуту?

— С большим удовольствием, — отвечал Джингль, быстро вставая с места, — парк с решетками… стены зубчатые… лужайка романтическая… не велика… для публики всегда открыта… владельцы дома на даче… хозяйка отчаянно заботится о жильцах… да.

— Вы забыли надеть сюртук, — сказал мистер Пикквик, когда они вышли из дверей.

— Нечего забывать, — отвечал Джингль. — В закладе… хорошая родня… дядя Том… нельзя… надобно есть… натура требует пищи.

— Что вы под этим разумеете?

— Последний сюртук, почтеннейший… был да сплыл… физические нужды… телесные потребности… человек немощен. Кормился сапогами… две недели. Шелковый зонтик… слоновая рукоятка… еще неделю… честное слово… спросите Иова… все знает.

— Кормился три недели сапогами и шелковым зонтиком со слоновой рукояткой — боже мой! — что это значит? — воскликнул мистер Пикквик, который читывал о подобных вещах только в описаниях кораблекрушений.

— Сущая правда, — подтвердил Джингль, тряхнув головой. — Все спустил в лавку ростовщика… небольшие деньги… огромные проценты… ничего нет больше… все они мерзавцы.

— А! — сказал мистер Пикквик, успокоенный несколько этим объяснением. — Теперь я понимаю вас. Вы заложили свой гардероб ростовщику.

— Все до последней рубашки… Иов тоже… тем лучше… прачке не платить, скоро шабаш… слягу в постель… умру… поделом вору и мука… шабаш!

Все эти будущие подробности своей жизненной перспективы мистер Джингль передал с обыкновенной торопливостью, поминутно моргая глазами и корча свою физиономию в жалкую улыбку. Но мистер Пикквик легко заметил это неискусное притворство, и ему даже показалось, что глаза Джингля были увлажены слезами. Он бросил на него взгляд, исполненный самого глубокого сострадания.

— Почтенный человек, — пробормотал Джингль, закидывая свою голову и с чувством пожимая руку мистера Пикквика. — Неблагодарный пес… стыдно плакать… не ребенок… не выдержал… лихорадочный пароксизм… слабость… болезнь… голоден. Заслужил по делам… сильно страдал… очень… баста!

И, не чувствуя более сил притворяться хладнокровным, несчастный человек сел на лестничной ступени, закрыл лицо обеими руками и зарыдал, как дитя.

— Ну, полно, полно, — сказал мистер Пикквик, растроганный до глубины души. — Вот я посмотрю, что можно для вас сделать, когда будут прояснены все обстоятельства нашего дела. Надобно поговорить с Иовом. Да где он?

— Здесь я, сэр, — откликнулся Иов, выступая на лестничную ступень.

Описывая в свое время наружность этого молодца, мы сказали, кажется, что глаза у него заплыли жиром; но теперь, в эпоху нищеты и скорби, они, по-видимому, хотели выкатиться из своих орбит.

— Здесь я, сэр, — сказал Иов.

— Подойдите сюда, любезный, — сказал мистер Пикквик, стараясь принять суровый вид, между тем как четыре крупные слезы скатились на его жилет.

Иов подошел.

— Вот вам, любезный, вот вам!

Что! Пощечину? Когда говорят: «Вот вам!» — так обыкновенно разумеют пощечину на повседневном языке. И мистер Пикквик, рассуждая эгоистически, мог бы при этом удобном случае разразиться самой звонкой пощечиной: он был обманут, одурачен и жестоко оскорблен этим жалким негодяем, который теперь совершенно был в его руках. Но должны ли мы сказать всю правду? В кармане мистера Пикквика произошел внезапный звон, и когда вслед за тем он протянул свою руку горемычному Иову, глаза его заискрились живейшим удовольствием, и сердце переполнилось восторгом. Совершив этот филантропический подвиг, он, не говоря ни слова, оставил обоих друзей, пораженных превеликим изумлением.

По возвращении в свою комнату, мистер Пикквик уже нашел там своего верного слугу. Самуэль обозревал устройство и мебель нового жилища с чувством какого-то угрюмого удовольствия, весьма интересного и забавного для посторонних глаз. Протестуя энергично против мысли о постоянном пребывании своего господина в тюремном замке, мистер Уэллер считал своей нравственной обязанностью не приходить в восторг от чего бы то ни было, что могло быть сделано, сказано, внушено или предложено в этом месте.

— Ну, что, Самуэль? — сказал мистер Пикквик.

— Ничего, сэр, — отвечал мистер Уэллер.

— Помещение довольно удобное, Самуэль?

— Да, так себе, — отвечал Самуэль, озираясь вокруг себя с недовольным видом.

— Видели ли вы мистера Топмана и других наших друзей?

— Видел всех. Завтра будут здесь, и мне показалось очень странным, что никто из них не захотел прийти сегодня, — отвечал Самуэль.

— Привезли вы мои вещи?

В ответ на это мистер Уэллер указал на различные пачки и узлы, аккуратно расположенные в углу комнаты.

— Очень хорошо, Самуэль, — сказал мистер Пикквик после некоторого колебания, — теперь выслушайте, мой друг, что я намерен сказать вам.

— Слушаю. Извольте говорить.

— Я думал с самого начала и совершенно убедился, Самуэль, — начал мистер Пикквик с великой торжественностью, — что здесь не место быть молодому человеку.

— Да и старому тоже, — заметил мистер Уэллер.

— Правда ваша, Самуэль, — сказал мистер Пикквик, — но старики иногда заходят сюда, вследствие своего собственного упрямства, а молодые люди могут быть приведены в это место неизвинительным эгоизмом, то есть самолюбием тех, кому они служат. Этим-то молодым людям, думаю я, неприлично оставаться здесь. Понимаете ли вы меня, Самуэль?

— Нет, сэр, не могу взять в толк, — отвечал мистер Уэллер.

— Попробуйте понять.

— Мудреная задача, сэр, — сказал Самуэль после кратковременной паузы, — но если я смекаю малую толику, на что вы метите, то, по моему рассуждению, сэр, вы метите не в бровь, а в самый глаз, как ворчал однажды извозчик, когда снегом залепило ему всю рожу.

— Я вижу, вы понимаете меня, мой друг, — сказал мистер Пикквик. — Во-первых, вам никак не следует проводить в праздности свои лучшие годы; а во-вторых, должнику, посаженному в тюрьму, было бы до крайности нелепо держать при себе слугу. Самуэль, — заключил мистер Пикквик, — на время вы должны оставить меня.

— На время, сэр? Так-с, смекаем, — сказал мистер Уэллер довольно саркастическим тоном.

— Да, на то время, как я останусь здесь, — продолжал мистер Пикквик. — Жалованье вы будете получать от меня по-прежнему. Кто-нибудь из моих друзей, вероятно, с удовольствием возьмет вас, хоть бы из уважения ко мне. И если я когда-либо отсюда выйду, Самуэль, — добавил мистер Пикквик с притворной веселостью, — даю вам честное слово, что вы немедленно опять воротитесь ко мне.

— Насчет этой материи, сэр, у меня имеется в виду одно-единственное рассуждение, — сказал мистер Уэллер важным и торжественным тоном. — Не вам бы об этом говорить, и не мне бы слушать. Перестанем об этом толковать, и дело в шляпе.

— Нет, Самуэль, я не шучу, и намерение мое неизменно, — сказал мистер Пикквик.

— Так вы не шутите, сэр? Не шутите? — спросил мистер Уэллер твердым и решительным тоном.

— Нет, Самуэль.

— Очень хорошо-с: и я не стану шутить. Счастливо оставаться.

С этими словами мистер Уэллер надел шляпу и поспешно вышел из комнаты своего господина.

— Самуэль! — закричал вдогонку мистер Пикквик. — Самуэль!

Но в длинной галерее уже не раздавалось эхо от шагов, и Самуэль Уэллер исчез.

Глава XLIII. Объясняющая, каким образом мистер Самуэль Уэллер попал в затруднительное положение

В Линкольнской палате, что на Португальской улице, есть высокая комната, дурно освещенная и еще хуже проветренная, и в этой комнате почти круглый год заседают один, два, три или, смотря по обстоятельствам, четыре джентльмена в париках, и перед каждым из этих джентльменов стоит письменная конторка, сооруженная по образцу и подобию тех, которые обыкновенно употребляются в английских присутственных местах, за исключением разве французской полировки. По правую сторону от этих господ находится ложа для адвокатов: по левую сторону — отгороженное место для несостоятельных должников, и прямо перед их конторками стоит обыкновенно более или менее значительная коллекция неумытых физиономий и нечесаных голов. Эти джентльмены — комиссионеры Коммерческого банкротского суда, и место, где они заседают, есть сам Коммерческий банкротский суд.

По воле прихотливой судьбы, этот знаменитый суд с незапамятных времен был, есть и, вероятно, будет общим притоном праздношатающегося лондонского оборванного люда, который каждый день находит здесь свое утешение и отраду. Он всегда полон. Пары пива и спиртных напитков возносятся к потолку от раннего утра до позднего вечера и, сгущаясь от жара, скатываются дождеобразно на все четыре стены. В один приход вы увидите здесь больше штук старого платья, чем в целый год в Толкучем рынке, и ни одна цирюльня столицы не в состоянии представить такой богатой коллекции щетинистых бород, какую встретите в этой оригинальной ассамблее.

И никак не должно думать, чтоб все эти господа имели какую-нибудь тень занятий или дела в этом присутственном месте, которое с таким неутомимым усердием и соревнованием посещают они каждый день от восхода солнечного до заката. При существовании деловых отношений, странность такого явления могла бы уничтожиться сама собой. Некоторые из них обыкновенно спят в продолжение заседаний; другие переходят с одного места на другое с колбасами или сосисками в карманах или носовых платках и чавкают, и слушают с одинаковым аппетитом; но решительно никто в целой толпе не принимает личного участия в производстве судебного дела. И не пропускают они ни одного заседания. В бурную и дождливую погоду они приходят сюда промоченные до костей, и в эти времена Банкротский суд наполняется испарениями, как из навозной ямы.

Можно подумать, что здесь усилиями смертных воздвигнут храм гению старых лохмотьев и лоскутного мастерства. Круглый год ни на ком не увидите нового платья и не встретите человека со свежим и здоровым лицом. Один только типстаф выглядывает молодым человеком, да и у того красные одутлые щеки похожи на вымоченную вишню, приготовленную для настойки. Рассыльный, отправляемый к разным лицам с формальным требованием их в суд, щеголяет иногда в новом фраке; но фасон этого фрака, имеющего подобие мешка, набитого картофелем, напоминает моду старых времен, давно исчезнувших из памяти людей. Самые парики у судей напудрены прескверно, и локоны их, по-видимому, давно утратили свою упругость.

Но всего интереснее тут стряпчие, заседающие за большим продолговатым столом, недалеко от комиссионеров. Это — антики в своем роде. Главнейшую и чуть ли не исключительную принадлежность их профессии составляют синий мешок и мальчик-слуга, обыкновенно еврейского происхождения, обязанный сопровождать их с этим странным портфелем в руках. Постоянных и правильно организованных контор не имеется у этих господ. Переговоры юридического свойства они совершают обыкновенно в трактирах и на тюремных дворах, где, появляясь ватагами, они зазывают и вербуют клиентов, точь-в-точь как извозчики, предлагающие свои услуги пассажирам. Наружность их до крайности неуклюжа и грязна. Надувательство и пьянство — отличительные черты в характере этих жрецов британской Фемиды. Квартиры их примыкают всегда к присутственным местам и простираются не дальше, как на одну английскую милю от обелиска на Георгиевской площади. Есть у них свои обычаи, нравы и свое обращение, совершенно непривлекательное для их ближних.

Мистер Соломон Пелль, джентльмен из этой ученой корпорации, был жирный детина с отвислыми щеками, ходивший во всякое время в таком сюртуке, который, с первого взгляда, мог показаться зеленым, а потом, при дальнейшем рассмотрении, оказывался темно-бурым. Бархатный воротник этого одеяния подвергался такому же хамелеонскому видоизменению цветов. Лоб у мистера Соломона Пелля был узкий, лицо широкое, голова огромная, нос кривой, как будто природа, раздраженная наклонностями, замеченными в этом человеке при самом его рождении, круто повернула его с досады на одну сторону и потом уже никогда не хотела исправить этого поворота. Впрочем, кривой нос, весьма невзрачный на первый взгляд, впоследствии отлично пригодился своему владельцу: подверженный, при короткой шее, страшной одышке, мистер Соломон Пелль дышал главнейшим образом через это полезное отверстие на верхней оконечности его организма.

— Уж на том постоим: дело его в моих руках выйдет белее снега, — сказал мистер Пелль.

— Вы уверены в этом? — сказал джентльмен, к которому была обращена эта речь.

— Совершенно уверен, — отвечал мистер Пелль, — но если б он попался в лапы какому-нибудь неопытному практиканту, заметьте, почтеннейший, тогда бы все перекувырнулось вверх дном.

— Э! — воскликнул другой собеседник, широко открыв свой рот.

— И уж я бы не отвечал за последствия, — сказал мистер Пелль, таинственно кивая головой и вздернув нижнюю губу.

Этот назидательный разговор производился в трактире напротив Коммерческого банкротского суда, и одним из разговаривающих действующих лиц был не кто другой, как мистер Уэллер старший, явившийся сюда с благотворительной целью доставить утешение одному приятелю, дело которого в этот самый день должно было окончательно решиться в суде. Мистер Пелль был стряпчим этого приятеля.

— Где же Джордж? — спросил старый джентльмен.

Стряпчий повернул голову по направлению к задней комнате, и когда мистер Уэллер отворил туда дверь, шестеро джентльменов, посвятивших свою деятельность кучерскому искусству, поспешили встретить своего собрата с изъявлением самого дружеского и лестного внимания, не совсем обыкновенного в этой почтенной корпорации, проникнутой серьезным и философским духом. Несостоятельный джентльмен, пристрастившийся с некоторого времени к рискованным спекуляциям по извозчичьей части, поставившим его в настоящее затруднительное положение, был, по-видимому, чрезвычайно весел и услаждал свои чувствования морскими раками, запивая их шотландским пивом.

Приветствие между мистером Уэллером и его друзьями имело свой оригинальный характер, свойственный исключительно сословию кучеров: каждый из них приподнимал на воздух кисть своей правой руки и, описывая полукруг, разгибал мизинец, чтоб протянуть его к вошедшему собрату. Мы знали некогда двух знаменитых кучеров (теперь уж их нет на свете), братьев-близнецов, между которыми существовала самая искренняя и нежная привязанность. Встречаясь каждый день в продолжение двадцати четырех лет на большой дуврской дороге, они разменивались приветствиями не иначе как вышеозначенным манером, и когда один из них скончался, другой, тоскуя день и ночь, не мог пережить этой потери и отправился на тот свет.

— Ну, Джордж, — сказал мистер Уэллер старший, скидая свой верхний сюртук и усаживаясь со своей обычной важностью, — как делишки? Все ли хорошо сзади и нет ли зацеп напереди?

— Везет как следует, дружище, — отвечал несостоятельный джентльмен.

— Серую кобылу спровадил кому-нибудь? — осведомился мистер Уэллер беспокойным тоном.

Джордж утвердительно кивнул головой.

— Ну, это хорошо, мой друг, — заметил мистер Уэллер. — А где карета?

— Запрятана в безопасном месте, где, смею сказать, сам черт не отыскал бы ее, — отвечал Джордж, выпивая залпом стакан пива.

— Хорошо, очень хорошо, — сказал мистер Уэллер. — Всегда смотри на передние колеса, когда скатываешься под гору, не то, пожалуй, костей не соберешь. А бумагу тебе настрочили?

— Сочинили, сэр, — подхватил мистер Пелль, пользуясь благоприятным случаем принять участие в разговоре, — да уж так сочинили, что, с позволения сказать, чертям будет тошно.

Мистер Уэллер многозначительным жестом выразил свое внутреннее удовольствие и потом, обращаясь к мистеру Пеллю, сказал, указывая на друга своего Джорджа.

— Когда ж вы, сэр, расхомутаете его?

— Дело не затянется, — отвечал мистер Пелль, — он стоит третьим в реестре, и очередь, если не ошибаюсь, дойдет до него через полчаса. Я приказал своему письмоводителю известить нас, когда там они соберутся.

Мистер Уэллер осмотрел стряпчего с ног до головы и вдруг спросил с необыкновенной выразительностью:

— A чего бы этак нам выпить с вами, сэр?

— Право, как бы это, — отвечал мистер Пелль, — вы уж что-то слишком очень… — Я ведь оно не то чтобы того, привычки, ей-богу, не имею, того… — К тому же теперь еще так рано, что оно, право, будет того… — Стаканчик разве пуншику, почтеннейший, чтоб заморить утреннего червяка.

Едва только произнесены были эти слова, трактирная служанка мигом поставила стакан пунша перед стряпчим и удалилась.

— Господа! — сказал мистер Пелль, бросая благосклонный взор на всю почтенную компанию. — Господа! Этот кубок за успех общего нашего друга! Я не имею привычки выставлять на вид свои собственные достоинства, милостивые государи: это не в моем характере. Но, при всем том, нельзя не заметить в настоящем случае, что если бы друг наш, по счастливому стечению обстоятельств, не нашел во мне усердного ходатая по своему запутанному делу, то… то… но скромность запрещает мне вполне выразить свою мысль относительно этого пункта. Глубокое вам почтение, господа!

Опорожнив стакан в одно мгновение ока, мистер Пелль облизнулся и еще раз обозрел почтенных представителей кучерского сословия, которые, очевидно, подозревали в нем необъятную палату ума.

— Что бишь я хотел заметить вам, милостивые государи? — сказал стряпчий.

— Да, кажется, вы хотели намекнуть, сэр, что не худо бы было повторить в таком же размере, — отвечал мистер Уэллер шутливым тоном.

— Ха, ха! — засмеялся мистер Пелль. — Не худо, истинно не худо. Должностным людям подобает. В ранний час утра было бы, так сказать, приличия ради… — Да уж повторите, почтеннейший, повторите. Гм!

Последний звук служил выражением торжественного и сановитого кашля, которым мистер Пелль хотел привести в надлежащие границы проявление неумеренной веселости в некоторых из его слушателей.

— Бывший лорд-канцлер, милостивые государи, очень любил и жаловал меня, — сказал мистер Пелль.

— И это было очень деликатно с его стороны, — подхватил мистер Уэллер.

— Слушайте, слушайте! — повторил один чрезвычайно краснолицый джентльмен, еще не произносивший до сих пор ни одного звука. Водворилось всеобщее молчание.

— Однажды, господа, имел я честь обедать у лорда-канцлера, — продолжал мистер Пелль. — За столом сидело нас только двое, он да я; но все было устроено на самую широкую ногу, как будто состояло присутствие из двадцати человек: большая государственная печать лежала на подносе, и джентльмен в парике с косой хранил канцлерский жезл. Был он в рыцарской броне, с обнаженной шпагой и в шелковых чулках… все как следует, господа. И вдруг канцлер говорит: «Послушайте, мистер Пелль, в сторону фальшивую деликатность. Вы человек с талантом; вы можете, — говорит, — водить за нос всех этих олухов в коммерческом суде. Британия должна гордиться вами, мистер Пелль». Вот так-таки он и сказал все это слово в слово, клянусь честью. — «Милорд, — говорю я, — вы льстите мне». — «Нет, мистер Пелль, — говорит он, — будь я проклят, если я сколько-нибудь лгу».

— И он действительно сказал это? — спросил мистер Уэллер.

— Действительно, — отвечал мистер Пелль.

— Ну, так парламент мог бы его за это словцо притянуть к суду, — заметил мистер Уэллер. — И проболтайся таким манером наш брат извозчик, вышла бы, я полагаю, такая кутерьма, что просто — наше почтение!

— Но ведь вы забываете, почтеннейший, — возразил мистер Пелль, — что все это произнесено было по доверенности, то есть под секретом.

— Под чем? — спросил мистер Уэллер.

— Под секретом.

— Ну, это другая статья, — сказал мистер Уэллер после минутного размышления: — если он проклял себя по доверенности, под секретом, так нечего об этом и распространяться.

— Разумеется, нечего, — сказал мистер Пелль. — Разница очевидная, вы понимаете.

— Это сообщает делу другой оборот, — сказал мистер Уэллер. — Продолжайте, сэр.

— Нет, сэр, я не намерен продолжать, — отвечал мистер Пелль глубокомысленным тоном. — Вы мне напомнили, сэр, что этот разговор происходил между нами по доверенности, с глазу на глаз, и, стало быть… — Я должностной человек, господа. Статься может, что меня уважают за мою профессию, а статься может, и нет. Другим это лучше известно. Я не скажу ничего. Уста мои безмолвствуют, милостивые государи, и язык прилипает к гортани моей. Уж и без того в палате сделаны были замечания, оскорбительные для репутации благородного моего друга. Прошу извинить меня, господа: я был неосторожен. Вижу теперь, что я не имел никакого права произносить здесь имя этого великого человека. Вы, сэр, возвратили меня к моему долгу. Благодарю вас, сэр.

Разгрузившись таким образом этими сентенциями, мистер Пелль засунул руки в карманы и, сердито нахмурив брови, зазвенел с ужасной решимостью тремя или четырьмя медными монетами.

И лишь только он принял эту благонамеренную решимость, как в комнату вбежал мальчик с синим мешком и сказал, что дело сейчас будет пущено в ход. При этом известии вся компания немедленно бросилась на улицу и принялась пробивать себе дорогу в суд: эта предварительная церемония, в обыкновенных случаях, могла совершиться не иначе как в двадцать или тридцать минут.

Мистер Уэллер, мужчина толстый и тяжелый, бросился в толпу и, зажмурив глаза, принялся с отчаянными усилиями прочищать себе путь направо и налево. Усилия его были безуспешны: какой-то мужчина, которому он неосторожно наступил на ногу, нахлобучил шляпу на его глаза и решительно загородил ему дорогу. Но этот джентльмен, по-видимому, тотчас же раскаялся в своем опрометчивом поступке; из уст его вырвалось какое-то невнятное восклицание, и затем, схватив почтенного старца за руку, он быстро притащил его в галерею коммерческого суда.

— Ты ли это, Сэмми? — воскликнул, наконец, мистер Уэллер, бросая нежный взор на своего нечаянного руководителя.

Самуэль поклонился.

— Ах ты, детище мое беспутное! — продолжал мистер Уэллер. — Мог ли я думать и гадать, что собственный сын, на старости лет, задаст мне нахлобучку?

— A как мне было узнать тебя, старичина, в этих демонских тисках? — возразил Самуэль. — Неужто думаешь ты, что, кроме тебя, никто не мог придавить мне ногу таким манером?

— И то правда, друг мой Сэмми, — отвечал разнеженный старик, — ты всегда был кротким и послушным сыном. За каким только дьяволом ты пришел сюда, желал бы я знать? Старшине твоему тут нечего делать. Коммерческие дела не по его части, Сэмми. Резолюции тут и протоколы пишутся для нашего брата.

И мистер Уэллер тряхнул головой с великой торжественностью.

— Что это за старый хрыч! — воскликнул Самуэль. — Только у него и на уме, что резолюции да протоколы. Кто тебе сказал, что мой старшина в этом суде? Уж, разумеется, ему нет дела до ваших резолюций.

Мистер Уэллер не произнес ответа, но опять покачал головой совершенно ученым образом.

— Полно раскачивать своим кузовом-то, старый петушище, — сказал Самуэль запальчивым тоном, — будь рассудительнее, дедушка. Я вот вчера вечером путешествовал в твое логовище у «Маркиза Гренби».

— Ну что, видел ты мачеху, Сэмми? — спросил мистер Уэллер, испустив глубокий вздох.

— Видел, — отвечал Самуэль.

— Как ты ее нашел?

— Да так себе: она, кажется, повадилась у тебя прихлебывать по вечерам анисовый пунш вместо микстуры. Несдобровать ей, старичина.

— Ты думаешь?

— Совершенно уверен в этом.

Мистер Уэллер схватил руку своего сына, пожал ее и стремительно оттолкнул от себя. При этом на лице его отпечатлелось выражение не отчаяния и скорби, но что-то весьма близкое к приятной и отрадной надежде. Луч тихой радости постепенно озарил всю его физиономию, когда он произносил следующие слова:

— Право, Самуэль, я не знаю, как пойдут вперед все эти дела, но думать надобно, что авось как-нибудь выйдет приключен… горестное приключение, друг мой Сэмми. Ведь ты помнишь этого жирного толстяка?

— Пастыря, что ходит к твоей сожительнице? Не забуду до гробовой доски.

— Так вот, у него, друг мой Сэмми… как бы это в добрый час молвить, в худой помолчать… у него, видишь ли, зудит печенка и завалы в обоих боках.

— Стало быть, он очень нездоров? — спросил Самуэль.

— Он необыкновенно бледен, — отвечал отец, — только нос у него сделался еще краснее. Аппетит его так себе, ни то ни се, зато уж пьет как, если б ты знал!

И, махнув рукой, мистер Уэллер погрузился в глубокое раздумье.

— Все это прекрасно, — сказал Самуэль, — и я радуюсь за тебя, старый человек. Поговорим теперь о моем собственном деле. Развесь уши, и не заикайся до тех пор, пока я не кончу.

После этого приступа, Самуэль рассказал в коротких словах все подробности последнего своего разговора с мистером Пикквиком.

— Как? Остаться в тюрьме одному? — воскликнул мистер Уэллер старший. — Не позволить никому ходить за собою? Бедный старичок! Нет, нет, Сэмми, до этого не надобно допускать его.

— Уж, конечно, не надобно, — подтвердил Самуэль. — Это я и без тебя знал.

— Да они там съедят его живьем, Сэмми, и с косточками! — воскликнул мистер Уэллер.

Самуэль нашел это мнение весьма небезосновательным.

— Он ведь еще не доварился, Сэмми, когда вступил в эти казематы, — продолжал мистер Уэллер метафорически, — а они, поверь мне, пропекут и изжарят его так, что никто из самых близких друзей не угадает в нем прежнего птенца. Не так ли, Сэмми?

— Истинно так.

— И выходит, что этого не должно быть, Самуэль.

— Уж это как водится.

— Стало быть, речь о том, как уладить это дело?

— Именно об этом, — отвечал Самуэль. — Ты, старичина, умен не по летам, позволь тебе это заметить: говоришь ладно, складно, и видишь впереди всю подноготную, как этот вот краснощекий Никсон, которого продают с картинками в маленьких книжках по шести пенсов за штуку.

— Что это за человек, Сэмми? — спросил мистер Уэллер.

— До этого уж тебе нет дела, кто он таков, — возразил Самуэль, — довольно с тебя, что он не извозчик.

— Знавал я в старину одного конюха, которого звали Никсоном: не он ли, Сэмми?

— Нет, не он. Это был джентльмен, да еще вдобавок кудесник.

— A что такое кудесник?

— A это, видишь ли, человек, который знает будущее так, как мы с тобой не знаем и настоящего.

— Вот что! Желал бы я познакомиться с таким человеком, Самуэль, — сказал мистер Уэллер. — Авось он поведал бы мне кой-что насчет печенки и завалов, о которых мы с тобой беседовали. Но уж если он скончал свой живот и никому не передавал своего секрета, так нечего об этом и распространяться. Ну, Сэмми, катай дальше, любезный! — заключил Уэллер, вздохнув из глубины души.

— Ты вот расклал по пальцам лучше всякого кудесника, что будет с нашим старичком, если оставить его одного в тюрьме, — сказал Самуэль. — А не знаешь ли ты, как бы этак нам с тобой помочь этому горю?

— Нет, друг мой, не возьму в толк, — сказал мистер Уэллер после минутного размышления.

— И не видишь ты никакого средства?

— Средства, то есть, как бы выручить честного мужа из несчастья! Нет, Сэмми, не вижу… а вот разве попробовать…

Необыкновенный свет премудрости озарил чело почтенного старца, когда он приложился к уху своего возлюбленного сына и шепотом сказал:

— Принесем-ка, любезный, складную кровать, впихнем его туда да и вынесем так, чтоб не пронюхал ни один тюремщик. — Или еще лучше: нарядим его старухой и прикроем его фатой.

Но Самуэль объявил, что оба эти плана никуда не годятся и снова предложил свой вопрос.

— Нет, — сказал старый джентльмен, — если он не хочет сохранить тебя при своей особе, так я уж решительно не вижу никакого средства. Не проедешь, Сэмми, будь ты тут хоть семи пядей во лбу.

— Проехать можно, да только осторожно, — возразил Самуэль. — Послушай, старичина: ссуди-ка ты мне фунтиков двадцать пять.

— A на что тебе? — спросил мистер Уэллер.

— Это уж мое дело, — отвечал Самуэль. — Может, тебе вздумается потребовать от меня эти денежки минут через пять, а я, может статься, не заплачу и заартачусь. Не придет ли, этак, тебе охота задержать своего сынка и отправить его в тюрьму за долги?

При этой остроумной выдумке отец и сын обменялись полным кодексом телеграфических взглядов и жестов, после чего мистер Уэллер старший сел на каменную ступень и расхохотался до того, что лицо его покрылось багровой краской.

— Что это за старый истукан! — воскликнул Самуэль, негодуя на бесполезную трату дорогого времени. — Как тебе не стыдно рассиживаться, как петуху на шесте, когда тут не оберешься хлопот на целый день? Где у тебя деньги?

— В сапоге, Сэмми, в сапоге, — отвечал мистер Уэллер, подавляя в себе этот припадок необыкновенного веселья. — Подержи-ка мою шляпу, Сэмми.

Освободившись от этого груза, мистер Уэллер внезапно перегнулся на один бок, засунув свою правую руку за голенище, и через минуту вытащил из этого оригинального хранилища бумажник огромного формата в осьмушку, перевязанный толстым ремнем. Отдохнув, сколько было нужно после этой трудной операции, он вынул из бумажника две нахлестки, три или четыре пряжки, мешочек овса, взятого на пробу, и наконец небольшой сверток запачканных ассигнаций, из которых тотчас же отделил требуемую сумму для своего возлюбленного сына.

— Вот тебе, друг мой Сэмми, — сказал старый джентльмен, когда нахлестки, пряжки и пробный овес были вновь уложены на свое место в неизмеримом кармане за голенищем, — теперь надо тебе доложить, Сэмми, что я знаю тут одного джентльмена, который мигом подсмолит нам всю эту механику… Сорвиголова, Сэмми, собаку съел в законах: мозг у него, как у лягушки, рассеян по всему телу, и каждый палец прошпигован таким умом, что просто рот разинешь. Он друг самого лорда-канцлера, Сэмми, и стоит ему пикнуть одно только словечко, так тебя упрячут, пожалуй, на всю жизнь в какую угодно тюрьму.

— Ну, нет, старичина, — возразил мистер Уэллер, — авось мы обойдемся без этой механики.

— Как же это?

— Слыхал ли ты, что тут называется у них по судейской части habeas corpus?

— Нет. А что?

— A это, сударь мой, такое изобретение, лучше которого человеку ничего не придумать до скончания веков. Об этом читал я и в книгах.

— Да ты-то что станешь с ним делать?

— Войду через него в тюрьму к своему старшине и больше ничего, — отвечал Самуэль. — Только уж лорду-канцлеру про это ни гугу, — иначе, пожалуй, пойти-то пойдешь этой дорогой, да там и застрянешь навсегда, как рак на мели.

Соглашаясь с мнением своего сына, мистер Уэллер старший, не теряя драгоценного времени, отправился еще раз к ученому Соломону Пеллю и познакомил его со своим желанием подать немедленно бумагу ко взысканию двадцати пяти фунтов, со включением судебных издержек, с некоего Самуэля Уэллера, отказавшегося выплатить этот долг. Благодарность за труды по этому делу перейдет в карман Соломона Пелля, и он получит вперед за свои хлопоты.

Стряпчий был в самом веселом расположении духа, так как несостоятельный клиент его был в эту минуту благополучно освобожден из коммерческого суда. Он отозвался в лестных выражениях относительно удивительной привязанности Самуэля к его господину и объявил, что этот случай напоминает ему его собственную бескорыстную преданность к лорду-канцлеру, почтившему его своим вниманием и дружбой. Окончив предварительные переговоры, они оба отправились в Темпль, и мистер Соломон Пелль, с помощью своего письмоводителя, изготовил в несколько минут, по всей юридической форме, просьбу о взыскании вышеозначенной суммы за собственноручным подписанием заимодавца.

Самуэль, между тем, отрекомендованный почтенным представителям кучерского сословия, сопровождавшим несостоятельного джентльмена, освобожденного из суда, был принят ими со всеми признаками искреннего радушия, какого мог заслуживать единственный сын и наследник мистера Уэллера. Они пригласили его принять участие в их пиршестве, и Самуэль с великой охотой последовал за ними в общую залу трактира.

Веселость этих джентльменов имеет обыкновенно спокойный и серьезный характер; но по поводу настоящего радостного события каждый из них, оставляя обычное глубокомыслие, решился вести себя нараспашку, предаваясь, без всякого ограничения, душевному разгулу. Пиршество началось громогласными и торжественными тостами в честь главного комиссионера в коммерческом суде, мистера Соломона Пелля, удивившего в тот день извозчичью компанию своими несравненными талантами по юридическому крючкотворству. Наконец, после обильных возлияний, один пестролицый джентльмен в голубой шали сделал предложение, чтобы кто-нибудь из почтенной компании пропел какую-нибудь песню для общей потехи. На это отвечали единодушным требованием, чтобы пестролицый джентльмен сам принял на себя труд развеселить компанию вокальной музыкой, и когда тот отказался наотрез от этого неучтивого требования, последовал разговор весьма шумный и крупный, воспламенивший извозчичьи сердца.

— Господа! — сказал президент пиршества, владелец многих кабриолетов и карет. — Вместо того чтобы расстраивать общую дружбу, не лучше ли попросить нам мистера Самуэля Уэллера сделать одолжение всей компании?

Единодушный говор одобрения утвердил предложение президента.

— Право, господа, я не привык петь в большой компании без аккомпанемента, — сказал Самуэль, — но уж если вы требуете и приказываете, мое горло будет к вашим услугам. Просим прислушать.

И после этого предисловия Самуэль, постепенно возвышая голос, затянул странный романс о том, как некогда разбойник Торпин, герой народных английских преданий, остановил на большой дороге карету одного епископа, как завладел его кошельком и как, наконец, всадил пулю в лоб неосторожному кучеру, который, спасаясь от разбойника, погнал своих лошадей в галоп. Песня отзывалась с большим неуважением об этом вознице.

— Утверждаю, господа, что здесь скрывается личная обида кучерскому сословию, — сказал пестролицый джентльмен, прерывая Самуэля на последней строфе. — Я хочу знать, как звали этого кучера.

— Имя его осталось в неизвестности для потомства, — отвечал Самуэль, — в его кармане не отыскалось визитной карточки.

— A я утверждаю, что такого кучера никогда не было и не могло быть на свете и что эта песня клевета на нашего брата! — возразил пестролицый джентльмен.

Это мнение, нашедшее отголосок во всей компании, произвело сильный и жаркий спор, который, к счастью, окончился без дальнейших последствий прибытием мистера Уэллера и мистера Пелля.

— Все обстоит благополучно, Сэмми, — сказал мистер Уэллер.

— Констебль будет здесь в четыре часа, — сказал мистер Пелль. — Тем временем, надеюсь, вы не убежите, сэр, — э? Ха, ха, ха!

— Подожду, авось к той поре умилостивится мой родитель, — отвечал Самуэль.

— Ну, нет, от меня уж нечего ждать никакой пощады, — сказал мистер Уэллер старший, — я не потворщик расточительному сыну.

— Взмилуйся, старичина: вперед не буду.

— Ни-ни, ни под каким видом! — отвечал неумолимый кредитор.

— Дай отсрочку хоть месяца на два: заплачу с процентами, — продолжал Самуэль.

— Не нужно мне никаких процентов, — отвечал мистер Уэллер старший, — сейчас денежки на стол или пропадешь в тюрьме ни за грош.

— Ха, ха, ха! — залился Соломон Пелль, продолжавший за круглым столом высчитывать судебные издержки в пользу своего кармана. — Вот это потеха, так потеха! Хорошенько его, старик, хорошенько! Проучить молодца не мешает. Вениамин, запишите это, — с улыбкой заключил мистер Пелль, обращая внимание мистера Уэллера на итог вычисленной суммы.

— Благодарю вас, сэр, благодарю, — сказал стряпчий, принимая из рук мистера Уэллера несколько запачканных ассигнаций. — Три фунта и десять шиллингов, и еще один фунт да десять — итого пять фунтов. Премного вам обязан, мистер Уэллер. Сын ваш прекраснейший молодой человек, и такие черты в его характере достойны всякой похвалы, — заключил мистер Пелль, завязывая свой судейский портфель и укладывая ассигнации в бумажник.

Перед появлением констебля Самуэль приобрел такое благорасположение во всей честной компании, что все единодушно и единогласно вызвались сопровождать его до ворот Флита. В назначенную минуту истец и ответчик пошли рука об руку; впереди их — констебль, а восемь дюжих кучеров замкнули их в арьергарде. На перепутьи вся компания остановилась на некоторое время в кофейной адвокатского суда, и потом, когда окончательно выполнены были все судебные формы, процессия тем же порядком продолжала свой путь.

В улице, где стояла тюрьма, произошла небольшая сумятица по поводу упорного намерения восьмерых джентльменов идти рядом с мистером Самуэлем, и тут же принуждены были оставить пестролицого джентльмена, вступившего в боксерское состязание с разносчиком афиш. За исключением этих мелких приключений, шествие совершилось благополучно. Перед воротами Флита вся компания дружески рассталась с арестантом.

Переданный таким образом на руки темничных стражей, к неимоверному изумлению Рокера и даже флегматического Недди, мистер Уэллер младший, по совершении обычных церемоний в тюремной конторе, отправился прямо к своему господину и постучался в двери его комнаты.

— Войдите! — откликнулся мистер Пикквик.

Самуэль вошел, снял шляпу и улыбнулся.

— Ах, это вы, мой друг! — воскликнул мистер Пикквик, очевидно обрадованный прибытием своего скромного друга. — Добрый товарищ, я не имел намерения нанести оскорбление вашей деликатности вчерашним разговором. Кладите шляпу, Самуэль: я объясню вам подробнее свои намерения.

— Нельзя ли после, сэр?

— Как после? Отчего же не теперь? — спросил мистер Пикквик.

— Теперь оно, знаете, не совсем удобно, сэр.

— Почему же?

— Потому что… — проговорил Самуэль, запинаясь.

— Да что с вами? — воскликнул мистер Пикквик, встревоженный несколько застенчивостью своего слуги. — Объяснитесь скорее.

— Вот видите, сэр, — отвечал Самуэль, — мне тут надобно исправить кой-какие делишки.

— Это что еще? Какие у вас могут быть дела в тюремном замке?

— Да так… особенного ничего нет, сэр.

— А! Ничего нет особенного? В таком случае, вы можете меня выслушать, Самуэль.

— Нет, уж не лучше ли, сэр, когда-нибудь в другой раз… на досуге.

Озадаченный мистер Пикквик раскрыл глаза, но не сказал ничего.

— Дело в том, сэр… — начал Самуэль.

— Ну?

— Мне вот, сэр, не мешает наперед похлопотать насчет своей койки, прежде чем примусь я здесь за какую-нибудь работу.

— О какой это койке говорите вы? — вскричал мистер Пикквик с величайшим изумлением.

— О собственной своей, сэр, — отвечал Самуэль, — я арестант. Меня заключили сюда за долги, по закону и судебной форме.

— За долги! — воскликнул мистер Пикквик, опрокидываясь на спинку кресел.

— Да, сэр, за долги, — отвечал Самуэль, — и уж мне не вырваться отсюда до тех пор, пока вы сами не изволите выйти.

— Ах, боже мой! Что все это значит?

— Вещь очень простая, сэр, — если бы, чего боже сохрани, пришлось мне просидеть с вами лет сорок подряд, так я был бы очень рад и весел во все это время. Флит, так Флит, Ньюгэт, так Ньюгэт — по мне все равно. Теперь вы, сэр, завладели моей тайной, и, стало быть, — не стоит толковать об этом.

С этими словами, произнесенными с великим эффектом и выразительностью, мистер Уэллер бросил свою шляпу на пол и, скрестив руки на груди, устремил пристальный взгляд на лицо своего господина.

Глава XLIV. Мелкие приключения тюремной жизни и таинственное поведение мистера Винкеля, со включением некоторых подробностей об арестанте из сиротского суда

Мистер Пикквик, растроганный до бесконечной степени удивительной привязанностью своего верного слуги, не обнаружил ни малейшего гнева или неудовольствия по поводу безрассудной торопливости, с какой Самуэль заключил себя в долговую тюрьму на бессрочное время. Ему только слишком хотелось узнать имя бессовестного кредитора, не оказавшего молодому человеку никакой пощады; но относительно этого пункта мистер Уэллер решился хранить глубочайшее и упорное молчание.

— И стоит ли вам, сэр, расспрашивать об этом? — сказал мистер Уэллер. — Кредитор мой — человек без души, без сердца, ростовщик и такой ужасный скряга, что готов, при случае, повеситься за какую-нибудь копейку. Его ничем нельзя усовестить.

— Но послушайте, Самуэль, — возразил мистер Пикквик, — это ведь такая ничтожная сумма, что уплатить ее ничего бы не стоило. И притом, решаясь здесь оставаться со мною, вы должны были припомнить, что я мог бы употребить вас с большей пользою, если бы вам можно было выходить в город, когда вздумается.

— Очень вам благодарен, сэр, — отвечал мистер Уэллер с важностью, — но мне казалось, что уж лучше бы этого не делать.

— Не делать — чего, Самуэль?

— Не унижаться перед этим бессовестным кредитором.

— Да тут не было бы никакого унижения, если бы вы просто заплатили ему свой долг.

— Прошу извинить, сэр, — отвечал Самуэль, — это было бы с моей стороны большим одолжением и милостью, а беспардонный ростовщик не заслуживает ни милости, ни одолжения. Нет, уж что сделано, то сделано, и вы, сэр, не извольте беспокоиться из-за таких пустяков.

Здесь мистер Пикквик, волнуемый разными недоумениями, начал слегка потирать кончик своего носа, и на этом основании мистер Уэллер счел приличным свести свою речь на другие предметы.

— Я поступил в этом случае по правилу, сэр, так как и вы, я думаю, поступаете всегда по известным правилам, — заметил Самуэль, — а это приводит мне на память одного джентльмена, который из-за правила лишил себя жизни. Ведь об этом, я полагаю, вы слышали, сэр?

Предложив этот вопрос, Самуэль приостановился и посмотрел исподлобья на своего господина.

— Нет, вы попадаете не всегда в цель, Самуэль, — сказал мистер Пикквик, стараясь улыбнуться наперекор своему внутреннему беспокойству, — слава джентльмена, о котором говорите вы, еще не достигала до моих ушей.

— Неужели! — воскликнул мистер Уэллер. — Вы изумляете меня, сэр, потому что этот джентльмен был человек известный и служил в одной из правительственных контор.

— Право?

— Уверяю вас, сэр, и если сказать правду, сэр, это был презабавный джентльмен! — сказал мистер Уэллер. Наблюдая чистоту и опрятность, он, когда на дворе стояла скверная погода, надевал всегда резиновые калоши с пожарное ведро величиной, и все его рубашки сшиты были из заячьей шкуры. Он копил деньги по правилу, каждый день переменял белье тоже по правилу, никогда не говорил со своими родственниками из опасения, чтобы не попросили у него денег взаймы, и в то же время, сэр, это был прелюбезнейший джентльмен. Он стригся два раза в месяц по принятому правилу и, ради экономических расчетов, заключил с портным контракт, чтобы тот каждогодно доставлял ему по три фрака и брал назад его старое платье. Любя во всем аккуратность, он обедал каждый день в одном и том же месте, где заплатите только один шиллинг и девять пенсов и уж режьте говядины, сколько душе угодно. И аппетит его был такого рода, что трактирщик, бывало, со слезами рассказывал, как он обжирался всяких, этак, трюфелей, рюфлей и свинтюфлей, не говоря уже о том, что в зимнюю пору, усаживаясь после обеда у камина с кочергой в руках, он переводил углей по крайней мере на четыре с половиной пенса за один присест. А как любил он читать журналы и газеты! Бывало, только что входит в двери, и уж кричит трактирному мальчишке: «Подать мне „Morning Post“, когда дочитает его джентльмен! Да посмотрите, Том, не свободен ли „Times“. Дайте мне заглянуть в „Morning Herald“, когда будет готов, да не забудьте похлопотать насчет „Chronicle“. Теперь, покамест, принесите мне „Advertiser“: слышите?» И затем, усаживаясь на стул, он не сводил глаз с часов. За четверть минуты перед тем, как разносчик должен был явиться с вечерним листком, он выбегал к нему навстречу и, вооружившись этой газетой, принимался читать ее с таким неослабным усердием, что приводил в отчаяние всех других посетителей трактира, и особенно одного горячего старичка, который, говорят, уже не раз собирался проучить его, да и проучил бы, если бы слуга не смотрел за ним во все глаза. Так вот, сэр, сидел он тут битых три часа, занимая самое лучшее место, а потом, переходя через улицу в кофейную, выпивал чашку кофе и съедал четыре масляных лепешки. После этого он благополучно отправился домой в Кенсингтон и ложился спать. Однажды он захворал и послал за доктором. Доктор приезжает в зеленой коляске с робинсоновскими подножками, устроенными, как вы знаете, таким манером, что можно из экипажа выйти и опять войти, не беспокоя кучера на козлах. А это было теперь тем более кстати, что у кучера камзол-то был ливрейный, а панталоны просто из сермяги, неизвестной моды и покроя, чего, разумеется, никто не мог заметить, когда он спокойно сидел себе на козлах. «Что с вами?» — говорит доктор. «Очень нездоров», — говорит пациент. «Что вы кушали в последнее время?» — говорит доктор. «Жареную телятину», — говорит пациент. «Еще что?» — говорит доктор. «Еще масляные лепешки», — говорит пациент. «Так оно и есть, — говорит доктор, — я пришлю к вам коробочку пилюль, и вы уж больше не кушайте их». — «Чего — их? Пилюль, то есть?» — говорит больной. «Нет, лепешек», — говорит доктор. «Как? — говорит пациент, привскакивая на своей постели, — я вот уж пятнадцать лет каждый вечер съедаю по четыре лепешки, и это заведено у меня по правилу». — «Ну, так теперь я прошу вас отказаться, на время, от этого кушанья по правилу», — говорит доктор. «Лепешки, сэр, — здоровая пища», — говорит пациент. «Нет, сэр, лепешки — вредная пища», — говорит доктор. — «Но ведь они так дешевы, что за ничтожную сумму набиваешь ими полный желудок», — говорит пациент. «Но вам они обойдутся слишком дорого, — говорит доктор, — вы не должны кушать их даже в том случае, когда бы самим вам предложили за это целую кучу золота и серебра. Съедая по четыре лепешки в сутки, вы подвергаетесь опасности умереть не далее как через полгода». Пациент пристально смотрит ему в глаза, думает, да подумывает, а потом и говорит: «Уверены ли вы в этом, сэр?» — «Я готов отвечать за это своей докторской славой и честным именем благородного человека», — говорит доктор. «Очень хорошо, сэр, — говорит пациент, — а сколько надобно съесть лепешек, чтобы умереть в тот же день?» — «Не знаю», — говорит доктор. «Довольно ли купить их на полкроны?» — говорит пациент. «Довольно, я полагаю», — говорит доктор. «А если купить их на три шиллинга?» — говорит пациент. «В таком случае непременно умрете», — говорит доктор. «Вы ручаетесь?» — говорит пациент. «Ручаюсь», — говорит доктор. «Очень хорошо», говорит пациент, — «спокойной вам ночи, сэр». Поутру на другой день он встал, развел огонь в комнате, заказал на три шиллинга лепешек, поджарил их, съел все до одной, взял пистолет и — застрелился.

— Зачем? — спросил вдруг мистер Пикквик совершенно озадаченный непредвиденным окончанием этой трагической истории.

— Как зачем? — отвечал Самуэль. — Он доказал этим справедливость своего правила, что масляные лепешки — здоровая пища, и притом, действуя всегда по правилу, он ни для кого не хотел изменить своего образа жизни.

Анекдотами и рассказами в этом роде мистер Уэллер забавлял своего господина до позднего часа ночи. Испросив позволение мистера Пикквика, Самуэль нанял, для собственного помещения, особый угол в одной из комнат пятого этажа, у лысого сапожника, который за еженедельную плату согласился разделить с ним свое убогое жилище. Сюда мистер Уэллер перенес свой матрац и койку, взятую напрокат у мистера Рокера. В первую же ночь он водворился здесь, как у себя дома, и смотря на его спокойную физиономию, можно было подумать, что он родился и вырос в этих четырех стенах.

— Вы этак всегда покуриваете трубку, когда лежите в постели, старый петух? — спросил мистер Уэллер своего хозяина, когда оба они отправились на сон грядущий.

— Всегда, молодой селезень, — отвечал сапожник.

— Не можете ли вы разъяснить мне, почтенный, зачем вы устроили свою постель под этим досчатым столом? — спросил мистер Уэллер.

— A затем, что я привык спать между четырьмя столбами, прежде чем переселился на эту квартиру, — отвечал сапожник. — Здесь я нахожу, что четыре ноги стола могут с некоторым удобством заменять кроватные столбы.

— Вы, я вижу, человек с характером, почтеннейший, — заметил мистер Уэллер.

— Спасибо за ласку, любезнейший, — отвечал сапожник.

В продолжение этого разговора мистер Уэллер распростерт был на матраце в одном углу комнаты, тогда как хозяин его лежал на противоположном конце. Комната освещалась ночником и сапожниковой трубкой, которая под столом имела вид пылающего угля. Разговор этот, при всей краткости, сильно предрасположил мистера Уэллера в пользу его хозяина: он приподнял голову, облокотился на руку и принялся тщательно осматривать физиономию лысого джентльмена, на которого до этой поры ему удалось взглянуть только мимоходом.

Это был мужчина с желтым, землистым цветом лица, какой обыкновенно бывает у мастеров сапожного ремесла, и борода его, как у всех сапожников, имела подобие щетины. Лицо его представляло весьма странную, крючкообразную фигуру, украшенную двумя глазами, которые, вероятно, осмысливались в старину выражением радости и веселья, потому что даже теперь в них отражался какой-то добродушный блеск. Ему было лет под шестьдесят, и Богу одному известно, на сколько годов он состарелся в тюрьме. Ростом был он очень мал, сколько, по крайней мере, позволяла судить об этом его скорченная поза под столом. Во рту торчал у него коротенький красный чубук: он курил и самодовольно посматривал на ночник. Можно было подумать, что он находился в состоянии самого завидного покоя.

— Давно вы здесь, старый ястреб? — спросил Самуэль, прерывая молчание, продолжавшееся несколько минут.

— Двенадцать лет, — отвечал сапожник, закусывая конец чубука. — А за что, вы думаете, посадили меня?

— За долги, верно?

— Нет, любезнейший, я в жизнь никому не был должен ни одного фартинга.

— За что же?

— Угадайте сами.

— Ну, может быть, вы вздумали строиться и разорились на спекуляциях?

— Нет, не отгадали.

— Так неужели за какой-нибудь уголовный проступок? Этого быть не может: вы смотрите таким добряком.

— Вот в том-то и дело, молодой человек, что вам не разгадать этой загадки до седых волос, — сказал сапожник, вытряхивая пепел из трубки и вновь набивая ее табаком. — Меня запрятали сюда за то, что одному человеку пришло в голову сделать меня наследником частицы благоприобретенного им имущества. Наследственные деньги сгубили меня, молодой человек.

— Мудрено что-то, старина, и уж чуть ли вы не отливаете пули на мой счет, — возразил Самуэль. — Я бы очень желал, чтоб какой-нибудь богач устроил этим способом мою погибель.

— Вы не верите мне, общипанный селезень, — сказал сапожник, спокойно покуривая трубку, — на вашем месте и я бы не поверил; но в том-то и штука, что я говорю чистейшую правду.

— Как же это случилось? — спросил Самуэль, готовый наполовину поверить действительности этого непостижимого факта.

— Да вот как, — отвечал словоохотливый собеседник: — жил-был старый джентльмен, на которого я работал несколько лет и с которым породнился через женитьбу на одной из его бедных родственниц, — она умерла теперь, к моему благополучию. Этот мой родственник захворал да и отправился.

— Куда? — спросил Самуэль, начинавший уже чувствовать непреодолимую дремоту после многосложных событий этого дня.

— На тот свет отправился; но куда именно, не могу доложить, — отвечал сапожник, выпуская дым изо рта и через нос.

— A! Так вот что! — сказал Самуэль. — Ну?

— Ну, вот он и оставил после себя пять тысяч фунтов, — продолжал сапожник.

— Это очень хорошо, — заметил Самуэль.

— Одна тысяча пришлась на мою долю, так как я женат был на его родственнице.

— Прекрасно, — пробормотал мистер Уэллер.

— Окруженный целой толпой племянников и племянниц, он знал, что они непременно перессорятся после его смерти из-за этого имения.

— Это уже как водится, — заметил Самуэль.

— Поэтому он делает меня душеприказчиком, — продолжал старик, раскуривая новую трубку, — и оставляет мне все имущество по конфиденции, дабы я разделил его сообразно требованию завещания.

— Что это значит — по конфиденции? — спросил Самуэль.

— Это уж так выражаются по закону, — отвечал сапожник.

— Темновато выражается закон, и от этого, должно быть, вышла беда. Однако ж, продолжайте.

— И вот, сударь мой, когда я только что хотел было приняться за исполнение этого завещания, племянницы и племянники, все до одной души, поголовно ополчились на меня и устроили caveat^27.

— Это что значит?

— Законный инструмент, которым хотят сказать, кому следует: «Не двигайся с места».

— Хороший инструмент. Ну?

— Но вот, сударь мой, ополчившись против меня, они все также перегрызлись между собою и принуждены были взять caveat обратно из суда, а я заплатил за все издержки по этому делу. Лишь только я расплатился, как одному племяннику опять пришло в голову подать просьбу, чтоб высокопочтенные судьи занялись пересмотром этого завещания. Дело закипело снова, в судейской конторе исписали шесть стоп бумаги, и один старый глухой джентльмен настрочил резолюцию в таком тоне: «Поелику завещатель был, очевидно, не в своем уме, когда подписывал свою духовную, то вышеозначенный мастер сапожного цеха присуждается сим отказаться от своей доли наследства, возвратив оную законным наследникам, и также обязуется, без всякого замедления, уплатить суду все юридические потери и убытки по текущему делу». — Я подал апелляцию, и по моей просьбе дело перешло на рассмотрение к трем или четырем джентльменам, которые уже слышали о нем подробно в другом суде, где они считаются адвокатами сверх комплекта, — с той только разницей, что там называют их докторами, а в этом другом суде — делегатами. И вот эти господа, по чистой совести, утвердили и укрепили во всей силе резолюцию глухого старого джентльмена. После того я перенес весь этот процесс в Канцлерский суд и вот в нем-то и купаюсь до сих пор и, как надо полагать, буду купаться до скончания жизни. Адвокаты мои уже давно вытянули из моего кармана законную тысячу фунтов наследства, и я посажен в тюрьму на том основании, что не доплатил сотни фунтов судебных проторей и убытков. Некоторые джентльмены советовали мне подать жалобу в парламент, и я бы не прочь от этого, да только им, видишь ты, недосужно навещать меня в этом месте, а мне тоже неудобно было путешествовать к ним. Длинные мои письма надоели им и прискучили мало-помалу, и теперь уж они совсем забыли это каверзное дело. Вот и вся чистейшая истина, без преувеличений и прикрас, как в этом могли бы поручиться около пятидесяти особ за стенами этого тюремного замка, в котором, по всей вероятности, суждено мне умереть.

Сапожник остановился, желая удостовериться в произведенном впечатлении; но Самуэль в эту минуту уже спал, и было очевидно, что конец истории не достигнул его ушей. Арестант испустил глубокий вздох, вытряхнул пепел из трубки, завернулся в одеяло, и скоро отрадный сон сомкнул его глаза.

Поутру на другой день мистер Пикквик сидел один в своей комнате за чашкой чаю, между тем как Самуэль Уэллер в комнате башмачника ваксил господские сапоги и чистил платье. В это время кто-то постучался в дверь, и прежде чем мистер Пикквик успел произнести: «Войдите!» — за порогом его жилища показалась косматая голова и грязная бархатная фуражка, в которых великий человек немедленно угадал личную собственность мистера Смангля.

— С добрым утром, сэр! — сказал этот достойный джентльмен, сопровождая свой вопрос дюжиной маленьких поклонов. — Вы сегодня ожидаете кого-нибудь? Вон там внизу спрашивают вас какие-то три джентльмена, должно быть, славные ребята: они стучат во все двери, и жильцы наши бранят их на чем свет стоит за это беспокойство.

— Ах, боже мой, как это глупо с их стороны! — воскликнул мистер Пикквик, быстро вставая с места. — Я не сомневаюсь, что это некоторые из моих близких друзей: я ожидал их еще вчера.

— Ваши друзья! — вскричал Смангль, схватив мистера Пикквика за руку. — Ни слова больше. Будь я проклят, если с этой минуты они не будут также и моими друзьями. Мивинс тоже будет считать их своими друзьями. Ведь этот Мивинс, скажу я вам, собаку съел на все руки, не правда ли, почтеннейший? — заключил мистер Смангль с великим воодушевлением.

— Я еще так мало знаю этого джентльмена, — сказал мистер Пикквик, — что…

— Ни полслова больше, ни четверть слова! — перебил Смангль, ухватившись за плечо мистера Пикквика. — Вы узнаете его вдоль и поперек не далее как сегодня и, уж разумеется, будете от него в восторге. У этого человека, сэр, — продолжал Смангль, принимая торжественную позу, — такие комические таланты, что он был бы истинным сокровищем для Дрюриленского театра.

— Неужели?

— Клянусь честью. Послушали бы вы, как он декламирует лучшие места из наших национальных комедий: просто трещат уши, и глазам не веришь. Вот что! И уж я поручусь заранее, что вы полюбите его больше всех своих друзей, иначе быть не может. Водится за ним один только маленький грешок… ну, да это пустяки, вы знаете.

Когда мистер Смангль при этом намеке тряхнул головой и бросил на своего собеседника сочувственный взгляд, мистер Пикквик, в ожидании дальнейших объяснений, проговорил только: «А!» — и с беспокойством взглянул на дверь.

— А! — повторил мистер Смангль, испуская тяжелый и продолжительный вздох. — Лучшего товарища и собеседника не найти вам в целом мире, за исключением, разумеется, одного только этого недостатка. Если бы, примером сказать, в эту самую минуту дедушка его вышел из могилы и явился перед его глазами, он бы непременно попросил у него взаймы фунтов двести под собственную свою расписку на гербовом листе в восемнадцать пенсов.

— Ах, боже мой! — воскликнул мистер Пикквик.

— Это уж так верно, как я имею честь разговаривать с вами, — подтвердил мистер Смангль. — А что и того вернее: он прокутил бы эти деньги в какую-нибудь неделю, а там опять стал бы просить взаймы, уж, конечно, без отдачи.

— Вы сообщаете мне очень замечательные подробности, — сказал мистер Пикквик, — только знаете, когда мы этак разговариваем с вами, приятели мои, вероятно, слишком беспокоятся, что не могут отыскать меня в этом месте.

— О, это ничего, я сейчас проведу их, — сказал Смангль, делая шаг к дверям, — прощайте! Я уж, разумеется, не стану вас беспокоить, когда вы будете принимать друзей. — Да, кстати…

При этой последней фразе мистер Смангль вдруг остановился, запер дверь и, пересеменивая на цыпочках к мистеру Пикквику, сказал ему на ухо:

— Не можете ли вы, почтеннейший, ссудить мне полкроны до конца будущей недели — а?

Мистер Пикквик с трудом удержался от улыбки; но, сохраняя, однако ж, по возможности спокойный вид, вынул требуемую монету и положил ее на ладонь мистеру Сманглю, после чего этот джентльмен, таинственно прищурив левым глазом и кивнув головой, выюркнул из дверей, отправившись таким образом на поиски за тремя джентльменами, с которыми он и воротился через несколько минут. Затем, еще раз подмигнув мистеру Пикквику в удостоверение, что не забудет своего долга, он окончательно удалился из его жилища, и великий человек остался наедине со своими друзьями.

— Ах, милые друзья мои, — сказал мистер Пикквик, попеременно пожимая руки мистера Топмана, мистера Винкеля и мистера Снодграса, — как я рад, что наконец вижу вас в своей печальной квартире!

Весь триумвират приведен был в трогательное умиление при взгляде на великого человека. Мистер Топман плачевно покачал головой; мистер Снодграс, снедаемый душевной скорбью, приставил к своим глазам носовой платок; мистер Винкель удалился к окну и зарыдал.

— С добрым утром, господа! — закричал Самуэль, входя в эту минуту с сапогами и вычищенным платьем своего господина. — Прочь тоска и печали. Приветствую вас, джентльмены!

— Этот молодец, — сказал мистер Пикквик, слегка ударяя по голове своего слугу, когда тот, стоя на коленях, застегивал полусапожки на ногах своего господина, — этот молодец вздумал арестовать самого себя, чтобы не разлучаться со мною.

— Как! — воскликнули в один голос друзья мистера Пикквика.

— Да, джентльмены, — сказал Самуэль, — я здесь арестант, с вашего позволения; жалкий узник, как выразилась одна почтенная леди.

— Арестант! — воскликнул мистер Винкель с необыкновенным волнением.

— Эгой, сэр! — отвечал Самуэль, приподнимая голову. — Что новенького с вашей честью?

— Я было надеялся, Самуэль, что… ничего, ничего, — стремительно сорвалось с языка у мистера Винкеля.

В словах и манерах мистера Винкеля обнаруживалось такое странное и необыкновенное расстройство, что мистер Пикквик бросил на своих друзей изумленный взор, требуя от них объяснений этого явления.

— Мы сами не знаем, — сказал мистер Топман, отвечая громко на этот безмолвный вопрос. — Он был очень беспокоен в эти последние два дня, и обращение его сделалось необыкновенно странным, так что он решительно не похож на себя. Мы уж принимались его расспрашивать, да только он ничего не объяснил нам.

— Тут, право, нечего и объяснять, — сказал мистер Винкель, краснея, как молодая девушка, под влиянием проницательных взоров мистера Пикквика. — Уверяю вас, почтенный друг, что со мною ничего особенного не случилось. Мне вот только необходимо на несколько дней отлучиться из города по своим собственным делам, и я хотел просить вас, чтобы вы отпустили со мной Самуэля.

Изумление на лице мистера Пикквика обнаружилось в обширнейших размерах.

— Мне казалось, — продолжал мистер Винкель, — что Самуэль не откажется поехать со мною; но уж теперь, конечно, нечего об этом думать, когда он сидит здесь арестантом. Я поеду один.

Когда мистер Винкель произносил эти слова, мистер Пикквик почувствовал с некоторым изумлением, что пальцы Самуэля задрожали на его полусапожках, как будто он был озадачен неожиданной вестью. Самуэль взглянул также на мистера Винкеля, когда тот кончил свою речь, и они обменялись выразительными взглядами, из чего мистер Пикквик весьма справедливо заключил, что они понимают друг друга.

— Не знаете ли вы чего-нибудь, Самуэль? — спросил мистер Пикквик.

— Нет, сэр, ничего не знаю, — отвечал мистер Уэллер, принимаясь застегивать остальные пуговицы с необыкновенной поспешностью.

— Правду ли вы говорите, Самуэль?

— Чистейшую, сэр, — ничего я не знаю, и не слышал ничего вплоть до настоящей минуты. Если в голове у меня и вертятся какие-нибудь догадки, — прибавил Самуэль, взглянув на мистера Винкеля, — я не вправе высказывать их из опасения соврать чепуху.

— Ну, и я не вправе предлагать дальнейшие расспросы относительно частных дел своего друга, как бы он ни был близок к моему сердцу, — сказал мистер Пикквик после кратковременной паузы, — довольно заметить с моей стороны, что я тут ровно ничего не понимаю. Стало быть, нечего и толковать об этом.

Выразившись таким образом, мистер Пикквик свел речь на другие предметы, и мистер Винкель постепенно начал приходить в спокойное и ровное состояние духа, хотя не было на его лице ни малейших признаков беззаботного веселья. Друзьям представилось слишком много предметов для разговора, и утренние часы пролетели для них незаметно. В три часа мистер Уэллер принес ногу жареной баранины, огромный пирог с дичью и несколько разнообразных блюд из произведений растительного царства, со включением трех или четырех кружек крепкого портера — все это было расставлено на стульях, на софе, на окнах, и каждый принялся насыщать себя, где кто стоял. Но, несмотря на такой беспорядок и на то, что все эти кушанья были приготовлены в тюремной кухне, друзья произнесли единодушный приговор, что обед был превосходный.

После обеда принесли две или три бутылки отличного вина, за которым мистер Пикквик нарочно посылал в один из лучших погребов. К вечеру, перед чаем, эта порция повторилась, и когда, наконец, очередь дошла до последней, то есть шестой бутылки, в средней галерее раздался звонок, приглашавший посторонних посетителей к выходу из тюрьмы.

Поведение мистера Винкеля, загадочное в утреннее время, приняло теперь совершенно торжественный характер, когда, наконец, он, под влиянием виноградного напитка, приготовился окончательно проститься со своим почтенным другом. Когда мистер Топман и мистер Снодграс вышли из комнаты и начали спускаться с первых ступеней лестницы, мистер Винкель остановился на пороге перед глазами мистера Пикквика и принялся пожимать его руку с неописуемым волнением, в котором проглядывала какая-то глубокая и могущественная решимость.

— Прощайте, почтенный друг, — сказал мистер Винкель со слезами на глазах.

— Благослови тебя бог, мой милый! — отвечал растроганный мистер Пикквик, с чувством пожимая руку своего молодого друга.

— Эй! Что ж ты? — закричал мистер Топман с лестничной ступени.

— Сейчас, сейчас, — отвечал мистер Винкель.

— Прощайте, почтенный друг!

— Прощай, мой милый! — сказал мистер Пикквик.

Затем следовало еще «прощай», еще и еще, и когда этот комплимент повторен был около дюжины раз, мистер Винкель отчаянно уцепился за руку своего почтенного друга и принялся смотреть на его изумленное лицо с каким-то странным выражением отчаяния и скорби.

— Ты хочешь сказать что-нибудь, мой милый? — спросил наконец мистер Пикквик, утомленный этим нежным церемониалом.

— Нет, почтенный друг, нет, нет, — сказал мистер Винкель.

— Ну, так прощай, спокойной тебе ночи, — сказал мистер Пикквик, тщетно покушаясь высвободить свою руку.

— Друг мой, почтенный мой утешитель, — бормотал мистер Винкель, пожимая с отчаянной энергией руку великого человека, — не судите обо мне слишком строго, бога ради, не судите, и если вдруг услышите, что я доведен был до какой-нибудь крайности всеми этими безнадежными препятствиями, то я… я…

— Что ж ты еще? — сказал мистер Топман, появляясь в эту минуту на пороге комнаты мистера Пикквика. — Идешь или нет? Ведь нас запрут.

— Иду, иду, — отвечал мистер Винкель.

И, еще раз пожав руку мистера Пикквика, он вышел наконец из дверей.

В ту пору как великий человек смотрел с безмолвным изумлением за своими удаляющимися друзьями, Самуэль Уэллер побежал за ними вдогонку и шепнул что-то на ухо мистеру Винкелю.

— О, без сомнения, в этом уж вы можете положиться на меня, — сказал громко мистер Винкель.

— Благодарю вас, сэр. Так вы не забудете, сэр? — проговорил Самуэль.

— Нет, нет, не забуду, — отвечал мистер Винкель.

— Желаю вам всякого успеха, сэр, — сказал Самуэль, дотрагиваясь до своей шляпы. — Я бы с величайшим удовольствием готов был ехать с вами, сэр; но ведь, извольте сами рассудить, старшина без меня совсем пропадет.

— Да, да, вы очень хорошо сделали, что остались здесь, — сказал мистер Винкель.

И с этими словами пикквикисты окончательно скрылись из глаз великого человека.

— Странно, очень странно, — сказал Пикквик, возвращаясь назад в свою комнату и усаживаясь в задумчивой позе на софе перед круглым столом. — Что бы такое могло быть на уме у этого молодого человека?

И он сидел в этом положении до той поры, пока, наконец, не раздался за дверью голос Рокера, тюремщика, который спрашивал, можно ли ему войти.

— Прошу покорно, — сказал мистер Пикквик.

— Я принес вам, сэр, новую мягкую подушку вместо старого изголовья, на котором вы изволили почивать прошлую ночь, — сказал мистер Рокер.

— Благодарю вас, благодарю, — отвечал мистер Пикквик. — Не угодно ли рюмку вина?

— Вы очень добры, сэр, — сказал мистер Рокер, принимая поданную рюмку. — Ваше здоровье, сэр!

— Покорно вас благодарю, — сказал мистер Пикквик.

— A я пришел доложить вам, почтеннейший, что хозяин-то ваш ужасно захворал со вчерашней ночи, — сказал мистер Рокер, поставив на стол опорожненную рюмку.

— Как! Захворал тот арестант, что переведен сюда из высшего апелляционного суда? — воскликнул мистер Пикквик.

— Да-с, только уж, я полагаю, почтеннейший, что ему недолго быть арестантом, — отвечал мистер Рокер, повертывая в руках тулью своей шляпы таким образом, чтоб собеседник его удобно мог прочесть имя ее мастера.

— Неужели, — воскликнул мистер Пикквик, — вы меня пугаете.

— Пугаться тут нечего, — сказал мистер Рокер, — он-таки давненько страдал чахоткой, и вчера вечером, бог знает отчего, у него вдруг усилилась одышка, так что теперь он еле-еле переводит дух. Доктор сказал нам еще за шесть месяцев перед этим, что одна только перемена воздуха может спасти этого беднягу.

— Великий боже! — воскликнул мистер Пикквик. — Стало быть, этот человек у вас заранее приговорен к смерти.

— Ну, сэр, этого нельзя сказать, — отвечал Рокер, продолжая вертеть свою шляпу, — чему быть, того не миновать; я полагаю, что он не избежал бы своей участи и у себя дома на мягких пуховиках. Сегодня поутру перенесли его в больницу. Доктор говорит, что силы его очень ослабели. Наш смотритель прислал ему бульону и вина со своего собственного стола. Уж, конечно, смотритель не виноват, если этак что-нибудь случится, почтеннейший.

— Разумеется, смотритель не виноват, — поспешил согласиться мистер Пикквик.

— Только я уверен, — сказал Рокер, покачивая головой, — что ему едва ли встать со своей койки. Я хотел держать десять против одного, что ему не пережить и двух дней, но приятель мой, Недди, не соглашается на это пари и умно делает, я полагаю, иначе быть бы ему без шести пенсов. — Благодарю вас, сэр. Спокойной ночи, почтеннейший.

— Постойте, постойте! — сказал мистер Пикквик. — Где у вас эта больница?

— Прямо над вами, сэр, где вы изволите спать, — отвечал мистер Рокер. — Я провожу вас, если хотите.

Мистер Пикквик схватил шляпу и, не говоря ни слова, пошел за своим проводником.

Тюремщик безмолвно продолжал свой путь и, наконец, остановившись перед дверьми одной комнаты верхнего этажа, сделал знак мистеру Пикквику, что он может войти. То была огромная и печальная комната с двумя дюжинами железных кроватей вдоль стен, и на одной из них лежал человек, или, правильнее, остов человека, исхудалый, бледный, страшный, как смерть. Он дышал с величайшим трудом, и болезненные стоны вырывались из его груди. Подле этой постели сидел низенький мужчина, с грязным передником и в медных очках: он читал Библию вслух протяжным голосом. То был счастливый наследник джентльменского имущества.

Больной положил руку на плечо этого человека и просил его прекратить чтение. Тот закрыл книгу и положил ее на постель.

— Открой окно, — сказал больной.

Окно открыли. Глухой шум экипажей, стук и дребезжанье колес, смешанный гул кучеров и мальчишек — все эти звуки многочисленной толпы, преданной своим ежедневным занятиям, быстро прихлынули в комнату и слились в один общий рокот. Временами громкий крик праздной толпы превращался в неистовый хохот, и тут же слышался отрывок из песни какого-нибудь кутилы, возвращавшегося из таверны, — сцены обыкновенные на поверхности волнующегося моря человеческой жизни. Грустно и тошно становится на душе, когда вы рассматриваете их при своем нормальном состоянии души и тела: какое же впечатление должны были произвести звуки на человека, стоявшего одной ногой на краю могилы!

— Нет здесь воздуха, — сказал больной слабым и едва слышным голосом. — Здоров он и свеж на чистом поле, где, бывало, гулял я в свои цветущие годы; но жарок он, душен и сперт в этих стенах. Я не могу дышать им.

— Мы дышали им вместе, старый товарищ, много лет и много зим, — сказал старик. — Успокойся, мой друг.

Наступило кратковременное молчание, и тем временем мистер Пикквик подошел к постели в сопровождении мистера Рокера. Больной притянул к себе руку своего старого товарища и дружески начал пожимать ее своими руками.

— Я надеюсь, — говорил он, задыхаясь, таким слабым голосом, что предстоящие слушатели должны были склонить свои головы над его изголовьем, чтобы уловить неясные звуки, исходившие из этих холодных и посинелых губ, — надеюсь, милосердный Судья отпустит мне мои прегрешения, содеянные на земле. Двадцать лет, любезный друг, двадцать лет страдал я. Сердце мое разрывалось на части, когда умирал единственный сын мой: я не мог благословить его и прижать на прощанье к своему родительскому сердцу. Страшно, ох, страшно было мое одиночество в этом месте. Милосердный Господь простит меня. Он видел здесь на земле мою медленную и тяжкую смерть.

Наконец, больной скрестил свои руки и старался произнести еще какие-то звуки; но уже никто более не мог разгадать их смысла. Затем он уснул, и отрадная улыбка появилась на его устах.

Зрители переглянулись. Тюремщик склонил свою голову над изголовьем и быстро отступил назад.

— Вот он и освободился, господа! — сказал мистер Рокер.

Освободился… да: но и при жизни он так был похож на мертвеца, что нельзя точно сказать, когда он умер.

Глава XLV. Трогательное свидание между Самуэлем Уэллером и его семейством. Мистер Пикквик совершает миниатюрное путешествие в сфере обитаемого им мира и решается на будущее время прекратить с ним всякие отношения

Через несколько дней после своего добровольного заточения, мистер Самуэль Уэллер, убрав с возможным комфортом комнату своего господина и усадив его за книгами и бумагами, удалился на тюремный двор, чтобы провести часок-другой-третий в таких удовольствиях, какие только могли быть возможны в этом месте. Было превосходное утро, и мистер Уэллер счел благоразумным, что, при настоящих обстоятельствах, ничего не могло быть отраднее, как пить портер на открытом воздухе, при ярком блеске солнечных лучей.

Приведенный к этому счастливому умозаключению, Самуэль отправился в буфет, взял кружку пива, выхлопотал листок газеты за прошлую неделю, вышел на тюремный двор и, усевшись на скамейке, предался своим наслаждениям методически и систематически, как практический философ, понимающий цену жизни.

Прежде всего он выпил глоток пива, потом взглянул на окно и бросил платоническую улыбку на молодую леди, чистившую картофель. Затем он развернул газету и старался уложить ее таким образом, чтобы выставить наружу отдел полицейских известий, и так как при этой операции встретились довольно значительные затруднения со стороны сильных дуновений ветра, то мистер Уэллер проглотил еще один глоток крепительного напитка. Затем он прочитал ровно две строки из газетного листка и приостановился для того собственно, чтобы полюбоваться на двух молодцев, игравших на площадке в ракетки. Когда первая партия этой игры приведена была к окончанию, мистер Уэллер провозгласил: «Очень хорошо!» одобрительным и поощрительным тоном и окинул торжественным взором всех зрителей, желая удостовериться, согласны ли они были с его мнением насчет искусства забавляющихся джентльменов. Это повлекло за собой необходимость возвести глаза на окна, и так как молодая леди по-прежнему продолжала сидеть на своем месте за картофельной шелухой, то уж из одной учтивости надлежало подмигнуть ей и выпить в честь ее другой глоток пива, что и выполнено было с отменной вежливостью учтивого кавалера. Затем, бросив сердитый взгляд на одного мальчишку, имевшего нескромность следить за всеми этими движениями, Самуэль перебросил одну ногу на другую и, взявшись за газету обеими руками, принялся читать весьма внимательно и серьезно.

Едва только углубился он в это многотрудное занятие, как ему показалось, будто кто-то вдали произнес его собственное имя. И он не ошибся: фамилия Уэллера быстро переходила из уст в уста, и в несколько секунд весь воздух огласился этим громогласным звуком.

— Здесь! — проревел Самуэль богатырским голосом. — Что там такое? Кому его надобно? Кто спрашивает мистера Уэллера? Не пришла ли эстафета с известием, что загорелся его загородный палаццо?

— Кто-то вас спрашивает в галерее, — сказал человек, стоявший подле.

— А вот присмотрите-ка, любезный, за этой бумагой и пивцом, слышите? — сказал Самуэль. — Я пойду. Какого они шума наделали!

Сопровождая эти слова легким щелчком по голове вышеозначенного молодого человека, продолжавшего бессознательно визжать изо всей силы: «Уэллер!» — Самуэль быстро перебежал через двор и углубился в галерею. Первым предметом, обратившим на себя его внимание, был его собственный возлюбленный родитель, сидевший со шляпой в руках на нижней ступени лестницы и продолжавший через каждые полминуты кричать густым и громким басом: «Уэллер! Уэллер!»

— Что ты ревешь? — сказал Самуэль, когда родитель его еще раз собрался повторить с особенной энергией это знаменитое имя. — Ведь этак, чего доброго, ты лопнешь от надсады. Ну, чего тебе надобно?

— Эгой! — забасил старый джентльмен. — А я уж думал, друг мой Сэмми, что нелегкая унесла тебя гулять в Регентовский парк.

— Полно, полно, — сказал Самуэль, — нечего тут издеваться и подтрунивать над несчастной жертвой барышничества и скупости. Что ты сидишь здесь, выпучив глаза? Я ведь не тут квартирую.

— Ну, брат, Сэмми, если бы ты знал, какую потеху я состряпал для тебя, — сказал мистер Уэллер старший.

— Погоди на минуточку, — сказал Самуэль: — ты весь выбелился, как алебастр.

— Ну, оботри меня, мой друг, хорошенько, — сказал мистер Уэллер, когда сын принялся вытирать его спину. — Хорошо еще, что я не надел сюда праздничного платья, хотя бы для такого веселья не мешало…

Так как на этой фразе мистер Уэллер старший обнаружил несомненные признаки наступающего припадка судорожного хохота, то Самуэль принужден был остановить его.

— Да угомонишься ли ты, — воскликнул мистер Уэллер младший. — Что это тебя так подмывает?

— Ах, Сэмми, друг ты мой любезный, — сказал мистер Уэллер, вытирая пот со своего лба, — мне, право, кажется, что на этих днях меня хлопнет паралич от этого старческого припадка. Будь ты тут хоть каменная стена, а хохот все-таки проберет насквозь.

— Да что такое случилось? — сказал Самуэль. — Добьюсь ли я, наконец, что у тебя засело в голове?

— Угадай-ка, любезный, кто теперь пришел со мною? — сказал мистер Уэллер старший, отступая назад шага на два.

— Пелль? — сказал Самуэль.

Мистер Уэллер отрицательно покачал головой, и красные щеки его раздулись в эту минуту страшнейшим образом от усилия подавить припадок судорожного хохота.

— Пестролицый джентльмен, может быть? — сказал Самуэль.

Мистер Уэллер еще раз отрицательно тряхнул головой.

— Кто же? — спросил Самуэль.

— Мачеха твоя, Сэмми, мачеха!

Хорошо, что мистер Уэллер старший произнес, наконец, этот ответ, иначе раздутые щеки его неизбежно должны были бы лопнуть от неестественного напряжения.

— Мачеха твоя, Сэмми, — сказал мистер Уэллер, — и с нею красноносый друг ее, жирный толстяк, Сэмми. Го! Го! Го!

И с этими звуками судорожный припадок старого джентльмена обнаружился в исполинских размерах. Самуэль закинул руки назад и бросил теперь на своего родителя самодовольную улыбку.

— Они пришли поучить тебя малую толику, друг мой Сэмми… предложить тебе наставления по нравственной части, — сказал мистер Уэллер, вытирая свои глаза. — Смотри, брат, ты не проболтайся насчет этого кредитора, что упрятал тебя, Сэмми.

— A разве они ничего не знают об этом?

— Ничего, Сэмми, ничего.

— Где они теперь?

— В покойчике, друг мой Сэмми, — отвечал мистер Уэллер старший. — Попробуй-ка завести этого красноносого пастыря в такое место, где нет крепительных напитков: нет, Сэмми, не таковский человек он, Сэмми. И уж если бы ты знал, какую уморительную поездку мы учинили сегодня поутру от нашего жилища! — продолжал мистер Уэллер, получивший, наконец, способность выражаться определительно и связно. — Я заложил старую пегашку в тот маленький кабриолетик, что достался нам в наследство от первого супружника твоей мачехи, и для пастыря было тут поставлено креслецо, чтобы, знаешь, сидеть-то ему было повальяжнее. Вот ведь что! И уверяю тебя родительским словом, друг мой Сэмми, что к подъезду нашего домика мы принуждены были поставить ручную лестницу, для того, видишь ты, чтобы пастырь взобрался по ней на свою сидейку в кабриолете. Вот оно как.

— Полно, правду ли говоришь ты, старичина? — возразил мистер Уэллер младший.

— Будь я не я, если соврал тут хоть на волосок, — отвечал старый джентльмен. — И посмотрел бы ты, как он карабкался по этой лестнице, придерживаясь за нее обеими руками! Можно было подумать, что он боялся разбиться в миллион кусков, если бы шарахнулся с этой высоты. Наконец, он вскарабкался с грехом пополам, уселся кое-как, и мы покатили. Только оно, знаешь ли, мне сдается, Сэмми… я говорю, мой друг, мне сдается, что его порастрясло малую толику, особенно когда мы эдак поворачивали где-нибудь за угол.

— Ты ведь, я думаю, нарочно старался задевать колесом за тумбы: от тебя ведь это станется, дедушка, — заметил Самуэль.

— Да таки нешто, уж если признаться по совести, раза три-четыре я повертывал и зацеплял таким манером, что этот пастырь чуть не перекувырнулся на мостовую. Это было ненароком, то есть невзначай, друг мой любезный.

Здесь старый джентльмен принялся раскачивать головой с боку на бок, и щеки его раздулись до невероятной степени. Эти зловещие признаки не на шутку встревожили его возлюбленного сына.

— Не бойся, Самуэль, друг любезный, — сказал старик, когда он, наконец, после многих судорожных потрясений, получил опять способность говорить. — Мне только хочется добиться того, чтобы этак можно было посмеяться втихомолку, не беспокоя добрых людей.

— Нет уж, я бы лучше советовал тебе не доходить до этого искусства, — возразил Самуэль. — Штука будет опасная.

— Разве это нехорошо, Сэмми?

— Совсем нехорошо.

— Жаль, очень жаль. Если бы удалось мне со временем навостриться в этом художестве, так мачеха твоя авось перестала бы меня шпынять за нескромную поведенцию и в доме моем авось водворилась бы супружеская тишина. Но, кажется, ты говоришь правду, Самуэль: этим способом немудрено ухайдокать себя до того, что будешь, пожалуй, на один только волосок от паралича. Спасибо тебе, сынок.

Разговаривая таким образом, отец и сын подошли наконец к покойчику, то есть к комнате подле буфета. Мистер Уэллер младший отворил дверь, они вошли.

— Здравствуйте, маменька! — сказал Самуэль, учтиво приветствуя эту леди. — Как ваше здоровье, господин пастырь?

— О, Самуэль! — воскликнула миссис Уэллер. — Это ужасно.

— Помилуйте, сударыня, вовсе не ужасно. Ведь это пастырь?

Мистер Стиджинс поднял руки к потолку, заморгал глазами, но не произнес ничего в ответ.

— Вы, милый джентльмен, не больны ли? — спросил Самуэль, обращаясь к мистеру Стиджинсу.

— Он страдает душою, а не телом, Самуэль; страдает оттого, что видит тебя в этом месте, — отвечала миссис Уэллер.

— А! Так вот что! — сказал Самуэль. — Мне, однако ж, казалось, что он забыл посыпать солью бифштекс, который ел в последний раз.

— Молодой человек, — сказал мистер Стиджинс напыщенным тоном, — я боюсь, что сердце ваше не смягчилось в этом заточении.

— Прошу извинить, сэр: не угодно ли вам пояснить, что вы изволили заметить?

— Я опасаюсь, молодой человек, что натура ваша не смягчилась от этого наказания, — повторил мистер Стиджинс громким и торжественным голосом.

— Вы очень добры, сэр, покорно вас благодарю, — отвечал Самуэль. — Смею надеяться, что натура моя действительно не мягкого сорта. Очень вам обязан, сэр, за хорошее мнение обо мне. Это для меня очень лестно.

Когда речь дошла до этого пункта, в комнате послышался какой-то странный звук, весьма близкий к нескромному и совершенно неприличному смеху, и звук этот происходил, очевидно, с той стороны, где сидел мистер Уэллер старший. Вникнув в сущность этого печального обстоятельства, миссис Уэллер сочла непременным долгом обнаружить мало-помалу опасные признаки истерического припадка.

— Уэллер! — закричала достопочтенная леди своему старому супругу, который сидел до сих пор одиноко в отдаленном углу. — Уэллер! Выйди сюда!

— Благодарствую за ласку, душенька, — отвечал мистер Уэллер, — мне хорошо и здесь.

При этих словах миссис Уэллер вдруг залилась горькими слезами.

— Что с вами сделалось, сударыня? — спросил Самуэль.

— Ах, молодой человек, молодой человек! — отвечала миссис Уэллер. — Отец твой сгонит меня, несчастную, в преждевременную могилу. Неужели ничто на свете не может исправить его?

— Слышишь ли, старичина? — сказал Самуэль. — Супруга твоя желает знать, неужели ничто на свете не может тебя исправить?

— Скажи от меня спасибо моей супружнице, Сэмми, — отвечал старый джентльмен, — и постарайся набить мне трубку. Трубка авось поправит меня, Сэмми.

Этот ответ еще более усилил рыдание миссис Уэллер и вырвал тяжкий стон из груди мистера Стиджинса.

— Что за напасти? Вот и опять захворал этот несчастный джентльмен, — проговорил Самуэль, озираясь вокруг. — Что вы теперь чувствуете, сэр?

— Болезнь в одном и том же месте, молодой человек, — отвечал мистер Стиджинс, — в одном и том же месте.

— В каком же это?

— В груди, молодой человек, — отвечал мистер Стиджинс, приставляя зонтик к своему жилету.

При этом трогательном ответе миссис Уэллер, не владея больше своими чувствами, — зарыдала во весь голос и энергично выразила свое душевное убеждение, что красноносый жирный толстяк был удивительный, редкий человек между всеми методистами, какие когда-либо появлялись на европейской и американской почве.

— Мне кажется, сударыня, господину пастырю хочется выпить чего-нибудь, стаканчик-другой-третий? В грудных болезнях бывает это пользительно. Не так ли, маменька? — спросил Самуэль.

Достойная леди, уклоняясь от прямого ответа на этот вопрос, бросила вопрошающий взгляд на мистера Стиджинса, и этот джентльмен, моргая своими кроваво-красными глазами, поспешил приставить к горлу ладонь правой руки, в ознаменование того, что печальное зрелище действительно пробудило жажду в его душе.

— Да, Самуэль, мистер Стиджинс желает утолить свою жажду, — сказала миссис Уэллер, печальным тоном.

— Какие напитки вы употребляете, сэр? — спросил Самуэль.

— Ах, молодой человек, молодой человек! — воскликнул мистер Стиджинс, возводя свои багровые глаза к потолку. — Все напитки — суета сует.

— Справедливо, слишком справедливо! — сказала миссис Уэллер, испуская тяжкий стон и кивая головой в знак своего совершеннейшего согласия с мнением господина пастыря.

— В этом не может быть ни малейшего сомнения, — подтвердил Самуэль. — Какую же суету вы предпочитаете для собственного употребления, сэр? Какая суета приятнее отзывается на ваш вкус?

— Ах, молодой друг мой, — отвечал мистер Стиджинс. — Я презираю все виды этих сует; но уж если какой-нибудь из них менее других для меня отвратителен и противен, так это — влага, называемая ромом, и в настоящем случае, молодой друг мой, я, быть может, не отказался бы промочить иссохшее горло горячим ромом с тремя кусками сахара, разведенными в стакане.

— Это очень хорошо, сэр; но с прискорбием я должен заметить, что этой-то именно влаги и не позволяют держать в буфете нашего заведения.

— О, безжалостные, жестоковыйные, одебелелые сердца! — воскликнул мистер Стиджинс. — О, неумолимые гонители человеческих недугов!

С этими словами мистер Стиджинс опять возвел наверх свои глаза и ударил себя зонтиком по жилету. И должно сказать правду, негодование достопочтенного джентльмена было на этот раз выражением искреннего и непритворного чувства.

Сделав еще несколько выразительных замечаний относительно бесчеловечия и чудовищной жестокости содержателей тюремного буфета, мистер Стиджинс с похвалой отозвался о другой влаге, называемой портвейном, и оказалось, по его словам, что эта суета может, в известных случаях, служить суррогатом горячего рома, особенно если разводить ее теплой водой, сахаром и корицей. На этом основании сделано было соответствующее распоряжение относительно бутылки портвейна, и когда Самуэль отправился в буфет, красноносый джентльмен и миссис Уэллер одновременно взглянули на мистера Уэллера старшего и одновременно испустили по глубокому вздоху и стону.

— Ну, друг мой Сэмми, — сказал старый джентльмен, когда сын его воротился из буфета, — я надеюсь, что ты надолго развеселишься после этого родственного визита. Как тебе нравится эта приятная беседа, Сэмми?

— Перестань, закоснелая душа, — отвечал Самуэль, — прошу тебя не обращаться ко мне с такими замечаниями. Молчи лучше и слушай.

Но эти слова, по-видимому, вовсе не произвели вожделенного результата. Мистер Уэллер старший никак не мог обуздать своего странного припадка, и в ту пору как супруга его и мистер Стиджинс сидели пригорюнившись на своих стульях, с глазами, поднятыми к потолку, старый джентльмен принялся выделывать в воздухе таинственные жесты, служившие выражением его пламенного желания расплющить красный нос вышеозначенного Стиджинса, и было очевидно, что эта пантомима доставляла ему величайшее утешение и отраду. Однако ж, продолжая выделывать эти штуки, старый джентльмен едва не попал впросак; когда мистер Стиджинс припрыгнул со своего места навстречу глинтвейну, принесенному из буфета, голова его чуть-чуть не пришла в соприкосновение со сжатым кулаком, которым мистер Уэллер старший описывал в воздухе свои воображаемые фейерверки.

— Ах ты, неуклюжий старичина! — сказал Самуэль, поспешивший весьма кстати на выручку своего отца. — Что это тебе вздумалось с таким азартом протянуть руку в этому стакану? Разве не видишь, что ты чуть не задел этого джентльмена?

— Ненарочно, Сэмми, ненарочно, друг мой, — сказал мистер Уэллер, озадаченный этим совершенно непредвиденным столкновением событий.

— Извините этого старика, сэр, вперед он будет учтивее, — сказал Самуэль, когда красноносый джентльмен, поправляя свои волосы, снова уселся на стул. — Какого вы мнения, сэр, об этой теплой суете?

Мистер Стиджинс не учинил словесного ответа, но жесты его приняли выразительный характер. Он приотведал влагу в стакане, который ему подали, потом бережно поставил свой зонтик на пол и приотведал еще, разглаживая в то же время свой жилет и верхнюю часть панталон. Наконец, мистер Стиджинс залпом выпил весь стакан и, облизнувшись, подал его Самуэлю с тем, чтобы он приказал изготовить другую порцию такого же вещества.

Миссис Уэллер, со своей стороны, отдала также должную справедливость этому составному веществу. Сперва, как и следует, она твердо объявила, что не берет в рот ни одной капли; потом с великим трудом проглотила крошечную капельку, потом большую каплю, и потом уже вдруг несколько капель, без малейшего труда. Получив от природы комплекцию весьма чувствительного свойства, достойная леди весьма успешно вытягивала по слезинке из своих глаз с каждой каплей глинтвейна и, растопляя постепенно свои чувства, достигла наконец величайшего пафоса при обнаруживании скорби и печали.

Мистер Уэллер старший наблюдал эти явления с превеликим отвращением и досадой, и когда, наконец, мистер Стиджинс, после второй порции крепительного напитка, вдруг испустил из своей груди несколько скорбных вздохов и стонов, старый джентльмен открыто выразил свое неудовольствие многочисленными и бессвязными речами, в которых, впрочем, нельзя было доискаться определенного значения и смысла.

— Вот что, друг мой Сэмми, — шепнул мистер Уэллер на ухо своего сыну после продолжительного пристального наблюдения за движениями супруги и достопочтенного мистера Стиджинса, — желудок у твоей мачехи, думать надобно, ужасно испорчен, так же, как и у этого пастыря с красным носом.

— Отчего ты так думаешь? — сказал Самуэль.

— Да оттого, видишь ты, что крепительные напитки ничуть не скрепляют их суставов: все, что входит в их желудок, превращается в теплую водицу, и эта водица выкатывается обратно из их глаз. Поверь мне, друг мой Сэмми, это у них, должно быть, наследственная слабость.

Высказывая это ученое мнение, мистер Уэллер старший выделывал в то же время более или менее выразительные жесты и гримасы, к величайшему огорчению своей супруги, которая, подметив теперь значительную часть этих движений, заключила весьма правдоподобно, что неисправимый муж ее продолжает издеваться над ней и над особой достопочтенного представителя методисткой доктрины. Уже она решилась в своей душе сделать необходимые приготовления к обнаружению в сильнейшей степени истерических припадков с надлежащей обстановкой, как в эту самую минуту мистер Стиджинс поднялся со своего места и, остановившись посреди комнаты, приступил к произнесению трогательной речи в назидание всей компании, и особенно для личной пользы мистера Уэллера младшего. В резких и сильных выражениях достопочтенный оратор принялся заклинать молодого человека, чтоб он бдительно смотрел за своими чувствами и помыслами и неленостно стоял на страже в этом логовище несчастья и мирской суеты, куда завлечен он силой обстоятельств, зависевших, в некоторой степени, от его собственной лукавой и злой воли. Он старался оградить его сердце от лицемерия и ложной гордыни, и в этом отношении рекомендовал молодому человеку брать пример с него самого, мистера Стиджинса, заслужившего всеобщее уважение, любовь и преданность от всех истинно благомыслящих людей. Развивая этот тезис, достопочтенный пастырь убедительно доказывал заблудшему сыну, что, имея перед глазами такой достойный образец, он, Самуэль Уэллер, сделается рано или поздно одним из наилучших сочленов методистского общества, оказавшего в последнее время такое благодетельное влияние на избранных сынов и дщерей британского и американского вертограда. Вслед за тем мистер Стиджинс, к наивящему назиданию молодого человека, изобразил живо и сильно, что все его приятели и друзья, с которыми, на свою погибель, приходил он в соприкосновение в продолжение своей жизни, бесспорно суть отъявленные негодяи и мерзавцы, стыд и поношение бренного человеческого естества.

Во второй части диссертации красноречивый оратор убеждал своего молодого слушателя удаляться, пуще всех пороков, от пьянства, так как пьяный человек, в строгом смысле, есть не что иное, как свинья, отравленная грязными и ядовитыми зелиями, изобретенными на погибель тела и души. Но на этом месте язык достопочтенного и красноносого джентльмена сделался удивительно бессвязным, и стопы его, независимо от воли своего владельца, принялись выписывать такие вензеля, что мистер Стиджинс, для сообщения своему телу перпендикулярного положения, принужден был уцепиться обеими руками за спинку стула.

Мистер Стиджинс не обнаружил в своей речи никакого желания, чтобы слушатели его стояли настороже против шарлатанов, которые выступают с медным лбом на состязание с легковерными умами и сердцами. Но так как он простоял весьма долго, облокотившись на спинку стула, и неистово моргал обоими глазами, то можно было прийти к безошибочному заключению, что все эти сентенции переваривались в его мозгу, хотя он не считал нужным высказывать их в настоящей беседе.

Слушая эту удивительную речь, миссис Уэллер всхлипывала и рыдала при конце каждого параграфа, между тем как Самуэль спокойно сидел на стуле, перебросив ногу на ногу, и смотрел на оратора самыми умильными глазами. Временами он выразительно перемигивался со своим почтенным родителем, который был при начале этой речи в самом веселом расположении духа, но потом заснул на половине и не просыпался до конца.

— Браво, браво! — сказал Самуэль, когда, наконец, красноносый джентльмен оставил свой ораторский пост. — Вы говорите очень хорошо, мистер Стиджинс.

— Надеюсь, это принесет тебе пользу, Самуэль, — сказала миссис Уэллер торжественным тоном.

— Принесет, сударыня, принесет, — отвечал Самуэль.

— О, если бы это могло также исправить твоего отца! — воскликнула миссис Уэллер.

— Благодарю тебя, душенька, — сказал мистер Уэллер старший, — я уж поправился малую толику: вздремнул и всхрапнул.

— Пропащий человек! — сказал достопочтенный мистер Стиджинс.

— Спасибо за ласку, — сказал мистер Уэллер старший, — не забуду ваших милостей. Только знаете ли, сэр, и вы, почтенная сударыня, сумерки уж, кажется, давненько наступили; Пегашка застоялась. Если мы простоим здесь еще часок-другой, то ведь она просто полетит по воздуху на обратном пути домой, и я не поручусь за вашу безопасность. Вы же ведь не любите, господин пастырь, когда колесо ненароком задевает за тумбу.

При этом намеке достопочтенный мистер Стиджинс, взволнованный и озадаченный, взял свою шляпу, зонтик и, обращаясь к почтенной леди, сказал, что пора им, наконец, выбраться из пределов этого нечистого жилища. Миссис Уэллер немедленно встала со своего места, и Самуэль вывел своих гостей на тюремный двор.

— Прощай, мой друг Сэмми! — сказал старый джентльмен.

— Прощай, добрый человек! — отвечал мистер Уэллер младший.

— Вот что, Сэмми, — шепнул старик, отведя немного в сторону своего сына, — кланяйся от меня своему старшине и скажи, что если он этак задумает что-нибудь, так я весь к его услугам. Есть у меня на примете один мебельщик, который, в случае нужды, готов выручить из омута самого черта. Пьяны, Сэмми, пьяны, — заключил мистер Уэллер, хлопнув своего сына по затылку и отступив шага два назад.

— Это что еще, старый кудесник?

— Фыртопияны, Сэмми, фыртопияны, — пояснил мистер Уэллер с тем же таинственным видом. — Пусть старшина возьмет напрокат инструмент этого сорта, на котором нельзя играть, Сэмми.

— Что ж из этого выйдет? — спросил Самуэль.

— И пусть через некоторое время он пришлет за моим приятелем, мебельщиком, чтобы тот взял назад свою машину, — продолжал мистер Уэллер. — Понимаешь теперь?

— Нет, — отвечал Самуэль.

— Эх ты, дубинная башка! — прошептал старый джентльмен. — Да в этой машине старшина твой уляжется, и с головизной, и с ногами, и с руками, и он там может отдыхать, как на своей постели. Понял?

— Еще бы! Ну?

— Ну, а уж там пиши пропало. Паспорт в Америку, да и катай-валяй на всех парусах. Американцы — народ славный, и любят дорогих гостей. Старшина может остаться там до кончины миссис Бардль или до той поры, как повесят господ Додсона и Фогга, а это, по всей вероятности, случится очень скоро. Тогда он воротится назад и настрочит книгу насчет этих американцев. Этой книгой он с лихвой возвратит все свои путевые издержки, да еще останется в барышах, особенно если он разбранит их хорошенько.

Сообщив этот удивительный план, Уэллер старший крепко пожал руку своего возлюбленного сына и окончательно скрылся за воротами тюрьмы.

Едва Самуэль пришел в себя после этого достопамятного свидания со своей родней, как мистер Пикквик вышел к нему навстречу и положил руку на его плечо.

— Послушайте, Самуэль, — сказал мистер Пикквик.

— Что прикажете, сэр?

— Я собираюсь сегодня погулять по этому заведению, и вы должны быть моим спутником, Самуэль. Вот скоро мы увидим одного очень замечательного арестанта, которого, впрочем, вы знаете, Самуэль, — добавил мистер Пикквик, улыбаясь.

— Какого, сэр? — спросил мистер Уэллер. — Не этого ли, что ходит с растрепанными волосами, или, может быть, интересного его товарища в грязных чулках?

— Ни того, ни другого, — отвечал мистер Пикквик. — Этот арестант ваш старинный друг, Самуэль.

— Мой? Неужели! — воскликнул мистер Уэллер.

— Вы, без сомнения, превосходно помните этого джентльмена, или, в противном случае, память ваша слишком коротка, Самуэль, — сказал мистер Пикквик. — Таких знакомцев нескоро забывают. Тсс… Ни слова, Самуэль, ни полслова. Вот он!

Пока мистер Пикквик говорил таким образом, впереди показался мистер Джингль, выступавший медленным и осторожным шагом. Наружность его уже не имела больше того жалкого и унизительного вида, в каком он отрекомендовался читателю в общей тюремной зале. На нем был теперь старый фрак, освобожденный из-под залога при великодушном содействии мистера Пикквика. Волосы его были острижены, и, казалось, он переменил белье. При всем том, мистер Джингль был очень бледен и тонок: он едва передвигал ноги, опираясь на костыль, и легко было заметить, что он претерпевал ужасные страдания от нищеты и постепенного упадка физических сил. При виде мистера Пикквика, он снял шляпу и был, по-видимому, очень смущен, когда взор его упал на Самуэля.

За ним, по пятам его, выступал мистер Иов Троттер, который, несмотря на значительную коллекцию дурных качеств, собранных в его особе, отличался, однако ж, замечательной преданностью к своему товарищу и другу. Был он все еще в грязных лохмотьях, но щеки его не были уже так впалы, как при первой встрече с мистером Пикквиком за несколько дней. Поклонившись теперь своему великодушному благодетелю, он пробормотал, в изъявление благодарности, несколько бессвязных слов, говоря между прочим, что его избавили от голодной смерти.

— Ну, полно, полно, — сказал мистер Пикквик, с нетерпением останавливая его на половине какой-то фразы, — вы можете идти с моим слугой. Мне надобно поговорить с вами, мистер Джингль. Можете ли вы идти, не опираясь на его плечо?

— Конечно… да… не слишком скоро… трясутся ноги… голова идет кругом… как будто дрожит земля.

— Дайте мне вашу руку, — сказал мистер Пикквик.

— Нет, нет, — отвечал Джингль, — не годится… недостоин.

— Какой вздор! — сказал мистер Пикквик. — Облокотитесь на меня: я желаю этого, сэр.

Но видя нерешимость и волнение этого джентльмена, мистер Пикквик сам взял его под руку и повел вперед, не говоря больше ни слова.

В продолжение всей этой сцены физиономия мистера Самуэля Уэллера выражала неописуемое изумление. Он поминутно переводил глаза от Иова на Джингля, от Джингля на Иова, и повторял по крайней мере раз двадцать: «Ох как! Э! Ну!»

— Самуэль! — сказал мистер Пикквик, оглядываясь назад.

— Сейчас иду, сэр, — отвечал мистер Уэллер, машинально следуя за своим господином.

И все-таки он не мог отвести глаз от мистера Иова Троттера, который продолжал стоять на одном и том же месте с понурой головой; но когда Самуэль, покорный приказанию своего господина, должен был остановиться подле него, мистер Троттер приподнял голову и сказал:

— Как ваше здоровье, мистер Уэллер?

— Так это он! — воскликнул Самуэль.

И затем последовал продолжительный и многозначительный свист, послуживший несомненным свидетельством того, что мистер Уэллер убедился, наконец, в действительности своих наблюдений.

— Обстоятельства переменились, сэр, — сказал Иов.

— Вижу, что переменились, — отвечал мистер Уэллер, обозревая с неописуемым изумлением лохмотья этого джентльмена, — и эта перемена, кажется, не к лучшему для вас, мистер Троттер.

— К худшему, мистер Уэллер, к худшему. Теперь уж нет надобности обманывать вас. Обман невозможен. Слезы не всегда бывают лучшим и единственным доказательством горя.

— Это я давно знал.

— Плакать можно по собственной воле, когда вздумается, мистер Уэллер.

— Это вы доказали.

— Да-с: но вот эти вещи, я полагаю, не слишком удобно подделывать по собственному произволу.

Говоря таким образом, Троттер указал на свои желтые, впалые щеки, и затем, выворотив рукав своего сюртука, представил на рассмотрение Самуэля тонкую костлявую руку, которую, казалось, можно было бы переломить одним легким ударом.

— Что вы сделали над собой? — спросил Самуэль, отступая шаг назад.

— Ничего, мистер Уэллер. Я вот ничего не делаю несколько недель, да уж ничего почти не ем и не пью.

Самуэль окинул еще раз проницательным взором жалкую наружность мистера Троттера и затем, не говоря больше ни слова, схватил его за руку и принялся тащить изо всей силы.

— Куда вы тащите меня, мистер Уэллер? — спрашивал Иов, тщетно стараясь вырваться из рук своего старинного врага.

— Пойдем, пойдем, — сказал Самуэль.

И он не сделал больше никаких объяснений до тех пор, пока они не пришли в буфет. Здесь мистер Уэллер приказал подать кружку портера, и этот напиток был немедленно предложен к его услугам.

— Ну, вот вам, пейте все до дна и опрокиньте кружку вверх ногами, — сказал Самуэль.

— Ах, мистер Уэллер, почтеннейший…

— Ни слова больше. Пейте.

Мистер Троттер поднес кружку к губам и в несколько минут опорожнил ее до последней капли, приостанавливаясь только два или три раза перевести дух.

— Вот это я люблю, — сказал Самуэль. — Ну, как теперь вы себя чувствуете, любезный друг?

— Получше немного, — отвечал мистер Троттер.

— Разумеется, лучше: иначе и быть не может, — сказал Самуэль. — Это ведь все равно, что прибавить газу в воздушный шар, и я вижу простым глазом, как вы начинаете толстеть. А что этак вы скажете насчет другой порции такого же размера и состава?

— Нет, уж это было бы слишком, мистер Уэллер, — покорно вас благодарю.

— A не похлопотать ли, примером сказать, насчет чего-нибудь съестного?

— Покорно вас благодарю, сэр, — отвечал мистер Троттер, — добрый господин ваш приказал нам подать баранины с картофелем, и мы уж позавтракали в три часа.

— Как! Он уж озаботился насчет вас? — спросил Самуэль выразительным тоном.

— Да, сэр, — отвечал Иов. — Он уже успел оказать нам много благодеяний, мистер Уэллер. Мы жили прежде в душной конуре, а старшина ваш нанял для нас уютную и просторную комнату, столь необходимую для моего слабого и больного господина. Он сам заплатил деньги и приходил ночью навестить нас, мистер Уэллер.

И при этих словах глаза мистера Троттера, быть может, первый раз в его жизни, оросились самыми искренними слезами.

— Да, сэр, — продолжал сердобольный Иов, — в век я не забуду вашего великодушного господина и буду служить ему до последних сил… до последнего издыхания.

— Нет, сэр, не говорите этого, — сказал Самуэль, — прошу вас и не заикаться об этом, любезный друг.

Иов Троттер вытаращил глаза.

— Да, и не заикаться об этом, — повторил Самуэль твердым и решительным тоном. — Никто не вправе служить ему, кроме меня, и я отвергаю тут всякое постороннее вмешательство и чужие услуги. Открыть ли вам тайну, любезный друг?

— Сделайте одолжение, мистер Уэллер.

— Так слушайте же обоими ушами. — Не было, нет и не будет в целой вселенной такого доброго, великодушного, щедрого, благодетельного джентльмена, как мой несравненный господин, даром что он ходит в узеньких панталонах и тесных полусапожках. Такого человека не найти нам с вами даже в сказках, которых я перечитал немало на своем веку. Это — сущий ангел. Зарубите это себе на носу, Иов Троттер.

Затем мистер Уэллер, подойдя к буфету, расплатился и положил сдачу в свой боковой карман. Снова отправившись на тюремный двор, они нашли мистера Пикквика и Джингля, занятых весьма серьезным разговором. Великий человек не обращал ни малейшего внимания на толпу, собравшуюся на площадке тюремного двора. Толпа между тем была чрезвычайно разнообразна и вполне достойна наблюдений ученого мужа.

— Очень хорошо, — сказал мистер Пикквик, когда Самуэль и Троттер появились на площадке, — вы станете теперь заботиться о поправлении своего здоровья, и больше покамест не думайте ни о чем. Вы дадите мне знать, когда вам можно будет приняться за дело, и мы еще потолкуем об этом. Ступайте теперь в свою комнату. Вы слишком слабы, утомлены, и не можете оставаться дольше на этом месте.

Мистер Альфред Джингль, не обнаруживая больше ни малейших признаков своего прежнего воодушевления и притворной веселости, сделал своему благодетелю низкий поклон и тихонько поплелся к своему жилищу, сказав наперед Иову, чтобы тот остался покамест на дворе в обществе мистера Уэллера.

— Интересная тут сцена, Самуэль, не правда ли? — сказал мистер Пикквик, озираясь вокруг себя с добродушным видом.

— Очень интересная, сэр, — отвечал мистер Уэллер. — Такие чудеса повторяются не слишком часто, — добавил он, обращаясь к самому себе. — Готов биться об заклад, что у этого Джингля навернулись слезы на глаза.

Площадка, где стоял теперь мистер Пикквик, была с одной стороны ограждена глухой стеной, с другой той частью тюремного замка, которая обращена была на Павловский собор. Разнообразная, пестрая толпа переходила с одного места на другое или сидела там и сям в более или менее интересных позах. Все это были долговые арестанты, и большая часть их дожидалась здесь окончательного решения своих дел в коммерческом банкротском суде. Некоторые имели чрезвычайно жалкий и оборванный вид; другие щеголяли в чистом белье и модных костюмах; но все без исключения слонялись, стояли или сидели таким образом, что ни у кого, по-видимому, не было определенной мысли на уме.

Из тюремных окон, обращенных на площадку, выставлялись также весьма многие лица: одни вступали в шумный разговор со своими знакомцами внизу; другие перекидывались мячами с некоторыми из ловких игроков; иные с любопытством следили за движениями игроков и наблюдали за мальчишками, подававшими мячи. Женщины, в засаленных передниках и грязных башмаках беспрестанно проходили через двор на кухню, устроенную в отдаленном углу тюрьмы; дети визжали, барахтались, играли, плакали, смеялись. Повсюду был шум и гвалт, за исключением одного только места на дворе, где лежал труп арестанта, умершего накануне.

— Не хотите ли, сэр, заглянуть в свистящую лавочку? — спросил Иов Троттер.

— Во что?

— В свистящую лавочку, сэр, — повторил Троттер.

— Что это такое? Не знаете ли вы, Самуэль? — спросил мистер Пикквик.

— Не знаю. Это, должно быть, лавчонка, где продают птиц, — сказал мистер Уэллер.

— О, нет, совсем не то! — перебил мистер Троттер. — В свистящей лавочке, сэр, продают джин для арестантов.

И затем мистер Иов Троттер объяснил в коротких словах, что закон строго запрещает, под опасением тяжкого наказания, проносить эти спиртные напитки в долговые тюрьмы; но так как здесь всегда бывают джентльмены и леди, предпочитающие этот сорт крепительной влаги всем виноградным напиткам, то некоторые сострадательные тюремщики, за условленную плату, позволяют, для общей пользы, двум или трем арестантам производить тайным образом контрабандную торговлю этим запрещенным товаром.

— И этот план введен постепенно во все долговые тюрьмы, — продолжал мистер Троттер. — Выгода здесь обоюдная и для тюремщиков, и для арестантов, производящих эту торговлю. Но ежели джин или ром попадают сюда каким-нибудь другим непозволительным путем, мимо свистящей лавочки, тюремщики немедленно ловят контрабандиста и доносят об этом начальству, за что и получают надлежащее вознаграждение, как лица, ревностно исполняющие свой долг.

— Значит — и волки сыты, и овцы целы? — заметил Самуэль.

— Точно так, мистер Уэллер.

— Но разве никогда не бывает ревизии со стороны начальства? — спросил мистер Пикквик.

— Бывает, сэр, как не бывать? Только тюремщики знают об этом заранее и передают пароль свистунам, чтобы они распорядились упрятать подальше запрещенный товар. Таким образом, ревизор может искать и свистать, сколько ему угодно; ни лысого беса не поймает.

— Все это, стало быть, хорошо устроено, — сказал мистер Пикквик.

— Очень хорошо.

Иов постучался в дверь свистящей лавочки, и когда они вошли, джентльмен с косматыми волосами тотчас же запер ее на крюк, и потом, взглянув на своих посетителей, широко открыл рот и оскалил зубы. Самуэль и мистер Троттер тоже со своей стороны нашли приличным показать зубы. Мистер Пикквик улыбнулся, и улыбка не сходила с его уст до окончания этого визита.

Вполне довольный таким безмолвным выражением участия к своему промыслу, косматый джентльмен вынул из-под кровати огромный плетеный кувшин с живительной влагой и налил три рюмки джина, которым и воспользовались, к своему удовольствию, Иов Троттер и мистер Самуэль Уэллер.

— Не угодно ли еще? — спросил свистящий джентльмен.

— Нет, довольно, — отвечал Троттер.

Мистер Пикквик заплатил деньги, дверь отворилась, и они вышли. Косматый джентльмен бросил дружеский взгляд на мистера Рокера, который в эту самую минуту проходил мимо.

От свистящей лавочки мистер Пикквик отправился осматривать все галереи пяти этажей, прошелся по всем лестницам и еще раз обозрел весь двор. По исследованиям его оказалось, что все тюремные жители и каждый поодиночке, совмещали в себе более или менее те же общие черты, которые он заметил в Смангле, Мивинсе, священнике, мяснике, конокраде, и так далее. Везде одна и та же грязь, один и тот же шум и гвалт, одна общая характерность в каждом углу и закоулке. Беспокойство и волнение замечалось повсюду, и шумные толпы бродили взад и вперед, без цели, без намерения, без мысли, как тени в тревожном сне.

— Теперь я довольно насмотрелся, — сказал мистер Пикквик, бросаясь на софу в своей маленькой комнате. — Голова моя идет кругом от всех этих сцен. С этой поры я буду арестантом в своей собственной комнате.

И мистер Пикквик вполне остался верен этому плану. Целых три месяца просидел он взаперти в своей тюремной квартире и только по ночам изредка выходил подышать чистым воздухом в ту пору, когда все другие арестанты спали или оставались в своих комнатах за карточными столами. Мало-помалу здоровье его начало слабеть от неудобств затворнической жизни; но ни часто возобновлявшиеся просьбы Перкера и его друзей, ни беспрестанные увещания мистера Самуэла Уэллера не могли изменить ни на волос твердой решимости великого человека.

Глава XLVI. Трогательная и одновременно юмористическая сцена, задуманная и выполненная господами Додсоном и Фоггом

В один прекрасный вечер, в конце июля, извозчичий кабриолет, неизвестно под каким номером, быстро катился по той самой улице, где некогда производил свои глубокомысленные исследования знаменитый президент Пикквикского клуба. В кабриолете, кроме кучера, занимавшего свое обыкновенное место, сидели две особы женского пола и один джентльмен, затиснутый в середину между ними. Обе леди были, казалось, одержимы беспокойным духом противоречия и досады, тогда как джентльмен, пасмурный и угрюмый, носил на своей физиономии очевидные следы душевного волнения. В настоящую минуту джентльмен и его спутницы давали противоречащие приказания кучеру, клонившиеся, впрочем, к одному и тому же пункту, чтобы он, кучер, остановился у ворот жилища миссис Бардль. Эти ворота, по единодушному уверению дам, окрашены были желтой краской, между тем как спутник их утверждал упорно, что ворота, калитка и подъезд у миссис Бардль определенно имеют зеленый цвет. Спор был жаркий и живой.

— Остановитесь у зеленых ворот, кучер, — сказал угрюмый джентльмен.

— Ах, что это за урод! — воскликнула одна из брюзгливых леди. — Говори ему, что хочешь, он заладил себе одно и то же. Извозчик!

— Что прикажете?

— Остановитесь у дома с желтыми воротами.

Не зная, кого слушать, кучер удержал лошадь на всем ходу и остановился.

— Ну, так где же мы пристанем? — спросил кучер. — Порешите это между собою.

Спор возобновился с новым ожесточением и силой. Пользуясь этим досугом, кучер филантропически ласкал своего коня нахлесткой по голове и ушам.

— A время все идет да идет, — сказала наконец одна из брюзгливых леди. — Ведь вам же приказано остановиться у желтых ворот: что вы не слушаетесь, извозчик?

Отдохнувший рысак стрелой примчался к желтым воротам, произведя такой шум, «как будто мы приехали в своем собственном экипаже», как заметила брюзгливая леди торжествующим тоном. Но когда кучер принялся высаживать своих пассажиров, в нижнем окне одного из домов с красными воротами выставилась маленькая круглая головка мастера Томаса Бардля, единственного детища знаменитой вдовы.

— Пустозвонный болван! — сказала вышеупомянутая леди, бросая гневный взгляд на угрюмого джентльмена.

— Я не виноват, моя милая, — проговорил джентльмен.

— Да уж молчи, по крайней мере, дубовая ты голова, — возразила неугомонная леди. — Подъезжайте, кучер, вон к тому дому, что с красными воротами. О, ох! Видано ли, чтобы какой-нибудь, с позволения сказать, бездушный истукан пользовался всяким случаем обижать и унижать свою несчастную жену, на открытой улице, среди ясного дня!

— В самом деле, как это вам не стыдно, мистер Раддль? — заметила другая маленькая женщина, в которой нам приятно отрекомендовать читателю прежнюю нашу знакомку, миссис Клоппинс.

— Да в чем же я провинился, бога ради? — спросил мистер Раддль.

— Уж сделай милость, прикуси ты свой язык, глупая скотина, иначе я принуждена буду, забыв слабость своего пола, отвесить тебе пощечину, — энергично возразила миссис Раддль.

В продолжение этого разговора кучер самым унизительным и позорным образом вел свою лошадь за узду по направлению к дому с красными воротами, уже отворенными рукой мастера Бардля. Увы! Так ли следует порядочным людям приезжать в гости к искренним друзьям? Не было никакой надобности удерживать бурное стремление рьяного коня, кучер не прыгал с козел, не звонил и не стучался у подъезда, никто не высаживал дам и никто не потрудился нести за ними шалей. Пропал весь эффект, и уже никак нельзя было похвастаться, что вот, дескать, «мы приехали в собственном экипаже». Это из рук вон. Это уж чуть ли не хуже, чем просто прийти пешком.

— Ну, Томми, здравствуй, мой милый, — сказала миссис Клоппинс. — Здорова ли твоя маменька?

— О, да, совершенно здорова, — отвечал мастер Бардль. — Она теперь в гостиной, совсем готова. Я тоже совсем готов.

Здесь мастер Бардль величаво засунул руки в карманы и молодцевато повернулся на одной ноге.

— Еще кто едет, Томми? — спросила миссис Клоппинс, поправляя свою пелеринку.

– Едет миссис Сандерс, — отвечал Томми. — И я также еду.

— Что это за несносный мальчик! — воскликнула миссис Клоппинс. — Только и думает, что о себе! Послушай, душенька Томми.

— Что?

— Кто еще едет, мой милый? — сказала миссис Клоппинс вкрадчивым тоном.

— Миссис Роджерс едет, — отвечал мастер Бардль, широко открывая глаза на любознательную гостью.

— Как? Та самая леди, что наняла недавно квартиру у твой мамы? — воскликнула миссис Клоппинс.

Мастер Бардль еще глубже засунул руки в карманы и подмигнул в знак утвердительного ответа.

— Ах, боже мой, да ведь это будет целая компания! — воскликнула миссис Клоппинс.

— Это еще ничего; а вот если бы вы знали, что у нас там в буфете-то! Вот что… — сказал мастер Бардль.

— Что ж там такое, Томми? — сказала миссис Клоппинс ласковым и нежным тоном. — Ты ведь мне скажешь, мой милый, не правда ли?

— Нет, не скажу, — отвечал мастер Бардль.

— Отчего же?

— Мама не велела.

— Ну, она не узнает: скажи, мой милый.

— Нет, после сами узнаете, — отвечал мастер Бардль, делая отрицательный жест. — А уж есть там и на мою долю славные вещички: вот что!

Радуясь этой перспективе, веселый мальчик еще раз повернулся на одной ноге и побежал домой.

В продолжение этого интересного разговора с возлюбленным сыном вдовы, мистер и миссис Раддль вели оживленную беседу с упрямым извозчиком относительно платы, которую он должен был получить за свою езду. Окончив этот спор в пользу бессовестного возницы, миссис Раддль, размахивая руками, приблизилась к подъезду.

— Ах, Мери-Анна, что это с тобою, моя милая? — спросила миссис Клоппинс.

— Ох, уж не спрашивай! Я вся дрожу, Бетси, — отвечала миссис Раддль. — Муженек-то мой хуже всякой бабы: везде и всегда я обязана хлопотать одна по его милости.

Иначе и не могло бы быть: при самом начале неприятного спора с извозчиком миссис Раддль сказала своему супругу, чтобы он держал язык на привязи и не совался не в свое дело; но когда, в настоящем случае, он хотел представить в свое оправдание этот извинительный пункт, миссис Раддль немедленно обнаружила несомненные признаки обморока, предшествуемого сильным взрывом истерического припадка. И лишь только это обстоятельство было замечено из окна маленькой гостиной домика с красными воротами и принято к сведению миссис Бардль, жилица ее, Сандерс и жилицына служанка бросились стремглав за ворота и потащили гостью в дом, разговаривая все сразу, испуская вопли, стоны, жалобные крики, как будто миссис Раддль была беспримерной страдалицей между всеми смертными, обреченными страдать и мучиться целую жизнь. Гостью положили на софу, расшнуровали, расстегнули, приставили бутылочку к ее ноздрям, скляночку к ее рту, и потом все вместе принялись растирать ее виски с такой дружной деятельностью, что миссис Раддль, чихая и зевая, принуждена была объявить наконец, что ей, слава богу, гораздо лучше.

— Ах, бедняжка! — воскликнула миссис Роджерс. — Я слишком хорошо знаю, отчего она страдает.

— Ох, кто ж этого не знает! — воскликнула миссис Сандерс. — Бедная, бедная страдалица!

И затем все леди простонали вкупе, и все объявили единодушно, что жалеют несчастную страдалицу от всего сердца и от всей души. Даже маленькая горничная жилицы, девчонка тринадцати лет от роду и трех футов ростом, поспешила выразить свое соболезнование плачевным тоном.

— Однако, что ж такое случилось? — спросила миссис Бардль.

— Что это вас расстроило, сударыня? — спросила миссис Роджерс.

— Ох, меня ужасно растревожили! — отвечала миссис Раддль болезненным тоном жалобы и упрека.

Все леди бросили негодующий взор на мистера Раддля.

— Позвольте, сударыня, я вам объясню все дело, — сказал этот несчастный джентльмен, выступая вперед. — Когда мы подъехали к этому дому, у нас, видите ли, вышел спор с кучером кабриойля^28…

Громкий и пронзительный взвизг из уст раздраженной супруги сделал дальнейшее объяснение совершенно невозможным.

— Вы уж лучше бы оставили нас, мистер Раддль, — сказала миссис Клоппинс, — в вашем присутствии, я полагаю, ей никогда не прийти в себя.

С этим мнением согласились все без исключения леди, и мистер Раддль принужден был выйти. Ему отрекомендовали удалиться на задний двор, где он и погулял около четверти часа. По истечении этого времени, миссис Бардль воротилась к нему с торжествующим лицом и объявила, что он может, если угодно, войти в комнату, но с условием — вести себя как можно осторожнее в отношении своей жены. Конечно, он не думает оскорбить грубым обхождением деликатные чувства бедной женщины, но Мери-Анна имеет, к несчастью, такую слабую комплекцию, и если не заботиться о ней, как о нежном цветочке, мистер Раддль может потерять ее совершенно неожиданным образом, и это, разумеется, будет служить ему горьким упреком на всю жизнь. Все эти и подобные речи мистер Раддль выслушал с великой покорностью и скоро воротился в гостиную, кроткий и смирный, как ягненок.

— A я ведь еще вас не познакомила, миссис Роджерс, — сказала миссис Бардль. — Вот это мистер Раддль, сударыня; миссис Клоппинс, сударыня; миссис Раддль, сударыня…

— Родная сестрица миссис Клоппинс, сударыня, — дополнила миссис Сандерс.

— Право? — сказала миссис Роджерс грациозным тоном. — Скажите пожалуйста, как это мило!

Миссис Раддль улыбнулась очень сладко, мистер Раддль поклонился, миссис Клоппинс с неописуемой любезностью выразила убеждение, что ей чрезвычайно приятно познакомиться с такой очаровательной леди, как миссис Роджерс, о которой она уже давно наслышалась самых лестных отзывов. Этот комплимент был принят с грациозной снисходительностью.

— A вы что скажете, мистер Раддль? — спросила миссис Бардль.

— Я, сударыня? Ничего. Я очень рад.

— Чему ж ты радуешься, болван? — проговорила миссис Раддль.

— Помилуй, душа моя, как же ему не радоваться? — подхватила миссис Бардль. — Он, да еще Томми, будут единственными нашими кавалерами, когда мы поедем теперь в Гемпстед, в «Испанскую гостиницу». Всякому порядочному джентльмену должно быть очень приятно сопровождать стольких дам. Вы как об этом думаете, миссис Роджерс?

— Я совершенно согласна с вами, — сказала миссис Роджерс.

И согласились все до одной, что мистер Раддль должен считать себя счастливейшим из смертных по поводу этой поэтической прогулки.

— Вы угадали мои чувства, милостивые государыни, — сказал мистер Раддль, самодовольно потирая руки и обнаруживая желание выставить себя с выгоднейшей стороны в глазах прелестных собеседниц. — Только вот видите, если сказать правду, в ту пору как мы ехали сюда в кабриойли…

Но при повторении этого слова, возбудившего такие печальные воспоминания, миссис Раддль испустила опять пронзительный звук и приставила платок к своим глазам. Миссис Бардль сердито нахмурила брови на мистера Раддля, в ознаменование, что ему уж было бы лучше воздержаться от всяких замечаний. Затем жилицына служанка получила приказание потчевать гостей.

Это было сигналом к раскрытию заветных сокровищ буфета, где помещались блюда с апельсинами и бисквитами, одна бутылка старого портвейна и бутылка превосходного индийского хереса, за которую в одном из лучших погребов заплатили ровно полтора шиллинга. Все эти сокровища предложены были, к наслаждению публики, от имени жилицы миссис Бардль, и о них-то маленький Томми ничего не хотел сказать любознательной миссис Клоппинс. После этого предварительного угощенья со стороны миссис Роджерс, общество благополучно уселось в гемпстедский омнибус, и через два часа приехало к загородным садам, где процветала «Испанская гостиница». Здесь самый первый поступок мистера Раддля едва не поверг в обморок его любезную супругу: он имел глупость заказать чаю на семь персон, считая за особую персону мастера Бардля, и это было очень опрометчиво, как единодушно согласились все прекрасные леди: маленький Томми мог бы, конечно, пить из одной чашки с кем-нибудь, или приотведывать из всех чашек, когда в комнате не будет трактирного лакея. Это избавило бы от лишних издержек, и чай был бы одинаково душист и крепок.

Но уже не было возможности поправить этой непростительной ошибки. Чайный поднос явился с семью блюдечками и чашками; равно как и бутерброды были приготовлены на столько же персон. Миссис Бардль, по единодушному желанию, заняла первое место за столом, по правую ее руку села миссис Роджерс, по левую — миссис Раддль. Когда таким образом, все пришло в надлежащий порядок, игривая веселость одушевила всю компанию, и разговор полился быстрейшим потоком.

— Как приятно дышать деревенским воздухом! — заметила миссис Роджерс, испустив глубокий вздох. — Мне кажется, я бы согласилась остаться здесь на всю жизнь.

— О, не говорите этого, сударыня! — возразила миссис Бардль с некоторой запальчивостью, находя, что, в качестве домовой хозяйки, ей никак не следует поощрять такого образа мыслей. — Вы бы здесь недолго прожили, миссис Роджерс, уверяю вас.

— Конечно, конечно, — подтвердила миссис Клоппинс, — при вашей живости характера, никак нельзя ограничиться однообразными удовольствиями загородной жизни. И поверьте, миссис Роджерс, деревня вам надоела бы в какие-нибудь две или самое большее три недели.

— На мой взгляд, милостивые государыни, — заметил мистер Раддль, окидывая взором все маленькое общество, — деревня хороша собственно для одиноких особ, которым нет надобности заботиться о ком бы то ни было и о которых тоже не заботится ни одна душа в мире. Для таких особ, обманутых в своих ожиданиях, надеждах, мечтах, деревня, скажу я вам, настоящий клад.

Трудно было, на месте несчастного джентльмена, придумать речь, более несообразную с положением одной из присутствующих особ. Само собою разумеется, что миссис Бардль залилась горькими слезами и потребовала, чтоб ее немедленно вывели из-за стола. Мастер Бардль зарыдал навзрыд.

— И вот, сударыня, кто бы мог подумать, — завопила миссис Раддль, обращаясь к жилице своей приятельницы, — кто бы мог подумать, что несчастной женщине суждено всю жизнь с глазу на глаз прозябать с таким неотесанным извергом, который, как видите, даже неспособен питать уважение к ее полу.

— Право, душенька, я не имел никакого намерения, — сказал мистер Раддль, — я ведь это так.

— Что так? — взвизгнула миссис Раддль с выражением величайшего презрения. — Что так? Извольте идти вон, сударь! Не могу тебя видеть, глупое животное!

— Не горячись, пожалуйста, Мери-Анна, — сказала миссис Клоппинс. — Ты решительно не бережешь себя, моя милая. Уйдите, Раддль, сделайте милость: вы не умеете обращаться со своей редкой женой.

— Я советовала бы вам, сэр, кушать чай где-нибудь подальше от нас, в другой комнате, — сказала миссис Роджерс, вынимая из ридикюля бутылочку со спиртом.

Миссис Сандерс, хлопотавшая все это время около бутербродов, выразила такое же мнение, и мистер Раддль принужден был удалиться.

С его уходом, миссис Бардль поспешила приподнять и заключить в свои объятия возлюбленного сына, что произвело некоторую суматоху за столом, так как мастер Бардль, барахтаясь в материнских объятиях, зацепился сапогами за чайный поднос и опрокинул несколько чашек. Но известно всему миру, что истерические припадки между дамами, несмотря на шумный и болезненный характер, оканчиваются весьма скоро и без всяких печальных последствий: миссис Бардль, влепив два или три поцелуя своему сынку, почувствовала неимоверную отраду на своей душе и, прихлебывая чай, не могла никак сообразить, отчего это ей вдруг сделалось так дурно.

В эту самую минуту послышался стук колес подъезжавшего экипажа. Леди заглянула в окно и увидела извозчичью карету, остановившуюся перед воротами сада.

— Гость да гость, хозяину радость, — сказала миссис Сандерс.

— Какой-то джентльмен, — сказала миссис Раддль.

— Ах, да ведь это мистер Джексон, тот молодой человек, что служит в конторе господ Додсона и Фогга! — вскричала миссис Бардль. — Что бы это значило? Неужто мистер Пикквик решился наконец заплатить неустойку?

— Вероятнее всего, он одумался и предлагает вам руку, — сказала миссис Клоппинс.

— Какой неповоротливый джентльмен! — воскликнула миссис Роджерс. — Чтобы ему поторопиться!

Мистер Джексон между тем, в продолжение всех этих обсуждений и догадок, сообщал какие-то замечания долговязому и неуклюжему парню в черных панталонах, который вышел из экипажа с толстой ясеневой палкой в руке. Кончив эти переговоры, молодой человек снял шляпу и, разглаживая волосы, подошел к тому месту, где заседали прекрасные леди.

— Что нового? Что случилось, мистер Джексон?

— Здравствуйте, милостивые государыни. Прошу извинить, mesdames, если я вас несколько обеспокоил; но закон, сударыня, закон прежде всего.

С этими словами мистер Джексон улыбнулся, отвесил всей компании общий поклон и еще раз пригладил свои волосы. Миссис Роджерс заметила своей соседке, что это был прекраснейший молодой человек.

— Я был сперва у вас в Гозуэлльской улице, — начал мистер Джексон, — и когда мне сказали, что вы здесь, я нанял карету и приехал сюда. Наши дожидаются вас в Сити, мистер Бардль.

— Неужели! — воскликнула изумленная вдова, беспокойно подпрыгивая на своем стуле.

— Да-с, — отвечал Джексон, — закусывая нижнюю губу. — Им надобно видеть вас сегодня, сию же минуту: дело не терпит ни малейшей отсрочки. Додсон именно так выразился, и то же повторил Фогг. Я затем и нанял карету, чтоб привести вас с собою.

— Как это странно! — воскликнула миссис Бардль.

Все подтвердили, что это действительно очень странно, и все единодушно согласились, что дело, по всей вероятности, заключает в себе необыкновенную важность, иначе Додсон и Фогг не прислали бы своего письмоводителя. Само собою разумеется, что миссис Бардль должна ехать немедленно в Сити.

В этом необыкновенно поспешном требовании двух знаменитых юристов Лондона не было натурально ничего унизительного для миссис Бардль, и она даже гордилась этим до некоторой степени, воображая, что это обстоятельство естественным образом возвысит ее в глазах жилицы, нанимавшей у нее первый этаж. На этом основании миссис Бардль испустила глубокий вздох, взглянула на потолок, на стены и, после минутного колебания, объявила окончательно, что уж, делать нечего, она поедет, потому что, кажется, ей нельзя не ехать.

— Но не угодно ли вам освежиться немножко после этой поездки, мистер Джексон? — спросила миссис Бардль. — Рюмочку винца, например?

— Не знаю, право, времени-то терять нельзя, сударыня, — отвечал мистер Джексон: — к тому же со мной здесь приятель, — продолжал он, указывая на джентльмена с ясеневой тростью.

— Ах, просите его сюда, сэр, — сказала миссис Бардль.

— Попросите к нам вашего приятеля, — подтвердила миссис Роджерс.

— Нет, покорно вас благодарю, сударыни, это будет неудобно, — сказал мистер Джексон. — Приятель мой не привык к дамскому обществу и ужасно застенчив. А вот если вы прикажете буфетчику поднести ему хороший стаканчик джину, так он, может быть, не прольет его на землю. Не угодно ли сделать этот опыт, миссис Бардль?

Говоря это, мистер Джексон ласкал указательным пальцом оконечность своего носа, давая знать таким образом, что слова его надо понимать в ироническом смысле.

Вслед за тем стаканчик джина действительно был отправлен к застенчивому джентльмену, и застенчивый джентльмен проглотил его залпом, закусил и облизнулся. Мистер Джексон тоже промочил горло какой-то влагой, и прекрасные леди, все до одной, выкушали за компанию по рюмочке мадеры. Тогда мистер Джексон заметил, наконец, что уж время никак не терпит, и поэтому миссис Сандерс, миссис Клоппинс и маленький Томми поспешили сесть в карету. Было решено, что мастер Томми поедет со своей матерью, тогда как другие дамы останутся под покровительством мистера Раддля.

— Исаак! — сказал мистер Джексон, когда миссис Бардль приготовлялась сесть в карету. При этом молодой человек взглянул на джентльмена с ясеневой тростью: тот сидел на козлах и покуривал сигару.

— Что?

— Вот это миссис Бардль.

— О, это я давно знал, — отвечал джентльмен, заседавший на козлах.

Миссис Бардль вошла и уселась; мистер Джексон вошел после нее, и карета двинулась с места. Миссис Бардль невольно задумалась над словами, произнесенными другом мистера Джексона. Какой умный народ все эти юристы: право!

— Странные хлопоты бывают иной раз с этими судебными издержками! — сказал Джексон, когда миссис Клоппинс и миссис Сандерс задремали на своих местах. — Я разумею издержки по вашему делу, сударыня.

— Мне очень жаль, право, что господа Додсон и Фогг не могут до сих пор получить этих издержек, — отвечала миссис Бардль, — но уж, конечно, эти лица должны иной раз терпеть и убыток, коли решаются работать за процент.

— Вы однако ж, как мне сказывали, дали им собственноручную расписку на всю сумму по этому делу, — сказал Джексон.

— Да. Это сделано для формы, — сказала миссис Бардль.

— Разумеется, для формы, — отвечал Джексон сухо. — Форма тут главное дело.

Скоро миссис Бардль, убаюканная приятной качкой экипажа, погрузилась в сладкий сон. Она проснулась через несколько минут, когда карета внезапно остановилась.

— Ах, куда это мы заехали! — проговорила изумленная вдова. — Додсон и Фогг, кажется, не здесь живут.

— Не здесь, да все равно, — отвечал Джексон. — Не угодно ли вам выйти, сударыня?

Миссис Бардль, протирая заспанные глаза, вышла из кареты. Место оказалось удивительно странным: большая каменная стена с железными воротами посередине: изнутри виднелся газовый свет.

— Ну, сударыни, — закричал джентльмен с ясеневой тростью, заглядывая в карету и стараясь разбудить миссис Сандерс, — выходите, сударыня.

Миссис Сандерс вышла. Железные ворота отворились, и миссис Бардль, сопровождаемая возлюбленным сыном, вступила в длинный коридор. Кумушки ее последовали за ней.

Комната, куда они вошли, была еще страннее длинного коридора. Их обступили грязные и неуклюжие лица.

— Что это за место? — спросила миссис Бардль, озадаченная множеством пытливых взоров, обращенных на нее.

— Это одна из наших публичных контор, — отвечал Джексон, озираясь назад и разглядывая спутниц миссис Бардль. — Смотрите в оба. Исаак!

— Все обстоит как следует, — отвечал джентльмен с ясеневой тростью.

И они спустились по маленькой лестнице в галерею первого этажа.

— Вот мы и пришли, — сказал наконец Джексон, бросая вокруг себя радостные взоры. — Все теперь исполнено, миссис Бардль, по законной форме.

— Что это значит? — сказала миссис Бардль, чувствуя сильнейшее биение сердца.

— A вот я вам объясню, сударыня, — отвечал Джексон, отводя ее в сторону, — не бойтесь ничего, миссис Бардль. Не было на свете человека деликатнее Додсона, сударыня, или, в некотором смысле, человеколюбивее Фогга. По обязанностям службы, им следовало взыскать с вас законным порядком судебные издержки, и они, как видите, выполнили эту обязанность с тонкой деликатностью, оказывая всякую пощаду и снисхождение вашим нежным чувствам. Вы будете впоследствии вспоминать об этом не иначе как с великим наслаждением, сударыня. Это Флит, сударыня, долговая тюрьма. Желаю вам спокойной ночи, миссис Бардль. Прощай, Томми.

Сказав это, Джексон поклонился и ушел в сопровождении джентльмена с ясеневой палкой. Вдовица осталась на попечении другого джентльмена с ключом в руках. То был тюремщик. Миссис Бардль завизжала; Томми заревел; миссис Клоппинс отпрянула назад, миссис Сандерс вскрикнула и всплеснула руками. Перед ними стоял мистер Пикквик, собиравшийся в эту пору освежиться ночным воздухом, и подле мистера Пикквика стоял мистер Самуэль Уэллер, который, увидев миссис Бардль, почтительно снял шляпу и отвесил ей низкий поклон.

— Не беспокойте эту женщину, — сказал тюремщик, обращаясь к мистеру Уэллеру, — она только что пришла к нам.

— Зачем? Для чего?

— Она арестантка.

— Кто ж ее арестовал?

— Додсон и Фогг.

— За что?

— За неустойку по судебным издержкам.

— Урра! — вскричал Самуэль, поспешно надевая шляпу. — Эй! Иов, Иов! — завопил он, побежав по галерее. — Бегите сейчас к мистеру Перкеру и зовите его сюда. Где старшина?

Но не было ответа на этот вопрос: Иов Троттер мигом сообразил сущность возложенного на него поручения и бросился стремглав с лестницы первого этажа. Миссис Бардль грянулась на холодный пол и обмерла серьезно, искренне, первый раз в своей жизни.

Глава XLVII. Юридическая профессия господ Перкера и Лоутона, Додсона и Фогга. — Мистер Винкель выступает на сцену под влиянием необыкновенных обстоятельств, побеждающих, наконец, закоренелое упорство великого человека

Нетерпеливый и бурный в своих движениях, Иов Троттер бросился по направлению к Гольборну и бежал посреди дороги, то по мостовой, то по канаве, смотря по тому, как видоизменялся его путь встречными толпами женщин, мужчин, детей, извозчиков и кучеров. Он остановился перевести дух только на Грэинском сквере, перед воротами судебной палаты, где можно было навести справку о настоящем местопребывании мистера Перкера. Но несмотря на величайшую поспешность, употребленную мистером Троттером, дело повернулось вовсе не так скоро, как можно было ожидать. Прошло добрых полчаса, как ворота Грэина были уже заперты, когда он подошел к ним. Иов отправился к прачке мистера Перкера, жившей где-то в Грэинском переулке у своей замужней дочери; и когда он отыскал эту особу, оставалось не более четверти часа до того, как обыкновенно запирались тюремные ворота. Прачка сообщила адрес мистера Лоутона, которого надлежало в ту пору отыскивать в общей зале трактира «Сорока», и когда, наконец, мистер Троттер выполнил поручение Самуэля, на часах ближайшей башни прогудело десять.

— Вы уж чересчур опоздали, любезный, — сказал мистер Лоутон, — сегодня не попадете назад в тюрьму. Где вы будете ночевать?

— Обо мне тужить нечего, — отвечал Иов, — засну где-нибудь под мостом, и дело с концом. Но нельзя ли отыскать теперь мистера Перкера и объяснить ему все дело так, чтобы завтра поутру он отправился туда как можно раньше?

— Мудреная задача, — отвечал Лоутон после минутного размышления. — Перкер не любит, когда отрывают его от домашних занятий; но так как здесь речь идет о мистере Пикквике, то, пожалуй, попытаться не мешает. Надобно нанять кабриолет за счет конторы.

Остановившись на этом, мистер Лоутон взял шляпу, извинился перед товарищами, пировавшими за общим столом, отправился на ближайшую биржу и, взяв извозчика, приказал ему ехать на Россель-Сквер, в квартиру мистера Перкера.

В тот день у мистера Перкера был большой парадный обед, как об этом тотчас же можно было догадаться по великолепному освещению гостиной, откуда неслись торжественные звуки фортепьяно. Запах лакомых блюд, распространившийся от кухни до крыльца, окончательно убеждал в этой догадке. В числе гостей мистера Перкера были: мистер Сниккс, секретарь компании страхования жизни, мистер Прози, знаменитый стряпчий, три адвоката, один комиссионер банкротского суда, директор из Темпля и ученик его, одноглазый молодой джентльмен, подававший блистательные надежды и выступивший на юридическое поприще ученым трактатом о хлебных законах. Были еще и другие более или менее знаменитые особы. Когда доложили о внезапном прибытии письмоводителя из конторы, мистер Перкер, оставив гостей, пошел в столовую, где, при слабом свете кухонной свечи, дожидались его мистер Лоутон и мистер Иов Троттер.

— Здравствуйте, Лоутон, — сказал мистер Перкер, затворяя дверь. — Что нового? Не получен ли какой-нибудь пакет с последней почтой?

— Нет, сэр, — отвечал Лоутон, — вот этот человек прислан к вам от мистера Пикквика, сэр.

— От Пикквика? — сказал адвокат, быстро поворачиваясь к Иову. — Ну, в чем же дело?

— Додсон и Фогг арестовали миссис Бардль за неустойку ее по судебным издержкам, — отвечал Троттер. — Теперь она в тюрьме, сэр.

— Право? — воскликнул мистер Перкер, опуская руки в карманы и облокачиваясь на буфет.

— Точно так, сэр, — подтвердил Иов. — Перед начатием этого процесса, Додсон и Фогг взяли с нее собственноручную расписку, по которой она обязалась им выплатить за все издержки немедленно после приговора, произнесенного судом присяжных. По этой расписке она и сидит теперь в тюрьме.

— Вот как! Ну, признаюсь, — сказал Перкер, вынимая обе руки из карманов и энергично постукивая суставами правой руки ладонь левой, — с такими умнейшими канальями мне еще не приходилось иметь дела.

— О, да, сэр, это самые удивительные практиканты, каких только я знал! — заметил Лоутон.

— Удивительные! — подтвердил Перкер. — Перед ними исчезает всякая юридическая опытность и самое тонкое знание законов.

— Справедливо, сэр, справедливо, — отвечал Лоутон.

Принципал и его подчиненный рассуждали еще несколько минут о необыкновенной проницательности господ Додсона и Фогга, при этом лица и глаза их просияли удивительным блеском, как будто им удалось сделать одно из самых гениальных открытий человеческого ума. Когда, наконец, мало-помалу они оправились от своего изумления, Иов Троттер сообщил остальные подробности поручения, возложенного на него Самуэлем. Перкер задумчиво опустил голову и вынул из кармана часы.

— Завтра, ровно в десять, я буду иметь честь увидеть мистера Пикквика, — сказал адвокат. — Самуэль рассуждает очень умно. Скажите ему это. — Не хотите ли рюмку вина, Лоутон?

— Нет, сэр, — покорно благодарю.

— То есть да, хотите вы сказать, — отвечал адвокат, поворачиваясь к буфету за рюмками и графином.

Лоутон не сделал никаких возражений, потому что в отрицании его действительно подразумевался утвердительный ответ. Он только обратился к мистеру Иову и спросил его довольно громким шепотом: как он думает, портрет, висевший над камином, не представляет ли удивительного сходства с особой мистера Перкера? На что Иов, как и следует, отвечал, что действительно представляет. Когда вино было налито, Лоутон выпил за здоровье миссис Перкер и ее деток; мистер Иов за здоровье Перкера. Затем они раскланялись и ушли, каждый в свою сторону. Перкер воротился к гостям, письмоводитель в трактир «Сорока», Иов — на Ковент-Гарденской рынок провести ночь, где бог пошлет.

На другой день, в десять часов утра, минута в минуту, аккуратный адвокат постучался у дверей мистера Пикквика, которые и были, с великой поспешностью, отворены Самуэлем.

— Мистер Перкер, сэр, — сказал Самуэль, докладывая о прибытии гостя своему господину, который сидел у окна в задумчивой позе. — Очень рад, сэр, что вы теперь случайно пожаловали к нам. Старшина желает, кажется, переговорить с вами, сэр.

Перкер бросил на Самуэля многознаменательный взгляд, давая знать, что он понимает, как должно вести себя при настоящих обстоятельствах. Пикквик, разумеется, не должен знать, что за ним, Перкером, посылали. Затем мистер Перкер прошептал что-то на ухо Самуэлю.

— Неужели! Вы не шутите, сэр? — сказал Самуэль, отступая назад в припадке величайшего изумления.

Перкер кивнул и улыбнулся.

Мистер Самуэль Уэллер взглянул на адвоката, потом на мистера Пикквика, потом на потолок, потом опять на Перкера; оскалил зубы, засмеялся, захохотал и, наконец, схватив шляпу, опрометью бросился из комнаты без малейших объяснений.

— Что это значит? — спросил мистер Пикквик, бросая на Перкера изумленный взгляд. — Что привело моего слугу в такое загадочное состояние?

— О, ничего, ничего, — отвечал Перкер. — Потрудитесь-ка пересесть сюда, сэр, поближе к столу. Мне надобно переговорить с вами о многом.

— Какие это у вас бумаги? — спросил мистер Пикквик, когда адвокат положил на стол пачку документов, перевязанных красным шнурком.

— Бумаги по делу вдовы Бардль и Пикквика, почтеннейший, — отвечал мистер Перкер, развязывая узел зубами.

Мистер Пикквик пододвинул стул, уселся и бросил весьма суровый взгляд на своего юридического патрона.

— A вам не нравится это дело? — сказал адвокат, продолжая развязывать узел.

— Вы должны знать это, сэр, — отвечал мистер Пикквик.

— Очень жаль, — отвечал Перкер, — потому что о нем-то собственно мы и должны рассуждать с вами сегодня.

— Кажется, я просил вас, Перкер, чтобы вы никогда не заводили со мной речи об этом процессе, — живо перебил мистер Пикквик.

— Полноте, почтеннейший, полноте, — отвечал адвокат, посматривая искоса на своего сердитого клиента. — Речь пойдет у нас своим чередом: я затем и пришел к вам. Угодно ли вам выслушать, почтеннейший, что я намерен сказать? Если покамест не угодно, я могу подождать. Торопиться не к чему. На всякий случай, я принес с собой газету. Ваше время будет и моим. Располагайте мною.

С этими словами адвокат перебросил ногу на ногу, развернул газетный листок и сделал вид, будто углубился в чтение какой-то статьи.

— Ну, уж так и быть, — сказал мистер Пикквик, вздохнув из глубины души, — говорите, что у вас на уме. Я готов слушать. Старая история, я полагаю?

— Не совсем, почтеннейший, не совсем, — отвечал Перкер, свернув газету и укладывая ее в свой карман. — Вдова Бардль, просительница, находится теперь в этих самых стенах, известно ли вам это, сэр?

— Известно.

— Очень хорошо. А знаете ли вы, сэр, по какому поводу и на каком законном основании заключили сюда вдову Бардль?

— Знаю. По крайней мере, я слышал об этом от Самуэля, — сказал мистер Пикквик, с притворной беспечностью.

— И Самуэль, смею сказать, представил вам вернейший отчет об арестовании вдовы. Теперь, почтеннейший, позвольте предложить вам первый вопрос: должна ли эта женщина остаться здесь?

— Остаться здесь!

— Да, почтеннейший, должна ли она остаться здесь? — повторил Перкер, облокотившись на спинку стула и устремив пристальный взгляд на своего клиента.

— Как вы можете об этом меня спрашивать? — сказал мистер Пикквик. — Это зависит от Додсона и Фогга: вы знаете это очень хорошо.

— Я ничего не знаю, почтеннейший, — возразил Перкер с твердостью. — Только позвольте вам заметить, что это не зависит от Додсона и Фогга. Вы знаете людей, почтеннейший, так же, как я их знаю. Это зависит единственно, исключительно и решительно от вас, почтеннейший.

— От меня! — вскричал мистер Пикквик, делая судорожное движение на своем стуле.

Адвокат произвел двойной стук по крышке своей табакерки, открыл ее, зацепил большую щепоть и, закрывая табакерку, опять энергично повторил:

— От вас, почтеннейший.

Мистер Пикквик остолбенел.

— Да, почтеннейший, — продолжал Перкер, разнюхивая табак, — я говорю, что немедленное освобождение вдовы Бардль или постоянное ее заключение в этой тюрьме зависит от вас, и только от вас одних. Выслушайте меня внимательно, терпеливо, без всякого огорчения и досады, иначе вы только вспотеете и надсадите свою грудь, нисколько не уяснив сущности этого дела. Итак, почтеннейший, я говорю и утверждаю, что никто, кроме вас, не может освободить вдову Бардль из этого логовища нравственного уничижения и нищеты, и вы только в состоянии положить разумный конец этому процессу, вручив господам Додсону и Фоггу все судебные издержки как за себя самого, так и за вдову. Не горячитесь, почтеннейший, прошу вас об этом всепокорнейше.

В продолжение этой речи мистер Пикквик и краснел, и бледнел, и негодование его едва не обнаружилось в самых сильных порывах; однако ж он удержал себя и угомонился. Перкер, между тем, зацепил еще щепоть табаку и продолжал с новым воодушевлением:

— Я видел эту женщину сегодня поутру. Уплатив судебные издержки, вы освобождаетесь от неустойки и благополучно выходите из тюрьмы вместе с нею. Это первый пункт. Второй, главнейший и существенный пункт состоит собственно в том, что вдова Бардль дает добровольное собственноручное показание, в форме письма ко мне, что все это дело, от начала до конца, было ведено по наущению этих бессовестных людей, Додсона и Фогга; что она, вдова Бардль, приносит искреннее сожаление и раскаяние в том беспокойстве, которое она, по своему неблагоразумию, причинила вам, почтеннейший, и на этом основании она просит меня употребить свое ходатайство перед вами, испрашивая вашего великодушного прощения.

— Вследствие, то есть, этих издержек, которые я заплачу за нее! — перебил мистер Пикквик с величайшим негодованием.

— О, нет, почтеннейший, вследствие письма, о котором я сейчас упомянул, — сказал Перкер торжествующим тоном. — Это письмо было другой женщиной принесено в мою контору сегодня ровно в девять часов, прежде чем нога моя переступила за порог этого здания, и прежде чем я увиделся с вдовой Бардль. Клянусь вам в этом своей юридической честью.

И, вынув это письмо из пачки других бумаг, адвокат положил его подле мистера Пикквика и потом принялся разнюхивать огромную щепоть табаку.

— Все ли вы сказали? — спросил мистер Пикквик кротким тоном.

— Не совсем, — отвечал Перкер. — Не могу ручаться, что слова и выражения расписки, представленной теперь в суд адвокатами вдовы, могут послужить для нас достаточным доказательством, что против вас, почтеннейший, составлен был заговор этими людьми. Уличить их трудно. Додсон и Фогг слишком умны для того, чтоб расставить себе ловушку в этом роде. Но то не подлежит ни малейшему сомнению, что все факты, взятые и сведенные вместе, могут окончательно оправдать вас в глазах всех рассудительных людей. Благоволите теперь сами, почтеннейший, обратить внимание на сущность всего дела. Сумма в каких-нибудь полтораста фунтов с небольшим, или около того, для вас ровно ничего не значит. Присяжные решили тяжбу не в вашу пользу. Приговор их несправедлив, конечно, но все же они судили по крайнему своему разумению, по долгу совести и чести. И вот теперь представляется вам чрезвычайно легкий и удобный случай поставить себя в самом выгодном положении, какого, разумеется, вы никогда бы не достигли, оставаясь в этом месте. И поверьте мне, почтеннейший, пребывание ваше в тюрьме все и каждый могут приписать только самому упорному, закоснелому и совершенно нерассудительному упрямству, которое, разумеется, не делает особенной чести ни вашему уму, ни сердцу. Станете ли вы еще колебаться, если уж, по одному движению благой воли, вы можете возвратиться к своим друзьям, к своим прежним занятиям и удовольствиям, освобождая в то же время своего верного и преданного слугу, который, в противном случае, был бы принужден обречь себя на вечное затворничество из-за вашего непростительного каприза. Примите в соображение и то обстоятельство, что вы можете великодушно отмстить за себя, удовлетворяя благороднейшему побуждению своего сердца: вы освободите несчастную женщину из логовища нищеты и разврата, где слишком тяжело прозябать даже мужчине с твердым характером и трезвым рассудком. Теперь спрашиваю вас, почтеннейший, как адвокат ваш и вместе с тем искренний друг: неужели вы откажетесь от благоприятного случая привести в исполнение все эти великодушные цели по одному тому, что было бы вам жаль расстаться с несколькими фунтами, которые попадут в карман двух ловких негодяев, ненасытимых в своем жадном стремлении к приобретению богатства? Не вам и не мне исправить их, сэр: люди этого сорта не различают никаких средств, коли идет дело об их прибытке. По-моему, чем скорее развязаться с ними, тем лучше. Все эти соображения, почтеннейший, я представил на ваше благоусмотрение весьма слабо и в самом несовершенном виде; но я прошу самих вас, усилиями собственного размышления, пролить на них надлежащий свет. Думайте и гадайте, сколько вам угодно: я стану терпеливо дожидаться вашего ответа.

Прежде чем мистер Пикквик успел собраться с духом для произнесения приличных возражений на эти хитросплетенные софизмы, и прежде чем Перкер успел засунуть в нос двадцатую частицу новой щепоти табаку, снаружи послышался смутный говор голосов, и затем кто-то постучался в дверь.

— Ах, что это за неугомонная дверь! — воскликнул мистер Пикквик, задержанный весьма некстати на самом интересном пункте своих глубокомысленных соображений. — Кто там?

— Я, сэр, — отвечал Самуэль, просовывая свою голову.

— Теперь я не могу говорить с вами, Самуэль. Я занят в эту минуту.

— Прошу извинить, сэр, но тут вас спрашивает леди и говорит, что ей непременно нужно видеться с вами.

— Я не могу видеть теперь никакой леди, — отвечал мистер Пикквик, живо вообразив перед собою ненавистную фигуру миссис Бардль.

— Нет, сэр, прошу извинить, вы бы не сказали этого, если бы знали, какая тут особа напрашивается на свиданье с вами.

— Кто же она?

— A вот увидите. Прикажете впустить?

— Как вы думаете, Перкер? — сказал мистер Пикквик, посмотрев на своего адвоката.

— Я думаю, вам нельзя отказать, почтеннейший.

— Браво! — закричал Самуэль. — Рога трубят, барабаны бьют, и на сцене — две неожиданные особы.

Говоря это, Самуэль Уэллер отворил дверь, и в комнату вошел мистер Натаниэль Винкель, ведя за руку ту самую молодую леди, которая некогда, на хуторе Дингли-Делле, щеголяла в меховых полусапожках. На ней была теперь щегольская шляпка, прикрытая богатым кружевным вуалем, и в этом наряде молодая особа, робкая и застенчивая в своей поступи, казалась еще прелестнее, чем прежде.

— Мисс Арабелла Аллен! — воскликнул мистер Пикквик, вставая со стула.

— Нет, почтенный друг мой, прошу извинить, — отвечал мистер Винкель, становясь на колени, — вы видите перед собою мою жену, миссис Винкель.

Мистер Пикквик едва мог верить своим глазам, да и не поверил бы, если бы в действительности этого случая не убеждали его могущественным образом улыбающаяся физиономия мистера Перкера; с другой — присутствие на заднем плане Самуэля и хорошенькой горничной, которые, по-видимому, наблюдали с живейшим наслаждением за всеми подробностями этой сцены.

— Ах, мистер Пикквик, — сказала Арабелла тихим голосом, как будто встревоженная молчанием действующих лиц, — простите ли вы мне этот неблагоразумный поступок?

Не последовало словесного ответа на этот вопрос; но ученый муж с великой поспешностью снял очки со своего носа и, схватив обе руки молодой леди, принялся целовать ее, как отец, и даже, может быть, несколько нежнее, чем отец. Затем, все еще продолжая держать руку молодой леди, мистер Пикквик назвал мистера Винкеля молодым отъявленным плутом и приказал ему встать, что тот и выполнил с большой охотой, не прежде, однако ж, как разгладив свой нос полями шляпы в изъявление искреннего сознания в вине. Вследствие чего мистер Пикквик ударил его по спине несколько раз и потом радушно пожал руку мистеру Перкеру, который, в свою очередь, приветствуя новобрачных от искреннего сердца, зацепил из своей табакерки огромную щепоть табаку, достаточную для удовлетворения по крайней мере полдюжины носов с правильной организацией и устройством.

— Ну, дитя мое, как же все это случилось? — сказал мистер Пикквик. — Садитесь и расскажите мне обо всем. Как она мила, Перкер, не правда ли? — прибавил мистер Пикквик, всматриваясь в лицо Арабеллы с такой гордостью и восторгом, как будто она в самом деле была его собственная дочь.

— Красавица, почтеннейший, красавица, — отвечал адвокат. — Не будь я сам женатый и семейный человек, я позавидовал бы вам от всей души, любезный друг.

Выразившись таким образом, Перкер задал тумака в грудь любезного друга, и тот поспешил возвратить комплимент с одинаковой ловкостью и любезностью. После чего они оба засмеялись очень громко; но все же не так, как мистер Самуэль Уэллер, который только что успел влепить несколько поцелуев хорошенькой горничной под прикрытием буфетной двери.

— Я очень, очень благодарна вам, любезный Самуэль, — сказала Арабелла с грациозной улыбкой. — Никогда я не забуду, что вы сделали для меня в клифтонском саду.

— О, это нам было нипочем, сударыня, — отвечал Самуэль. — Я только помогал природе, сударыня, как выразился однажды доктор перед матерью мальчика, которого он уморил, выпустив из него кровь.

— Что вы стоите, Мери? Садитесь, душенька, — сказал мистер Пикквик, прерывая эти комплименты. — Ну, начнем теперь с начала. Как давно вы обвенчались?

Арабелла бросила робкий взгляд на своего счастливого властелина, и тот отвечал:

— Третьего дня только.

— Только третьего дня! — повторил мистеp Пикквик. — Что ж вы делали все эти три месяца?

— Вот именно так: отдайте нам отчет во всем, что вы делали, — перебил Перкер. — Пикквику, видите ли, нужно знать, на какие пустяки вы потратили это драгоценное время.

— История очень проста, — отвечал мистер Винкель, взглянув на свою застенчивую подругу, — прежде всего, я не сразу уговорил Арабеллу бежать со мною, и когда, наконец, она согласилась, мы долго не могли найти удобного случая привести в исполнение свой план. Мери также должна была выждать срок^29, прежде чем могла она оставить свое место, а без ее содействия мы ничего бы и не сделали.

— Выходит, стало быть, — сказал мистер Пикквик, успевший тем временем надеть свои очки и еще раз полюбоваться на юную чету, — выходит, стало быть, что вы действовали систематически и методически. Очень хорошо. А знает ли ваш брат обо всех этих вещах?

— О, нет, нет! — воскликнула побледневшая Арабелла. — Добрый мистер Пикквик, он должен узнать об этом от вас, только от одних вас. Брат мой слишком вспыльчив, необуздан в своих действиях, и притом он так заинтересован в пользу этого друга своего, мистера Сойера, что, право, мы можем опасаться от него ужасных последствий, если он не услышит об этой истории из собственных ваших уст, добрый мистер Пикквик.

— Конечно, конечно, — сказал Перкер с важностью. — Вы должны принять это дело на себя, почтеннейший. Эти молодые люди будут иметь уважение к вашим летам, и вы можете привести их в пределы приличного благоразумия. Вам надобно предупредить зло в самом начале, и вы одни только в состоянии охладить горячую кровь.

Адвокат понюхал табаку и с сомнением покачал головой.

— Вы забываете, мой ангел, — сказал мистер Пикквик кротким и нежным тоном, — вы забываете, что я арестант в долговой тюрьме и, следовательно, не могу распоряжаться своими действиями.

— О, нет, добрый мистер Пикквик, я никогда не забывала этого, — отвечала Арабелла. — Никогда я не переставала думать, как вы должны были страдать и мучиться в этом страшном месте; но я надеялась и была уверена, что, принимая участие в нашей судьбе, вы откажетесь от жестоких планов относительно своей собственной жизни. Вы только одни можете помирить меня с братом. Он единственный мой родственник, мистер Пикквик, и без вашего великодушного ходатайства я подвергаюсь опасности потерять его навсегда. Что делать? Я поступила неосторожно, слишком неосторожно, и чувствую, что виновата перед ним кругом.

С этими словами бедняжка Арабелла закрыла свое личико платком и заплакала горько.

Эти слезы произвели, казалось, могущественное впечатление на восприимчивую душу великого человека; но когда миссис Винкель, осушив заплаканные глазки, принялась ласкать его и упрашивать самыми нежными и мелодическими звуками, какие когда-либо вырывались из женской груди, мистер Пикквик почувствовал внезапно какую-то странную неловкость и, не зная, по-видимому, что ему делать, начал энергично потирать свои очки, нос, подтяжки, затылок и штиблеты.

Заметив эти несомненные признаки нерешимости и душевного колебания, мистер Перкер, извещенный, по-видимому, заблаговременно обо всех подробностях, относившихся к настоящему положению молодой четы, привел в юридическую ясность и то не менее важное обстоятельство, что мистер Винкель старший до сих пор еще не знал ничего о роковой перемене в судьбе своего сына, который, по естественному ходу вещей, основывает все свои будущие надежды на любви и неизменной привязанности отца. Очень и очень вероятно, что отец перестанет раз и навсегда питать родительскую любовь к сыну, коли этот сын будет хранить в тайне великое событие своей жизни. На этом основании мистер Пикквик, действуя по долгу совести и чести, должен сперва поехать в Бристоль к мистеру Аллену и потом немедленно отправиться в Бирмингем для свидания с мистером Винкелем старшим. Не подлежит ни малейшему сомнению, что мистер Винкель старший имеет веское и законное право считать мистера Пикквика, в некоторой степени, опекуном, советником и наставником своего сына и, следовательно, мистер Пикквик, как честный и благородный человек, обязан лично сообщить старику изустно обо всех подробностях этого дела, равно как и показать степень участия, которое он сам непосредственно принимал и принимает в судьбе молодой четы.

К этому времени весьма кстати подоспели мистер Топман и мистер Снодграс, которые, со своей стороны, каждый по-своему, подтвердили и укрепили все доказательства красноречивого адвоката. Наконец, мистер Пикквик, совершенно запутанный и сбитый с толку, заключил Арабеллу в свои объятия и твердо объявил, что она может делать с ним все, что ей угодно.

Лишь только это слово сорвалось с языка почтенного старца, Самуэль Уэллер бросился со всех ног в галерею и отправил Иова Троттера к знаменитому мистеру Пеллю с поручением, чтобы этот ученый джентльмен вручил подателю формальную бумагу, по которой он, Самуэль, имеет право выйти из тюрьмы вследствие удовлетворения своего кредитора. Нет надобности говорить, что эта бумага, на всякий случай, изготовлена была заблаговременно в тот же самый день, когда совершился достопамятный арест. Устроив это дело, Самуэль поспешил употребить весь свой запас наличных денег на покупку двадцати пяти галлонов пива, предложенных на угощение всем обитателям Флита, без различия возраста и пола. Затем мистер Уэллер прокричал «ура» и, удовлетворив таким образом первым порывам восторженного чувства, погрузился мало-помалу в свое обычное созерцательное состояние духа.

В три часа пополудни мистер Пикквик бросил прощальный взгляд на свою маленькую комнату и отправился в тюремную контору, сопровождаемый по пути многочисленной толпой арестантов, из которых каждый усердно добивался чести пожать ему руку на прощанье. Великий человек раскланивался со всеми, и взор его, казалось, повсюду распространял утешение и отраду.

— Перкер, — сказал мистер Пикквик, подзывая к себе из арестантов одного молодого человека, — вот это мистер Джингль, о котором я говорил вам.

— Очень хорошо, почтеннейший, — отвечал Перкер, вглядываясь пристально в физиономию Джингля. — Завтра поутру я увижусь с вами, молодой человек. Надеюсь, это свидание никогда не исчезнет из вашей памяти, сэр.

Джингль почтительно поклонился и, прикоснувшись дрожащей рукой к протянутой руке мистера Пикквика, удалился молча.

– Иова, кажется, вы уже знаете? — сказал мистер Пикквик, представляя этого джентльмена.

— Этого плута? Очень знаю, — отвечал Перкер добродушным тоном. — Ухаживайте за своим приятелем и ожидайте меня завтра к первому часу, слышите?

— Слушаю, сэр, — отвечал Иов.

— Ну, нет ли еще чего, почтеннейший? — спросил адвокат.

— Ничего, — отвечал мистер Пикквик. — Самуэль, передали вы от моего имени маленький пакет своему тюремному хозяину?

— Как же, сэр, передал.

— Что ж он?

— Расплакался пуще всякого ребенка и сказал, что в жизнь никого не видывал и не знавал великодушнее вас. Он только просит, не можете ли вы привить к нему сильную чахотку, для того, видите ли, чтобы ему поскорее можно было соединиться со своим старым другом, который недавно умер в этих стенах. Другого приятеля он уже не надеется отыскать в здешнем месте.

— Бедняга! — воскликнул мистер Пикквик. — Ну, прощайте, друзья мои. Благослови вас Бог!

С этим прощальным словом мистер Пикквик, сопровождаемый громогласными напутствиями многочисленной толпы, взял своего адвоката за руки и вышел из тюрьмы, проникнутый более грустными и печальными ощущениями, чем какие наполняли его сердце при первоначальном вступлении в этот замок. Увы, сколько несчастных и погибших существ оставлял он за собою!..

После веселого вечера, проведенного в гостинице «Коршуна и Джорджа», мистер Пикквик и Самуэль Уэллер, поутру на другой день, катились по большой дороге в наемной карете. Самуэль сидел сзади в особо устроенной сидейке.

— Сэр! — сказал мистер Уэллер своему господину.

— Что скажете? — отвечал мистер Пикквик, выставляя свою голову из окна экипажа.

— Не худо бы этим лошадкам поваляться месяца три в долговой тюрьме.

— Зачем это?

— A вот мы посмотрели бы тогда, как бы они поскакали! — воскликнул мистер Уэллер, потирая руки.

Глава XLVIII. Мистер Пикквик, при содействии Самуэля Уэллера, пытается смягчить сердце мистера Бенжамена Аллена и укротить ярость мистера Роберта Сойера

Мистер Бен Аллен и неразлучный друг его, Боб Сойер, сидели в маленькой комнате позади аптеки и ели телячьи котлетки, принесенные для их завтрака из ближайшего трактира. Ели они и рассуждали, между прочим, о надеждах приобрести со временем независимое состояние посредством благородной профессии, которой посвящена была деятельность мистера Сойера, преемника Нокморфа.

— И выходит, что это вещь сомнительная, любезный друг, — сказал Боб Сойер, продолжая нить разговора.

— Что такое сомнительно? — спросил мистер Бен Аллен, выпивая стакан пива для изощрения своих умственных сил.

— Надежды-то мои сомнительны, мой милый.

— Ах, да, ты все толкуешь о своих надеждах; я и забыл. Да, брат, это все еще покамест in nubibus, за горами, за долами; а на деле просто выходит дрянь.

— Бедные люди покровительствуют мне превосходно, нечего и говорить, — сказал мистер Боб Сойер после минутного размышления. — Они стучатся без умолку в мои ворота каждую ночь, таскают лекарства из моей аптеки с удивительным постоянством, и семейства их размножаются так, что и подумать страшно. Скоро вот будет шесть родин чуть ли не в одну ночь, и я уж заранее получил приглашения от всех этих родильниц.

— Это хорошо, — заметил мистер Бен Аллен, разрезывая котлетку.

— Недурно, если хочешь, только оно было бы гораздо лучше, если б подвернулся хоть один пациент, который мог бы платить шиллинга по два за визит. Практика огромная, нечего сказать, и я описал ее высоким слогом в здешних газетах; да что в том толку?

— Послушай, Боб, — сказал мистер Бен Аллен, вытирая губы салфеткой и устремив глаза на лицо своего друга, — вот что я скажу тебе.

— Что?

— Тебе следует, мой милый, без малейшего замедления и отсрочки, овладеть тысячью фунтов сестры моей, Арабеллы.

— То есть капиталом в тысячу фунтов стерлингов, положенных на ее имя в Английский банк для приращения законными процентами, — добавил Боб Сойер, выражаясь юридическим слогом.

— Именно так, — подтвердил Бенжамен. — Деньги должны быть в ее руках, как только она достигнет совершеннолетия или выйдет замуж. Совершеннолетие ее исполнится через год, и если ты теперь же возьмешь свои меры, через месяц она непременно должна быть твоей женой. Мой совет тебе, Боб: не зевай и куй железо, пока горячо.

— Сестра твоя — премиленькая девушка, это мы знаем с тобой оба, — сказал Роберт Сойер, — но только есть в ней один неисправимый недостаток, любезный друг.

— Какой?

— Страшный недостаток: отсутствие изящного вкуса. Арабелла не любит меня.

— Вот вздор! Она еще сама, вероятно, не знает, что она любит, — сказал мистер Бен Аллен презрительным тоном.

— Может быть, — заметил мистер Боб Сойер, — но, во всяком случае, думать надобно, что она отлично знает то, чего не любит, а это, по моему мнению, прескверная статья.

— Желал бы я знать, черт побери, — сказал мистер Бен Аллен, скрежеща зубами и выражаясь скорее, как голодный дикарь, раздирающий волчью шкуру, чем скромный молодой джентльмен, разрезывающий в настоящую минуту котлетку из телячьего мяса: — желал бы я знать, не завладел ли какой-нибудь негодяй сердчишком этой девчонки? Я бы растерзал его, как собаку.

— Я всадил бы в него свинцовую пулю, — сказал мистер Сойер, отрывая свои губы от кружки пива. — И если бы он остался жив, я сам бы сделал операцию и доконал бы его на месте.

Мистер Бенжамен Аллен несколько минут смотрел рассеянно на своего друга и потом сказал:

— Ты никогда не объяснялся с нею, Боб?

— Никогда.

— Отчего же?

— Я видел, что это будет бесполезно.

— Вздор! Ты должен высказать ей все напрямик не позже, как сегодня вечером, — возразил Бен Аллен с отчаянной энергией. — Арабелла должна быть твоею, или… или мне придется употребить свою власть.

— Посмотрим, — сказал мистер Боб Сойер, — посмотрим.

— Да, посмотрим, — ответил Бен Аллен свирепым тоном. Он приостановился на несколько секунд и затем продолжал голосом, дрожащим от внутреннего волнения. — Ты любил ее с детских лет, мой друг, любил, когда мы вместе с тобой ходили в приходскую школу. И что ж? Эта девчонка даже еще в ту пору издевалась над твоими чувствами. Помнишь ли, как однажды, со всей горячностью детской любви, ты упрашивал ее принять бисквиты и яблочные пирожки, опрятно сложенные в маленький пакетец из оберточной бумаги?

— Помню, — сказал Боб Сойер.

— Ведь она, кажется, не приняла этого подарка?

— Не приняла. Она сказала, что пакет слишком долго лежал у меня в кармане и от пирожков слышался весьма неприятный запах.

— Так, так. И после этого мы сами их съели. Негодная девчонка!

Пораженные этим неприятным воспоминанием, друзья нахмурили брови и безмолвно смотрели друг на друга.

Между тем как продолжалось это заседание и мальчишка в сером балахоне смотрел на остатки лакомых кусков, долженствовавших после завтрака поступить в его бесконтрольное владение, — по улицам Бристоля катился довольно странный экипаж темно-зеленого цвета, похожий отчасти на бричку, отчасти на карету, запряженный в одну лошадь темно-бурой шерсти, которой управлял на козлах странный детина угрюмой наружности, в панталонах грума и в кучерском кафтане. Старые леди весьма часто, из экономических расчетов, присваивают своим экипажам наружность этого рода. В настоящей колымаге тоже сидела старая леди.

— Мартин! — сказала старая леди, обращаясь к угрюмому джентльмену на козлах.

— Что прикажете? — отвечал угрюмый джентльмен, притрагиваясь к полям своей шляпы.

— Ступайте к мистеру Сойеру.

— Я туда и еду.

— Ну, хорошо. Так ступайте же.

Кучер воодушевил темно-бурого коня тремя ударами огромного бича с нахлесткой, и через несколько минут колымага остановилась у ворот квартиры мистера Роберта Сойера, преемника Нокморфа.

— Мартин!

— Чего изволите?

— Попросите мальчишку постоять здесь на улице и покараулить.

— Я сам буду караулить ее, сударыня, — отвечал Мартин, укладывая бич с нахлесткой наверху экипажа.

— Нет, нет, этого я не позволю ни под каким видом, Мартин, — сказала запальчивая леди, — ваше личное свидетельство будет очень важно, и вы должны идти со мной в этот дом. В продолжение всего свидания вы должны безотлучно стоять подле меня. Слышите?

— Слышу.

— Ну, так что ж вы еще стоите?

— Ничего, сударыня.

Сказав это, угрюмый джентльмен потихоньку сошел с колеса, на котором стоял несколько минут, придерживаясь левой рукой за верх колымаги, подозвал к себе мальчишку в сером балахоне, отворил дверцы, спустил подножки и, засунув руки во внутренность экипажа, вытащил оттуда старую леди с такой же бесцеремонностью, как будто она была коробочкой или сундуком.

— Ах, боже мой, как я взволнована, Мартин! — воскликнула старая леди. — Я вся дрожу теперь.

Мистер Мартин кашлянул и крякнул, но ничем больше не выразил своей симпатии. Старушка оправилась мало-помалу и взошла на крыльцо в сопровождении мистера Мартина. Завидев ее из окна, мистер Бенжамен Аллен и Боб Сойер поспешили убрать на скорую руку спиртные напитки, опрокинули скляночку с духами для истребления табачного запаха и затем выступили оба с полной готовностью свидетельствовать глубочайшее почтение и преданность вошедшей гостье.

— Вас ли я вижу, милая тетушка! — воскликнул мистер Бен Аллен. — Как это великодушно с вашей стороны, что вы решились удостоить нас своим визитом! Имею честь представить вам, тетушка, мистера Сойера, друга моего, Боба, о котором я уже давно говорил вам по поводу, знаете…

Тут мистер Бен Аллен склонился над ухом своей тетки и шепотом произнес имя своей сестры, так однако ж, что все и каждый явственно могли расслышать слово «Арабелла».

— Любезный Бенжамен, — сказала старушка, задыхаясь от внутреннего волнения и трепеща всем телом с головы до ног, — не тревожься, мой друг, житейское дело, но ты должен оставить меня на несколько минут с мистером Сойером. Мне надобно переговорить с ним.

— Боб, не угодно ли тебе отправиться с моей тетушкой в аптеку? — сказал мистер Бен Аллен.

— С большим удовольствием, — отвечал Роберт Сойер с докторской важностью. — Пожалуйте сюда, сударыня. Не бойтесь ничего. Мы вас мгновенно поставим на ноги, сударыня, не сомневайтесь в этом. Ну-с, прошу покорно.

С этими словами мистер Боб Сойер усадил старую леди в кресла, запер дверь, сел подле нее и расположился выслушать терпеливо исчисление болезненных симптомов, представлявших его воображению перспективу существенных выгод для докторской его профессии.

После кратковременного молчания старушка несколько раз покачала головой и заплакала навзрыд.

— Это ничего, — сказал Боб Сойер успокоительным тоном. — Маленькое расстройство нервов. Это вздор, сударыня. Мы дадим вам камфорной водицы, по три раза в день, на ночь — успокоительная микстура.

— Ох, я не знаю, с чего и как начать, мистер Сойер, — сказала старая леди, — ужасно, ужасно!

— Вам нет надобности начинать, сударыня, — отвечал молодой доктор. — Я могу и без вашего объяснения понять сущность вашей болезни. У вас не в порядке голова, сударыня.

— Нет, мистер Сойер, сердце не в порядке, — сказала старая леди с глубоким вздохом.

— С этой стороны, сударыня, опасности ни малейшей, — отвечал Боб Сойер. — Засорен желудок.

— Мистер Сойер! — вскричала старая леди, привскакивая с места.

— Без всякого сомнения, — подтвердил врач. — Стоит только благовременно принять медицинские меры, и все как рукой снимет.

— Мистер Сойер, — сказала старая леди, проникнутая величайшим негодованием, — или вы решились заранее нанести мне дерзкое оскорбление, или поведение ваше объясняется тем, что вы не понимаете цели моего визита. Никакая медицинская сила, все ваши порошки и микстуры не в состоянии были предупредить того, что случилось в недавнее время на моих глазах. Нечего терять слов с вами, молодой человек, я позову племянника, — заключила старушка, судорожно повертывая в руках свой ридикюль и вставая с места.

— Остановитесь, сударыня, — сказал Боб Сойер, — кажется, я действительно вас не понял. Не угодно ли теперь объяснить, что такое случилось?

— Племянница моя, мистер Сойер, — сказала старая леди, — сестра вашего приятеля…

— Так, сударыня, — сказал Роберт, пожираемый на этот раз величайшим нетерпением, потому что старая леди, несмотря на внутреннее волнение, говорила протяжно, с расстановкой, как и все старые леди. — Так, сударыня, так.

— Моя племянница, Арабелла, за три дня перед этим отпросилась навестить мою сестру, другую свою тетку, содержательницу женского пансиона в трех милях от города. Перед заведением ее вы можете увидеть ракитовый палисадник, замечательный в своем роде, и несколько старых развесистых дубов.

На этом месте старушка приостановилась, чтобы отереть слезы.

— Ах, сударыня, пусть черт их поберет, эти ракитовые кусты! — вскричал Роберт, совершенно забывая свою докторскую сановитость и осанку. — Говорите скорее, ради бога.

— Сегодня утром, — начала опять старая леди медленно и с расстановкой, — сегодня утром она, то есть моя племянница…

— Воротилась назад, я полагаю, — сказал Роберт с великим воодушевлением. — Так, что ли?

— Нет, мистер Сойер, совсем не так. Она писала ко мне…

— Письмо, разумеется. Что ж она говорит?

— Она говорит… то есть не говорит, а пишет, — и вот, мне бы хотелось сообщить Бенжамену это известие не сразу, а постепенно, чтобы, знаете, не расстроить его пылкого чувства, — она пишет ко мне, что… письмо это у меня в кармане, мистер Сойер, но я забыла очки в карете, а без очков я никак бы не могла указать на это место, — беда со слепыми глазами, мистер Сойер! Ну да, словом сказать, племянница моя пишет, что она уже замужем.

— Что-о-о? — закричал во весь голос мистер Боб Сойер.

— Замужем, — повторила старая леди.

Больше уже ничего не слышал мистер Боб Сойер. Он опрометью бросился из аптеки в другую комнату и закричал богатырским голосом:

— Бен, друг мой, она удрала!

Лишь только эта оглушительная весть достигла ушей мистера Бена Аллена, дремавшего тем временем за конторкой, как вдруг он быстро вскочил на ноги и, не говоря дурного слова, ринулся стремглав на мистера Мартина и, запустив свою руку за галстук этого невинного джентльмена, выразил очевидное намерение задушить его на том самом месте, где стоял он, понурив голову и почесывая затылок. Бурный и решительный в своих движениях, возбужденных внезапными порывами отчаяния, молодой человек приступил к выполнению своего намерения, обнаруживая одновременно большую силу и хирургическую опытность.

Мистер Мартин, принадлежавший к разряду джентльменов, не одаренных особенной силой красноречия или убеждения, покорился этой операции на несколько секунд с невозмутимым спокойствием философа, готового ко всяким приключениям. Убедившись, однако ж, что эта шутка в скором времени может отнять у него всякую надежду на получение хорошего жалованья и даровой квартиры в этом подлунном мире, он пробормотал какое-то метафизическое возражение и с одного размаха повалил молодого человека на пол. Но так как обе руки мистера Бена Аллена зацепились за его галстук, то, увлеченный силой падающей тяжести, он грянулся и сам по тому же направлению. Когда таким образом они лежали и барахтались, дверь аптеки отворилась и внезапно вошли два неожиданных посетителя — мистер Пикквик и мистер Самуэль Уэллер.

При взгляде на эту сцену, Самуэль вообразил, что мистер Мартин, по всей вероятности, нанялся в этом врачебном заведении за условленную сумму принимать какие-нибудь сильные лекарства или выдержать, эксперимента ради, какие-нибудь болезненные пароксизмы, или временами глотать яд, чтобы испытать на себе действительность каких-нибудь новейших антидотов, или, наконец, производить какие-нибудь другие более или менее смелые опыты с благородной целью увеличить массу медицинских сведений и удовлетворить пылкой любознательности двух молодых профессоров медицинской науки. Находясь под влиянием этого впечатления, Самуэль стоял спокойно на одном месте, опустив руки в карманы, и смотрел с великим участием на результат этого интересного эксперимента. Другого рода впечатления поразили восприимчивую душу ученого мужа. Мистер Пикквик, с обычной энергией, вдруг бросился на сражающихся джентльменов и закричал повелительным голосом, чтобы их разняли.

Это пробудило, наконец, деятельность мистера Боба Сойера, который до сих пор был, казалось, совершенно парализирован внезапным бешенством своего товарища и друга. При содействии этого джентльмена мистер Пикквик скоро поставил на ноги Бена Аллена. Мистер Мартин, находя неудобным оставаться на полу, встал сам и бросил вокруг себя бессмысленно равнодушный взор.

— Мистер Аллен, — сказал мистер Пикквик, — что с вами, сэр?

— Ничего, ничего, сэр, вот мы увидим! — отвечал мистер Аллен свирепым тоном.

— Да что такое? — спросил мистер Пикквик, бросая взгляд на Боба Сойера. — Здоров ли он?

Прежде чем Роберт собрался произнести ответ, Бен Аллен схватил мистера Пикквика за руку и пробормотал болезненно печальным тоном:

— Сестра моя, почтеннеший, сестра моя.

— О, только-то? — сказал мистер Пикквик. — Мы легко можем уладить это дело, к общему благополучию, я надеюсь. Сестрица ваша здорова и счастлива, почтеннейший, и я приехал сюда именно затем, чтобы…

— Жалею, господа, что я должен некоторым образом задержать ход этих приятных переговоров, как выразился однажды король, распуская парламент, — перебил мистер Уэллер, смотревший тем временем на стеклянную дверь, — но здесь вот происходит перед вашими глазами другой медицинский эксперимент. Какая-то старушка растянулась на ковре и желает, вероятно, чтобы ей сделали ампутацию или спринцовку, или что-нибудь в этом смысле.

— Ах, я и забыл, — сказал мистер Бен Аллен. — Это моя тетка.

— Великий боже! — воскликнул мистер Пикквик. — Что ж вы стоите, господа? Бедная леди! Тихонько, Самуэль, тихонько.

— Странное положение для бабушки почтенных лет! — заметил Самуэль, приподнимая тетку и усаживая ее в кресла. — Эй, ты, шаромыжник! Принеси-ка уксуса или спирта.

Это приказание относилось к мальчику в сером балахоне, который в это время, поручив надзор за каретой уличному сторожу, воротился назад, чтобы быть свидетелем происходившей суматохи. Благодаря общим усилиям этого мальчишки, Самуэля и двух молодых врачей, старая леди была, наконец, приведена в чувство.

— Теперь, сэр, потрудитесь объяснить, что вам угодно было сказать, — начал мистер Бен Аллен обращаясь к мистеру Пикквику.

— Я хотел изъяснить вам, сэр, — отвечал мистер Пикквик, — что сестрица ваша живет в Лондоне. Она здорова и счастлива.

— Какая мне нужда до ее счастья? — сказал мистер Бенжамен Аллен, выделывая грозные жесты обеими руками.

— Дайте мне вот только добраться до ее мужа: увидим, кто счастлив и кто несчастлив, — сказал Боб Сойер, — пусть этот негодяй сойдется со мной на двенадцати шагах: раздавлю его, уничтожу, размозжу…

— Остановитесь, сэр, — прервал мистер Пикквик. — Вы должны знать наперед, к кому обращаются ваши угрозы, и прошу вас иметь в виду прежде всего, что почтенный джентльмен, которого вы злословите без всякого основания и причины, был, есть и будет моим искренним другом.

— Кто же он? — сказал мистер Боб Сойер.

— Его имя, сэр, его имя! — закричал Бен Аллен.

— Мистер Натаниэль Винкель! — отвечал мистер Пикквик с удовольствием и твердостью.

Мистер Бенжамен Аллен, пораженный как громом этой неожиданной вестью, вдребезги разбил очки о каблук своего сапога, тщательно подобрал осколки и положил их в три свои кармана. Затем, скрестив руки на груди, он закусил губы и бросил свирепый взгляд на кроткие черты мистера Пикквика.

— Так это вы, сэр, изволили устроить эту свадьбу? — спросил, наконец, мистер Бенжамен Аллен, скрежеща зубами.

— И вот, если не ошибаюсь, — подхватила старая леди, — камердинер этого джентльмена беспрестанно шлялся вокруг моего дома и подговаривал моих слуг войти в их общий замысел, противный моей воле. Мартин!

— Что угодно? — сказал угрюмый джентльмен, выступая вперед.

— Это ли тот джентльмен, которого вы видели в нашем переулке? Вы еще говорили мне о нем сегодня поутру.

Мистер Мартин, в жизнь свою не любивший терять лишних слов, осмотрел Самуэля с ног до головы и сквозь зубы промычал:

— Он и есть.

Мистер Уэллер, не питавший никогда предосудительной гордости в своем сердце, улыбнулся на угрюмого джентльмена и проговорил учтивым тоном, что он имел честь видеть его один раз перед господской конюшней.

— Стало быть, я напрасно хотел задушить этого верного челядинца? — воскликнул мистер Бен Аллен. — Потрудитесь объяснить мне, мистер Пикквик, зачем и по какому поводу вздумалось вам употребить вашего слугу для выполнения злонамеренных планов против моей сестры? Я требую от вас объяснения, сэр.

— Да, сэр, объясните нам это, — сказал Боб Сойер.

— Это настоящий заговор! — прибавил мистер Бен Аллен.

— Злонамеренный план, — дополнил Боб Сойер.

— Бесчестный обман! — заметила старая леди.

— Чистейшее надуванье! — заключил мистер Мартин.

— Прошу вас, выслушайте меня, милостивые государи, — хладнокровно и без гнева начал мистер Пикквик, когда Бен Аллен растянулся, наконец, в креслах, в которых он обыкновенно пускал кровь своим пациентам. — Помощь моя молодым людям ограничивалась только тем, что я один раз позволил себе быть свидетелем назначенного свидания между ними, и это я считал со своей стороны неизбежно необходимым, так как, в противном случае, репутация молодой девушки подвергалась некоторой опасности, между тем как присутствие старого джентльмена отстраняло всякие оскорбительные подозрения. Больше я не принимал никакого участия в этом деле, и мне тогда в голову не приходило, что молодые люди могут быть так скоро соединены неразрывными узами брака. При всем том прошу заметить, милостивые государи, — заключил мистер Пикквик с особенной энергией: — я бы не противопоставил ни малейших препятствий этому браку, если бы знал о нем заранее.

— Слышите вы это? — сказал мистер Бенжамен Аллен, озирая всю компанию.

— Надеюсь, все это слышат, — заметил мистер Пикквик кротким тоном, — и все поймут, сэр, что, в качестве единственного родственника своей сестры, вы не имели ни малейшего права делать насилие нежному чувству, принуждая ее вступить в брак без всякого влечения и склонности сердечной. Это было слишком неделикатно и жестоко с вашей стороны. Что ж касается моего молодого друга, супруга сестры вашей, сэр, он стоит с вами на одной ступени, если не выше, в лестнице общественных отношений, и если вы не будете в моих глазах оказывать ему приличное уважение, я готов заранее отказаться от всяких дальнейших объяснений по этому предмету.

— Ко всему этому, почтенные господа, позволю себе и я прибавить малую толику, — сказал мистер Уэллер, выступая вперед. — Прибавление мое состоит вот в чем: один из вас назвал меня плутом. За что, позвольте спросить? Разве я похож на плута?

— Ах, Самуэль, это не имеет никакой связи с нашим делом, — перебил мистер Пикквик, — прикусите свой язык.

— Да уж я об этом не хлопочу, сэр, — отвечал Самуэль, — только есть тут своя особая история. Этот джентльмен, может статься, забрал себе в голову, что тут была еще прежде сердечная зазноба, а я вот могу доложить всем вам, господа, что ничего тут не было в этом роде, потому что молодая леди сказала с самого начала, что она терпеть его не может. Никто, стало быть, не перебивал ему дороги, и конец был бы всегда один и тот же, если бы даже молодая леди никогда не видала мистера Винкеля. Вот все, что я желал заметить, почтенные господа, и я надеюсь, что слова мои облегчили душу этого джентльмена.

Последовала кратковременная пауза за этими утешительными замечаниями. Наконец, мистер Бен Аллен поднялся со своего места и торжественно объявил, что он никогда больше не увидит лица своей сестры, и вслед за тем мистер Боб Сойер, наперекор лестному уверению Самуэля, произнес страшную клятву мщения против соперника, перебившего ему дорогу.

Но когда это дело приняло таким образом характер грозный и жестокий, мистер Пикквик нашел внезапно сильную союзницу в старой леди, которая, казалось, была сильно поражена и растрогана доказательствами ученого мужа, представленными в защиту молодой четы. Твердым шагом старушка подошла к мистеру Бенжамену Аллену и красноречиво изложила перед ним некоторые соображения и размышления примирительного свойства. Оказалось, по ее словам, что человек иной раз сам не знает, где упадет, где встанет, где найдет, где потеряет, и что, стало быть, чем меньше толковать об этом, тем лучше. К тому же, что сделано, того не переделаешь, и что прошло, того уж не воротит никакая человеческая сила. Притом, надо сказать правду, беда еще далеко не так велика, как можно было ожидать, и, следовательно, в строгом смысле, нет здесь никаких веских поводов тужить и горевать, кручиниться, беситься или выходить из себя. На все это мистер Бенжамен Аллен отвечал, что, не думая нисколько обижать своей тетушки, или оскорблять кого бы то ни было, он, однако ж, позволяет себе здесь, как и в других случаях, иметь собственные свои мнения и расчеты. Основываясь, в настоящем случае, на этих расчетах, он твердо убежден, что будет иметь удовольствие ненавидеть свою сестру вплоть до гробовой доски.

Наконец, когда эта свирепая решимость повторена была около полсотни раз, старая леди внезапно вскочила с места и, величественно вздергивая свой почтенный нос, пожелала осведомиться и узнать, по какому это поводу и за что про что потерял к ней всякое уважение ее собственный племянник, которого она отлично помнила еще до его рождения, лет двадцать пять назад, которого потом, еще глупым ребенком, держала на коленях, нянчила на руках, кормила арроурутом, и проч., и проч.?

Между тем как старушка, в сильных и резких выражениях, распекала мистера Бена Аллена за его непослушание и буйный характер, Боб Сойер и мистер Пикквик держали уединенную беседу в другой комнате, где, как можно было заметить, молодой человек несколько раз прикладывал свои уста к черной бутылке, производившей, по-видимому, весьма живительное влияние на все черты его лица. Скоро он решительно повеселел и, наконец, схватив бутылку, выбежал в переднюю комнату и объявил торжественным голосом, что намерен предложить тост за счастье и здоровье мистера и миссис Винкель, которых он от всего сердца и без малейшей зависти на душе поздравляет с благополучным браком. Услышав это, мистер Бен Аллен быстро вскочил с места и, завладев бутылкой, налил огромный стакан ликера, от которого через несколько минут лицо его почернело почти так же, как бутылка. Немедленно черная бутылка обошла всю компанию, и все, не исключая старой леди, пили за здоровье новобрачных с таким радушием, что даже самого металлообразного Мартина угораздило придать своей физиономии пленительно веселый и улыбающийся вид.

— И вот теперь у нас пойдет потеха, — сказал Боб Сойер, потирая руками. — Прокутим всю ночь, господа.

— Очень жаль, что я должен воротиться в свою гостиницу, — сказал мистер Пикквик. В последнее время я отвык долго сидеть по ночам, и к тому же, дорога чрезвычайно утомила меня.

— Останьтесь, по крайней мере, выпить с нами чаю, мистер Пикквик, — сказала старая леди ласковым тоном.

— Нет, покорно вас благодарю, — отвечал этот джентльмен.

Мы должны признаться, что ласковость и внимание старой леди были главнейшими побуждениями, заставившими мистера Пикквика преждевременно собраться домой. Он думал ежеминутно о миссис Бардль, и каждый взгляд старушки, приветливый и ласковый, бросал его в холодный пот.

Узнав о намерении мистера Пикквика отправиться на другой день в Бирмингем, к отцу мистера Винкеля, мистер Бенжамен Аллен вызвался сопровождать его в этот город, и они условились, что почтовый экипаж будет ожидать их в девять часов утра. Устроив этот пункт, мистер Пикквик взял шляпу и, сопровождаемый своим верным слугой, отправился в гостиницу «Зеленого куста», где, после сытного ужина, погрузился в сладкий сон, отдав наперед необходимые приказания Самуэлю относительно будущей поездки.

Глава XLIX. Путешествие мистера Пикквика в Бирмингем

На другой день поутру, в три четверти девятого, почтовые лошади остановились у гостиницы «Зеленого куста». Когда мистер Пикквик сел в карету и Самуэль поместился на запятках, ямщику приказано было остановиться на минуту перед врачебным заведением мистера Боба Сойера, с тем чтобы взять оттуда нового пассажира, мистера Бенжамена Аллена.

Через несколько минут экипаж действительно остановился перед подъездом с красным фонарем и весьма четкой надписью: «Сойер, преемник Нокморфа» — но каково было изумление мистера Пикквика, когда он, выставив свою голову из окна кареты, увидел весьма явственно, что мальчишка в сером балахоне усердно забивает ставнями все окна квартиры своего хозяина! При взгляде на этот совершенно неурочный маневр в ранний час утра, две мысли почти в одно мгновение возникли в душе великого человека: первая — что, по всей вероятности, скончался какой-нибудь добрый приятель и хороший пациент мистера Боба Сойера; вторая — что сам мистер Боб Сойер объявил себя банкротом.

— Что такое случилось? — спросил мистер Пикквик мальчика в сером балахоне.

— A ничего, сэр, не случилось, — отвечал мальчишка, открывая свой рот во всю длину и широту.

— Все обстоит благополучно, мистер Пикквик, — закричал Боб Сойер, внезапно появляясь у подъезда. В одной руке он держал кожаную сумку, мокрую и грязную; в другой — дорожный сюртук и огромную шаль. — Ведь и я тоже еду, почтенный друг.

— Вы! — воскликнул мистер Пикквик.

— Именно я, и вот вы увидите, какую учиним мы экспедицию, — отвечал Боб Сойер. — Эй, Самуэль, держите!

С этими словами молодой доктор медицины перекинул кожаную сумку на запятки, где озадаченный Самуэль поспешил уложить ее в ящик экипажа. Затем мистер Боб Сойер с помощью мальчишки надел на себя дорожный сюртук и, подойдя к окну кареты, захохотал во все горло.

— Ведь это умора, да и только; не правда ли, дружище? — сказал Боб, вытирая слезы обшлагом своего рукава.

— Однако ж, я, право, не ожидал, любезнейший, что вам вздумается ехать с нами, — сказал мистер Пикквик с некоторым замешательством.

— Вот в том-то и штука, что вы этого не ожидали, — отвечал Боб, ухватившись за край сюртука мистера Пикквика. — Это ведь шутка.

— Право? Так вы только шутите, любезнейший?

— Разумеется. Нечего хлопотать тут о профессии, если сама профессия, черт бы ее побрал, не хотела хлопотать обо мне. Запер, да и баста!

Представив это объяснение, мистер Боб Сойер, указал на закрытые окна своего заведения и захохотал опять.

— Ах, боже мой, на кого вы оставляете своих больных? — спросил мистер Пикквик с беспокойством.

— На самих себя, то есть на произвол натуры, почтеннейший, — отвечал Боб Сойер. — Никто из них не платил ни шиллинга, надо вам заметить. К тому же, если сказать правду, — продолжал Боб, понизив голос и наклонившись к уху мистера Пикквика, — мое отсутствие принесет им существенную пользу: за неимением других лекарств в аптеке, я бы принужден был всем своим пациентам раздать по порции каломели, а это, знаете, было бы весьма неприятно. Так, стало быть, все к лучшему.

На этот неожиданный аргумент мистер Пикквик не мог приискать приличного ответа.

— Но это, как видите, двуместная карета, мой друг, — сказал он наконец, после кратковременной паузы, — мы можем поместиться только вдвоем с мистером Алленом.

— О, на мой счет прошу не беспокоиться, — отвечал Боб. — Самуэль и я поместимся в сидейке на запятках, и авось нам не будет тесно. А здесь у подъезда будет приклеен вот этот билетик: «Сойер, преемник Нокморфа. Осведомиться о нем напротив этого дома, у миссис Криппс».

— Это что за особа?

— Миссис Криппс — мать моего мальчугана. «Мистер Сойер ускакал сегодня поутру миль за тридцать на консультацию первых столичных врачей, — говорит миссис Криппс. — Без него ничего не могли поделать. Какая-то страшная операция. Прислали за ним курьера. Бога ради, говорят, поезжайте, спасите». Дело в том, почтеннейший, что от этой проделки я ожидаю весьма счастливых результатов. Если об этой небывалой консультации будет напечатано к здешних газетах, так оно, знаете, карьера моя обделается сама собой. А вот и Бен. Ну, пошевеливайся, дружище.

С этими словами мистер Боб Сойер подсадил на козлы ямщика, впихнул своего друга во внутренность кареты, захлопнул дверцы, приподнял подножки, прибил билетик к уличной двери, запер ее, положил ключ в карман, вскочил на запятки, закричал: «Пошел!» — и прежде чем мистер Пикквик успел сообразить и размыслить, должен или не должен Боб Сойер сопутствовать ему в дороге, экипаж уже катился во всю прыть, и ямщик весело похлопывал бичом.

Пока они ехали по бристольским улицам, веселый Боб, с зелеными очками на глазах, вел себя степенно и с приличной важностью, исподволь только прибегая к различным словесным остротам в пользу и назидание мистера Самуэля Уэллера; но стоило экипажу очутиться за городом на большой дороге, молодой врач сдернул с носа зеленые очки и принялся выделывать разнообразные практические штуки с целью обратить наивящее внимание пешеходов на проезжающий экипаж. Между этими проделками не последнее место занимало громогласное подражание звукам кондукторского рожка и махание в воздухе над поверхностью кареты малиновым шелковым платком, который нарочно для этой цели был привязан к набалдашнику дорожной палки.

— Интересно было бы знать, отчего это все здесь останавливаются и смотрят на нас, — сказал мистер Пикквик, прерываясь на самой середине вдохновенной беседы, имевшей непосредственное отношение к мистеру Винкелю и его молодой супруге. — Какую странность они могут замечать в нас.

— Они, без сомнения, заглядываются на нашу карету, — отвечал Бен Аллен самодовольным тоном. — Здесь не привыкли видеть такие щегольские экипажи. Это им в диковинку, смею сказать.

— Может быть, — сказал мистер Пикквик. — Может статься. Очень вероятно. Должно быть, так.

Догадка мистера Пикквика, нет сомнения, приняла бы для него форму действительного факта, если бы в эту минуту, случайно выглянув из окна кареты, он не заметил, что взоры пешеходов вовсе не выражали того почтительного изумления, на которое он имел некоторое право рассчитывать на основании своих соображений. Ему даже показалось, что между пешеходами и наружными пассажирами экипажа существуют какие-то телеграфические сообщения, которые, как он догадывался теперь, могли иметь близкую или отдаленную связь с какими-нибудь выходками Роберта Сойера.

— Я надеюсь, — сказал мистер Пикквик, — что ветреный друг ваш авось не делает никаких глупостей на запятках.

— О, нет, как это можно, — отвечал Бен Аллен, — Роберт пресмирный парень, уж за это я ручаюсь.

Вслед за тем последовало самое продолжительное и мастерское подражание звукам кондукторского рожка, сопровождаемое взвизгами и криками, которые — уже не было в этом ни малейшего сомнения — происходили из легких и груди мистера Роберта Сойера.

Ученый муж и юный его собеседник выразительно переглянулись друг на друга, и затем мистер Пикквик, сняв шляпу, высунулся до самой поясницы из окна экипажа, и это доставило ему полную возможность обозреть всю сцену.

Мистер Боб Сойер, растопырив ноги во всю длину, сидел не на запятках, но на кровле экипажа, и на голове мистера Боба Сойера болталась надетая набекрень шляпа Самуэля Уэллера. В одной руке он держал огромный бутерброд, в другой — плетеную бутылку удовлетворительного размера, и уста его поминутно прикладывались то к бутерброду, то к бутылке, между тем как в промежутках оглашал он воздух диким воем или перестреливался какой-нибудь шуточкой с проходившим незнакомцем. Малиновый флаг укреплен был в вертикальном положении на одной из оконечностей кузова кареты, а мистер Самуэль Уэллер, украшенный шляпой Боба Сойера, сидел в самом центре сидейки на запятках и кушал бутерброд с вдохновенным аппетитом, при чем физиономия его выражала совершеннейшее удовольствие и одобрение всех поступков мистера Роберта. Уже одно это могло в высшей степени раздражить джентльмена с характером мистера Пикквика; но это было еще не все. В эту самую минуту экипаж повстречался с дилижансом, набитым пассажирами и внизу, и вверху на империале: мистер Боб Сойер взял в одну руку шляпу, в другую флаг и прокричал во все горло троекратное «ура», свидетельствуя в то же время глубокое почтение встречным путешественникам и путешественницам, которые помирали со смеху, озирая шутовскую фигуру молодого человека.

— Мистер Сойер! — вскричал мистер Пикквик, доведенный до самого раздражительного состояния. — Мистер Сойер, сэр!

— Э-ой! — отвечал этот джентльмен, перегибаясь с величайшим хладнокровием через кровлю экипажа.

— Вы с ума сошли, сэр? — спросил мистер Пикквик.

— Ничуть не бывало, дружище.

— Что ж вы делаете?

— Веселюсь на ваше здоровье.

— Он веселится! — вскричал мистер Пикквик в порыве величайшего негодования. — Как вам не стыдно, сэр? Уберите этот шутовский красный платок. Я требую этого, сэр. Самуэль, возьмите платок.

Прежде чем Самуэль собрался исполнить волю своего господина, мистер Боб Сойер грациозно сдернул флаг с набалдашника палки и, уложив его в карман, сделал мистеру Пикквику учтивый поклон. Затем, не теряя лишних слов, он откупорил бутылку и выпил три или четыре глотка, давая знать движением руки, что он желает мистеру Пикквику великого благополучия и счастья. Выполнив этот маневр с необыкновенной быстротой, Боб Сойер бросил благосклонный взгляд на мистера Пикквика, облизнулся, закусил и улыбнулся.

— Ну, полно, полно, молодой человек, — сказал мистер Пикквик, когда гнев его стал простывать мало-помалу. — Пожалуйста, вы не делайте этих глупостей, сэр.

— Нет, нет, — отвечал Боб, размениваясь шляпами с мистером Уэллером, — ни под каким видом, почтенный друг. Признаться, я и сам не знаю, как у меня до этого дошло: езда такая веселая, я и не выдержал.

— Рассудите сами, молодой человек, ведь это ни на что не похоже.

— Знаю, знаю, старшина. Уж будьте теперь покойны: ничего этого не будет.

Успокоенный этими уверениями, мистер Пикквик скрылся во внутренности кареты и поднял стекло; но лишь только возобновился у них прерванный разговор, как внимание ученого мужа было отвлечено появлением небольшого черного тела продолговатой формы перед самым окном. Этот странный предмет два или три раза стукнулся о стекло, напрашиваясь, очевидно, в карету.

— Что это такое? — воскликнул мистер Пикквик.

— Бутылка, если не ошибаюсь, — заметил Бен Аллен, разглядывая с очевидным участием странный предмет, — и думать надобно, что эта бутылка принадлежит Роберту.

Догадка оказалась совершенно верной. Мистер Боб Сойер прицепил плетеную бутылку к оконечности своей палки и, постукивая ею в окно, выражал таким образом безмолвное желание, чтобы приятели его, для общей пользы, освидетельствовали содержание этого предмета.

— Что ж нам делать? — сказал мистер Пикквик. — Эта выходка опять никуда не годится.

— Надобно, я думаю, взять бутылку, — отвечал Бен Аллен. — Мы спрячем ее и не отдадим назад: это послужит для него наказанием.

— A что? Ведь и в самом деле!

— Больше тут и нечего делать.

Находя этот совет весьма благоразумным, мистер Пикквик тихонько отворил окно и отцепил бутылку, к очевидному удовольствию мистера Боба Сойера, который при этой операции залился самым веселым смехом.

— Что это за неугомонный весельчак! — воскликнул мистер Пикквик, посматривая на своего собеседника с бутылкой в руках.

— Да, нрав у него очень веселый, — заметил мистер Аллен.

— На него и сердиться нельзя, — сказал мистер Пикквик.

— Никак нельзя, — подтвердил Бен Аллен.

В продолжение обмена этими коротенькими сентенциями мистер Пикквик машинально откупорил бутылку.

— Что это такое? — спросил Бен Аллен беспечным тоном.

— Не знаю, — отвечал мистер Пикквик с такой же беспечностью. — Запах, кажется, довольно приятный.

— Право?

— Кажется, так, а впрочем, утвердительно нельзя сказать.

— Не лучше ли вам приотведать, мистер Пикквик?

— Вы так думаете?

— Я именно так думаю; иначе нельзя и узнать, что здесь такое.

Всегда готовый жертвовать своими личными чувствами и впечатлениями в пользу ближнего, ученый муж приложил горлышко бутылки к своим устам и втянул в себя один или два глотка.

— Ну, так что ж это такое? — спросил Бен Аллен с некоторым нетерпением.

— Не знаю, право, как бы не ошибиться, — отвечал, облизываясь, мистер Пикквик. — Ну да, да, так и есть, — сказал ученый муж после вторичного эксперимента, — это пунш, ананасовый пунш.

Мистер Бен Аллен взглянул на мистера Пикквика, мистер Пикквик взглянул на мистера Бена Аллена. Мистер Бен Аллен улыбнулся, но мистер Пикквик сохранил степенный вид.

— A вот если мы выпьем все до капли, так это впредь послужит ему уроком, — сказал мистер Пикквик.

— Скажите, пожалуйста! Ведь и мне то же пришло в голову, — отвечал Бен Аллен. — Удивительное совпадение.

— Ну, так церемониться нечего: ваше здоровье, мистер Аллен.

С этими словами мистер Пикквик втянул в себя значительное количество глотков и потом передал бутылку Бену Аллену, который не замедлил последовать его примеру. Улыбки на этот раз сделались взаимными, так же, как постепенный раздел ананасового пунша.

— A ведь, если сказать правду, шутки его очень забавны, — заметил мистер Пикквик, осушая последнюю каплю.

— И остроумны, — подтвердил Бен Аллен.

И в доказательство, что мистер Боб Сойер был остроумнейшим из смертных, молодой друг его рассказал мистеру Пикквику презабавную историю о том, как однажды этот джентльмен схватил от пьянства сильнейшую горячку и принужден был обрить себе голову. Этот рассказ был далеко не окончен, когда экипаж остановился у трактира «Берклейской долины» для смены лошадей.

— Здесь мы станем обедать, господа, не так ли? — сказал Боб Сойер, заглядывая в окно.

— Обедать! — воскликнул мистер Пикквик. — Как это можно? Мы проехали всего девятнадцать миль, а нам еще остается восемьдесят семь с половиной.

— Тем, значит, необходимее нам подкрепить силы для такой дальней дороги, — возразил мистер Боб Сойер.

— Э, полноте! Что за обед к половине двенадцатого? — сказал мистер Пикквик, взглянув на свои часы.

— Ну, так полдничать, — отвечал Боб. — Эй, любезный! Полдник для трех персон, лошади пусть постоят. Прикажите подать на стол все холодные блюда, какие у вас есть, бутылки две элю, разумеется, — и дайте нам отведать вашей лучшей мадеры.

Раздав эти приказания с необычайной суетливостью, мистер Боб Сойер побежал в буфет, чтобы лично наблюдать за приготовлениями полдника. Минут через пять он воротился и объявил, что все изготовлено на славу.

Полдник, по общему приговору, действительно оказался превосходным, и все три джентльмена с величайшим аппетитом пили шотландский эль и старую ост-индскую мадеру. Плетеная бутылочка вновь наполнилась ананасовым пуншем, и когда путешественники в прежнем порядке уселись на местах, кондукторский рожок заиграл опять и малиновый флаг появился на поверхности экипажа уже без малейшего сопротивления со стороны мистера Пикквика.

В городе Тьюксбери, в гостинице «Желтого хмеля», путешественники остановились пообедать.

Шотландский эль, мадера и портвейн были потребованы в значительном количестве, и, сверх того, плетеная бутылочка наполнилась как следует уже в четвертый раз. Под влиянием всех этих сердцекрепительных напитков, мистер Пикквик и Бен Аллен покоились сладким сном в продолжение тридцати миль, между тем как Боб Сойер и мистер Уэллер распевали дуэты на запятках.

Было очень темно, когда мистер Пикквик впервые открыл глаза и выглянул из окна кареты. Хижины и сараи, разбросанные по обеим сторонам дороги, грязная наружность всех видимых предметов, затхлая атмосфера, груды пепла, извести, мусора, кирпичей, густые клубы дыма, поднимавшиеся к облакам из высочайших труб, блеск и мерцание отдаленных огней, громадные фуры, нагруженные товарами — все это служило несомненным признаком, что путешественники быстро приближаются к большому промышленному городу Бирмингему.

И вот, наконец, они в самом центре этого коммерческого круговорота. На улицах — многочисленные толпы ремесленников, купцов, фабрикантов, рабочих. Смутный гул разнообразных голосов вырывается из каждого дома; свечи горят ярко во всех верхних этажах; движение колес и шум от гигантских машин потрясают дрожащие стены. Неугомонный стук молота, бурное дыхание паров, звон и бренчанье многочисленных орудий промышленного производства — такова была музыка, оглушившая наших путешественников при въезде в Бирмингем.

Карета между тем быстро катилась из улицы в улицу, по направлению к первой городской гостинице, где путешественники должны были остановиться. Равнодушный к окружающим предметам, мистер Пикквик успел углубиться в сущность деликатного поручения, составлявшего исключительную цель его поездки.

Деликатная сущность поручения и трудность привести его в исполнение удовлетворительным способом нисколько ни уменьшались от добровольного сотоварищества мистера Боба Сойера. Совсем напротив: мистер Пикквик чувствовал, что присутствие в настоящем случае молодого человека было для него такой честью, которой он никак не стал бы добиваться сам по себе, и, если сказать правду, он был бы даже очень рад заплатить довольно значительную сумму, чтобы удалить мистера Боба Сойера миль за пятьдесят от этого места.

Мистер Пикквик до сих пор еще ни разу не видал мистера Винкеля старшего и не пользовался его личным знакомством, хотя два или три раза он писал к нему весьма длинные письма, в которых делал лестные отзывы о характере и нравственности его сына. Он понимал теперь с удовлетворительной ясностью, что на его месте было очень неловко представляться первый раз в сопровождении двух юношей весьма легкомысленной и ветреной натуры.

«Надобно, однако ж, сделать все, что от меня зависит, — думал мистер Пикквик, успокаивая по возможности свои взволнованные чувства: — я должен увидеть его не иначе как сегодня, сообразно с обещанием, данным его сыну. Эти молодые люди, по всей вероятности, не отстанут от меня; но я постараюсь сократить свидание и буду надеяться, что они, из уважения к самим себе, станут вести себя прилично».

Когда он успокоил себя этими размышлениями, карета остановилась, наконец, у подъезда Королевской гостиницы. Самуэль Уэллер, не без некоторого усилия, разбудил Бена Аллена и вытащил его из экипажа. Мистер Пикквик последовал за ними. Когда им отвели уютный и опрятный номер, ученый муж немедленно приступил с расспросами к слуге относительно места жительства мистера Винкеля.

— Близехонько отсюда, сэр, — отвечал слуга, — четверть мили, не более. Мистер Винкель заведует у нас работами на канале, и его сделали недавно смотрителем буяна. Квартиру его вам всякий мальчишка укажет.

Здесь слуга как будто невзначай задул свечу, и принялся зажигать ее опять, доставляя таким образом мистеру Пикквику удобный случай предложить еще несколько вопросов, если он этого желает.

— Прикажете, сэр, подать что-нибудь? — сказал слуга, приведенный в отчаяние молчанием мистера Пикквика. — Чаю или кофе, сэр? Обед, сэр?

— Ничего покамест.

— Слушаю, сэр. Угодно вам заказать ужин, сэр?

— Не теперь, любезный.

— Слушаю, сэр.

Здесь он медленно пошел к дверям, но остановился на полдороге, обернулся и сказал с приятной улыбкой.

— Не прикажите ли послать к вам горничную, господа?

— Пошлите, пожалуй, — сказал мистер Пикквик.

— Слушаю, сэр.

— И принесите содовой воды, — сказал Боб Сойер.

— Содовой воды, сэр? Слушаю, сэр. Очень, хорошо, сэр.

Это приказание, по-видимому, облегчило душу честного слуги от подавляющего груза, и он незаметно скрылся из глаз. Трактирные служители никогда не ходят и не бегают: у них есть свой особый и таинственный способ выкрадываться из комнат, и этот способ неизвестен другим смертным.

Содовая вода пробудила некоторые слабые признаки жизненной деятельности в особе мистера Бенжамена Аллена: его уговорили умыться, причесаться, и он позволил Самуэлю вычистить свое платье. Мистер Пикквик и Боб Сойер привели также в порядок свой туалет, и затем все трое, рука об руку, отправились к мистеру Винкелю, при чем Боб Сойер, для препровождения времени, наполнял атмосферу табачным дымом.

За четверть мили от первой городской гостиницы, в тихой и уединенной улице, стоял старый красный кирпичный дом с тремя ступеньками перед подъездом, на поверхности которого была медная дощечка, где крупными римскими буквами было изображено: «Мистер Винкель». Ступеньки были очень белы, кирпичи очень красны, и весь дом казался очень чистым и опрятным. Здесь-то, в десять часов вечера, остановились мистер Пикквик, мистер Бенжамен Аллен и мистер Боб Сойер.

На повторенный стук в дверь к путешественникам выбежала молодая хорошенькая девушка, оторопевшая от изумления при взгляде на трех незнакомых джентльменов.

— Дома ли мистер Винкель, моя милая? — спросил мистер Пикквик.

— Дома.

— Можно его видеть, душенька?

— Мистер Винкель ужинает, сэр.

— Потрудитесь передать ему вот эту карточку, моя милая, — сказал мистер Пикквик. — Мне очень жаль беспокоить мистера Винкеля в такой поздний час, но я должен непременно увидаться с ним сегодня. Я только что приехал в этот город.

Девушка бросила робкий взгляд на мистера Боба Сойера, который между тем разнообразными и чудодейственными гримасами спешил выразить достойную степень удивления и уважения к молодой красавице.

— Не угодно ли вам пожаловать в коридор, пока я доложу мистеру Винкелю?

И затем, не дожидаясь ответа, она кликнула другую служанку, которая в ее отсутствие должна была караулить в коридоре шляпы, сюртуки и шинели. Но через минуту она воротилась опять и попросила незнакомых джентльменов войти в одну из комнат первого этажа, похожую отчасти на уборную, отчасти на приемную. Главнейшими предметами мебели здесь были: письменная конторка, рукомойник, бритвенный прибор, маленькое зеркало, колодка для сапог, подножная скамейка, маленький круглый столик, четыре стула и старинный часовой шкаф. На мраморной полке в углублении камина стояла железная касса, и, наконец, две висячих полки для книг и бумаг служили единственными украшениями стен, оклеенных обоями.

— Прошу извинить, сэр, что я заставила вас дожидаться в коридоре, — сказала девушка, зажигая лампу и обращаясь к мистеру Пикквику с обворожительной улыбкой, — но я еще никогда не имела чести вас видеть; а у нас тут столько всякого народа, что, признаться, не клади плохо…

— Ничего, моя милая, стоит ли тут извиняться? — сказал мистер Пикквик добродушным тоном.

— Вовсе не стоит, душечка, — подтвердил Боб Сойер, протягивая обе руки в изъявление желания, чтобы молодая леди не спешила уходить из комнаты.

Но эта ласка отнюдь не произвела благодетельного впечатления на молодую леди, и, сказав, что мистер Боб Сойер «возмутительный человек», она прикоснулась весьма неосторожно своими нежными пальчиками в его щеке и стремительно выбежала из комнаты.

Лишенный общества молодой леди, мистер Боб Сойер, для общей потехи и собственного удовольствия, раскрыл и закрыл конторку, заглянул в бумаги на книжной полке, попробовал замок в железной кассе, примерил хозяйские сапоги и произвел несколько забавных экспериментов над мебелью — все эти проделки поражали невыразимым ужасом и страхом мистера Пикквика и доставляли в то же время несказанное удовольствие самому мистеру Бобу Сойеру.

Наконец, дверь отворилась, и в комнату вошел низенький старичок во фраке и панталонах табачного цвета, с карточкой мистера Пикквика в одной руке и серебряным подсвечником в другой. Походка, голова и все черты лица напоминали в нем фигуру мистера Винкеля младшего, за исключением того только, что старичок был несколько плешив.

— Здравствуйте, мистер Пикквик, здравствуйте, сэр! — сказал мистер Винкель старший, поставив подсвечник на стол и протягивая свою руку. — Надеюсь, вы здоровы, сэр. Очень рад вас видеть. Садитесь, мистер Пикквик, прошу покорно. Этот джентльмен…

— Приятель мой, мистер Сойер, — перебил мистер Пикквик, — друг вашего сына.

— О! — сказал мистер Винкель старший, бросая довольно угрюмый взгляд на Боба. — Надеюсь, вы здоровы, сэр?

— Как медведь, к вашим услугам, — отвечал Боб Сойер.

— A в этом другом джентльмене, — продолжал мистер Пикквик, — мне приятно рекомендовать вам близкого родственника, или, лучше, самого искреннего друга вашего сына, как это вы сейчас увидите из письма, которое я привез к вам, мистер Винкель. Фамилия его — Аллен, сэр.

— Вы говорите об этом господине, сэр? — спросил мистер Винкель, указывая карточкой на Бена Аллена, который тем временем успел заснуть, прислонившись спиной к стене.

Мистер Пикквик только хотел отвечать на этот вопрос и уже собрался исчислить, во всей полноте, достоинства и отличия фамилии мистера Бенжамена Аллена, как в эту самую минуту остроумный и находчивый Боб Сойер ущипнул своего друга за руку с той целью, чтобы пробудить в нем сознание своего положения. Мистер Аллен взвизгнул и быстро вскочил на ноги. Затем, увидев перед собой незнакомое лицо, он стремительно подошел к мистеру Винкелю, взял его за обе руки и, пробормотав несколько отрывочных сентенций без определенного значения и смысла, спросил, не угодно ли ему чего-нибудь, в ожидании обеда, выпить, закусить или перекусить; после всего этого мистер Аллен сел опять на свое место и начал бросать вокруг себя бессмысленные взоры, как будто не имел он ни малейшего сознания о том, куда, как и зачем привела его судьба.

Положение мистера Пикквика становилось тем более затруднительным, что мистер Винкель старший не скрывал своего изумления при взгляде на странное поведение молодых людей. Чтобы разом покончить это дело, он вынул из кармана письмо и, представляя его мистеру Винкелю, сказал:

— Это письмо, сэр, от вашего сына. Из содержания его вы изволите усмотреть, что от вашего отеческого внимания и снисхождения будет зависеть все счастье и благосостояние молодого человека. Прошу вас покорнейше прочесть письмо спокойно, хладнокровно и потом сказать мне откровенно, какое впечатление произведет оно на ваше родительское сердце. О важности приговора, который я буду иметь честь выслушать из ваших уст, вы можете судить уже по одному тому, что я нарочно приехал сюда для свидания с вами и решился, не откладывая ни одной минуты, явиться к вам в столь поздний час… несмотря на такие невыгодные обстоятельства, — заключил мистер Пикквик, взглянув искоса на своих молодых друзей.

После этого вступления мистер Пикквик поспешил вручить по принадлежности озадаченному мистеру Винкелю огромное послание его сына и затем, усевшись на стул, принял наблюдательную позу, подобающую джентльмену, который не чувствует теперь ни малейшей тяжести на своей душе.

Старичок повертел письмо в руках, взглянул на углы конверта, на адрес, на печать, придвинул стул к круглому столику, поправил лампу, сломал печать, развернул бумагу и приготовился читать.

Но в этот самый момент мистер Боб Сойер, казавшийся спокойным в продолжение нескольких минут, положил свои руки на колени и сделал уморительную гримасу вроде тех, какие мы встречаем на портретах, изображающих покойного мистера Гримальди, знаменитого шута. Случилось, однако ж, что мистер Винкель старший вместо того, чтобы углубиться в чтение письма, как рассчитывал Боб Сойер, устремил ненароком пристальный взгляд на фигуру самого Боба Сойера, и, сделав логичное заключение, что шутовская гримаса имеет целью осмеяние его собственной особы, старичок сделал такую строгую и суровую мину, что черты покойного Гримальди мгновенно приняли выражение невинной скромности и смирения.

— Вы что-то говорили, сэр? — спросил мистер Винкель после страшного молчания.

— Нет, сэр, — отвечал Боб Сойер смиренным тоном.

— Уверены ли вы в этом, сэр?

— О, да, сэр, совершенно уверен.

— A мне показалось, что вы действительно говорили, сэр, — продолжал старый джентльмен тоном выразительного негодования, — вы, может быть, смотрели на меня, сэр?

— О, нет, сэр, совсем нет! — отвечал Боб с величайшей учтивостью.

— Очень рад слышать это, сэр, — сказал мистер Винкель старший.

Бросив еще раз сердитый взгляд на уничтоженного Боба, старый джентльмен пододвинул к себе лампу и уже серьезно углубился в чтение письма.

Мистер Пикквик следил пристально и внимательно за всеми движениями старца, по мере того как он перебегал от одной строки к другой, от первой страницы ко второй, от второй к третьей, от третьей к четвертой и последней; но ни малейшее изменение в чертах лица не могло служить более или менее правдоподобным истолкованием чувствований, с какими мистер Винкель старший принял известие о супружестве своего сына, которое супружество, как знал мистер Пикквик, описывалось уже на первой странице после двенадцатой строки.

Мистер Винкель прочитал письмо до последнего слова, сложил его опять со всей тщательностью и аккуратностью делового человека, и в то самое мгновение, как мистер Пикквик ожидал неминуемого взрыва сильных ощущений, старичок обмакнул перо в чернильницу и сказал совершенно спокойным тоном, как будто речь шла о какой-нибудь коммерческой безделке:

— Куда адресовать к Натаниэлю, мистер Пикквик?

— В гостиницу «Коршуна и Джорджа», — отвечал этот джентльмен.

— «Коршун и Джордж». А где эта гостиница?

— На Георгиевском подворье, в Ломбардской улице.

— В Сити?

— Да.

Старый джентльмен методически записал адрес на изнанковой стороне конверта, бросил письмо в конторку, запер ее, положил в карман связку ключей и сказал:

— Больше, я полагаю, ничто не может удерживать вас у меня, мистер Пикквик?

— Ничто, почтеннейший?! — вскричал озадаченный мистер Пикквик в порыве негодующего изумления. — Ничто?! И вы не намерены ничем больше выразить своего мнения по поводу этого великого события в жизни нашего молодого друга? Вы не хотите уверить его через меня в продолжении своего покровительства и родительской любви? И не будет от вас ни одного ласкового слова, ни одного привета этой юной чете? Что с вами, мистер Винкель? Образумьтесь, почтеннейший, подумайте!

— Я подумаю об этом на досуге, — отвечал старичок. — На этот раз мне нечего сказать. Я человек деловой, мистер Пикквик, и не привык сгоряча пускаться на какие бы то ни было аферы. В настоящем случае я никак не могу одобрить этого дела: обстановка его мне решительно не нравится. Тысяча фунтов — небольшая сумма, мистер Пикквик.

— Что правда, то правда, вовсе небольшая, бездельная сумма, — перебил Бен Алиен, проснувшийся в эту минуту и припомнивший весьма кстати, что сам он прокутил свою тысячу фунтов наследства без малейшего затруднения. — Вы умный человек, сэр. Ведь он смышленый малый: как ты думаешь, Боб?

— Очень рад, что вы, сэр, признаете мое мнение справедливым, — сказал мистер Винкель старший, бросая презрительный взгляд на Бена Аллена, продолжавшего глубокомысленно качать головой. — Дело вот в чем, мистер Пикквик; я позволил своему сыну совершить под вашим руководством несколько путешествий с той целью, чтобы он пригляделся к людям и вступил в жизнь не беспомощным школьником; но я никогда не уполномочивал его на женитьбу без моего согласия. Он знает это очень хорошо. Стало быть, если мне вздумается лишить его своего отеческого покровительства, Натаниэль не будет иметь никакого права изумляться или сетовать на меня. Впрочем, я буду писать ему, мистер Пикквик. Прощайте, спокойной вам ночи, сэр. Маргарита, проводите этих господ.

Все это время Боб Сойер неугомонно толкал мистера Бена Аллена, поощряя его сказать что-нибудь со своей стороны в защиту правого дела. На этом основании Бен Аллен, без всяких предварительных соображений, вдруг разразился краткой, но сильно патетической речью:

— Сэр! — воскликнул мистер Бен Аллен, раскрыв свои мутные глаза на старого джентльмена и размахивая вверх и вниз своей правой рукой. — Сэр, стыдитесь самих себя… стыдитесь этих стен, сэр!

— Как брат жены моего сына, вы, конечно, превосходный судья в этом деле, — отвечал мистер Винкель старший. — Довольно об этом. Прошу вас не возражать, мистер Пикквик. Прощайте, господа.

С этими словами старичок взял свечу и, отворив дверь, учтиво попросил гостей освободить его от дальнейших переговоров.

— Вы станете жалеть об этом, — сказал мистер Пикквик, с трудом удерживая порывы своего негодования.

— Это мы увидим, — отвечал спокойно мистер Винкель старший. — Еще раз, господа, желаю вам спокойной ночи.

Мистер Пикквик пошел на улицу, сердито шагая, в сопровождении мистера Боба Сойера, совершенно оглушенного непреклонно строгим решением старого джентльмена. За ними покатилась шляпа Бена Аллена, и через минуту сам Бен Аллен появился на лестничной ступени у подъезда. Все три джентльмена хранили глубокое молчание всю дорогу и, не поужинав, разошлись в гостинице по своим спальням. Углубляясь на досуге в сущность и вероятные последствия своего визита, мистер Пикквик скоро пришел к заключению, что ему никак не следовало отваживаться на эту поездку, не собрав наперед отчетливых сведений о характере мистера Винкеля старшего, который оказался в такой ужасной степени деловым человеком.

Глава L. Мистер Пикквик встречает одного из своих старых знакомых, и этому счастливому обстоятельству читатель обязан поразительно интересными подробностями относительно двух великих людей, могущественных и славных в литературном мире

Мистер Пикквик проснулся, по обыкновению, в восемь часов. Наступившее утро всего менее могло рассеять в душе великого человека неприятные впечатления, произведенные неожиданными последствиями вчерашнего визита. Небо было пасмурно и мрачно, воздух затхл и сыр, улицы мокры и грязны. Дым лениво выходил из труб, как будто у него не хватило храбрости подняться к облакам; дождь капал медленно и вяло, как будто не смея превратиться в ливень. Боевой петух на трактирном дворе, лишенный всех признаков своего обычного воодушевления, печально покачивался на одной ножке в уединенном углу; осел, понурив голову, расхаживал в созерцательном расположении духа, как будто в глупой голове его мелькала мысль о самоубийстве. На улице, кроме зонтиков, не было видно никакого предмета, и ничего не слышалось, кроме падения дождевых капель.

Завтрак был очень скучен, и разговор между нашими путешественниками вовсе не клеился. Даже мистер Боб Сойер живо чувствовал на себе одуряющее влияние погоды. Он был теперь, по его собственному выражению, «сбит с панталыка». Мистер Пикквик и Бен Аллен были тоже не в своей тарелке.

В тоскливом ожидании лучшей погоды, путешественники перечитали последний номер лондонской вечерней газеты от первой строки до последней, перетоптали ковер в своей комнате от первого до последнего рисунка, повысмотрели все картины на стенах и перепробовали, без малейшего успеха, все предметы для разговора. Наконец, мистер Пикквик, дождавшись полудня и не видя никакой перемены к лучшему, позвонил и отдал приказание закладывать лошадей.

Заложили и поехали. Дождь полил сильнее, слякоть по дороге увеличивалась с каждой минутой, и огромные куски грязи летели беспрепятственно в открытые окна экипажа, так что пассажирам во внутренности кареты было почти столько же неловко, как и тем, которые по-прежнему поместились на запятках. При всем том, в самом движении и живом сознании чувства деятельности заключалось уже бесконечное превосходство перед скучным и томительным бездействием в скучной комнате, откуда, без всякой цели и намерения, приходилось смотреть на скучную улицу и дождевые капли. Оживленные путешественники не могли понять, зачем и отчего они так долго отсрочивали свою поездку.

Когда они остановились в Ковентри на первой станции, пар от лошадей поднялся такими густыми облаками, что затмил совершенно станционного смотрителя, и путешественники слышали только его громкий голос, выходивший из тумана. Он говорил, что человеколюбивое общество^30, при первой раздаче премий, должно непременно наградить его первой золотой медалью вследствие того, что у него достало храбрости снять шляпу с ямщика, иначе этот парень неизбежно должен был бы утонуть, так как вода с полей его шляпы лилась обильным потоком на рукава его, грудь и шею.

— Прекрасная погода! — сказал Боб Сойер, поднимая воротник своего пальто и закрываясь шалью.

— Чудодейственная, сэр, — подтвердил Самуэль Уэллер. — А знаете что, сэр?

— Что?

— Случалось ли вам когда-нибудь видеть больного ямщика?

— Не припомню. А что?

— В ту пору, например, когда вы были студентом, в клинику вашу никогда не приносили больного ямщика?

— Нет, никогда.

— Я так и думал. А случалось ли вам видеть на каком-нибудь кладбище надгробный памятник ямщику?

— Нет, не случалось.

— A мертвого ямщика видели вы когда-нибудь?

— Никогда.

— Ну, так никогда и не увидите, — отвечал Самуэль торжественным тоном. — Есть еще другой предмет, которого никогда не видал ни один человек: это, сэр, мертвый осел. Никто не видал мертвого осла, за исключением разве одного джентльмена в черных шелковых панталонах, знакомого с одной молодой женщиной, у которой был козел. Но тот осел приехал сюда из Франции, и очень могло статься, что был он не из настоящей породы.

В этих и подобных разговорах проходило время, пока, наконец, экипаж не остановился в Дончорче. Здесь путешественники перекусили, переменили лошадей и отправились на следующую станцию в Девентри, откуда через несколько часов благополучно прибыли в Таучестер. Дождь, усиливаясь постепенно, не прекращался ни на одну минуту.

— Это, однако ж, из рук вон, господа! — заметил Боб Сойер, заглядывая в окно кареты, когда экипаж остановился в Таучестере, у подъезда гостиницы «Сарациновой головы». — Не мешало бы положить этому конец.

— Ах, боже мой! — воскликнул мистер Пикквик, открывая глаза после продолжительной дремоты. — Вы, кажется, ужасно вымокли.

— Не то чтобы ужасно, а так себе, — отвечал Боб, — дождь, кажется, не думает церемониться с нами.

Дождь струился крупными каплями с его шеи, рукавов, локтей, колен, и весь костюм мистера Боба, пропитанный водой, представлял подобие блестящей клеенки.

— Да, как видите, я промок порядком, хотя, может быть, не до костей, — сказал Боб, стряхивая с себя дождевые капли наподобие ньюфаундленской собаки, только что вынырнувшей из воды.

— Дальше, я думаю, нам нельзя ехать в такую позднюю пору, — сказал Бен.

— Это уж само собою разумеется, — подтвердил Самуэль Уэллер, присоединяя свои наблюдения к общему совещанию, — лошади измучатся по пустякам, и толку не будет никакого. В этой гостинице, сэр, превосходные постели, — продолжал Самуэль, обращаясь к своему господину, — все чисто, опрятно и уютно как нельзя больше. В полчаса, не больше, здесь могут приготовить маленький обед первейшего сорта: пару цыплят, куропаток, телячьи котлеты, стручковая фасоль, пироги с дичью, жареный картофель на закуску. Мой совет, сэр: переночевать здесь, если вы сколько-нибудь дорожите жизнью и здоровьем.

Здесь кстати подоспел содержатель «Сарациновой головы» и вполне подтвердил показания мистера Уэллера относительно комфортабельности своего заведения, способного выдержать соперничество с первыми гостиницами столицы. К этому он прибавил несколько печальных догадок относительно прескверного состояния дорог и решительной невозможности добыть лошадей на следующей станции.

— К тому же, господа, вы должны взять в расчет, что этот неугомонный дождь зарядил, по всей вероятности, на всю ночь, тогда как завтра, без сомнения, будет прекрасная погода, — заключил убедительным тоном содержатель «Сарациновой головы».

— Ну, хорошо, — сказал мистер Пикквик, — мы переночуем. Только мне надобно послать в Лондон письмо так, чтобы завтра поутру оно могло быть доставлено по принадлежности, иначе, во что бы ни стало, мы должны ехать вперед.

Содержатель улыбнулся. Ничего, разумеется, не могло быть легче, как завернуть письмо в лист серой бумаги и отправить его или по почте, или с кондуктором вечернего дилижанса, который проедет из Бирмингема.

— И если, сэр, вы хотите, чтобы оно было доставлено как можно скорее, вам стоит только надписать на конверте: «Вручить немедленно». Или, всего лучше, извольте надписать, чтобы подателю за немедленное доставление вручили полкроны. Это уж будет верно как нельзя больше.

— Очень хорошо, — сказал мистер Пикквик, — в таком случае мы останемся здесь.

— Эй, Джон! — закричал содержатель одному из своих слуг. — Свечей в солнечный номер^31. Развести огонь в камине. Джентльмены перезябли. — Сюда пожалуйте, господа. Не беспокойтесь насчет вашего ямщика, сэр: я пришлю его, когда вам угодно будет позвонить. — Ну, Джон, пошевеливайтесь.

Принесли свечи, развели огонь, накрыли на стол, занавесы опустили, зеркала заблистали, камин запылал, и через десять минут все предметы в отведенном номере приняли такой благообразный, праздничный вид, как будто путешественников ожидали здесь давным-давно и заранее делали всевозможные приготовления для их комфорта. Честь и слава содержателям английских гостиниц!

Мистер Пикквик сел за круглый стол и наскоро набросал несколько слов мистеру Винкелю, извещая, что, вследствие дурной погоды, он остался переночевать на полдороге в Лондон и откладывает все дальнейшие объяснения до личного свидания. Это письмецо, завернутое в пакет, он поручил Самуэлю Уэллеру отнести в буфет.

Самуэль, как и следует, отдал его молодой леди за буфетом, погрелся у камина и уже хотел воротиться в солнечный номер за господскими сапогами, как вдруг, заглянув случайно в полуотворенную дверь, увидел рыжеватого джентльмена почтенных лет, обложенного огромной кипой газет, лежавших перед ним на столе. Рыжеватый джентльмен читал какую-то статью с напряженным вниманием, читал и улыбался, улыбался и вздергивал временами свой нос, при чем все черты его лица принимали величественное выражение гордости и решительного презрения.

— Эге! — воскликнул Самуэль. — Этот господин мне что-то слишком знаком: я отлично помню и этот нос, и эту лысину, и этот знаменитый лорнет. Если он не итансвилльский забияка, так я, что называется, сам пропащий человек.

Самуэль кашлянул два или три раза, чтобы обратить на себя внимание читающего джентльмена. При этих звуках джентльмен с беспокойством поднял голову и лорнет и представил глазам постороннего наблюдателя выразительно-задумчивые черты мистера Потта, издателя и редактора «Итансвилльской синицы».

— Прошу извинить, сэр, — сказал Самуэль, приближаясь к нему с низким поклоном, — мой господин остановился в этой гостинице, мистер Потт.

— Тсс, тсс! — прошипел мистер Потт, приглашая Самуэля войти в комнату и затворяя дверь с видом таинственного ужаса и страха.

— Что такое, сэр? — спросил Самуэль, озираясь вокруг себя.

— Тут не должно ни под каким видом произносить моего имени, — отвечал мистер Потт. — Я храню глубочайшее инкогнито.

— Зачем это, сэр?

— Это местечко — главный притон всех этих Желтых негодяев. Бешеная чернь разорвет меня в куски, если узнает, что я здесь.

— Неужели!

— Без малейшего сомнения: одно только инкогнито может упрочить мою безопасность. — Ну, теперь скажите, молодой человек, где ваш господин?

— Здесь, сэр: в солнечном номере. Он и два приятеля остановились здесь переночевать проездом в Лондон.

— Не с ним ли и мистер Винкель? — спросил мистер Потт, слегка нахмурив брови.

— Нет, сэр. Мистер Винкель живет теперь в своей семье, — отвечал Самуэль. — Он женился, сэр.

— Женился! — воскликнул Потт в порыве величайшего воодушевления. Затем он приостановился, бросил мрачную улыбку и прибавил вполголоса таким тоном, в котором ясно выражалось удовольствие затаенной мести. — Поделом ему, поделом ему, поделом!

Насытив таким образом свою злобу над низверженным врагом, мистер Потт пожелал узнать, кто были теперешние друзья мистера Пикквика, Синие или Желтые? Самуэль без запинки отвечал утвердительно и несомненно, что оба они были Синие с ног до головы, хотя, натурально, никогда он и не думал справляться о политических мнениях господ Сойера и Аллена. Услышав такой успокоительный ответ, мистер Потт немедленно отправился в солнечный номер, где и был с восторгом принят мистером Пикквиком и его друзьями. После первых приветствий, рекомендаций и расспросов, журналист охотно согласился разделить с путешественниками их обед, заказанный в огромнейшем размере.

— A как идут дела в Итансвилле? — спросил мистер Пикквик, когда Потт сел у камина и путешественники, сбросив мокрые сапоги, надели туфли. — «Журавль» все еще продолжает свое существование?

— Да, сэр, эта газета, к стыду человечества, все еще влачит до времени свое жалкое и унизительное существование, справедливо презираемая даже теми, которые знают о ее позорном бытии, — отвечал мистер Потт, очевидно, обрадованный тем, что вошел, наконец, в свою обычную колею. — Да, сэр, «Журавль» хрипит еще, и не только хрипит, но даже дерзновенно поднимает свою гнусную голову, забывая всякий стыд и совесть; но с некоторого времени, можно сказать, он завяз по уши в своей собственной грязи и захлебывается мутной и ядовитой влагой, которую сам же изрыгает из своей гнусной пасти.

Разразившись этими сентенциями, журналист остановился перевести дух и бросил величественный взгляд на Боба Сойера.

— Вы еще молодой человек, сэр, — заметил мистер Потт.

Мистер Боб Сойер поклонился.

— И вы тоже, — продолжал Потт, обращаясь к мистеру Бену Аллену.

Бен не противоречил.

— При всем том, господа, вы уже напоены и пропитаны этими синими принципами, что, конечно, делает честь и уму вашему, и сердцу. Я, со своей стороны, поклялся поддерживать эти принципы для благосостояния трех соединенных королевств, и свет знает, умею ли я держать свою клятву.

— Я, признаться, не совсем понимаю эти вещи, — отвечал Боб Сойер, — я…

— Не Желтый, конечно, мистер Пикквик, — прервал Потт, беспокойно повернувшись в креслах. — Приятель ваш не из Желтых, сэр?

— Нет, нет, — отвечал Боб, — я слишком пестр в настоящую минуту и, может быть, соединяю в себе самую разнообразную коллекцию цветов.

— То есть, сэр, вы еще находитесь в переходном состоянии, — подхватил мистер Потт торжественным тоном. — Колебание вашего духа может, смотря по обстоятельствам, принести вам пользу или вред. Поэтому, сэр, я бы желал прочесть вам ряд последних моих статей, появившихся в «Итансвилльской синице». Нет никакого сомнения, что после этого чтения колебание ваше пройдет и мнения ваши раз и навсегда получат твердый и определенный характер.

— Я посинею, вероятно, и, может быть, даже побагровею, прежде чем вы успеете прочесть эти статьи, — отвечал Боб.

Мистер Потт искоса взглянул на Боба Сойера и потом, обращаясь к мистеру Пикквику, сказал:

— Вы, конечно, видели литературные статьи, которые в последние три месяца помещались в «Итансвилльской синице». Они, смею сказать, обратили на себя всеобщее внимание и произвели во всех единодушный восторг.

— Я должен сказать вам откровенно, — отвечал мистер Пикквик, приведенный в некоторое затруднение этим вопросом, — в последнее время были у меня занятия, не имевшие никакого отношения к литературе, и я никак не удосужился прочесть ваших статей.

— Напрасно, сэр, напрасно, — сказал мистер Потт, делая очень строгую мину. — Это очень жаль.

— Я прочту их, — сказал мистер Пикквик.

— Прочитайте непременно. Они появлялись под одним общим заглавием «О китайской метафизике», сэр.

— А! — заметил мистер Пикквик. — И все это, натурально, произведение вашего пера, сэр?

— Нет, произведение моего сотрудника в отделе критики, сэр, — отвечал Потт с большим достоинством.

— Предмет, должно быть, очень трудный, — сказал мистер Пикквик.

— Чрезвычайно трудный и удивительно интересный, — отвечал Потт с глубокомыслием истинного философа. — Сотрудник мой, по моему указанию, воспользовался всеми источниками, какие только мог найти в Британской Энциклопедии.

— Это, однако ж, странно, — заметил мистер Пикквик. — Я не знал до сих пор, что в Британской Энциклопедии помещены какие-нибудь материалы относительно китайской метафизики.

— Ничего нет странного, — отвечал Потт, положив одну руку на колено мистера Пикквика и бросая вокруг себя многозначительную улыбку. — Разумеется, вы не найдете там отдельного трактата о метафизических воззрениях китайцев, зато сыщете статью о метафизике под буквой М и статью о Китае под буквой К. Все это надобно сравнить, сличить, взвесить, сообразить и переварить в горниле чистого, абсолютного размышления, и все это, действительно, под моим непосредственным наблюдением и руководством, сделал мой неутомимый сотрудник. Дело мастера боится, мистер Пикквик.

И при этих ученых соображениях физиономия мистера Потта приняла такое всеобъемлющее выражение необыкновенной мудрости, что мистер Пикквик не осмеливался возобновить разговора в продолжение нескольких минут, и уже не прежде, как черты журналиста разгладились до степени обыкновенного джентльмена, он возобновил беседу таким образом:

— Позволительно ли спросить, какой великий предмет завлек вас в эту сторону, столь отдаленную от постоянного поприща ваших действий?

— Этот великий предмет, сэр, — благо моего отечества, — отвечал мистер Потт с кроткой улыбкой, — то самое благо, которое обыкновенно вдохновляет и воодушевляет меня при всех этих гигантских трудах.

— Вероятно, вы имеете какое-нибудь важное поручение от вашего общества? — спросил мистер Пикквик.

— Да, сэр, вы угадали, — отвечал Потт и, наклоняясь к уху мистера Пикквика, прибавил таинственным шепотом. — Желтые завтра вечером дают бал в Бирмингеме.

— Неужели!

— Да, сэр, бал и ужин!

— Возможно ли это?

— Очень возможно, если я вам говорю.

Но, несмотря на необычайное изумление при этой оглушительной вести, мистер Пикквик, почти незнакомый с местной политикой, не мог составить ни малейшего понятия о важности Желтых замыслов и Желтых планов, имевших отношение к этому политическому балу. Заметив это обстоятельство, мистер Потт вынул из кармана последний номер «Итансвилльской синицы» и для общего назидания громогласно прочитал следующий параграф.

«Последнее пронырство Желтой сволочи».

«Один из наших соотечественников, олицетворяющий в себе гнусную и пресмыкающуюся гадину, отрыгнул недавно змеиный яд бессильного бешенства и злобы против знаменитого и славного представителя нашего в парламенте, достопочтенного мистера Сломки, — того самого Сломки, о котором мы предсказали в свое время, — и кто не видит, что предсказание наше оправдалось и сбылось блистательнейшим образом, — что он сделается украшением и честью своей нации, ее защитником и могущественной опорой во всех начинаниях, клонящихся к общественному благу. И что же? Этот змеевидный соотечественник, говорим мы, позволил себе издеваться по поводу издержек, употребленных на покупку великолепной угольницы из чистого серебра, которую благодарные сограждане вознамерились поднести своему достойнейшему сочлену. Отринув всякий стыд и совесть, этот безымянный изверг, готовый кощунствовать над всякими благороднейшими движениями сердца, вздумал с беспримерной дерзостью уверять, будто достопочтенный мистер Сломки сам, через одного из приятелей своего домоуправителя, подписал на три четверти всей суммы, какой должен был стоить этот вышеозначенный подарок. Жалкая тварь! Неужели, спрашиваем мы, не видит этот пресмыкающийся гад, что, предположив даже действительность этого факта, достопочтенный мистер Сломки выставляется еще в более выгодном и блистательнейшем свете, если только это возможно? Думает ли он, что этот великодушный поступок в состоянии отвратить от него умы и сердца благородных сограждан, если только они не хуже каких-нибудь свиней, или, другими словами, не столь низки и презренны, как этот гнусный изверг?.. Но это еще не все: Желтая сволочь, продолжая свои интриги, думает на этих днях прибегнуть к самому отчаянному пронырству, какое только когда-либо рождалось в узколобых головах. Утверждаем смело и решительно, что в настоящую минуту совершаются скрытым и тайным образом приготовления к Желтому балу, и этот бал дан будет в Желтом городе, в самом центре, или, правильнее, в самом гнезде Желтого народонаселения, которое на этот случай избирает Желтого церемониймейстера, приглашает четырех Ультражелтых членов из парламента и заготовляет для входа только Желтые билеты! Но… ожидает ли этого бесстыдный соотечественник? Пусть он томится и крушит себя в бессильной злобе, когда перо наше начертывает эти слова: „Мы будем там!“»

— Будем и дадим себя знать, — сказал Потт, складывая газету и вытираясь платком. — Вот, сэр, цель моего путешествия. Понимаете?

— Понимаю, — сказал мистер Пикквик.

В эту минуту содержатель и трактирный слуга принесли в комнату обед: журналист с беспокойством приставил палец к своим губам, в ознаменование, что жизнь его находится теперь в руках мистера Пикквика, зависит от его скромности. Бенжамен и Боб Сойер, дремавшие в продолжение чтения красноречивого отрывка из «Итансвилльской синицы», мгновенно встрепенулись при одном слове «обед» и поспешили сесть за стол с веселым духом и превосходнейшим аппетитом.

За столом после обеда, когда разговор спустился мало-помалу на обыкновенные житейские предметы, журналист известил мистера Пикквика, что супруга его, вследствие злокачественности итансвилльского воздуха, путешествует в настоящее время по разным минеральным заведениям с целью поправления здоровья и восстановления прежней веселости духа. Это, собственно говоря, служило поэтическим прикрытием действительного факта, состоявшего в том, что миссис Потт, не раз угрожавшая разводом своему супругу, привела наконец, при содействии своего брата, лейтенанта, в исполнение свою угрозу, заключив наперед юридическую сделку, по которой мистер Потт обязался ежегодно выдавать ей половину дохода, доставляемого подписчиками «Итансвилльской синицы».

Между тем как журналист рассуждал об этих и многих других интересных предметах, беспрестанно приводя цитаты из собственных своих литературных произведений, какой-то суровый незнакомец, высунувшись из окна дилижанса, остановившегося у подъезда «Сарациновой головы» для передачи писем и пакетов, заботливо осведомлялся, может ли он, с некоторым комфортом, провести ночь в этой гостинице.

— Без всякого сомнения, сэр, — отвечал содержатель.

— Есть у вас хорошая постель?

— Да, сэр.

— И ужин?

— Все будет к вашим услугам, сэр.

— Очень хорошо, — сказал суровый незнакомец. — Кучер, я здесь выйду. Кондуктор, достаньте мой чемодан.

Пожелав другим пассажирам счастливого пути, незнакомец вышел из кареты. Это был низенький, приземистый джентльмен с густыми черными волосами, поднимавшимися щетиной на его голове. Вид его был повелителен и грозен, обращение надменно и надуто, глаза его выражали какую-то неугомонную юркость и внутреннее беспокойство, и все его манеры обличали чувство величайшей уверенности в самом себе и сознание неизмеримого превосходства перед всеми другими людьми.

Этому господину отвели ту самую комнату, которая первоначально назначена была мистеру Потту. Внимание трактирного служителя поражено было необыкновенным и странным сходством между этими двумя джентльменами. Лишь только принесены были свечи и поставлены на стол, незнакомец тотчас же вынул газету и принялся читать ее с выражением того же самого негодующего презрения, какое за час перед этим отражалось на величественных чертах мистера Потта. Существенная разница между ними, по замечанию служителя, состояла только в том, что презрение Потта вызвано было газетой, носившей заглавие «Итансвилльского журавля», тогда как настоящий джентльмен озлобился на «Итансвилльскую синицу».

— Послать содержателя гостиницы, — сказал незнакомец.

— Слушаю, сэр, — отвечал слуга.

Содержатель явился через несколько минут.

— Вы здесь хозяин? — спросил джентльмен.

— Я, сэр.

— Знаете вы меня?

— Нет, сэр.

— Фамилия моя — Слорк, — сказал джентльмен.

Содержатель слегка кивнул головой.

— Слорк, сэр, — повторил джентльмен надменным тоном. — Теперь, надеюсь, вы знаете меня?

Содержатель почесал затылок, взглянул на потолок, на незнакомца и улыбнулся весьма слабо.

— Знаете ли вы меня теперь, сэр? — повторил незнакомец сердитым тоном.

Содержатель сделал над собою великое усилие и, наконец, продолжая чесать затылок, проговорил сквозь зубы:

— Нет, сэр, не имею этой чести.

— Великий боже! — вскрикнул незнакомец, ударив по столу сжатым кулаком. — И вот вам популярность!

Хозяин невольно попятился к дверям; но мистер Слорк удержал его и, бросив на него свирепый взгляд, продолжал таким образом:

— Вот она вам, вот, вот благодарность толпы за целые годы неутомимых трудов, пожертвований, лишений, благороднейших стремлений! Останавливаясь на полдороге, выхожу из кареты, мокрый и усталый, и — ни одного восклицания, ни одного восторженного крика из этой низкой и презренной толпы? Колокола безмолвствуют, и самое произнесение моего имени ни в ком не возбуждает радостного чувства! Стоит из-за чего тонуть всю свою жизнь в этом океане чернильных партий и вражды! — заключил взволнованный мистер Слорк, расхаживая взад и вперед.

— Не угодно ли водочки, сэр?

— Бутылку рому и воды! — сказал мистер Слорк, окидывая горделивым взглядом содержателя гостиницы. — Разведен ли у вас огонь где-нибудь?

— Я прикажу развести его здесь, сэр, — отвечал содержатель.

— В этом камине? Это будет слишком долго: комната не нагреется до полуночи, — возразил мистер Слорк. — Есть у вас кто-нибудь в кухне?

На кухне не было ни души. Огонь горел там великолепно. Гости все разошлись, и дверь уже была заперта на ночь.

— В таком случае, я буду пить свой пунш на кухне у камина, — сказал мистер Слорк.

Путешественник взял шляпу и газету и торжественно последовал за хозяином в этот скромный номер. Здесь он поместился у камина на мягкой софе, развернул газету и принялся читать и прихлебывать пунш с выражением величественного презрения и досады.

Но уж, вероятно, по распоряжениям судьбы, какой-то демон раздора пробежал в эту самую минуту по всем апартаментам «Сарациновой головы» и, позавидовав обоюдному спокойствию господ журналистов, решился стравить их, как борзых собак, для собственного наслаждения и потехи. Под влиянием этого злого духа в голове мистера Боба Сойера сформировалась весьма странная мысль, которую он и выразил в следующей форме:

— A ведь огонь-то у нас потух, господа. Что мы станем делать? После дождя тут и холодно, и сыро, не правда ли?

— И холодно, и сыро, — подтвердил мистер Пикквик, подернутый судорожной дрожью.

— Недурно было бы теперь раскурить сигару на кухне у камина: что вы на это скажете? — спросил Боб Сойер, подстрекаемый, конечно, тем же демоном раздора.

— Да, это было бы очень и очень недурно, — отвечал мистер Пикквик. — Что вы нам скажете на это, мистер Потт?

— Тут нечего и распространяться, господа: пойдемте в кухню. Огонь там превосходный, — сказал мистер Пот.

И на этом основании все четверо путешественников, каждый со своим стаканом в руке, отправились на кухню в сопровождении мистера Уэллера, который взялся показывать дорогу в этот апартамент.

Незнакомец продолжал читать. Вдруг он поднял глаза и остолбенел. Мистер Потт взглянул и обомлел.

— Что с вами? — прошептал мистер Пикквик.

— Эта пресмыкающаяся гадина! — воскликнул мистер Потт.

— Какая гадина? — сказал мистер Пикквик, с беспокойством озираясь кругом, из опасения наступить на черного таракана или на паука.

— Эта гадина, — прошептал Потт, схватив мистера Пикквика за руку и указывая ему на незнакомца, — эта гадина — Слорк, издатель «Журавля».

— Так уйдемте же отсюда назад, — шепнул мистер Пикквик!

— О, нет, сэр, никогда! — отвечал Потт. — Никогда!

С этими словами журналист стремительно бросился вперед, уселся на противоположной софе и, вынув один номер из толстой пачки газет, принялся читать напротив своего врага.

Само собою разумеется, что мистер Потт читал «Журавля», а мистер Слорк — «Интансвильскую синицу». И само собою разумеется, что оба журналиста выражали вслух свое обоюдное презрение и мнения их появлялись в такой отрывочной форме:

— «Нелепо. — Дико. — Низко. — Грязно. — Бесчестно. — Шарлатан. — Наглец. — Нравственный урод. — Змей. — Идиот» и прочее, и прочее.

Мистер Боб Сойер и Бен Аллен смотрели с невыразимым наслаждением на эти энергичные выражения взаимной ненависти и соперничества двух журналистов, и, вдохновенные этой сценой, молодые люди покуривали и затягивались с величайшим аппетитом. Наконец, Боб Сойер отважился подойти к мистеру Слорку и сказал ему учтивым тоном:

— Не можете ли, сэр, одолжить мне эту газету, когда вы прочтете ее?

— С моим удовольствием, сэр; только предупреждаю вас, что вы ничего интересного не найдете в этом презренном листе, — отвечал Слорк, бросив сатанинский взгляд на мистера Потта.

— A вот я скоро передам вам эту газету, если хотите, — сказал Потт, бледный и дрожащий от злости. — Ха, ха, ха! Дерзость этого грубияна развеселит вас на целый вечер.

Ужасные слова «презренный лист» и «грубиян» были произнесены с особенной выразительностью и эффектом. Лица обоих журналистов запылали неукротимым бешенством и злобой.

— Болтовня этого жалкого писаки отвратительна в полном смысле, — сказал Потт, делая вид, что обращается исключительно к Бобу Сойеру.

Здесь мистер Слорк засмеялся от чистого сердца и сказал, что бесстыдство этого шарлатана забавляет его как нельзя больше.

— Не могу и выразить своего отвращения к этому бешеному грубияну! — сказал Потт, побагровевший от злости.

— Читали вы когда-нибудь глупое и пошлое маранье этого забияки? — спросил Слорк мистера Боба Сойера.

— Нет, не читал, — отвечал Боб. — А разве он пишет очень дурно?

— Ужасно, ужасно! — отозвался мистер Слорк.

— Поразительное бесстыдство! — воскликнул мистер Потт, притворяясь углубленным в чтение «Журавля».

— Конечно, вам неприятно будет видеть эти бессмысленные выходки низости, злобы, криводушия, клятвопреступничества, измены, варварской надутости в мыслях и чувствах, — сказал Слорк, передавая «Синицу» мистеру Бобу Сойеру; — зато, вероятно, вас очень позабавит и рассмешит уморительный слот этого безграмотного болтуна.

— Что вы сказали, сэр? — спросил Потт, озирая своего противника с выражением неописуемой ярости.

— A вам какая нужда до моих слов? — отвечал мистер Слорк.

— Вы назвали меня безграмотным болтуном, сэр?

— Назвал и повторяю еще, что вы безграмотный болтун, сэр, бессмысленный писака, сэр, шарлатан, невежда, негодяй, сэр. Довольно ли с вас этого! Ха, ха, ха!

Мистер Потт не произнес ни одного слова в ответ на эти оскорбительные шутки, но, вставая торжественно со своего места, скомкал номер «Журавля», бросил его на пол, придавил, притиснул, растоптал и потом, без церемонии, зашвырнул в пылающий камин.

— Вот мой ответ, милостивые государи! — сказал Потт, величественно отступая от камина. — И точно так бы поступил я с этой гадиной, если бы, к счастью для нее, не стесняли меня законы моего отечества!

— Блудлив, как кошка, труслив, как заяц! — вскричал Слорк, вставая с места. — Нет, господа, есть на свете негодяи, для которых ничего не значит покровительство отечественных законов!

— Слушайте, слушайте! — сказал Боб Сойер.

— Вот это потеха, так потеха! — заметил мистер Бен Аллен.

— Блудлив, как кошка, труслив, как заяц! — повторил Слорк, постепенно возвышая свой голос.

— Изверг!.. Не хочется только рук марать! — отвечал Потт.

— Слышите, господа? Ему не хочется только рук марать! — повторил мистер Слорк презрительным тоном. — Ха, ха, ха! Ведь это не то чтобы он трусил или боялся — нет, нет! Рук ему не хочется марать! Ха, ха!

— Сэр! — вскликнул мистер Потт, выведенный окончательно из себя этим ужасным сарказмом. — Сэр! Объявляю здесь перед всеми, что я считаю вас пресмыкающейся гадиной, ехидной, ползучей змеей. Своими бесчестными и бесстыдными выходками, сэр, вы давно поставили себя вне всякого покровительства законов, и раздавить вас, как презренную гадину, сэр, значило бы…

Но, не дожидаясь окончания этой речи, взбешенный «Журавль» схватил свой дорожный чемоданчик, наполненный разными хрупкими вещами, и неистово устремился к тому месту, где стоял его противник.

— Господа! — вскричал мистер Пикквик, когда Потт в свою очередь вооружился кочергой и мужественно приготовился к обороне. — Господа… ради бога… помогите… Самуэль… сюда… Эй, кто-нибудь!

И, произнося эти бессвязные восклицания, мистер Пикквик ринулся между сражающимися весьма кстати для того, чтобы, с одной стороны, принять на свое старческое тело брошенный чемодан, с другой — сильный удар кочерги. Трудно решить, какие последствия могли бы произойти отсюда для великодушного мужа, тщетно старавшегося разнять исступленных представителей двух противоположных партий, если бы не подоспел на выручку мистер Самуэль Уэллер. Не говоря дурного слова, этот джентльмен нахлобучил мучным мешком могущественного Потта и, отпихнув его в сторону, вырвал сильной рукой чемодан из рук разъяренного Слорка.

— Я задушу вас, разбойники, если вы не уйметесь! — закричал громовым голосом мистер Уэллер. — Вы что тут зевали, господа?

Последнее обращение относилось к господам Бену Аллену и Бобу Сойеру, не принимавшим никакого участия в этой битве. Им было очень весело, и притом впереди предстояла для них отрадная перспектива пустить кровь первому джентльмену, который будет оглушен неприятельским ударом.

— Ступайте спать по своим номерам, — сказал мистер Уэллер, обращаясь к обоим журналистам, — не то я скручу вас обоих по рукам и по ногам и положу на одну постель. А вам, сэр, тут нечего делать с сумасшедшими людьми. Пойдемте.

Сказав это, Самуэль взял за руку своего господина и повел его в солнечный номер, между тем как разъяренные журналисты, продолжая изрыгать угрозы и проклятия друг против друга, были разведены по своим спальням под руководством хозяина «Сарациновой головы» и молодых врачей, которые все еще не теряли надежды пустить кровь кому-нибудь из них.

Поутру на другой день журналисты встали очень рано и, не простившись ни с кем, разъехались в двух разных дилижансах. Погода прояснилась, солнце заблистало, и наши путешественники еще раз обратили свои лица к британской столице.

Глава LI. Важная перемена в семействе мистера Уэллера и окончательное низвержение достопочтенного мистера Стиджинса

Считая не совсем удобным представить, без всякого предварительного приготовления, своих двух спутников молодой чете и желая по возможности щадить деликатность нежных чувств прекрасной Арабеллы, мистер Пикквик решился остановиться со своим слугой где-нибудь неподалеку от «Коршуна и Джорджа» и предложил молодым людям нанять особою квартиру, где они хотят. Согласившись на это предложение, мистер Боб Сойер и Бен Аллен удалились в Боро и наняли комнатку в одном довольно грязном трактире, где за буфетом в былые времена имена их появлялись довольно часто под длинным и многосложным счетом, который, для ясности и краткости, всегда писался белым мелом.

— Ах, боже мой! Вы ли это, мистер Уэллер, — воскликнула смазливая девушка, встречая Самуэля у дверей.

— Должно быть, что я, — отвечал Самуэль, отскакивая назад на такое расстояние, откуда разговор не мог достигнуть ушей его господина. — Какая вы хорошенькая, Мери!

— Ах, не говорите этих глупостей, мистер Уэллер, — сказала Мери. — Нет, не делайте этого.

— Не делайте чего, моя душечка?

— Ну, да вот этого… полно, полно! Отстаньте, мистер Уэллер!

С этими словами молодая девушка с улыбкой оттолкнула Самуэля к стене, объявляя, что он совсем разбил ее локоны.

— И к тому же помешали мне сказать, что я хотела, — прибавила Мери. — Вот тут ожидает вас письмо ровно четыре дня. Я получила его через полчаса после вашего отъезда, и на конверте надписано, чтобы доставили немедленно.

— Где оно, моя милая?

— Я сберегла его для вас, мистер Уэллер, иначе, смею сказать, оно бы совсем потерялось. Вот оно, возьмите. Вы не стоите этого, сэр.

Говоря это, Мери вынула из-под лифа на груди маленький кисейный платочек, развернула его, взяла письмо и передала мистеру Уэллеру, который поспешил поцеловать его с великой любезностью.

— Ах, какой вздор! — сказала Мери, поправляя косынку и притворяясь простодушной невинностью. — Вы уж вдруг и влюбились в него, мистер Уэллер!

В ответ на это мистер Уэллер подмигнул c таким лукавым видом, которого мы никак не беремся изобразить своим слабым пером. Затем, усаживаясь на окне подле Мери, он открыл письмо и бросил на него изумленный взгляд.

— Эге! — воскликнул Самуэль. — Что бы это могло значить!

— Ничего, я надеюсь? — сказала Мери, смотря через его плечо.

— Какие у вас хорошенькие глазки! — сказал Самуэль.

— Вам нет нужды до моих глаз, мистер Уэллер, читайте-ка лучше свое письмо, сэр.

И, сказав это, мисс Мери замигала и заморгала с такой победительной миловидностью, что Самуэль счел неизбежно необходимым поцеловать молодую девицу. Затем он окончательно развернул письмо и начал читать следующие строки:

«Маркиз Гренби

Доркен

Пятница.

Милый мой Сэмми.

С прискорбием я должен иметь удовольствие саабщить тебе дурную новость мачиха твая простудилась по такой причине што слишком долго панеосторожности просидела на мокрой и сырой траве под дажжем ана все слушала этого жирного толстяка а он зарядил себя ромом и воткой и не мох никаким манером астановитца пака не пратризвился а до евтыва прашло слишком много часов дохтур гаварит што если бы она прахлатила ромку малую талику попрежи евтыва а ни после так оно накончилось бы все харашо евтим бы падмазались ее калесы и все бы накатилась как па маслецу а атец твой надеился пакамист што все ища авость разоидетца и поедит как следуит но лишь только ана павернула за угол мой милый калеса расстроились и пакатились благим матом под гору всамый оврак так што ужь просто надыбна была махнуть рукой и сказать што почитай што все прапало а все ж таки дохтур ухватился за аглобли и придержал дугу да уж поздно ничаво ни памагло и ана проехала последную заставу вполовине шестова часу вечера и вот такимто манером сын мой она соверишла свой последний путь слишком преждевреминно и скоро кприскорбию твоево атца и ето говорит дохтур произошло аттаво што она черизчур мала взяла багажу на дорогу хаша кибитка была здаравенная отец твой гаварит шта если ты придеш и навестиш мена Сэмми так евто будит ему оченно приятно и ты сделаеш мне большое адалжение потому шта я таперича совсем уж адинок Самуэль друг ты мой любезный P. S. Он велел мне еще праписать шта авось па такому важному делу старшина атпустит тебя патаму шта нам нужно таперича або многом переговорить и уж я наверно знаю Сэмми шта он атпустит честнеишая душа и он приказывает тебе сказать ему старшине то твоему нижайшее почтение ат нево засим желаю тебе всякова благополучия Сэмми и остаюсь на всегда любящий тебя отец.

Тони Уэллер».

— Что это за дребедень! — воскликнул Самуэль, прочитав это хитрое и несколько запутанное письмо.

— Кто это к вам пишет, мистер Уэллер? — спросила Мери.

— Отец, должно быть, только ведь вот тут несколько раз говорится о нем в третьем липе. И почерк вовсе не его.

— A подпись?

— Ну да, подписался-то он сам, — отвечал Самуэль, взглянув еще раз на конец письма.

— Так знаете что, мистер Уэллер? — подхватила догадливая девушка. — Он упросил кого-нибудь сочинить это письмо вместо себя, а сам только подписался.

— A вот посмотрим, — отвечал Самуэль, пробегая еще раз длинное послание и приостанавливаясь, для необходимых соображений, на некоторых местах. — Так, так, ты угадала, Мери. Джентльмен, писавший эту грамоту, рассказывал сам от себя все, что относилось к моей мачехе, а отец мой, должно быть, смотрел ему через плечо и перепутал все собственными дополнениями. Иначе тут и быть не могло. Какая ты разумница, Мери!

Разрешив таким образом, при содействии молодой девушки, эту трудную задачу, мистер Уэллер снова прочитал письмо и получил на этот раз ясное и отчетливое понятие о его содержании, сделал задумчивую мину, испустил глубокий вздох и сказал:

— Итак, нет больше моей мачехи! Жаль. Все же она, в сущности, была добрая женщина, хотя эти негодные кувыркатели испортили ее вконец. Очень жаль.

Мистер Уэллер произнес эти слова с таким глубокомысленным видом, что молодая девица пригорюнилась и потупила глазки.

— Ну, и то сказать, чему быть, того не миновать, — проговорил Самуэль, укладывая письмо в карман. — Горю пособить нельзя: не так ли, моя ягодка?

Мери опустила головку на грудь и вздохнула.

— Надобно теперь обратиться к старшине за отпуском, — сказал Самуэль.

Мери вздохнула опять: письмо было в самом деле слишком трогательного содержания.

— Прощай, душенька! — сказал Самуэль.

— Прощайте, мистер Уэллер! — проговорила Мери, отворачивая головку.

— Что ж это? Разве уж на прощанье я не могу пожать твоей руки?

Молодая девушка протянула руку, — беленькую и нежную ручку, даром что она принадлежала скромной служанке.

— Я отлучаюсь теперь ненадолго, мой светик, — сказал Самуэль.

— Вы всегда в отлучке, мистер Уэллер. Только и знаете, что приезжать да уезжать.

И она хотела уйти, но мистер Уэллер заключил ее в свои объятия, и между ними произошел немой, но красноречивый разговор, длившийся, впрочем, недолго. После этого разговора молодая девушка вырвалась из рук своего обожателя и убежала в свою комнату, чтоб поправить свою прическу и смятый костюм, после чего отправилась к своей госпоже.

— Я отлучусь, сэр, не больше как на день, максимум на два, — сказал Самуэль, сообщив мистеру Пикквику известие о потере, понесенной отцом его.

— Вы можете быть в отлучке, сколько угодно, Самуэль, — отвечал мистер Пикквик. — Даю вам мое полное позволение.

Самуэль поклонился.

— Скажите своему отцу, — продолжал мистер Пикквик, — что, если его настоящее положение требует какой-нибудь помощи с моей стороны, я готов охотно и радушно оказать ему всякое посильное содействие.

— Благодарю вас, сэр. Я не забуду сказать ему об этом.

И с этими выражениями взаимного доброжелательства и участия слуга и господин расстались.

Было семь часов вечера, когда мистер Уэллер вышел из доркинского дилижанса и остановился в ста шагах от трактирного заведения, известного в этом предместье под именем «Маркиз Гренби». Вечер был темный и холодный. Улица имела вид мрачный и печальный. Шторы у «Маркиза Гренби» были опущены, ставни заколочены в некоторых местах. У ворот не стояло больше ни одного из многочисленных гуляк, посещавших этот трактир. Все, казалось, было пусто и безмолвно.

Не видя ни одной живой души, к которой бы можно было обратиться с предварительными расспросами, Самуэль тихонько отворил дверь и тотчас же заметил в отдалении фигуру своего отца.

Вдовец сидел одиноко — за круглым столиком в маленькой комнате за буфетом, курил трубку, и глаза его неподвижно обращены были на камин. Похороны, очевидно, совершились в этот самый день, потому что осиротелый супруг имел на своей голове траурную шляпу, обвитую черным крепом. В настоящую минуту он был, казалось, весь погружен в созерцательное состояние духа. Напрасно Самуэль, постепенно возвышая голос, несколько раз произносил его имя: не видя и не слыша ничего, старик продолжал курить с глубокомысленным спокойствием философа, отрешенного от всех треволнений житейской суеты, и внимание его пробудилось не прежде, как сын положил свою могучую руку на его плечо.

— Сэмми, — сказал мистер Уэллер старший, — здравствуй, сын мой.

— Здравствуй, старец, — отвечал Самуэль. — Я звал тебя около полдюжины раз; но ты, кажется, не слышал меня.

— Не слышал, Сэмми, — сказал мистер Уэллер, устремив опять задумчивый взор на пылающий камин. — Я был в эмпиреях, друг мой Сэмми.

— Где? — спросил Самуэлв, усаживаясь подле отца.

— В эмпиреях, сын мой, между небом и землею. Я думал о ней, Сэмми.

Здесь мистер Уэллер старший поворотил голову в направлении к доркинскому кладбищу, давая таким образом заметить, что слова его относились к покойной миссис Уэллер.

— Я думал, друг мой Сэмми, — сказал мистер Уэллер, бросая на своего сына выразительно серьезный и глубокомысленный взгляд, как будто в ознаменование, что настоящее его объяснение, несмотря на видимую странность, исполнено глубочайшей и чистейшей правды, — я думал, Сэмми, что мне все-таки очень жаль, что она скончалась.

— Это так и должно быть, — отвечал Самуэль. — Я не удивляюсь.

Мистер Уэллер старший одобрительно кивнул головой, затянулся, выпустил из своих губ облако дыма и опять устремил неподвижный взор на камин.

— Признания ее были очень трогательны, Сэмми, — сказал мистер Уэллер после продолжительного молчания, разгоняя рукой сгустившийся дым.

— Какие признания?

— Те, что она сделала мне в продолжение своей болезни.

— Что ж это такое?

— A вот что, сын мой. — «Уэллер, — говорила она, — мне приходит в голову, что я едва ли добросовестно выполнила свои супружественные обязанности перед тобою. Ты человек простой и добросердечный, и моим непременным долгом было — устроить твое домашнее счастье. Теперь, когда уже слишком поздно, я начинаю думать, что призвание замужней женщины состоит главным образом в исполнении разных обязанностей, которые относятся к ее собственному дому, и небрежное исполнение их нельзя оправдывать страстной приверженностью к религии, частыми посещениями церквей и часовен. Я не обращала должного внимания на свои домашние обязанности и расточала свои достатки вне дома, что вело только к расстройству нашего домашнего счастья и огорчало тебя, Уэллер. Теперь поправить этого нельзя; но я надеюсь, Уэллер, что ты не помянешь меня злом после моей смерти. Думай обо мне, как о женщине, которую ты знал прежде, чем она связалась с этими людьми». — «Сусанна, — говорю я, — надобно признаться тебе, друг мой Сэмми, что эта речь пронзила всю мою голову, в этом я не запираюсь, сын мой, — Сусанна, — говорю я, — ты была доброй женой, хотя мало ли что, кто старое помянет, тому глаз вон, и, стало быть, нечего распространяться об этом. Крепись и будь мужественна, душа ты моя, и вот ты увидишь собственными глазами, как я вытолкаю в зашеек этого пройдоху Стиджинса». — Она улыбнулась при этих словах, друг мой Сэмми, и тут же испустила дух, — заключил старый джентльмен с глубоким вздохом.

Последовало продолжительное молчание. Старец раскурил новую трубку и погрузился всей душой в печальные размышления, вызванные последними воспоминаниями.

— Делать нечего! — сказал наконец Самуэль, решившись пролить посильное утешение в отцовское сердце. — Все мы будем там рано или поздно. Это есть, так сказать, общий человеческий жребий.

— Правда твоя, Сэмми, правда.

— Уж если это случилось, так и значит, что должно было случиться.

— И это справедливо, — подтвердил старик, делая одобрительный жест. — И то сказать, что было бы с гробовщиками, Сэмми, если бы люди не умирали?..

Выступив на огромное поле соображений и догадок, внезапно открытых этой оригинальной мыслью, мистер Уэллер старший положил свою трубку на стол, взял кочергу и принялся разгребать уголья с озабоченным видом.

Когда старый джентльмен был занят таким образом, в комнату проскользнула веселая и зоркая леди в траурном платье, кухарка ремеслом, которая все это время суетилась в отдаленном апартаменте за буфетом. Бросив нежную и ласковую улыбку на Самуэля, она остановилась молча за спинкой кресла, где сидел мистер Уэллер, и возвестила о своем присутствии легким кашлем; но так как старец не обратил ни малейшего внимания на этот сигнал, она прокашлянула громче и сильнее:

— Это что еще? — сказал мистер Уэллер старший, опуская кочергу и поспешно отодвигая кресло. — Ну, чего еще надобно?

— Не угодно ли чашечку чайку, мистер Уэллер? — спросила веселая леди вкрадчивым тоном.

— Не хочу, — отвечал мистер Уэллер довольно грубо и брезгливо. — Убирайтесь… знаете куда?

— Ах, боже мой! Вот как несчастья-то переменяют людей! — воскликнула леди, поднимая глаза кверху.

— Зато уж не будет авось других перемен: этого мы не допустим, — пробормотал мистер Уэллер.

— В жизнь я не видывала такой печали! — проговорила веселая леди.

— Какая тут печаль? — возразил старый джентльмен. — Все авось к лучшему, как сказал однажды мальчишка в школе, которого учитель высек розгами.

Веселая леди покачала головой с видом соболезнования и сочувствия и, обращаясь к Самуэлю, спросила: неужели отец его не сделает никаких усилий над собою?

— A я вот и вчера, и третьего дня говорила ему, мистер Самуэль, — сказала сердобольная леди, — что, дескать, печалиться не к чему, мистер Уэллер, и горем не воротишь потери. Не унывайте, говорю, и пуще всего не падайте духом. Что делать? Мы все жалеем о нем и рады бог знает что для него сделать. Отчаиваться еще нечего: нет таких напастей в жизни, которых бы нельзя было поправить, как говорил мне один почтенный человек, когда умер добрый муж мой.

Кончив эту утешительную речь, сердобольная леди прокашлялась три раза подряд и обратила на мистера Уэллера взгляд, исполненный бесконечной преданности и сочувствия.

— А не угодно ли вам выйти отсюда вон, сударыня? — сказал старый джентльмен голосом решительным и твердым. — Чем скорее, тем лучше.

— Извольте, мистер Уэллер, — отвечала сердобольная леди. — Я говорила вам все это из сожаления, сэр.

— Спасибо, тетушка, спасибо, — отвечал мистер Уэллер. — Самуэль, вытури ее вон и запри за ней дверь.

Не дожидаясь исполнения этой угрозы, сердобольная леди стремительно выбежала из комнаты и захлопнула за собою дверь. Мистер Уэллер старший вытер пот со своего лба, облокотился на спинку кресел и сказал:

— Надоели, проклятые! Вот что, друг мой Сэмми; останься я здесь еще на одну только недельку, эта женщина силой заставит меня жениться на себе.

— Будто бы! Разве она так влюблена в тебя? — спросил Самуэль.

— Влюблена! Как не так! Просто блажит, черт бы ее побрал. Сколько ни гони ее, она все увивается здесь, как змея. Будь я заперт в патентованном браминском сундуке, она в состоянии вытащить меня даже оттуда, Сэмми.

— Неужели! Что ж она так льнет?

— A вот поди ты, спрашивай ее, — отвечал мистер Уэллер старший, разгребая с особенной энергией уголья в камине. — Ужасное положение, друг мой Сэмми! Я принужден сидеть у себя дома, словно как в безвыходной тюрьме. Лишь только мачеха твоя испустила дух, одна старуха прислала мне окорок ветчины, другая горшок с похлебкой, третья собственными руками приготовила мне кипятку с ромашкой. Беда, да и только! И ведь все они вдовицы, Сэмми, кроме вот этой последней, что принесла ромашку. Это — одинокая молодая леди пятидесяти трех лет.

Самуэль бросил, вместо ответа, комический взгляд. Старый джентльмен между тем, снова вооружившись кочергой, ударил со всего размаха по углям, как будто он собирался поразить ненавистную голову какой-нибудь вдовы.

— Я чувствую, Сэмми, что одно мое спасение — на козлах, — заметил старец.

— Это отчего?

— Да оттого, друг мой, что кучер может знакомиться с тысячами женщин на расстоянии двадцати тысяч миль и при всем том никто не имеет права думать, что он намерен жениться на которой-нибудь из них.

— Да, тут есть частица правды, — заметил Самуэль.

— Если бы, примером сказать, старшина твой был кучером или извозчиком, думаешь ли ты, что на суде присяжных произнесли бы против него этот страшный приговор? Нет, друг мой, плоха тут шутка с нашим братом. Присяжные непременно обвинили бы бессовестную вдову.

— Ты уверен в этом?

— Еще бы!

С этими словами мистер Уэллер набил новую трубку табаку и после глубокомысленного молчания продолжал свою речь в таком тоне:

— И вот, друг мой, чтобы не попасть впросак и не потерять привилегий, присвоенных моему званию, я хочу покинуть это место раз и навсегда, жить себе на ямских дворах, в своей собственной стихии.

— Что ж станется с этим заведением? — спросил Самуэль.

— Распродам все как есть и из вырученных денег две сотни фунтов положу на твое имя в банк для приращения законными процентами. Этого именно хотела твоя мачеха: она вспомнила о тебе дня за три до смерти.

— Очень ей благодарен, — сказал Самуэль. — Двести фунтов авось мне пригодятся на черный день.

— A остальную выручку также положу в банк на собственное свое имя, — продолжал мистер Уэллер старший; — и уж, разумеется, когда протяну я ноги, друг мой Сэмми, все эти денежки, и с процентами, перейдут в твой собственный карман. Только ты не истрать их за один раз, не промотай, сын мой, и пуще всего берегись, чтобы не поддедюлила тебя и с этим наследством какая-нибудь вдовушка. Это главное: если спасешься от вдовы, можно будет надеяться, что из тебя выйдет хороший человек.

Этот спасительный совет, казалось, облегчил тяжкое бремя на душе мистера Уэллера, и он принялся за свою трубку с просиявшим лицом.

— Кто-то стучится в дверь, — сказал Самуэль.

— A пусть себе стучится, — отвечал отец.

Оба замолчали. Стук между тем повторился и не умолкал в продолжение трех или четырех минут.

— Отчего ж ты не хочешь впустить? — спросил Самуэль.

— Тсс, тсс! — отвечал отец, боязливо мигая на своего сына. — Не обращай внимания, Сэмми: это, должно быть, опять какая-нибудь вдова.

Отчаявшись, наконец, получить ответ на многократно повторенный стук, невидимый посетитель, после кратковременной паузы, приотворил дверь и заглянул. То была не женская фигура. Между дверью и косяком выставились длинные черные локоны и жирное красное лицо достопочтенного мистера Стиджинса. Трубка мистера Уэллера выпала из рук.

Отверстие между косяком и дверью постепенно становилось шире и шире. Наконец, достопочтенный джентльмен осторожно перешагнул через порог и тщательно запер за собою дверь. Сделав необходимое обращение к Самуэлю и подняв к потолку свои руки и глаза в ознаменование неописуемой скорби по поводу рокового бедствия, разразившегося над фамилией, мистер Стиджинс придвинул к камину кресло с высокой спинкой, сел, вздохнул, вынул из кармана серый шелковый платок и приставил его к своим заплывшим глазам.

Пока совершалась эта церемония, мистер Уэллер старший оставался неподвижным, будто прикованный к своему месту: он смотрел во все глаза, обе руки его лежали на коленях, и вся его физиономия выражала необъятную степень изумления, близкого к остолбенению. Самуэль сидел безмолвно напротив отца и, казалось, ожидал с нетерпеливым любопытством, чем кончится эта сцена.

Несколько минут мистер Стиджинс держал серый платок перед своими глазами, вздыхал, всхлипывал, стонал; преодолев, наконец, душевное волнение, он положил платок в карман и застегнулся на все пуговицы. Затем он помешал огонь, потер руки и обратил свой взор на Самуэля.

— О, друг мой, юный друг! — сказал мистер Стиджинс, прерывая молчание весьма слабым и низким голосом. — Что может быть ужаснее этой поистине невозвратимой потери?

Самуэль слегка кивнул головой.

— Известно ли вам, друг мой, — шепнул мистер Стиджинс, придвигаясь к Самуэлю, — что она оставила нашей церкви?

— Кому?

— Почтенной нашей церкви, мистер Самуэль.

— Ничего она не оставила, — отвечал Самуэль решительным тоном.

Мистер Стиджинс лукаво взглянул на Самуэля, оглядел с ног до головы мистера Уэллера, сидевшего теперь с закрытыми глазами, как будто в полузабытьи, и, придвинув свой стул еще ближе, сказал:

— И мне ничего не оставила, мистер Самуэль?

Самуэль сделал отрицательный кивок.

— Едва ли это может быть, — сказал побледневший Стиджинс. — Подумайте, юный друг мой: неужели ни одного маленького подарка на память?

— Ни одного лоскутка, — отвечал Самуэль.

— А может быть, — сказал мистер Стиджинс после колебания, продолжавшегося несколько минут, — может быть, она поручила меня попечению этого закоснелого нечестивца, отца вашего, мистер Самуэль?

— Очень вероятно, судя по его словам, — отвечал Самуэль. — Он вот только что сейчас говорил об вас.

— Право? Так он говорил? — подхватил мистер Стиджинс с просиявшим лицом. — Стало быть, великая перемена совершилась в этом человеке. Радуюсь за него душевно и сердечно. Мы теперь можем жить с ним вместе дружелюбно и мирно, мистер Самуэль. — Не правда ли? Я стану заботиться о его собственности, как скоро вы уйдете отсюда, и уж вы можете составить понятие, как здесь все пойдет в моих опытных руках.

И затем, испустив глубочайший вздох, мистер Стиджинс приостановился для ответа. Самуэль поклонился. Мистер Уэллер старший произнес какой-то необыкновенный звук, не то стон, не то вой, не то скрежет, не то зык, но в котором, однако ж, странным образом сочетались все эти четыре степени звука.

Осененный внезапным вдохновением, мистер Стиджинс прозрел в этом звуке явственное выражение сердечного раскаяния, соединенного с угрызением. На этом основании он оглянулся вокруг себя, потер руки, прослезился, улыбнулся, прослезился опять и затем, тихонько подойдя к хорошо знакомой полочке в известном углу, взял стаканчик и осторожно положил четыре куска сахару. Совершив эту предварительную операцию, он еще раз испустил глубокий вздох и устремил на потолок свои глаза. Затем, переступая незаметно с ноги на ногу, он побрел в буфет и скоро воротился с бутылкой рому в руках. Отделив от него обыкновенную порцию в стакан, он взял чайную ложечку, помешал, прихлебнул, еще помешал и уже окончательно расположился в креслах кушать пунш.

Мистер Уэллер старший не произнес ни одного звука в продолжение всех этих приготовлений; но как только мистер Стиджинс уселся в креслах, он вдруг низринулся на него стрелой, вырвал стакан у него из руки, выплеснул остаток пунша на его лицо и разбил стакан о его лоб. Затем, схватив достопочтенного джентльмена за шиворот, он повалил его могучей рукой, дал ему пинка и, произнося энергичные проклятия, потащил его к дверям.

— Сэмми, — сказал мистер Уэллер, — надень на меня шляпу. Живей!

И лишь только Самуэль нахлобучил своего родителя, старый джентльмен вытащил Стиджинса из дверей в коридор, из коридора на крыльцо, с крыльца на двор, со двора на улицу, продолжая все это время давать ему пинки, один другого сильнее и беспощадней.

Уморительно и вместе с тем отрадно было видеть, как красноносый джентльмен кувыркался, метался, барахтался и хрипел в могучих объятиях раздраженного старца, который, наконец, в довершение потехи, погрузил его голову в корыто, наполненное водой для утоления жажды лошадей.

— Вот тебе, пастырь, вот тебе! — сказал мистер Уэллер, поддавая окончательного туза в спину мистера Стиджинса. — Скажи всем этим своим негодным товарищам, лицемерам, тунеядцам и ханжам, что я боюсь, при случае, перетопить всех до одного, если не в корыте, так в помойной яме.

— Пойдем домой, Сэмми. Налей мне стаканчик бренди. Совсем измучился с этим негодяем.

Глава LII. Деловое утро адвоката на Грэйском сквере и окончательное выступление на сцену господ Джингля и Иова Троттера

Когда, после приличных приготовлений, мистер Пикквик известил Арабеллу о неудовлетворительных последствиях своей поездки в Бирмингем и начал уверять ее, что нет покамест ни малейшего повода к огорчению или печали, молодая леди залилась горькими слезами и выразила в трогательных терминах свою жалобу, что она, по непростительной ветрености, сделалась несчастной причиной охлаждения и, быть может, вечного разрыва между сыном и отцом.

— Вы совсем не виноваты, дитя мое, — сказал мистер Пикквик трогательно, с нежностью. — Заранее никак нельзя было предвидеть, что старый джентльмен будет питать такое неожиданное предубеждение против женитьбы своего сына. Я уверен, — прибавил мистер Пикквик, взглянув на ее хорошенькое личико, — он и понятия не имеет об удовольствии, от которого отказывается теперь с таким безрассудством.

— Ах, добрый мистер Пикквик! — сказала Арабелла. — Что нам делать, если он не перестанет сердиться на нас?

— Авось все это перемелется, мой друг, и выйдет мука, — сказал мистер Пикквик добродушным тоном; — посидим покамест у моря и подождем погоды.

— Но ведь вы рассудите сами, мистер Пикквик: что будет с Натаниэлем, если отец откажется помогать ему?

— В таком случае, мой ангел, я могу предсказать, что, вероятно, найдется у него какой-нибудь друг, который готов будет оказать ему всякое содействие и помощь.

Арабелла быстро поняла и сообразила настоящий смысл и значение его ответа. Поэтому она бросилась в объятия мистера Пикквика, поцеловала его очень нежно и зарыдала очень громко.

— Ну, полно, полно! — сказал мистер Пикквик, пожимая ее маленькую ручку. — Мы вот подождем здесь несколько дней и посмотрим, что вздумает он написать вашему мужу. Если вдруг он не переменит своих мыслей, в голове у меня вертится по крайней мере полдюжины планов, из которых тот или другой составит ваше счастье, — успокойтесь, мой ангел.

Затем мистер Пикквик порекомендовал ей осушить свои глазки и не огорчать прежде времени своего супруга. Прелестная Арабелла, кроткая и послушная, как благовоспитанное дитя, уложила свой платочек в ридикюль и, к возвращению мужа, вызвала на свое личико целый ряд лучезарных улыбок, которые оказывали столь могущественное влияние на его чувствительное сердце.

— Признаться, я не вижу впереди никакого добра для этих молодых людей, — сказал мистер Пикквик, одеваясь поутру на другой день. — Пойду к Перкеру и посоветуюсь с ним.

План идти к Перкеру и посоветоваться с ним насчет финансовых обстоятельств возник в голове мистера Пикквика еще прежде. Теперь он позавтракал на скорую руку и отправился на Грэйский сквер с великой поспешностью.

Еще не было десяти часов, когда он взошел на лестницу по направлению к апартаментам, занимаемым канцелярией адвоката. Писари еще не явились. Мистер Пикквик, для препровождения времени, принялся смотреть из окна галереи.

Живительный свет прекрасного октябрьского утра весело отражался даже на грязных домах этого околодка. Конторщики и писари длинной вереницей выступали по скверу, ускоряя или замедляя свои шаги при взгляде на башенные часы. И лишь только пробило десять, каждый из них, с необыкновенной торопливостью, поспешил к месту своей ежедневной службы. Разнообразные голоса раздались со всех сторон, замки защелкали, двери застучали, головы повыставились из каждого окна, привратники один за другим стали на своих постах, почтальон суетливо начал перебегать из дома в дом, и деятельность закипела своим обычным чередом во всех этих юридических палатах.

— Раненько пожаловали вы, мистер Пикквик, — сказал чей-то голос позади этого джентльмена.

— А! Мистер Лоутон, — сказал мистер Пикквик, оглядываясь назад. — Как ваше здоровье, сэр?

— Так себе, покорно вас благодарю, — отвечал Лоутон, вытирая пот со своего лица. — Бежал чуть не со всех ног. Думал, что опоздаю. Устал как собака. Хорошо, по крайней мере, что пришел раньше него.

Утешив себя этим размышлением, мистер Лоутон вынул из кармана ключ, отпер дверь, взял письма, опущенные почтальоном в ящик, и ввел мистера Пикквика в контору. Здесь в одно мгновение ока он скинул свой фрак, надел поношенный сюртук, повесил шляпу, взял пачку бумаг, воткнул перо за ухо и потер руки с величайшим наслаждением.

— Вот я готов, как видите, — сказал мистер Лоутон. — Канцелярское платье у меня всегда тут остается, в конторе. Нет ли у вас табачку, мистер Пикквик?

— Нет, я не нюхаю табаку.

— Жаль, очень жаль. Ну, да так и быть, я пошлю за бутылкой содовой воды, будет все равно. Как вы думаете, в глазах моих нет ничего странного, мистер Пикквик?

Мистер Пикквик отступил на несколько шагов, обозрел внимательно все черты вопрошающего джентльмена и объявил утвердительно, что никакой особенности он не замечает в его глазах.

— Рад слышать это, — сказал Лоутон. — А мы, знаете, вчера вечером немножко покутили в заведении «Сороки», и голова у меня покамест все еще не на месте. Авось пройдет. — А, кстати, Перкер уж начал заниматься вашим делом.

— Каким? Издержками вдовы Бардль?

— Нет, покамест еще не этим. Я разумею вот этого голубчика, за которого мы, по вашему желанию, заплатили десять шиллингов на фунт, чтобы выручить его из тюрьмы. Теперь ведь, знаете, идет речь об отправлении его в Демерару.

— Ах, да, вы говорите о мистере Джингле, — воскликнул мистер Пикквик. — Ну, так что же?

— Ничего, все идет как следует, — сказал Лоутон, починяя перо. — Мы уж обделали эту статью. Ливерпульский агент сказал, что из благодарности к вам он очень рад посадить его на свой корабль по вашей рекомендации. Ведь вы ему, говорит он, оказали какие-то благодеяния, когда сами состояли на действительной службе?

— Безделица, любезнейший, безделица. Так он согласен взять Джингля?

— Согласен.

— Это очень хорошо, — сказал мистер Пикквик. — Мне приятно это слышать.

— A этот другой парень, должно быть, удивительный прощелыга! — заметил Лоутон, продолжая чинить перо.

— Какой парень?

— Ну, да, как его, слуга, что ли, друг, однокашник или собутыльник этого Джингля?

— Вы говорите о Троттере?

— Да. Вообразите, мистер Пикквик, ведь и он тоже просится в Демерару!

— Неужели!

— Именно так. Он отказался наотрез от выгодных предложений, которые Перкер сделал ему от вашего имени.

— Как? Отказался от восемнадцати шиллингов в неделю?

— В том-то вот и штука. Не нужно, говорит, мне никакого места, если разлучат меня с моим другом. Нечего было делать: мы принуждены были вести, по его милости, новую переписку, и он согласен ехать на правах конвикта в Новый Южный Уэльс.

— Глупый парень! — сказал мистер Пикквик с радостной улыбкой. — Глупый парень!

— A подите вот толкуйте с ним! — заметил Лоутон, обрезывая кончик пера с презрительной миной. — Заладил одно и то же. Один, дескать, друг и есть у него в этом мире, и уж он не расстанется с ним до гробовой доски. Дружба хорошая вещь, нечего сказать, да только благоразумный человек должен во всем соблюдать меру. Вот, например, мы все друзья и приятели за общим столом «Сороки», где каждый платит из собственного кармана за свой пунш; но осудить себя на добровольную ссылку с кем-нибудь из этих приятелей — нет, наше почтение, черт бы их побрал! У всякого человека, сэр, только две искренние привязанности: первая — к самому себе, вторая — к хорошеньким леди. Это уж по нашей части. Ха, ха!

В эту минуту послышались на лестнице шаги мистера Перкера. Лоутон замолчал, схватил бумагу и принялся писать с замечательной скоростью.

Приветствие между мистером Пикквиком и его адвокатом имело самый искренний и дружелюбный характер. Но лишь только Перкер усадил своего клиента, в дверях послышался стук, и чей-то голос спрашивал: здесь ли господин адвокат?

— Чу! — сказал Перкер. — Это, должно быть, один из ваших праздношатающихся приятелей, мистер Джингль, если не ошибаюсь. Хотите его видеть, почтеннейший?

— Вы как об этом думаете? — спросил мистер Пикквик.

— Мне кажется, вам не мешает взглянуть на него. Эй, сэр, как бишь вас? Можете войти.

Повинуясь этому бесцеремонному приглашению, Джингль и Троттер вошли в комнату и, увидев мистера Пикквика, остановились с некоторым смущением у порога.

— Чу? — сказал Перкер. — Знаете ли вы этого джентльмена?

— О, вечно не забыть! — отвечал Джингль, выступая вперед. — Мистер Пикквик… бесценный благодетель… спаситель жизни… сделал из меня человека… не раскаетесь в этом, сэр.

— Очень рад слышать это, — сказал мистер Пикквик. — Вы, кажется, поправились в своем здоровье, мистер Джингль?

— Всем вам обязан, сэр… великая перемена… в тюрьме было душно… воздух нездоровый… очень, — сказал Джингль, качая головой.

Он был одет прилично и опрятно, так же как неразлучный его приятель, Иов Троттер, который стоял позади, вытянувшись в струнку и устремив оловянные глаза на мистера Пикквика.

— Когда ж они едут в Ливерпуль? — спросил мистер Пикквик, обращаясь к адвокату.

— Сегодня вечером, сэр, в семь часов, — сказал Иов, делая шаг вперед. — Мы отправляемся из Сити, сэр, в дилижансе.

— Билеты на места взяты?

— Да, сэр.

— Вы твердо решились ехать?

— Да, сэр, — отвечал Иов.

— Что касается экипировки, необходимой для Джингля, — сказал Перкер громко, обращаясь к мистеру Пикквику, — я уже принял на себя устроить это дело. Мы выдали ему вперед третное жалованье из той ежегодной суммы, которую он будет получать в Демераре. Этого достанет на все его издержки, и я решительно не одобряю всякой дальнейшей помощи с вашей стороны, как скоро она не будет основываться на собственных его трудах и хорошем поведении, сэр.

— Без сомнения, — подхватил Джингль с великой твердостью. — Светлая голова… человек деловой… справедливо, сэр… да.

— Вы удовлетворили его кредитора, выкупили его платье у ростовщика, освободили его из тюрьмы, заплатили за него на корабле, — продолжал Перкер, не обращая никакого внимания на замечание Джингля: — все это стоило вам около пятидесяти фунтов, сэр, и потеря этой суммы — вещь немаловажная.

— Потери не будет, — быстро перебил Джингль. — Все заплачу… займусь делами… накоплю… возвращу все до фартинга. Желтая горячка разве… нечего делать… не то…

Здесь мистер Джингль остановился, ударил тулью своей шляпы, провел рукой по глазам и сел.

— Он хочет сказать, — заметил Иов, выступив вперед, — что он заплатит все эти деньги, если не сделается жертвой желтой горячки. И я уверен, что он сдержит это слово, мистер Пикквик, вот увидите. Если угодно, я готов подтвердить это под клятвой, — заключил Иов с великой энергией.

— Хорошо, хорошо, — сказал мистер Пикквик, — не станем распространяться об этом. Советую вам, мистер Джингль, не заводить знакомства с такими господами, как сэр Томас Блазо, с которым вы играли в крикет. Иначе легко станется, что вы опять расстроите свое здоровье.

Джингль улыбнулся при этой выходке, но тем не менее на лице его отразилась высшая степень расстройства. Мистер Пикквик поспешил переменить разговор.

— A не знаете ли вы, что случилось с тем вашим приятелем, с которым вы познакомили меня в Рочестере?

— С горемычным Яшей?

— Да.

Джингль покачал головой.

— Мошенник первой степени… гений плутовства… Иову родной брат.

— Брат Иова! — воскликнул мистер Пикквик. — Да, да, сходство между ними действительно есть.

— Да, сэр, нас всегда считали похожими друг на друга, — сказал Иов, бросая вокруг себя косвенные взгляды: — только характер у меня всегда был серьезный, а его считали весельчаком. Он переселился в Америку, сэр, вследствие крайней запутанности своих делишек на здешней почве. С той поры мы ничего не слыхали о нем.

— А! Так вот почему я не получил от него «страницы из романа действительной жизни», которую он обещал мне в ту пору на другой день поутру, когда, по-видимому, мелькала у него мысль броситься в реку с Рочестерского моста! — сказал мистер Пикквик, улыбаясь. — Не знаю только, притворялся ли он, или нет.

— Разумеется, притворялся, — подхватил Иов. — Он мастер на все руки. Это еще слава богу, что вы отделались от него так дешево. При других обстоятельствах, он мог быть для вас опаснее, чем, — Иов взглянул на Джингля, засеменил ногами и окончательно прибавил: — чем… чем даже я сам.

— Благодатная семейка! — сказал Перкер, запечатывая письмо, которое он только что окончил.

— Да, сэр, — отвечал Иов, — мы таки можем похвастаться своей породой.

— Это и видно, — сказал адвокат, улыбаясь. — Передайте это письмо нашему агенту в Ливерпуле, и советую вам остепениться, господа, когда вы будете в Вест-Индии. Подумайте об этом серьезнее теперь, когда время не ушло: иначе вас повесят на первой виселице, как, впрочем, я нисколько не сомневаюсь в этом. Можете теперь идти, если хотите: мы должны потолковать с мистером Пикквиком о многих других делах, и время для нас драгоценно. Ступайте.

Сказав это, Перкер указал на дверь, в изъявление того, что визит этих господ должен быть приведен к концу. Джингль еще колебался несколько минут, но Иов Троттер взял его за руку и пошел с ним из дверей.

— Достойная чета! — сказал Перкер, когда дверь за ними затворилась.

— Как вы думаете, Перкер, — спросил мистер Пикквик, — можно ли надеяться на их исправление?

Перкер с сомнением пожал плечами; но, заметив беспокойство мистера Пикквика, сказал:

— Надеяться можно, в этом спору нет, почтеннейший. Оба они в настоящую минуту весьма искренне раскаиваются в своих поступках: но здесь надобно взять в расчет, что на них еще сильно действует воспоминание о невыгодах тюремной жизни. Придет пора, когда это воспоминание исчезнет мало-помалу, и что именно тогда выйдет из них — этого ни я, ни вы, почтеннейший, сказать не в состоянии. Но, как бы то ни было, почтеннейший, — прибавил Перкер, положив руку на плечо мистера Пикквика, — благодеяние ваше заслуживает всякого уважения, какими бы последствиями оно ни сопровождалось. Не берусь решить, лучше или хуже поступают те господа, которые, из опасения быть обманутыми, никогда, или почти никогда не протягивают руки страждущему ближнему; но если бы эти два человека отличились каким-нибудь мошенничеством сегодня или завтра — и тогда я ни на волос не изменил бы своего мнения о вашем великодушном поступке.

Окончив эти замечания, Перкер придвинул свой стул к письменному столу и выслушал с напряженным вниманием рассказ мистера Пикквика об упрямстве старика Винкеля в Бирмингеме.

— Дайте ему одуматься недельку, — сказал Перкер, многозначительно кивая головой.

— И вы думаете, что он действительно одумается? — спросил мистер Пикквик.

— Я надеюсь. А если нет, мы должны будем употребить личное ходатайство самой молодой леди. С этого, собственно говоря, всякий бы и начал на вашем месте. Поездка ваша в Бирмингем вовсе не оправдывалась здравым смыслом, почтеннейший.

В эту минуту кто-то постучался в дверь.

— Войдите! — сказал Перкер.

Вошел мистер Лоутон с таинственным и озабоченным видом.

— Что такое? — спросил Перкер.

— Вас спрашивают, сэр.

— Кто?

Лоутон взглянул на мистера Пикквика и кашлянул.

— Кто меня спрашивает? Отчего вы не говорите, мистер Лоутон?

— Вот, видите ли, сэр, — сказал Лоутон, — пришел к вам… мистер Додсон и с ним… мистер Фогг.

— Ах, боже мой, — сказал адвокат, — я и забыл, что назначил им быть здесь в половине одиннадцатого, чтобы покончить эти расчеты по делу Пикквика! Надо взять у них квитанцию. Как это вышло некстати! Что вы станете делать, мистер Пикквик? Не хотите ли покамест выйти в другую комнату?

Но в этой другой комнате уже стояли господа Додсон и Фогг. Мистер Пикквик объявил, что намерен остаться на своем месте, тем более что не он, а господа Додсон и Фогг должны гореть со стыда при этой внезапной встрече. Это последнее обстоятельство он особенно рекомендовал вниманию мистера Перкера, при чем благородное лицо его выражало все признаки самого жгучего негодования.

— Очень хорошо, почтеннейший, очень хорошо, — отвечал Перкер. — Я могу только сказать, что если Додсон или Фогг обнаружат какие-нибудь признаки замешательства или стыда при взгляде на ваше лицо, то вы будете одним из самых кровожадных джентльменов, каких только я видел. Зовите их, мистер Лоутон.

Лоутон исчез, и через минуту воротился в сопровождении господ Додсона и Фогга.

— Вы, я полагаю, видели мистера Пикквика? — сказал Перкер Додсону, указывая пальцем по тому направлению, где сидел этот джентльмен.

— А! Здравствуйте, мистер Пикквик! — сказал Додсон громким голосом.

— Ах, боже мой! Вас ли я вижу, мистер Пикквик? — подхватил Фогг. — Надеюсь, вы совершенно здоровы, сэр. Лицо ваше, кажется, немножко изменилось; но я все-таки угадал вас с первого взгляда, — сказал Фогг, придвигая стул и озираясь вокруг себя с приятной улыбкой.

В ответ на эти приветствия, мистер Пикквик слегка наклонил голову и, заметив, что Фогг вытащил из своего кармана пачку бумаг, встал и подошел к окну.

— Мистеру Пикквику, кажется, незачем беспокоиться, мистер Перкер, — сказал Фогг, развязывая и продолжая улыбаться приятнейшим образом: — мистер Пикквик хорошо знаком с этими делами; между нами, я полагаю, нет секретов. Ха! Ха! Ха!

— Какие секреты! — подхватил Додсон. — Мы ведь стоим с ним на дружеской ноге. Ха, ха, ха!

И затем еще раз оба засмеялись, как самые веселые джентльмены, привыкшие часто получать деньги.

— Вот, стало быть, мы и рассчитываемся, — сказал Фогг. — Вся сумма издержек, мистер Перкер, сто тридцать три фунта, шесть шиллингов и четыре пенса.

Фогг и Перкер принялись сравнивать, сличать и подводить окончательные итоги. В продолжение этого занятия Додсон, обратившись к мистеру Пикквику, сказал ласковым тоном:

— Вы, кажется, немножко похудели, мистер Пикквик, с той поры, как я имел удовольствие видеть вас в последний раз.

— Очень может быть, — отвечал мистер Пикквик, уже давно сверкавший негодующими взорами, так однако ж, что это, по-видимому, ни на кого не производило никакого впечатления. — Очень может быть, сэр. В последнее время я много терпел от наглости и преследования некоторых мошенников, сэр.

Перкер кашлянул очень сильно и спросил мистера Пикквика, не угодно ли заглянуть ему в утреннюю газету, на что последовал, однако ж, отрицательный ответ, выраженный энергичным тоном.

— Мудреного нет, — сказал Додсон: — в тюрьме, конечно, вы должны были перенести много разнообразных огорчений. Народ там очень странный. А в которой части были там ваши апартаменты, мистер Пикквик?

— У меня всего была одна комната в том этаже, где помещается буфет.

— Знаю, знаю. Это, если не ошибаюсь, лучшая часть во всем заведении.

— Не ошибаетесь, — подтвердил мистер Пикквик отрывисто и сухо.

Была во всем этом весьма странная холодность, необыкновенная в джентльмене с горячей натурой. Мистер Пикквик употреблял гигантские усилия, чтобы обуздать порывы неукротимой ярости. Но когда Перкер написал вексель на всю сумму, а Фогг, с торжествующей улыбкой, положил его в карман, и когда эта улыбка отразилась также и на суровом лице Додсона, мистер Пикквик почувствовал, что кровь заклокотала в его жилах и пламень негодования насильственно исторгался наружу.

— Ну-с, мистер Додсон, — сказал Фогг, укладывая в карман бумажник и надевая перчатки, — я к вашим услугам, сэр.

— Очень хорошо, — сказал Додсон, вставая с места, — я совсем готов.

— Очень рад, что имел удовольствие возобновить приятное знакомство с мистером Пикквиком, — сказал разнеженный Фогг с вкрадчивой любезностью. — Надеюсь, мистер Пикквик, вы переменили свои мысли и не думаете о нас дурно, как прежде.

— Это уж само собою разумеется, — сказал Додсон величественным тоном оскорбленной добродетели. — Мистер Пикквик знает нас лучше, я надеюсь. Впрочем, какое бы мнение, сэр, вы ни составили о джентльменах нашей профессии, могу вас уверить, что я не питаю к вам никакого личного недоброжелательства по поводу легкомысленных и резких выражений, которые вы позволили себе произнести на наш счет в нашей конторе в ту пору, как мы имели удовольствие видеть вас первый раз.

— Примите, сэр, такое же уверение и с моей стороны, — сказал Фогг тоном великодушного прощения.

— Наше поведение, сэр, — продолжал Додсон, — говорит само за себя, и оправдывается естественным образом при каждом данном случае. Мы уже несколько лет, мистер Пикквик, занимаемся этими делами, и в числе наших клиентов были многие весьма почтенные особы. Желаю вам доброго утра, сэр.

— Доброго утра, мистер Пикквик, — повторил Фогг.

Сказав это, он взял под мышку зонтик, скинул перчатку и протянул, в знак примирения, правую руку этому негодующему джентльмену, который между тем держал обе руки за фалдами фрака и смотрел на юриста с выражением самого презрительного изумления.

— Лоутон! — сказал Перкер в эту минуту. — Отворите дверь.

— Постойте! — вскричал мистер Пикквик. — Перкер, я намерен говорить.

— Не напрасно ли, почтеннеший? — сказал адвокат, сидевший как на иголках в продолжение всех этих переговоров. — Оставьте дело, как оно есть: я прошу вас об этом, мистер Пикквик.

— О, нет, я не хочу оставаться в дураках! — возразил мистер Пикквик торопливым тоном. — Мистер Додсон, вы обращались ко мне с некоторыми замечаниями, сэр.

Додсон повернулся, сделал легкий поклон и улыбнулся.

— С некоторыми замечаниями, сэр, — повторил мистер Пикквик, задыхаясь от внутреннего волнения, — и товарищ ваш осмелился даже, с покровительственным видом, протянуть мне свою руку. Мало этого. Вы оба приняли, в отношении ко мне, тон гордого великодушия и оскорбленной невинности, и этим самым, милостивые государи, вы обнаружили такую степень бесстыдства, которого я вовсе не ожидал даже от вас.

— Что? — воскликнул Додсон.

— Что-о-о! — повторил Фогг.

— Известно ли вам, что я был жертвой ваших гнусных заговоров и сплетней? — продолжал мистер Пикквик. — Известно ли вам, что я тот самый человек, которого вы ограбили и заточили в тюрьму? Известно ли вам, одним словом, что вы были адвокатом в процессе вдовы Бардль против Пикквика!

— Да, сэр, мы знаем это, — отвечал Додсон.

— Конечно, мы знаем это, сэр, — подтвердил Фогг, ударив, вероятно, случайно, по своему карману.

— Вы, я вижу, вспоминаете об этом с удовольствием, — сказал мистер Пикквик, стараясь вызвать, быть может, первый раз в жизни, на свое лицо насильственную улыбку. — Уже давно я собирался высказать вам, отчетливо и ясно, какое мнение я составил о вас, милостивые государи, но из уважения к другу моему Перкеру я, по всей вероятности, не воспользовался бы даже и настоящим случаем, если бы вы не приняли со мной покровительственного тона и этой бесстыдной фамильярности… я говорю, бесстыдной фамильярности, сэр, — повторил Пикквик, обращаясь к Фоггу с таким стремительным и порывистым жестом, что этот джентльмен счел за нужное попятиться к дверям.

— Берегитесь, сэр! — сказал побледневший Додсон, заранее поспешивший укрыться за спиной Фогга, хотя и был выше его ростом. — Пусть он оскорбит вас, мистер Фогг: не отвечайте ему тем же.

— Нет, нет, я не стану отвечать, — сказал Фогг, — можете на меня положиться.

— Так вот что я хотел сказать вам, господа, — продолжал мистер Пикквик: — оба вы — низкие крючки, кляузники, мошенники, разбойники!

— Ну, вот и все, почтеннейший, — перебил Перкер. — Теперь можете замолчать.

— Нет, не замолчу: они низкие крючки, кляузники, мошенники, разбойники.

— Ступайте, господа, прошу вас; вы видите, что он все сказал, — продолжал Перкер примирительным тоном. — Лоутон, отворена ли дверь?

Мистер Лоутон, улыбаясь, произнес утвердительный ответ.

— Ну, так прощайте же, господа… ступайте с богом… прощайте… Лоутон, дверь! — кричал адвокат, выталкивая насильно господ Додсона и Фогга. — Сюда, сюда… пожалуйте… вот так… Лоутон, дверь! Пожалуйте скорее, господа!

— Если только есть закон у нас в Англии, сэр, — сказал Додсон Пикквику, надевая шляпу, — вы пострадаете за это.

— Крючки! Разбойники!

— О, вы дорого поплатитесь за это, сэр! — сказал Фогг, махая сжатым кулаком.

— Кляузники! Мошенники! — кричал мистер Пикквик, не обращая ни малейшего внимания на эти угрозы.

— Разбойники! — завопил мистер Пикквик в коридоре, когда юристы начали уже спускаться с лестницы.

— Разбойники! — закричал еще раз мистер Пикквик, вырываясь из рук Лоутона и Перкера и выставляя свою голову из окна коридора.

Но когда мистер Пикквик отступил от окна, физиономия его приняла очень кроткий и торжественно улыбающийся вид. Тихими и спокойными шагами он пошел в контору и объявил, что огромная тяжесть свалилась с его плеч. Было очевидно, что он чувствовал себя совершенно счастливым.

Перкер не сказал ничего до тех пор, пока не опорожнил всей своей табакерки и не послал Лоутона наполнить ее свежим табаком. Тогда с ним вдруг сделался необыкновенный припадок смеха, продолжавшийся около пяти минут, и по истечении этого времени он сказал, что, по всей вероятности, он долго будет сердиться на мистера Пикквика, если вникнет хорошенько в сущность этой беды.

— Ну, — сказал мистер Пикквик, — не мешает теперь и нам покончить счеты.

— Какие?

— Финансовые, любезный друг, финансовые, — отвечал мистер Пикквик, вынимая из кармана бумажник и пожимая руку своего адвоката. — Вы уж столько для меня сделали, что я едва ли когда расквитаюсь с вами, Перкер.

После этой маленькой прелюдии друзья серьезно занялись рассмотрением многосложных счетов и расписок, по которым мистер Пикквик с великим удовольствием заплатил своему адвокату значительную сумму денег в вознаграждение за его хлопоты и бескорыстные труды.

И лишь только они кончили этот счет, как за дверью раздался поразительно сильный стук, не умолкавший ни на одно мгновение, как будто кто-то решился раздробить и молоток, и дверную скобку.

— Что это такое? — воскликнул Перкер, быстро приподнимаясь с места.

— Стучатся в дверь, я полагаю, — сказал мистер Пикквик, как будто еще могло быть какое-нибудь сомнение в действительности этого стука.

Неугомонный стук возрастал с изумительной силой.

— Ах, боже мой! — сказал Перкер, позвонив в колокольчик. — Это в состоянии встревожить весь дом — Лоутон, разве вы не слышите?

— Сейчас выйду, — отвечал письмоводитель.

Стук между тем превратился в оглушительный бой, от которого наконец дверь зашаталась и задребезжали стекла.

— Это ужасно! — сказал мистер Пикквик, затыкая уши.

— Торопитесь, Лоутон, бога ради! — закричал Перкер.

Мистер Лоутон, умывавший тем временем свои руки за темной перегородкой, бросился к дверям, отворил их и сделался очевидцем явления, которое нужно будет описать в следующей главе.

Глава LIII. Объяснение необыкновенного стука в дверь и описание многих интересных предметов, имеющих, между прочим, отношение к мистеру Снодграсу и одной молодой леди

Предметом, представившимся глазам изумленного письмоводителя, был парень, необыкновенно жирный и толстый, в простом служительском костюме. Он стоял на половике, и глаза его смыкались как будто от непреодолимого влечения ко сну. Такого жирного парня Лоутон не видал во всю свою жизнь. Впрочем, во всех чертах его лица господствовало удивительное спокойствие, и бешеный стук, им произведенный, не объяснялся решительно ничем.

— Чего вам надобно? — спросил письмоводитель.

Необыкновенный парень не произнес в ответ ни одного слова; он дико моргнул глазами, и какой-то странный храп вырвался из его груди.

— Откуда вы, любезный? — спросил Лоутон.

Парень не сделал никакого знака. Он дышал очень тяжело; но во всех других отношениях оставался неподвижным.

Письмоводитель повторил вопрос в другой, третий, четвертый раз и, не получив никакого ответа, уже хотел затворить дверь, как вдруг парень широко открыл свои глаза, моргнул несколько раз, чихнул однажды и поднял свою руку, как будто для возобновления взбалмошного стука. Убедившись, однако ж, что дверь перед ним отворена на обе половинки, он осмотрелся вокруг себя с величайшим изумлением и, наконец, вперил глаза в лицо мистера Лоутона.

— Чего вы стучали здесь, как сумасшедший? — спросил письмоводитель сердитым тоном.

— Мой господин приказал мне не выпускать из рук молотка до тех пор, пока не отворят.

— Зачем это?

— Он боится, как бы я не заснул здесь перед дверью.

— Вот что! С каким же поручением вас прислали?

— Он там внизу.

— Кто внизу?

— A господин. Он желает знать, дома ли вы, сэр.

Мистер Лоутон выглянул на улицу из окна коридора.

У ворот стояла открытая коляска, и в коляске был какой-то пожилой джентльмен, бросавший вокруг себя беспокойные взоры. Лоутон махнул ему рукой, и при этом сигнале пожилой джентльмен немедленно выскочил из коляски.

— Это, что ли, ваш господин? — спросил Лоутон.

Жирный детина поклонился.

Дальнейшие расспросы были прерваны появлением старика Уардля, который, взбежав на лестницу, пошел, в сопровождении Лоутона, в комнату мистера Перкера.

— Пикквик! — воскликнул пожилой джентльмен. — Тебя ли я вижу, дружище? А я услышал только третьего дня, что тебя законопатили в тюрьму, любезный друг. Зачем вы посадили его, Перкер?

— Сам засел, почтеннейший, — отвечал Перкер с улыбкой, нюхая табак. — Я ничего не мог сделать: от рук отбился. Вы знаете, как он упрям.

— Знаю, да, разумеется, знаю, — отвечал пожилой джентльмен. — Ну, я все-таки рад, что вижу его. Теперь уж мы не выпустим его из виду.

С этими словами старик Уардль еще раз пожал руку мистеру Пикквику и сел в кресла, при этом его красное, добродушное лицо засияло самой дружеской улыбкой.

— Ну, так оно вот что, — сказал Уардль, — позвольте-ка вашего табаку, Перкер. — Должно быть, уж такие времена, что ли… просто из рук вон.

— Какие времена? — спросил мистер Пикквик.

— A ничего. Такие, вероятно, как и всегда. Девчонки все перебесились: вот что, любезнейший. Нового тут, конечно, ничего нет; а все-таки это сущая правда.

— Неужели вы и в Лондон приехали за тем, чтобы возвестить нам эту новость? — спросил Перкер.

— A как бы вы думали? Именно за тем, — отвечал Уардль. — Что Арабелла?

— Здорова как нельзя больше и будет очень рада видеть тебя, старый друг, — сказал мистер Пикквик.

— Черноглазая плутовка! — воскликнул мистер Уардль. — Сказать ли? Я ведь еще недавно сам рассчитывал на ней жениться. Но это не мешает мне радоваться ее счастью. Бог с ней. Если рассудить по совести, так оно и хорошо, что так случилось.

— Как вы узнали об этом? — спросил мистер Пикквик.

— Да как? Через своих девчонок, — отвечал Уардль. — Аребелла написала к ним третьего дня, что вот, дескать, она вступила в тайный брак без согласия отца своего мужа и что ты, дружище, отправился в Бирмингем хлопотать об этом согласии теперь, когда уж нельзя было не дать его. При этом известии я, натурально, счел со своей стороны необходимым заметить, что вот, дескать, так и так, и этак, что послушные дети не должны оскорблять своих родителей такими безумными выходками, что это ужасно, больно нестерпимо, и так далее; но все это, можете представить, не сделало ни малейшего впечатления на их слабые душонки: все равно, как будто я говорил этому дураку, Джо.

Здесь пожилой джентльмен приостановился, понюхал табаку, улыбнулся и потом продолжал:

— A штука, видите, в том, что у них на уме были своего рода проделки, о которых я ровно ничего не знал. Целые шесть месяцев мы бродили по минам, и вот наконец они взорвались.

— Это что значит? — воскликнул побледневший мистер Пикквик. — Неужели еще тайный брак?

— Нет, нет, до этого еще не дошло покамест. Нет.

— Что ж это такое? — спросил мистер Пикквик. — Я тут заинтересован сколько-нибудь?

— Как вы думаете, мистер Перкер, отвечать мне ему на этот вопрос?

— Как знаете. Отвечайте, почтеннейший, если это не может скомпрометировать вас.

— Ну, так слушай же, Пикквик, ты заинтересован тут, любезный друг.

— Неужели! — воскликнул мистер Пикквик с жадным беспокойством. — Какими же это судьбами?

— Ого! — сказал Уардль. — Нет, брат, ты слишком горяч, и уж я не знаю, право, рассказывать ли тебе эту историю. Вот если вы, Перкер, на всякий случай сядете здесь между нами, для предупреждения беды, так уж, пожалуй, расскажу.

Затворив дверь и подкрепив себя новой понюшкой из табакерки адвоката, пожилой джентльмен приступил к открытию своей тайны следующим образом:

— Дело в том, что дочь моя Белла… та, что вышла за молодого Трунделя, вы знаете…

— Да, да, мы знаем, — сказал мистер Пикквик с нетерпением.

— Очень хорошо, так прошу не перебивать меня. Дочь моя Белла, в ту пору, как сестра ее Эмилия, прочитав письмо Арабеллы, пошла спать с больной головой, — Белла, говорю я, подсела ко мне и повела речь об этой интересной свадьбе. — «Ну, папа, — говорит она, — что вы думаете об этом?» — «Я думаю, что это очень хорошо; все, надеюсь, будет к лучшему». Я отвечал на этот лад потому собственно, что в ту пору сидел я у камина и пил обыкновенным порядком свой гоголь-моголь. Обе мои девчонки, надо вам заметить, вылитые портреты своей покойной матери, и вот, как я становлюсь все старее и старее, мне приятно по вечерам сидеть с ними у камина и болтать о разных пустяках: голоса их, изволите видеть, и плутовские глазки живо напоминают мне счастливейшее время моей жизни, и я будто опять становлюсь молодцом, как в бывалые годы. — «Вот уж можно сказать, папа, что одна только любовь послужила основанием для этого брака», — сказала Белла после короткой паузы. — «Да, — говорю я, — так-то оно так, моя милая, только эти браки по любви не всегда бывают счастливы».

— Вздор, вздор! — перебил мистер Пикквик. — Я протестую против этого мнения.

— Очень хорошо: можешь протестовать, когда придет твоя очередь, только уж, пожалуйста, не перебивай меня, — отвечал Уардль.

— Прошу извинить, — сказал мистер Пикквик.

— Извиняю. Молчи и слушай. — «Это очень жаль, папа, что вы предубеждены против браков по любви», — сказала Белла, покраснев немного. — «О, нет, мой друг, я вовсе не предубежден, — отвечал я, потрепав ее по розовой щечке своей грубой, старческой рукой, — мне бы не следовало и говорить этого. Твоя мать вышла за меня по любви, и ты ведь тоже была влюблена в своего жениха». — «Я не об этом думаю, папа, — сказала Белла, — мне хотелось поговорить с вами об Эмилии».

Мистер Пикквик вздрогнул.

— Что же с тобою, дружище? — спросил Уардль, приостанавливаясь в рассказе.

— Ничего, — отвечал мистер Пикквик. — Продолжай.

— Но ведь, если рассказывать все по порядку, история выйдет очень длинная. Я сокращу. После приличного вступления, сопровождавшегося разными ужимками, Белла сказала наотрез, что Эмилия очень несчастлива, потому, видите ли, что она и любезный ваш приятель, Снодграс, были в постоянных связях и вели между собою переписку с прошлых святок. На этом основании, следуя, как водится, влечению своего сердца, она твердо решилась убежать с ним, подражая похвальному примеру своей старинной приятельницы и пансионской подруги; но, принимая в соображение, что я был всегда добрым и снисходительным отцом, они обе, с сестрой, решились наперед, так, для проформы, спросить моего мнения об этом предмете. Теперь, мистер Пикквик, если вы углубитесь в сущность этого дела и рассмотрите его с надлежащей точки зрения, — вы меня очень обяжете, сэр.

Но мистер Пикквик потерял, по-видимому, всякую возможность углубляться в какой бы то ни было предмет. Он широко открыл глаза и сидел, как пораженный громом.

— Снодграс! Еще с прошлых святок! — таковы были первые звуки, сорвавшиеся с языка этого озадаченного джентльмена.

— С прошлых святок, да, — отвечал Уардль, — это ясно как день, и очки наши, вероятно, слишком потускнели, если мы не заметили этого прежде.

— Не понимаю, — сказал мистер Пикквик, — совершенно не могу понять.

— Что ж тут удивительного? Все это вещи очень простые, житейские, — возразил пожилой джентльмен. — Если бы, дружище, был ты помоложе, приятель твой, вероятно, давно бы посвятил тебя в тайну. Я тоже ведь ничего не знал про все эти шашни, и потому, месяцев за пять перед этим, я намекнул Эмилии, чтобы она обходилась поблагосклоннее с одним молодым человеком, который думал искать ее руки. Нет никакого сомнения, что она представила это дело своему возлюбленному в самых ярких красках, и они, вероятно, пришли к заключению, что им, как несчастным влюбленным, остается одно из двух: или обвенчаться потихоньку, или умереть от угара. Теперь спрашивается: что тут делать?

— Ты что сделал? — спросил мистер Пикквик.

— Я?

— Ну да. Я хочу спросить: что ты начал делать, когда замужняя дочь рассказала тебе эту историю?

— Разумеется, я вспылил.

— Это очень естественно, — сказал Перкер, показывавший очевидные признаки нетерпения в продолжение этого разговора; — как же вы вспылили, почтеннейший?

— Я пришел, можно сказать, в бешенство и напугал свою мать до такой степени, что она упала в обморок.

— A потом что? — спросил Перкер.

— Потом я бесновался целый день, пыхтел, кряхтел и шумел без всякой пощады, — отвечал пожилой джентльмен. — Наконец, все это надоело мне как нельзя больше, и я начал досадовать на себя, что переполошил весь дом. Что тут было делать? Я взял лошадей в Моггльтоне и прискакал сюда под тем предлогом, что Эмилии не мешает повидаться с Арабеллой.

— Мисс Уардль, стало быть, здесь? — сказал мистер Пикквик.

— Разумеется, здесь: где ж ей быть? Она находится теперь в гостинице Осборна у театра Адельфи, если только этот твой предприимчивый приятель не успел ее похитить нынешним утром.

— Стало быть, вы помирились? — спросил Перкер.

— Ничуть не бывало. Она плакала и горевала все это время, за исключением разве вчерашнего вечера, когда она принялась, с большой торжественностью, за письмо. Я притворился, будто не замечаю этого.

— Вам, кажется, нужен мой совет? — сказал Перкер, перенося свой взгляд от задумчивого лица мистера Пикквика на сердитую физиономию Уардля.

— Конечно, нужен, — сказал Уардль, взглянув на мистера Пикквика.

— Разумеется, нужен, — подтвердил мистер Пикквик, взглянув на Уардля.

— В таком случае, вот вам мой совет, — сказал Перкер, вставая с места и отодвигая свой стул, — убирайтесь вы от меня, куда хотите, потому что вы оба мне ужасно надоели. Погуляйте где-нибудь и переговорите между собою. Если ничего не решите, приходите опять ко мне: тогда я скажу, что вам делать.

— Это очень удовлетворительно, — сказал Уардль, сам не зная, смеяться ему или сердиться.

— Полноте, почтеннейший, — отвечал Перкер, — я знаю вас обоих в тысячу раз лучше, чем вы сами себя знаете. Вы уже порешили это дело во всех отношениях и оттенках.

Выразившись таким образом, адвокат тихонько толкнул в грудь сперва мистера Пикквика, а потом Уардля, после чего все трое засмеялись, особенно мистер Перкер, который без церемонии начал провожать своих друзей.

— Вы обедаете с нами сегодня? — сказал Уардль, когда тот отворял двери.

— Не могу обещать, почтеннейший, не могу, — отвечал Перкер. — Вечером, однако ж, я во всяком случае зайду к вам.

— Я буду ждать вас в пять часов, — сказал Уардль. — Ну, Джо.

Когда Джо открыл наконец глаза после своей обычной дремоты, приятели сели в коляску мистера Уардля, где на запятках, собственно из видов человеколюбия, устроена была особенная сиделка для жирного детины, который мог тут спать и храпеть, не подвергаясь опасности сломить шею.

В буфете «Коршуна и Джорджа» приятелям нашим доложили, что миссис Арабелла и ее горничная отправились в наемной карете в гостиницу Осборна к Адельфи для свидания с мисс Эмилией, которая известила Арабеллу о своем приезде коротенькой запиской. Имея надобность в Сити по некоторым делам, Уардль отправил жирного детину в свою гостиницу, приказав ему сказать, что он и мистер Пикквик воротятся к обеду в пять часов.

С этим поручением жирный детина взгромоздился опять на запятки господской коляски и, по обыкновению, погрузился в сладкий сон, как в спокойной спальне, на пуховиках. Но, по какому-то необыкновенному чуду, он проснулся сам собой, когда коляска остановилась у подъезда, протер глаза и пошел наверх, чтобы немедленно привести в исполнение господскую волю.

Надобно теперь заметить, что жирный детина, неизвестно по какой причине — вероятно, вследствие того, что быстрая езда привела в беспорядок его умственные силы, — вломился прямо в гостиную без всякого предварительного доклада, и в гостиной он увидел молодого джентльмена, сидевшего на софе рука об руку с молодой леди, тогда как миссис Арабелла и хорошенькая ее горничная, на противоположном конце комнаты, притворялись углубленными в свои собственные занятия и рассеянно смотрели из окна. При виде этого феномена, жирный детина испустил страшный крик, леди взвизгнула, молодой джентльмен опрометью вскочил с дивана.

— Чего вам надобно, негодное создание? — вскричал молодой джентльмен, в котором, нет сомнения, читатель угадал мистера Снодграса.

Оторопелый парень вытаращил глаза и произнес одно только слово:

— Мисс!

— Что вы хотите сказать? — спросила Эмилия, гневно оборачивая к нему свою головку. — Говорите, глупец!

— Наш господин и мистер Пикквик будут сегодня обедать в пять часов, — отвечал жирный детина.

— Оставьте сейчас эту комнату! — закричал мистер Снодграс.

— Нет, нет, нет! — поспешно прибавила Эмилия. — Белла, душенька, посоветуй, что мне делать.

Затем Эмилия и мистер Снодграс, Арабелла и Мери сгруппировались в отдаленном углу и шептались между собою несколько минут. Жирный детина задремал.

— Джо, — сказала наконец Арабелла, — оглядываясь назад с привлекательной улыбкой, — здравствуйте, Джо!

— Джо, — сказала Эмилия, — вы очень добрый юноша; я никогда не забуду вас, Джо.

— Джо, — сказал мистер Снодграс, подойдя к остолбенелому парню и схватив его за руку, — я не знал вас прежде, любезный. Вот вам пять шиллингов, Джо.

— И я буду вам должна пять, Джо, — сказала Арабелла, — по старой памяти — понимаете?

Эти слова сопровождались опять самой очаровательной улыбкой.

Не одаренный от природы слишком быстрыми способностями, жирный детина сначала никак не мог постигнуть этого внезапного пристрастия к его особе и потому страшно заморгал глазами, озираясь на все стороны. Наконец щеки его раздулись мало-помалу, и он решительно захохотал, весело и беззаботно, укладывая подаренные деньги в свой карман.

— Он понимает нас, я вижу, — сказала Арабелла.

— Ему бы не мешало покушать чего-нибудь, — заметила Эмилия.

Жирный парень захохотал опять после этого утешительного предложения. Мери пошепталась со своей госпожой, отделилась от общей группы и сказала:

— Я буду сегодня обедать с вами, сэр, если вы позволите.

— Пойдемте, пойдемте, — сказал жирный парень нетерпеливым тоном, — я угощу вас отличным пирогом с дичью.

С этими словами жирный детина пошел вниз, в общую столовую, сопровождаемый хорошенькой девушкой, приводившей в изумление всех служителей этого трактира.

Подали пирог с дичью, о котором молодой человек мечтал заранее с таким упоительным восторгом. Блюдо картофелю, кружка портеру и бифштекс явились также к его услугам.

— Садитесь, — сказал жирный парень. — Ох, как же я голоден!

Юноша и молодая девушка уселись за маленьким столиком друг против друга.

— Угодно вам этого? — сказал жирный парень, вонзая нож и вилку в самую середину пирога с дичью.

— Немножко, — отвечала Мери.

Отделив частичку хорошенькой гостье и угостив себя огромным куском, жирный детина хотел было резать еще, как вдруг нож и вилка выпали из его рук: он облокотился на стул, положил руки на колени и сказал с большим чувством:

— Ох, какой лакомый кусочек!

Это был, в собственном смысле, комплимент пленительный и нежный; но в глазах молодого джентльмена засверкали такие странные желания, которые могли принадлежать только истинному людоеду.

— Что это вы говорите, мистер Джозеф? — сказала вспыхнувшая Мери.

Жирный детина отвечал тяжелым вздохом и затем, помолчав несколько минут, выпил полкружки пива. Совершив этот подвиг, он вздохнул опять и отрезал себе новый кусок пирога.

— Как хороша молодая ваша леди, мисс Эмилия! — сказала Мери после продолжительного молчания.

Жирный парень между тем доконал весь пирог. Он устремил глаза на молодую девицу и отвечал:

— Я знаю молодую леди получше ее.

— Право?

— Да-с.

— Как ее зовут?

— A вас как?

— Мери.

— И ее также. Да это вы и есть.

И жирный детина оскалил зубы, воображая, что он вызывает на свое лицо пленительную улыбку.

— Нет, вы не должны мне говорить этого, сэр, — сказала Мери, потупив глазки.

— Отчего же?

— Оттого, что вы этого не чувствуете.

— Вот и неправда! Очень чувствую, ей-богу.

Продолжительная пауза.

— A часто вы сюда ходите? — спросил жирный детина.

— Нет, не часто. Сегодня вечером я уйду домой.

— О, приходите почаще, мисс Мери!

— Зачем?

— Я стал бы всегда вас угощать сладкими пирогами, — сказал жирный детина в порыве сильного чувства.

— Извольте, я стану временами навещать вас, если вы сделаете мне одолжение.

— Какое?

— Молодая леди желает, чтоб вы не говорили старому джентльмену о том, что видели наверху. Я прошу вас также молчать об этом.

— Я буду молчать, вот увидите. Еще что?

— Больше ничего, — сказала Мери. — Мистер Снодграс любит мисс Эмилию, и мисс Эмилия влюблена в мистера Снодграса. Если вы станете говорить об этом, старый джентльмен увезет вас опять в деревню далеко-далеко, и вы никого не увидите более.

— Нет, нет, я буду нем, как рыба.

— И прекрасно. Теперь я пойду наверх готовить обед.

— Погодите еще хоть минуточку! — сказал Джо умоляющим тоном.

— Нет, нельзя. Прощайте, мистер Джозеф.

Жирный детина, с любезностью слона, протянул обе руки, чтоб заключить в объятия молодую девицу; но так как он был слишком толст и неповоротлив, то мисс Мери ускользнула от него без всяких затруднений, после чего он допил портер и заснул.

Говор в гостиной продолжался своим чередом безостановочно и быстро. Надлежало окончательно устроить благонадежный план бегства и взять прочные меры относительно тайного брака в случае непреодолимых сопротивлений со стороны старика Уардля, и все эти переговоры, многосложные и запутанные, заняли столько времени, что до обеда оставалось не больше получаса, когда мистер Снодграс решился взять шляпу и проститься с прекрасными леди. Дамы пошли одеваться в спальню мисс Эмилии, а молодой джентльмен пошел домой. Но лишь только он переступил порог гостиной, как внизу раздался громкий голос мистера Уардля. Перегнувшись через лестничные перила, мистер Снодграс действительно увидел этого джентльмена, сопровождаемого другими джентльменами, которые вместе с ним также шли наверх. Незнакомый с устройством этого дома, влюбленный юноша, не зная, что делает, машинально опять отступил в комнату, которую только что оставил, и, пройдя оттуда в спальню мистера Уардля, тихонько затворил дверь в ту самую пору, как джентльмены вошли уже в гостиную. То были: мистер Уардль, мистер Пикквик, мистер Натаниэль Винкель и мистер Бен Аллен. Всех их нетрудно было узнать по голосам.

— Хорошо, что у меня достало духу скрыться от присутствия всех этих господ, — с улыбкой подумал мистер Снодграс, подходя на цыпочках к другой двери за кроватью, — отсюда, разумеется, можно пройти в коридор, и, стало быть, я могу удалиться незаметно, с большим комфортом.

Оказалось совершенно непредвиденное препятствие для этого комфортного выхода: дверь была заперта, и ключа не было в замке.

— Давайте нам самого лучшего вина, какое только у вас есть, — сказал старик Уардль, потирая руки.

— Вино у нас первого сорта, к вашим услугам, сэр, — отвечал буфетчик, к которому относились эти слова.

— Доложите дамам, что мы их ожидаем.

— Слушаю, сэр.

Искренне и усердно желал мистер Снодграс, чтоб дамы проведали также о его несчастном положении в спальне старого джентльмена; но судьба противопоставила непреодолимые препятствия к выполнению этого невинного желания. Напрасно шептал он через замочную скважину: «Буфетчик, буфетчик!» — этот джентльмен ничего не слыхал и равнодушно спустился с лестницы, не обратив никакого внимания на усиленный шепот. Приведенный в отчаяние, мистер Снодграс сел на чемодан и задрожал.

— Перкера мы ждать не станем, — сказал Уардль, взглянув на свои часы, — он всегда аккуратен, как часовая стрелка, и будет ровно в пять, если вздумает прийти. А если нет, так ждать нечего. — Ба! Миссис Арабелла!

— Сестра! — воскликнул мистер Бенжамен Аллен, заключая ее в свои нежные объятия.

— Ах, Бен, как от тебя пахнет табаком, мой друг! — сказала Арабелла, несколько озадаченная этим энергичным обнаружением братской любви.

— Неужто! — сказал мистер Бенжамен Аллен. — Ну, пусть себе пахнет, а я все-таки рад тебя видеть. Благослови тебя Бог, сестрица!

— Да не ломай же меня, бога ради! — сказала Арабелла, целуя брата. — Ты меня совсем уронишь.

Таким образом, примирение между братом и сестрой утвердилось на прочном основании. Выпустив из рук Арабеллу, Бен Аллен окинул всех зрителей самодовольным взором.

— Не скажете ли чего мне, миссис Арабелла? — громко заговорил Уардль, приближаясь к молодой леди с распростертыми руками.

— С вами я намерена говорить о многом, — шепнула Арабелла, принимая ласковые поздравления от старого джентльмена. — Вы человек бесчувственный, сэр, жестокий, бездушный.

— Спасибо на добром слове, — отвечал Уардль таким же тоном. — Вам, сударыня, мне придется, вероятно, отказать от дома. Подобные вам особы, самовольно вступающие в брак, не должны быть терпимы в порядочном обществе. Но еще об этом мы успеем переговорить, — прибавил громко старый джентльмен. — Давайте обедать. Вы сядете подле меня, миссис Арабелла. — Джо! Вообразите, однако ж, этот пострел не спит!

И действительно: жирный парень, к огорчению своего господина, находился в замечательном состоянии бодрствования. Глаза его были открыты широко, и во всех его движениях проявлялась какая-то необыкновенная юркость. При встрече с глазами Эмилии всякий раз Джо моргал, ухмылялся, и однажды Уардлю показалось, будто он даже подмигнул его дочери.

Эта радикальная перемена в обхождении жирного парня обусловливалась исключительно глубочайшим сознанием в личном достоинстве, которое он так неожиданно приобрел в лестной доверенности к себе молодых особ. Моргая, улыбаясь и подмигивая, он давал заметить прекрасным леди, что они могут совершеннейшим образом положиться на его скромность. Справедливо рассчитывая, что все эти гримасы могут скорее пробудить, чем усыпить подозрения посторонних наблюдателей, миссис Арабелла исподоволь хмурилась, косилась и качала головой, думая образумить жирного детину, который, однако ж, принимался моргать, ухмыляться и подмигивать еще сильнее, воображая, что юная леди хочет намекнуть ему этими жестами, чтоб он не изменил их заветной тайне.

— Джо, — сказал мистер Уардль после безуспешного поиска во всех своих карманах, — не на софе ли моя табакерка?

— Нет, сэр, — отвечал жирный парень.

— Ах, да, вспомнил: я оставил ее поутру на уборном столике. Сбегай в мою спальню.

Жирный парень пошел в другую комнату и, отлучившись не больше как на одну минуту, воротился с табакеркой и бледнейшим лицом, какое только может быть у жирного человека.

— Что с тобою? — спросил Уардль.

— Ничего-с.

— Не увидел ли ты домового, любезный?

— Нет-с.

— Должно быть, он хлебнул малую толику, — сказал Бен Аллен.

— Это очень может быть, — шепнул Уардль, перегибаясь через стол к молодому джентльмену: — он пьян, бестия, я уверен.

Бен Аллен, как опытный врач, знакомый со всеми недугами человеческой природы, подтвердил эту догадку на основаниях науки, а старый джентльмен не сомневался более, что жирный детина пьян как стелька.

Несчастный юноша перекинулся только дюжиной слов с мистером Снодграсом: этот джентльмен умолял его обратиться к какому-нибудь другу, способному выручить его из этой засады, и потом он поспешил вытолкнуть Джо с табакеркой, опасаясь, чтобы дальнейшее его присутствие не возбудило подозрений. Оторопелый парень простоял несколько минут, переминаясь с ноги на ногу, и потом вышел из комнаты, чтобы отыскать Мери.

Но Мери ушла домой, после того, как одела свою госпожу, и жирный детина воротился опять, ошеломленный еще более, чем прежде.

Уардль и Бен Аллен переглянулись.

— Джо! — сказал Уардль.

— Чего изволите?

— Зачем ты выходил?

Жирный детина бросил вокруг себя безнадежный взор и пролепетал, что он сам не знает.

— А! Так ты не знаешь? — сказал Уардль. — Подай этот сыр мистеру Пикквику.

Мистер Пикквик, веселый и совершенно счастливый, был, так сказать, душою всей компании в продолжение этого обеда, и в настоящую минуту вел вдохновенный разговор с мисс Эмилией и мистером Винкелем, склонив учтиво голову на одну сторону и размахивая в воздухе левой рукой для придания особенной силы патетическим местам своей речи, при чем все лицо его лучезарилось восхитительной улыбкой. Он взял сыр с поданного блюда и уже снова хотел приступить к продолжению своей речи, как вдруг жирный детина, нагнувшись таким образом, чтобы привести свою голову вровень с головой мистера Пикквика, указал своим пальцем через его плечо и скорчил в то же время такую страшную и отвратительную рожу, какую могли заметить только на лице балаганного паяца.

— Ах, боже мой, — вскричал мистер Пикквик, с беспокойством повернувшись на своем стуле, — что это за…

Но он не кончил фразы, потому что жирный детина выпрямился опять во весь рост и сделал вид, будто его клонит ко сну.

— Что такое? — спросил Уардль.

— Удивительно странный чудак! — воскликнул мистер Пикквик, озирая жирного детину. — Мне, право, кажется, что временами, должно быть, находит на него.

— О, нет, нет! Как это можно, мистер Пикквик, — вскричали Эмилия и Арабелла в один голос.

— Разумеется, этого я не могу доказать, — сказал мистер Пикквик среди всеобщего молчания и беспокойства; — но мне показалось в эту минуту, что на лице его отразились самые возмутительные признаки. Ой! — закричал мистер Пикквик, стремительно вскакивая со стула. — Прошу извинить, mesdames, но в эту минуту — уж я не сомневаюсь в этом — он ущипнул меня за ногу. Право, он не в своем уме.

— Он пьян, бестия, — заревел старик Уардль страшным голосом. — Звоните в колокольчик, зовите людей! Он пьян.

— Нет, нет, нет! — закричал бедный юноша, становясь на колени, когда господин схватил его за шиворот. — Я не пьян.

— Ну, стало быть, ты с ума сошел, это еще хуже, — сказал старый джентльмен. — Зовите людей!

— О, я не сошел с ума, ей-богу! — заголосил жирный парень, начиная плакать.

— В таком случае, зачем же ты ущипнул мистера Пикквика?

— Мистер Пикквик не хотел смотреть на меня: мне надо было поговорить с ним.

— О чем, о чем? — спросили вдруг двенадцать голосов.

Жирный детина вздохнул, взглянул на дверь спальни, вздохнул опять и согнутыми пальцами вытер две слезы.

— Что ж ты хотел сказать мистеру Пикквику? — закричал Уардль, продолжая трясти его за ворот.

— Постойте, — сказал мистер Пикквик, — я допрошу его сам. Ну, любезнейший, скажите теперь, что вы намерены были сообщить мне?

— Мне надо шепнуть вам на ухо, — отвечал жирный детина.

— Скажите, пожалуйста! Бездельник хочет откусить ухо мистеру Пикквику! — закричал Уардль. — Не подходи к нему. Эй, кто-нибудь! Позвоните, ради бога!

Но лишь только мистер Винкель ухватился за сонетку, общее изумление, близкое к остолбенению, отразилось на всех лицах: пленный влюбленный, сгоравший от стыда, внезапно вышел из спальни и начал на все стороны делать низкие поклоны.

— Ба! — закричал Уардль, высвободив жирного парня и отступив на несколько шагов назад. — Это что значит?

— Я укрывался в другой комнате, сэр, с той поры, как вы пришли, — отвечал молодой джентльмен.

— Эмилия, друг мой! — сказал старый джентльмен тоном горького упрека. — Я гнушаюсь всякого обмана и презираю эту низость. Это неизвинительно и неделикатно в высшей степени. Того ли я заслужил от тебя, дитя мое?

— Ах, папа, милый папа! — воскликнула встревоженная Эмилия. — Арабелла знает, все здесь знают, Джо тоже знает, что я не принимала в этом никакого участия со своей стороны и совсем не знаю, как это случилось. Август, объяснись, бога ради!

Мистер Снодграс, выжидавший только случая быть выслушанным, объяснил обстоятельно и подробно, какими судьбами он очутился в таком невыгодном положении перед лицом всех присутствующих леди и джентльменов. Опасение подать повод к семейному раздору внушило ему мысль укрыться от мистера Уардля при его входе, и он принужден был удалиться в его спальню, надеясь пройти в коридор через другую дверь. Положение сделалось крайне затруднительным; но мистер Снодграс был даже рад в настоящую минуту, что все это случилось так, а не иначе. Пользуясь этим благоприятным случаем, он выразил торжественное признание пред всеми своими друзьями, что обожает издавна прекрасную дочь мистера Уардля, которая в свою очередь — он с гордостью объявляет об этом — искренне разделяет его чувства. Пусть судьба занесет его на тот край света и ревущие волны океана поставят между ними несокрушимую преграду — он, мистер Снодграс, никогда не забудет о тех счастливых днях, когда впервые — и проч., и проч.

Объяснившись таким образом, молодой джентльмен поклонился опять всей компании, заглянул в тулью своей шляпы и пошел к дверям.

— Остановитесь! — закричал Уардль.

Мистер Снодграс остановился.

— Спрашиваю вас, сэр, во имя здравого смысла, отчего вы не сказали мне всего этого при самом начале?

— Или почему бы мне не открыть этой тайны? — добавил мистер Пикквик.

— Полноте, полноте! — сказала Арабелла, принимая на себя роль адвоката влюбленной четы. — К чему спрашивать об этом теперь, особенно вам, мистер Уардль, когда вы прямо объявили, что хотите иметь своим зятем богатейшего джентльмена, и когда все боялись вас, как огня, кроме только меня одной? Подойдите-ка лучше к мистеру Снодграсу, поцелуйтесь с ним и прикажите подать ему обед, потому что, как видите, он умирает от голода. И уж, кстати, велите подать вина, потому что вы просто несносны, если не выпьете по крайней мере двух бутылок.

Достойный старый джентльмен потрепал Арабеллу по щеке, поцеловал ее очень нежно и еще нежнее поцеловал свою собственную дочь.

— Вина, самого лучшего вина! — закричал старый джентльмен, дернув за сонетку.

Вино принесено, и вместе с вином явился Перкер. Мистер Снодграс пообедал за особым столиком и после обеда придвинул свой стул к мисс Эмилии, без малейшего сопротивления со стороны старого джентльмена.

Вечер вышел превосходный. Мистер Перкер острил, любезничал, подшучивал и веселился на славу, рассказывал без умолку многие интересные анекдоты и пропел одну комическую песню. Арабелла была очаровательна, мистер Уардль забавен как нельзя больше, мистер Пикквик пленителен до неимоверной степени, влюбленные молчали, мистер Винкель ораторствовал, Бен Аллен ревел во все горло, и все были счастливы.

Глава LIV. Мистер Соломон Пелль, при содействии почтенных представителей кучерского искусства, устраивает дела мистера Уэллера старшего

— Сэмми! — сказал мистер Уэллер старший, приступив к своему сыну на другое утро после похорон. — Я нашел его, Сэмми. Я так-таки и думал, что оно там.

— О чем думал, что оно где? — спросил Самуэль.

— Я говорю, Сэмми, о завещании твоей мачехи, — отвечал мистер Уэллер, — по силе которого мы должны распорядиться так, чтобы все, знаешь, для верности и приращения было припрятано в банк, как я тебе говорил.

— A разве она не сказала, где найти эту бумагу? — спросил Самуэль.

— И не заикнулась, друг мой, в том-то и штука! — отвечал мистер Уэллер. — Мы все толковали, знаешь, об этих домашних дрязгах, и я старался развеселить ее, как мог, так что мне не пришло и в голову расспросить ее насчет этого документа. Оно, и то сказать, едва ли бы я стал делать эти расспросы, если бы даже вспомнил о них, — прибавил мистер Уэллер, — неловко, друг мой Сэмми, хлопотать о собственности человека, когда видишь, что ему надобно отправиться на тот свет. Если бы, примером сказать, какой-нибудь пассажир шарахнулся на мостовую с империала дилижанса: неужели у тебя достало бы совести запустить руку в его карман и расспрашивать в то же время, как он себя чувствует?

Озадачив своего сына этим аллегорическим вопросом, мистер Уэллер развязал бумажник и вынул оттуда грязный лист, исчерченный разнообразными каракулями в замечательном беспорядке.

— Вот он, Сэмми, этот документ, друг мой, — сказал мистер Уэллер, — я нашел его в маленькой черной чайнице на верхней полке, за стойкой, у буфета. Туда она, еще до замужества, обыкновенно прятала свои банковые билеты, Сэмми, и я подмечал несколько раз, как она вынимала их для надобностей по хозяйству. Бедняжка! Будь у нее все чайники наполнены одними только завещаниями, в доме не вышло бы никакого расстройства, потому что в последнее время она совсем перестала пить.

— О чем же говорится в этом документе? — спросил Самуэль.

— Да все о том же, о чем уж я толковал тебе, Сэмми. «Двести фунтов стерлингов оставляю моему возлюбленному пасынку Самуэлю, а всю прочую собственность, движимую и недвижимую, любезному моему супругу, Тони Уэллеру, которого я назначаю своим единственным душеприказчиком». Вот как!

— И больше ничего?

— Ничего больше. И так как все это дело касается только нас с тобой, друг мой, то эту грамотку, я полагаю, всего лучше зашвырнуть в огонь так, чтобы и след ее простыл.

— Что ты делаешь? — закричал Самуэль, выхватив бумагу из рук отца, который, в простоте душевной, принялся разгребать уголья, чтобы торжественно предать всесожжению завещание своей супруги. — Хороший ты душеприказчик, нечего сказать!

— A что?

— Как что! Ты должен явиться с этой бумагой в суд, старичина, и выполнить все по порядку, что там потребуют от тебя.

— Неужто!

— Я тебе говорю, — отвечал Самуэль, тщательно свернув документ и положив его в карман. — Надевай сейчас же свое лучшее праздничное платье и марш за мной. Времени терять не должно.

— Очень хорошо, Сэмми, времени терять не станем: чем скорее, тем лучше. Только заметь, мой друг; один только Пелль в состоянии нам обделать эту механику — никто, кроме Пелля.

— Мы к нему и пойдем, старичина. Скоро ли ты соберешься?

Мистер Уэллер подошел к маленькому зеркалу, стоявшему на окне, подвязал галстук и затем принялся напяливать на свое тучное тело разнообразные статьи верхнего туалета.

— Погоди минуточку, друг мой Сэмми, — сказал он, — старцы не так легко надевают свои жилетки, как ваша братия, ветреная молодежь. Доживешь до моих лет, сам узнаешь.

— Нет, уж я лучше останусь вовсе без жилета, чем соглашусь напяливать его по-твоему, старик.

— Ты так думаешь теперь, легкомысленная голова, — сказал мистер Уэллер с важностью маститого старца, — но вот если поживешь лет полсотни, да овдовеешь раза два, так авось запоешь другую песню. Дурь-то понемножку испарится из твоей головы, и ты на опыте узнаешь, что вдовство и премудрость идут рука об руку, Сэмми.

Выразив эту непреложную истину, бывшую плодом долговременных наблюдений, мистер Уэллер застегнул жилет от первой пуговицы до последней, надел свой парадный сюртук, почистил шляпу локтем и объявил, наконец, что он совсем готов.

— Только надобно тебе заметить, Сэмми, — сказал мистер Уэллер, когда они катились в кабриолете по лондонской дороге, — ум хорошо, два лучше, а четыре и того лучше. На всю эту собственность, пожалуй, чего доброго, могут разгореться ненасытные глаза этого доки; так поэтому не мешает нам взять с собой двух приятелей на всякий случай, тех самых, что тогда провожали тебя в тюрьму. При них я ничего не боюсь, потому что, видишь ты, они отлично знают толк в лошадях.

— Что ж из этого?

— A вот что: кто хорошо судит о лошадях, тот умеет судить обо всем на свете, и такого человека сам черт не проведет. Заметь это, сын мой Самуэль.

Такое мудрое умозаключение не допускало никаких противоречий, и Самуэль не возражал.

Пестролицый джентльмен и еще два жирные и толстые кучера, избранные, вероятно, за их необъятную премудрость, немедленно явились к услугам мистера Уэллера в харчевню на Португальской улице, откуда, с общего согласия, отправлен был посол в Коммерческий Банкротский Суд с поручением отыскать юридического доку, мистера Соломона Пелля.

Мистер Соломон Пелль, в ожидании заседания, присутствовал в Коммерческом Суде и угощал себя пеклеванным хлебом с колбасой. Получив приглашение в трактир, он засунул колбасу в карман между разными официальными документами и, перебежав через улицу с быстротой стрелы, очутился в общей зале трактирного заведения перед почтенными лицами представителей кучерского искусства.

— Джентльмены! — сказал мистер Пелль, скидая шляпу. — Желаю всем вам здравия и благополучия на многие лета. Я не намерен льстить вам, господа; но вы должны знать, что ни для кого, кроме вас, я не вышел бы сегодня из Суда.

— Разве вы очень заняты? — спросил Самуэль.

— Занят! Скажите лучше — завален делами по шею, по горло, как обыкновенно говаривал мне незабвенный друг мой, покойный лорд-канцлер, господа, когда он, после выслушания прошений, выходил из палаты лордов. Бедный товарищ! Если бы вы знали, как изнуряли его все эти труды! Мне уж не раз приходило в голову, что эти прошения совсем доконают его.

Здесь мистер Пелль, взволнованный грустными воспоминаниями, печально покачал головой и приостановился. Мистер Уэллер старший многозначительно подмигнул своему соседу и предложил вопрос относительно влияния, произведенного многотрудными занятиями на впечатлительную натуру благородного друга мистера Пелля.

— Да, джентльмены, эти занятия совсем расстроили его здоровье, и уж он никогда не мог оправиться, — сказал мистер Пелль. — Сердце, бывало, надрывалось, когда видишься с ним после парламентских заседаний. — «Пелль, друг мой, — говаривал он мне временами, — скажите, пожалуйста, какой дьявол помогает вам управляться с этой головоломной работой? Право, я не постигаю этого». — Признаться, друг мой, — обыкновенно отвечал я, — уж я и сам этого не понимаю. — «Пелль», — бывало, прибавлял он со вздохом, и при этом глаза его обращались на меня с некоторой завистью… то есть с дружеской завистью, вы понимаете, господа, и я, разумеется, ничего обидного не находил для себя в этом чувстве, — «Пелль, вы, право, можно сказать, восьмое чудо света». — Ох да! Это был прекраснейший человек, джентльмены, и вы бы полюбили его от всего сердца, если бы знали. — Стакан пуншу, моя милая.

Сделав это обращение к трактирной служанке, мистер Пелль вздохнул, посмотрел на свои сапоги, на потолок, и затем, когда принесли пунш, выпил его одним залпом.

— И то сказать, джентльмены, — продолжал мистер Пелль, придвинув своя стул к столу, — должностной человек не имеет права распространяться о собственных своих чувствах, когда требуют его помощи в какой-нибудь житейской нужде. Кстати, мистер Уэллер, сегодня я имел честь прочесть горестное известие о смерти вашей супруги. Какой ужасный случай! Умереть в пятьдесят два года!

Мистер Уэллер подтвердил, что это был действительно ужасный случай.

— Говорят, она была превосходнейшая женщина, мистер Уэллер, — сказал Пелль тоном соболезнования. — Светская дама, сэр.

— Да, вы не ошибаетесь, сэр, — отвечал мистер Уэллер старший, не любивший входить в подробности этого предмета. — Она была превосходная женщина, когда я познакомился с ней в первый раз. Тогда она была вдова, сэр.

— Ах, как это интересно! — сказал Пелль, озираясь кругом с грустной улыбкой. — И миссис Пелль тоже была вдова.

— Необыкновенный случай! — заметил пестролицый джентльмен.

— Странное стечение обстоятельств! — подтвердил мистер Пелль.

— Тут ничего нет странного, — брюзгливо заметил мистер Уэллер старший, — вдова, дело известное, скорей выйдет замуж, чем старая девка.

— И то дело, — подтвердил Пелль, — ваша правда, мистер Уэллер. Миссис Пелль была светская дама в полном смысле, с большими достоинствами, с огромным талантом: ее обращению и манерам удивлялся, можно сказать, весь наш квартал. Посмотрели бы вы, как она танцевала — ох, как танцевала! Было что-то, знаете, такое тонкое, осанистое, субтильное во всех ее движениях, и в то же время все это так просто, натурально, особенно в кадрили. Кстати, мистер Самуэль, высока ростом была ваша мачеха?

— Не совсем, — отвечал Самуэль.

— Миссис Пелль, господа, была дама высокая, стройная, блистательная, с благородной осанкой и величественным носом, созданным как будто для того, чтоб повелевать, джентльмены. Удивительно! Она меня очень любила… да, очень, и родня у нее знаменитая: брат ее матери, джентльмены, содержатель магазина гербовой бумаги, обанкротился на огромную сумму.

— Все это очень недурно, — сказал мистер Уэллер, начинавший чувствовать некоторое беспокойство в продолжение этой беседы, — только надобно нам обратиться к делу, за которым мы призвали вас, господин юрист.

Эти слова оказались истинной музыкой для ушей мистера Пелля. Уже начинал он думать с великим огорчением, что почтенные представители кучерского сословия пригласили его единственно затем, чтоб откушать с ними чашку чаю или выпить стакан грога; но теперь, к великому наслаждению, все эти сомнения рассеялись в одну минуту. Глаза юриста заблистали искрометным блеском; он облокотился на стол и сказал:

— За каким же делом я призван, джентльмены? Не желает ли кто-нибудь из вас объявить себя банкротом или засесть в тюрьму из дружеских расчетов?

— Нет, сэр, история тут будет немножко почище тюремного ареста, — сказал мистер Уэллер старший. — Самуэль, подай документ.

И завещание, по всей форме, перешло в руки делового человека.

— Обделайте нам эту механику, и мы вам будем очень благодарны, — сказал мистер Уэллер.

— Извольте, извольте, это нам нипочем, — отвечал стряпчий, — только я должен предупредить, что за хлопоты…

— Останетесь довольны, я вам говорю, — перебил пестролицый джентльмен.

— Так-то оно так, только не угодно ли пять фунтиков заплатить вперед, мистер Уэллер? — сказал мистер Пелль с улыбающимся лицом.

После предварительных переговоров со своими товарищами, мистер Уэллер принужден был тотчас же выдать эту сумму в виде задатка своему адвокату. Затем последовала юридическая консультация, не имевшая, впрочем, определенного предмета. Мистер Пелль намекнул, к общему удовольствию почтенного комитета, что, не будь это дело вверено в его собственные руки, все пошло бы навыворот вследствие причин, объясненных не совсем удовлетворительно, но признанных весьма достаточными как душеприказчиком, так и всеми его посредниками. Затем, после сытного завтрака, вся компания, в сопровождении юриста, отправилась для предъявления духовной в Докторскую Общину, где свидетельствовались завещания.

На другой день, тем же порядком, опять совершено путешествие в ту же Докторскую Общину, но необходимые в этом случае свидетельские показания были заторможены одним пьяным конюхом, который, к великому ужасу прокурора и проктора, вместо слов присяги, изрыгал безобразные ругательства. На следующей неделе пришлось сделать еще несколько визитов в Докторскую Общину и в канцелярию, специально занятию рассмотрением прав по наследству. Покончив здесь дела, достопочтенная компания посетила контору совершения контрактов. На перепутьи джентльмены заходили отдыхать в трактиры, где насыщали себя приличными завтраками, обедами и услаждали свой отдых обильными возлияниями благородных напитков.

Наконец, все эти важные дела были окончены, и назначен день для продажи полученного мистером Уэллером наследства и получения рент из Банка, что предназначалось совершить с помощью маклера Вилькинса Флэшера, эсквайра, живущего в окрестностях Банка и рекомендованного компании самим мистером Соломоном Пеллем.

Этот день был праздничным днем для мистера Уэллера и его друзей, и они, в виду предстоящего торжества, разрядились на славу. Сапоги мистера Уэллера блестели, костюм на нем был с иголочки и сидел весьма комфортабельно. Пестролицый джентльмен воткнул себе в петличку огромнейший цветок георгины; платья остальных двух друзей также были украшены букетами из листьев лавра и других деревьев. Все трое надели свои праздничные платья, лучше сказать, каждый из них нарядился по крайней мере в два кафтана, что, по мнению кучеров общественных экипажей, составляет высшее проявление изящества и вкуса.

Мистер Пелль ожидал их в месте их обыкновенных собраний. Он также имел с собой пару перчаток и надел чистую рубашку, которая, к несчастью, от слишком частого мытья, была прорвана в двух-трех местах.

— Теперь без четверти два, — сказал мистер Пелль, смотря на часы в буфете. — Я полагаю, нам лучше отправиться к мистеру Флэшеру в четверть третьего.

— Как думаете, джентльмены, не выпить ли по доброй кружке пива? — внушительно сказал пестролицый джентльмен.

— Не дурно бы проглотить кусок холодной говядины, — проговорил второй кучер.

— Слушайте! Слушайте! — вскричал Пелль.

— Не худо бы и устриц, — добавил третий кучер хриплым голосом. Этот почтенный джентльмен с давних пор страдал хрипотой.

— Надобно достойно отпраздновать получение наследства, — закончил искусный делец. — Не так ли? Ха, ха, хи, хи!

— За мной дело не станет, джентльмены, — отвечал мистер Уэллер старший, — Сэмми, позвони!

Самуэль повиновался, и, немного погодя, стол перед джентльменами был уставлен портером, холодной говядиной и устрицами. Каждый из джентльменов немедленно принялся за еду и питье, и все одинаково отличались на этом поприще; впрочем, джентльмен с хриплым голосом превзошел всех: он так исправно помачивал устрицы уксусом, что один истребил его целую пинту (почти полбутылки).

Когда устричные скорлупы были убраны со стола, джентльмены занялись приготовлением напитка из джина и воды.

— Мистер Пелль, — сказал мистер Уэллер, приподнимая свой стакан с грогом. — Вы мастерски сварганили мое дело, вам я обязан, что оно не застряло по пути…

— Слушайте! Слушайте! — прокричал Самуэль.

— Да, вы ловко смастерили его, и, в благодарность за ваши хлопоты, я предлагаю выпить за ваше здоровье.

— Стойте! Стойте на минутку! — закричал пестролицый джентльмен с изумительной энергией. — Глядите на меня, джентльмены.

И, говоря это, пестролицый джентльмен поднялся на своем месте. Все прочие последовали его примеру. Сперва он внимательно посмотрел на каждого из своих товарищей, потом медленно поднял свою руку, и каждый джентльмен также медленно поднес свой стакан к губам. Через минуту корифей опустил руку, то же сделали прочие и поставили на стол совершенно пустые стаканы. Невозможно описать потрясающий эффект этой церемонии. В одно и то же время простая, поражающая и полная достоинства, она заключала в себе все элементы величия.

Растроганный мистер Пелль благодарил своих друзей следующей превосходной речью:

— Общие хлопоты наши окончены, милостивые государи, и я очень рад, что могу изъявить вам торжественную благодарность за лестную доверенность, которой вы почтили меня в этом деле. Скажу без гордости и лести, что я здесь, как и во всех случаях, действую по утонченным правилам юридического искусства. Если бы вы обратились к какому-нибудь низшему сочлену из моей профессии, я убежден искренне и глубоко, что вам никогда бы не выкарабкаться из трущобы крючкотворных кляуз и сплетней. Это самое мог бы, конечно, подтвердить вам благородный друг мой, лорд-канцлер, если бы только был он жив. Прошу покорнейше не забывать меня и вперед, милостивые государи. Я обыкновенно присутствую в Коммерческом Суде с утра до вечера или забегаю временами в этот самый трактир. Вот мой адрес. Юридическое мое ходатайство всегда обойдется очень дешево, и никто, конечно, не будет столько заботиться о своем клиенте, как я, милостивые государи, что вы знаете теперь по собственному опыту. Можете смело рекомендовать меня всем вашим приятелям, и они в свою очередь будут вам очень благодарны, стоит им узнать меня поближе. Этот кубок, милостивые государи, имею честь пить за ваше общее здоровье.

Выразив таким образом свои чувства, мистер Соломон Пелль вручил визитные карточки друзьям мистера Уэллера и, посмотрев на часы, заявил опасение, что как бы не опоздать. Поняв намек, мистер Уэллер заплатил за съеденное и выпитое, и потом все шестеро отправились в Сити.

Маклерская контора Вилькинса Флэшера, эсквайра, находилась в первом этаже во дворе, сзади английского банка; клерк мистера Флэшера, эсквайра, ушел обедать, и сам мистер Флэшер закричал: «Войдите!» — когда Пелль и его спутники постучались у двери конторы.

— Здравствуйте, сэр, — сказал мистер Пелль, почтительно кланяясь. — Нам нужно бы получить завещанные деньги из Банка.

— Милости прошу, входите, — отвечал Флэшер. — Садитесь пожалуйста, я попрошу вас подождать минут десять.

— Нам не к спеху, — ответил Пелль. — Вот вам стул, мистер Уэллер.

Мистер Уэллер взял стул, Самуэль уселся на каком-то ящике, прочие друзья на чем попало, и стали рассматривать календарь и еще какие-то две бумаги, прибитые на стене, с таким вниманием, как будто это были картины великих мастеров.

— Ну-с, так держимте пари на полдюжины бордосского вина, — сказал мистер Флэшер, эсквайр, возобновляя разговор, прерванный приходом мистера Пелля и его товарищей.

Собеседником мистера Флэшера был весьма элегантный молодой человек, как видно, очень занятый своей наружностью. В ту минуту, как входила в контору компания мистера Уэллера, элегантный джентльмен предавался невинному занятию: ловле и истреблению мух. На обоих джентльменах были очень открытые жилеты и очень отложные воротнички, очень тесные сапоги, очень большие кольца, очень маленькие часики, несоразмерно толстые часовые цепи и сильно надушенные платки.

— Я не хочу держать на полдюжины. На дюжину, пожалуй, — отвечал элегантный джентльмен.

— Идет, Симмери, идет!

— Самого лучшего качества.

— Натурально, — ответил Вилькинс Флэшер, эсквайр, и записал пари в своей записной книжке карандашом, вправленным в золотой рейсфедер. Мистер Симмери сделал то же самое.

— Сегодня я прочел объявление, — сказал мистер Симмери, — дом Бэфера назначен в продажу с аукциона. Бедняга! Мне жаль его.

— Держу пари десять гиней против пяти, что он перережет себе горло.

— Принимаю.

— Постойте! Я подумаю, — сказал мистер Флэшер с серьезной миной. — Он, может быть, повесится.

— Отлично! — отвечал мистер Симмери, вынимая свой золотой рейсфедер. — Согласен и на это. Скажем просто, что он лишится жизни.

— Лишится жизни самоубийством.

— Превосходно, Флэшер, десять гиней против пяти; Бэфер лишится жизни самоубийством. На сколько времени идет пари.

— На две недели.

— О, нет! — возразил мистер Симмери, приостанавливаясь на минуту, чтобы убить муху. — Лучше на неделю.

— На десять дней.

— Пусть будет по вашему: идет, десять дней.

Тем же порядком, как и прежнее пари, в записные книжки обоих джентльменов была внесена памятная запись, что Бэфер лишится жизни самоубийством не позже, как через десять дней. Если это совершится, Вилькинс Флэшер, эсквайр, получит пять гиней от Франка Симмери, эсквайра, в противном случае Франк Симмери, эсквайр, получит десять, гиней от Вилькинса Флэшера, эсквайра.

— Мне очень жаль, что он провалился, — сказал Вилькинс Флэшер, эсквайр. — Какие великолепные обеды он задавал нам.

— Какой прекрасный портвейн мы всегда распивали у него. Я пошлю завтра своего метр-д’отеля на аукцион, чтобы он закупил там все вино, которое получше.

— Я тоже пошлю. Пари на пять гиней, что мой посланный отобьет вино у вашего.

— Держу.

Затем мистер Симмери, убив еще несколько мух, простился с мистером Флэшером и отправился разгильдяйничать на Биржу.

Тогда Вилькинс Флэшер, эсквайр, подошел к мистеру Пеллю и, собрав нужные сведения, пригласил всю компанию отправиться вместе с ним в Банк. По дороге мистер Уэллер и его друзья смотрели с удивлением на все, что встречали на своем пути. Самуэль же на все эти чудеса взирал с полнейшим хладнокровием, как будто они были давно ему знакомы.

Перейдя двор Банка и несколько комнат, наши путники пришли в отделение, где должно было окончательно завершиться дело мистеров Уэллера старшего и младшего. Пелль и Флэшер занялись беседой с чиновниками Банка, а остальная компания расположилась на ближайшем диване.

— Как называется это место? — прошептал пестролицый джентльмен на ухо мистера Уэллера старшего.

— Отделение фондов, — отвечал спрошенный.

— A кто такие эти джентльмены, что сидят за конторками? — спросил кучер, обладавший хриплым голосом.

— A черт их разберет, что это за птицы, — ответил мистер Уэллер. — Сэмми, сын мой любезный, кто эти джентльмены?

— Клерки, — отвечал Самуэль.

— A зачем все они едят сандвичи?

— Потому, я полагаю, что это их обязанность. Это часть системы. Они только и делают целый день, что едят.

Мистер Уэллер старший и его друзья не имели достаточно времени, чтобы размыслить о такой странной особенности английской финансовой системы, потому что мистер Пелль и мистер Флэшер возвратились и пригласили их следовать за собой к конторке, над которой была выставлена громадная литера W, написанная белой краской на черном фоне.

— На кой прах намалевано здесь это чудище? — спросил мистер Уэллер своего адвоката, указывая ему на громадную вывеску.

— Это заглавная буква фамилии вашей покойной супруги, — отвечал делец.

— Это, верно, какая-нибудь плутня, — сказал мистер Уэллер своим друзьям. — Наша фамилия начинается с V, а не с W^32. Нет, брат, шалишь, я не позволю надуть себя.

Друзья согласились с правильностью умозаключения мистера Уэллера, и, по всей вероятности, дело приняло бы плачевный исход, по крайней мере в том отношении, что пришлось бы для разъяснения щекотливого обстоятельства потерять еще день, если бы Самуэль не разъяснил его способом, по виду не совсем почтительным, но зато решительным. Схватив своего отца за шиворот, он его притащил к самой конторке и держал до тех пор, пока почтенный джентльмен не подписал своего имени, на что потребовалось не мало времени, ибо мистер Уэллер выводил на бумаге свою фамилию печатными литерами. Эта операция была настолько продолжительна, что клерк успел очистить и съесть три яблока.

Так как мистер Уэллер настаивал на немедленной продаже полученных билетов, вся компания отправилась на Биржу.

Вилькинс Флэшер, эсквайр, получив свое вознаграждение, пошел в свою контору, насвистывая какую-то арию.

Мистер Уэллер старший получил билетами английского Банка пятьсот тридцать фунтов стерлингов; Самуэль двести.

Мистер Уэллер первоначально хотел превратить свои билеты в соверены, но когда друзья заметили, что для хранения их придется купить новый мешок, почтенный джентльмен согласился разменять их на пятифунтовые билеты.

— Мой сын и я, — сказал он, выходя от банкира, — сегодня же должны обделать не терпящее отлагательства дельце, зайдемте-ка куда-нибудь поблизости и покончим поскорее наши счеты.

В соседстве оказалась очень удобная и спокойная комната, где и расположились друзья и стали приводить в ясность все обязательства. На Самуэля возложили обязанность определить вознаграждение мистеру Пеллю. Затем друзья мистера Уэллера старшего подвергли выведенный счет строгому обсуждению и хотели было вычеркнуть некоторые статьи, но мистер Пелль красноречиво, жалобным тоном, стал доказывать им, что они слишком строги к нему, и так смягчил их сердца, что они беспрекословно утвердили все и еще накинули малую толику. В окончательном итоге на долю мистера Пелля пришлась весьма почтенная сумма, которой он в течение шести месяцев мог оплатить свою квартиру, стол и прачку.

Трое кучеров, хватив по стаканчику, поспешили домой, так как сегодня же вечером они должны были восседать на козлах своих дилижансов. Мистер Пелль, видя, что не предвидится новой попойки, распрощался самым дружеским образом с обоими Уэллерами, и они остались теперь одни.

— Мой любезный сын, — сказал мистер Уэллер, засовывая бумажник в свой боковой карман. — От продажи дома и прочего имущества твоей покойной мачехи, и с приложением денег, взятых из банка, у меня капиталу тысяча сто восемьдесят фунтов. Ну, Сэмми, поворачивай теперь оглобли в гостиницу «Коршуна и Джорджа».

Глава LV. Мистер Пикквик и господа Уэллеры, отец и сын, беседуют о важных делах. — Неожиданное прибытие джентльмена во фраке табачного цвета

Мистер Пикквик сидел один в своей гостиной и размышлял между прочим о средствах устроить судьбу юной четы, легкомысленно вступившей в тайный брак, как вдруг в комнату впорхнула мисс Мери и, подойдя к столу, быстро проговорила:

— Самуэль внизу, сэр, и спрашивает, может ли его отец видеть вас?

— Конечно, может, — отвечал мистер Пикквик.

— Благодарю вас, сэр, — сказала Мери, готовясь опять выпорхнуть из дверей.

— Самуэль, кажется, давно здесь не был? — спросил мистер Пикквик.

— Да; но уж теперь он никуда не пойдет больше: он сам это сказал мне.

Это известие сообщено было с особенной горячностью, в которой, при настоящих обстоятельствах, вовсе не было нужды. Мистер Пикквик улыбнулся. Молодая девушка опустила головку и посмотрела на конец своего маленького передника с усиленным вниманием.

— Пусть они войдут, — сказал мистер Пикквик.

Мери поклонилась и исчезла.

Мистер Пикквик прошелся по комнате два или три раза, потирая подбородок левой рукой. Какая-то внезапная мысль промелькнула в его голове.

— Ну да, это самый лучший способ наградить его за верную службу, — сказал, наконец, мистер Пикквик довольно печальным тоном. — Да будет воля Божия. Верно, уж так заведено, что все рано или поздно оставляют одинокого холостяка, вступая в новые отношения и связи. Я не имею никакого права надеяться и рассчитывать, что судьба тут сделает исключение в мою пользу. Нет, нет, — прибавил мистер Пикквик, стараясь по возможности казаться веселым, — было бы низко с моей стороны и думать об этом. В сторону личные интересы: я должен с радостью воспользоваться этим случаем устроить его счастье.

Углубленный в эти размышления, мистер Пикквик не слыхал, как два или три раза постучались в его дверь. Наконец, он сел на стул, сообщил своему лицу веселое выражение и сказал:

— Войдите!

Вошли мистер Самуэль Уэллер и его отец.

— Очень рад видеть вас, Самуэль, — сказал мистер Пикквик. — Как ваше здоровье, мистер Уэллер?

— Ничего, сэр, благодарим вас, — отвечал вдовец. — А вы, сэр, как поживаете?

— Я здоров, благодарю вас, — отвечал мистер Пикквик.

— Мне бы хотелось поговорить с вами, сэр, об одном дельце, — начал мистер Уэллер: — не можете ли, сэр, уделить мне минут пяток?

— С большим удовольствием. Самуэль, подайте стул вашему отцу.

Мистер Уэллер сел у дверей на кончик стула и положил шляпу на пол. Последовало продолжительное молчание.

— Погода удивительно жаркая сегодня, — сказал, наконец, вдовец, почесывая затылок.

— Ваша правда, мистер Уэллер, — отвечал мистер Пикквик. — Дни стоят очень хорошие для этого времени года.

— Да уж такие хорошие, сэр, каких лучше требовать нельзя. Отменные дни.

Здесь старый джентльмен кашлянул, крякнул и замолчал. Затем он принялся качать головой, мигать, моргать и выделывать грозные жесты на своего сына; но Самуэль, по-видимому, ничего не замечал.

Видя такое замешательство со стороны старого джентльмена, мистер Пикквик начал разрезывать листы новой книги, лежавшей перед ним, и терпеливо выжидать, пока мистер Уэллер соберется с духом для объяснения цели своего визита.

— Таких сорванцов, как ты, Самуэль, признаюсь, никогда я не видывал, — сказал мистер Уэллер, бросив гневный взор на своего сына.

— Что он вам сделал, мистер Уэллер? — спросил мистер Пикквик.

— Да посудите сами, сэр, на что это похоже. Он знает очень хорошо, что я этак, в затруднительных случаях, бываю немножко застенчив на старости лет — и что ж? Он стоит себе, выпуча глаза, и не думает выручать своего отца, а время-то все идет да идет. Ведь мы, сэр, не комедию играем, и, дело известное, у нас всякая минута дорога. Нет, ты недобрый сын, Самуэль, — заключил мистер Уэллер, отирая пот со своего лба, — недобрый сын.

— Ведь ты сказал, что сам будешь объясняться? — возразил Самуэль. — Почем мне было знать, что ты станешь в тупик при самом начале?

— Как почему? Ты видишь, что я сижу в овраге, так и вытащи меня: это твоя обязанность, Сэмми. Какой ты будешь сын, если откажешься навести на прямую дорогу своего отца.

— Дело вот в чем, сэр, — сказал Самуэль: — старик мой вынул из банка свои деньги.

— Очень хорошо, Сэмми, очень хорошо, — подхватил мистер Уэллер, кивая головой с самодовольным видом. — Забудь все, друг мой Сэмми, все, что я тебе сказал. Очень хорошо. Так и следует начинать: без обиняков, прямо к делу. Отлично, хорошо, Сэмми.

И, проникнутый чувством истинного наслаждения, старик неутомимо качал головой, изъявляя готовность выслушивать дальнейшие показания сына.

— Вы можете говорить, Самуэль, — сказал мистер Пикквик, увидевший теперь, что эта аудиенция, по всей вероятности, окончится не очень скоро.

Самуэль поклонился и сел. Старик устремил на него нетерпеливые взоры.

— Отец мой, сэр, получил в наследство чистыми деньгами пятьсот тридцать фунтов.

— Именно так: пятьсот тридцать фунтов чистоганом. Отваливай дальше, Сэмми!

— После продажи дома, мебели и всех вещей, принадлежавших к хозяйству его жены, он выручил еще значительную сумму, так что теперь весь капитал его простирается до тысячи ста восьмидесяти фунтов.

— Право? — сказал мистер Пикквик. — Очень рад слышать это. Поздравляю вас, мистер Уэллер.

— Погодите минуточку, сэр, — сказал мистер Уэллер, делая нетерпеливый жест. — Катай, Сэмми.

— Вот этот капитал, сэр, ему бы хотелось пристроить куда-нибудь в безопасное место, и я в свою очередь советую ему не оставлять этих денег у себя, потому что, в противном случае, он станет барышничать, кутить, давать взаймы, и все рассорит в самое короткое время, и сам превратится потом в египетскую мумию. Уж я его знаю, сэр.

— Очень хорошо, Сэмми, — заметил мистер Уэллер одобрительным тоном, как будто сын его читал ему великолепный панегирик. — Очень хорошо.

— По этой-то причине, сэр, он, по моему совету, пришел к вам сегодня за тем, чтобы…

— Я пришел к вам, сэр, сказать, что эти деньги совсем не нужны мне, — подхватил мистер Уэллер нетерпеливым тоном. — Я буду переезжать с одной станции на другую, и мне бы пришлось засунуть их в какой-нибудь ящик или держать под козлами, а это, согласитесь сами, плохая штука. Я буду вам премного обязан, сэр, если вы прибережете этот капитал. Оно может быть и кстати, сэр, — продолжал мистер Уэллер шепотом, наклонившись к уху мистера Пикквика: — вы поиздержались в последнее время на эти судебные кляузы, так оно и пригодится. Я скажу только одно: располагайте этими деньжонками как вам угодно, до тех пор, пока я не потребую их обратно.

С этими словами мистер Уэллер бросил свой засаленный бумажник на стол, схватил шляпу и выбежал из комнаты с замечательной скоростью, какой никак нельзя было ожидать от престарелого и тучного джентльмена.

— Остановите его, Самуэль! — вскричал мистер Пикквик. — Догоните, приведите его назад. Эй, мистер Уэллер! Воротитесь!

Исполняя приказание господина, Самуэль схватил отца своего за руку, когда тот спускался с лестницы, и насильно притащил его назад.

— Добрый мой друг, — сказал мистер Пикквик, подавая руку старому джентльмену, — ваша честная доверенность изумляет меня в высшей степени.

Старик нахмурился и запыхтел.

— Уверяю вас, добрый друг мой, — продолжал мистер Пикквик, — что я не имею ни малейшей нужды в деньгах. У меня их больше чем сколько может израсходовать на свои потребности человек в мои лета.

— Ох, сэр, не сделав прежде опыта, никто не может сказать заранее, сколько он может израсходовать, — заметил мистер Уэллер.

— Очень может быть; но я не намерен делать таких опытов и, стало быть, могу заранее сказать, что не буду нуждаться в деньгах. Прошу вас взять их назад, мистер Уэллер.

— Извольте, сэр, извольте; только уж ты замет, Самуэль, что отец твой, с этой собственностью, решится на отчаянный поступок, — помяни мое слово.

— На какой, например?

Мистер Уэллер подумал с минуту и, потом, застегивая сюртук, с великой решимостью сказал:

— Буду содержать заставу.

— Что? — спросил Самуэль.

— Шоссейную заставу, сын мой, и уж ты прощайся заранее со своим отцом. Я проведу остаток дней своих на шоссейной заставе — вот что! Поминай меня, как звали.

Не было никакого сомнения, что упрямый старик, глубоко огорченный отказом мистера Пикквика, в состоянии привести в исполнение эту страшную угрозу. Подумав несколько минут, великодушный джентльмен удержал его и сказал:

— Очень хорошо, мистер Уэллер, я беру к себе ваши деньги. Может быть, мне удастся сделать из них лучшее употребление, нежели какое вы сами можете придумать.

— Уж, разумеется, вам удастся, сэр, я в этом уверен, — отвечал старик с просиявшим лицом.

— Перестанем же толковать об этом, — сказал мистер Пикквик, запирая бумажник в своей конторке: — я вам очень обязан, добрый друг мой. Присядьте, мистер Уэллер. Мне надобно с вами посоветоваться об одном деле.

Внутренний смех, произведенный торжественным успехом этого визита, смех, скорчивший не только лицо мистера Уэллера, но его руки, плеча и все туловище, внезапно уступил место глубокомысленной и сановитой важности, когда он услышал следующие слова:

— Оставьте нас минут на пять, Самуэль.

Самуэль немедленно вышел из гостиной. Мистер Уэллер широко открыл глаза и едва не остолбенел, когда мистер Пикквик обратился к нему с такой речью:

— Вы, кажется, не слишком расположены в пользу супружеской жизни, не правда ли, мистер Уэллер?

Старик покачал головой. У него отнялся язык при мысли, что какая-нибудь хитрая вдова одержала победу над сердцем мистера Пикквика.

— Вы не заметили здесь внизу молодой девушки, когда пришли ко мне со своим сыном?

— Заметил, сэр. Вы говорите про ту молодую девушку, что докладывала о нас?

— Да. Что ж вы о ней думаете? Скажите откровенно, мистер Уэллер, что вы о ней думаете?

— Она бела, сэр, стройна и румяна, если не ошибаюсь.

— Так точно, вы не ошиблись, мистер Уэллер. Как вам нравятся ее манеры?

— Ничего, сэр, манеры сообразные.

Точный смысл, соединенный с этим последним словом, оставался несколько загадочным; но, судя по тону, с каким оно было произнесено, можно было догадаться, что старик и в этом отношении составил благоприятное мнение о молодой девице. Мистер Пикквик безостановочно продолжал свои расспросы.

— Я принимаю большое участие в этой девице, — сказал он.

Мистер Уэллер кашлянул.

— Мне хочется устроить ее счастье, — продолжал мистер Пикквик, — то есть я желаю, чтобы она была пристроена приличным образом в своей жизни. Вы понимаете?

— Как не понимать! — отвечал мистер Уэллер, для которого до сих пор слова мистера Пикквика оставались сфинксовой загадкой.

— Эта молодая особа очень расположена к вашему сыну.

— К Самуэлю?

— Да.

— Это очень естественно, — сказал мистер Уэллер после некоторого размышления; — естественно, но возмутительно и опасно для отцовских ушей. Самуэль должен держать ухо востро.

— Что вы под этим разумеете?

— Он должен быть осторожен, сэр, и ничего не говорить с нею. Девчонки эти, скажу я вам, народ очень хитрый. Стоит только развесить уши, и они как раз заманят вас в свои сети. В молодых летах я испытал это сам на себе, когда женился первый раз. Да, сэр, Самуэль должен держать ухо востро.

— Вы так думаете, мистер Уэллер?

— Да, я именно так рассуждаю.

— Ну, после этого, мне довольно трудно приступить к тому, что я намерен был сказать вам, мистер Уэллер; однако ж, вы все-таки должны выслушать меня до конца. Сын ваш Самуэль так же расположен к этой молодой девице, как она к нему.

— Неужто?

— Я вам говорю.

— Вот уж этого никак не ожидал; это все равно, что съездить обухом по виску бедного престарелого отца.

— Я давно следил за их отношениями, — продолжал мистер Пикквик, не обращая особенного внимания на последнее замечание мистера Уэллера, — и теперь убежден вполне, что они любят друг друга. Предположите теперь, что я, принимая живейшее участие в их судьбе, намерен соединить их неразрывными узами брака и, по мере возможности, обеспечить их: что вы на это скажете, мистер Уэллер?

Сначала мистер Уэллер выслушал с решительным отвращением это предложение; но по мере того, как мистер Пикквик распространялся в доказательствах, опираясь преимущественно на тот факт, что Мери не была вдовою, физиономия старика смягчалась мало-помалу, и он выслушал дальнейшие речи уже без всяких гримас. Наружность молодой девицы, если сказать правду, произвела довольно сильное впечатление на его старческое сердце, и он успел весьма замысловато подмигнуть ей два или три раза, когда всходил на лестницу для этого свидания. Наконец мистер Уэллер объявил решительно, что он заранее, с великой благодарностью, соглашается на все распоряжения мистера Пикквика и готов женить своего сына хоть сию же минуту. Мистер Пикквик с радостью поймал его на этом слове и немедленно позвал Самуэля.

— Самуэль, — сказал мистер Пикквик, — мы рассуждали о вас.

— О тебе, Самуэль, — подхватил мистер Уэллер покровительственным тоном.

— Уже давно я заметил, Самуэль, что вы питаете более чем дружеские чувства к горничной миссис Винкель. Так или нет?

— Слышишь ты это, Самуэль? — сказал мистер Уэллер тем же диктаторским тоном.

— Надеюсь, сэр, — отвечал Самуэль, обращаясь к своему господину, — надеюсь, вы ничего не находите предосудительного в поступке молодого человека, если он обращает внимание на молодую хорошенькую девушку, очень скромную и примерно честного поведения.

— Конечно, ничего, — сказал мистер Пикквик…

— Разумеется, ничего, — добавил мистер Уэллер снисходительным тоном.

— Совсем напротив: такое поведение молодого человека я считаю совершенно естественным, — продолжал мистер Пикквик, — и хотел бы всей душою помочь вам, Самуэль, сколько это может от меня зависеть. С этой целью у меня было совещание с вашим отцом, и так как он совершенно согласен с моим мнением…

— Мы приняли в расчет, что эта девушка не вдова, — дополнил в пояснение мистер Уэллер.

— Да, мы приняли в расчет, что эта девушка не вдова, — подтвердил, улыбаясь, мистер Пикквик. — Вас может в этом случае стеснить одно только то обстоятельство, что вы находитесь у меня в услужении, Самуэль; но я охотно готов отпустить вас мой друг, а чтобы выразить вам мою благодарность за вашу изумительную преданность ко мне и другие ваши прекрасные качества, мне приятно будет содействовать вашей женитьбе на этой молодой девице и доставить вам обоим средства к безбедному существованию с вашей будущей семьей. Да, Самуэль, я с радостью готов устроить вашу судьбу, — заключил мистер Пикквик голосом, немного дрожащим от внутреннего волнения.

Последовало на короткое время глубочайшее молчание. Наконец Самуэль, собравшись с духом, отвечал голосом решительным и твердым.

— Премного вам обязан, сэр, за ваше милостивое внимание к моим чувствам, но я должен сказать, что этого не может быть.

— Как не может быть! — воскликнул озадаченный мистер Пикквик.

— В уме ли ты, Сэмми? — вскричал мистер Уэллер.

— Я говорю, что этого не может быть, — повторил Самуэль, нисколько не смущенный этими восклицаниями. — Вы-то что станете делать, сэр, если не будет меня при вашей особе? Что из вас выйдет?

— Обо мне не беспокойтесь, мой друг, — отвечал мистер Пикквик. — Обстоятельства, в которые теперь поставлены мои друзья, должны совершенно изменить мой образ жизни. К тому же становлюсь я стар: мне нужен отдых и покой. Странствования мои кончились, Самуэль.

— Уж не вам бы говорить это, сэр, и не мне бы слушать, — возразил Самуэль. — Как вы можете сказать заранее, что все уже кончилось на вашей ученой дороге? Нет, сэр, вы слишком умны для этого: в одной вашей голове достанет мозгу по крайней мере на двадцать пять человек. Оттого-то и бывает, что у вас иной раз на дню семь пятниц: сегодня в Лондоне, а завтра — какая-нибудь ученая фантазия, и катайваляй за тридевять земель. Поэтому, сэр, нечего тут вздор-то городить. Я остаюсь при вас, сэр.

— Дельно, Сэмми, дельно, друг мой, — сказал мистер Уэллер одобрительным тоном.

— Но я говорю, Самуэль, после продолжительного размышления и вполне уверен, что сдержу свое слово, — возразил мистер Пикквик, качая головой. — Новые сцены и явления изменяют мой образ жизни, и еще раз: странствования мои окончены навсегда.

— Очень хорошо. В таком случае тем нужнее вам держать при себе человека, который бы знал все ваши привычки и умел ходить за вами. Если, примером сказать, есть у вас на примете другой слуга, более меня опытный и образованный — возьмите его, бог с вами; но с жалованьем или без жалованья, с квартирой или без квартиры, с хлебом или без хлеба, Самуэль Уэллер, взятый вами из гостиницы в Боро, останется при вас, что бы из этого не вышло. Этого моего намерения ничто на свете ни изменит.

К концу этой декларации, произнесенной с великим достоинством и эффектом, Уэллер старший быстро вскочил со своего места и, забывая всякие приличия времени и места, заключил своего сына в могучих объятиях и громогласно произнес троекратно: «Ура!»

— Любезный друг, — сказал мистер Пикквик, когда старик, наконец, угомонился и снова селъна свое место, — вы обязаны также обратить внимание на положение этой молодой девицы.

— Об этом уж вы не беспокойтесь, сэр, — отвечал Самуэль, — я объяснился с этой девушкой и подробно рассказал ей, что, как и почему. Она согласна ждать, пока придет время, и я уверен, что будет ждать. А если нет, так и все покончено между нами: такой девицы мне не надобно и даром. Я все сказал, сэр. Больше не стоит об этом распространяться.

Кто мог противостоять такой решимости молодого человека? Конечно, не Пикквик. Он гордился в эту минуту бескорыстной преданностью своего скромного друга и считал себя счастливейшим существом во вселенной.

Между тем как эта беседа происходила в комнате мистера Пикквика, в нижнюю галерею «Коршуна и Джорджа» пришел какой-то старичок в скромном фраке табачного цвета, сопровождаемый привратником, который нес за ним небольшой чемодан. Приказав отнести его в нанятый номер, старичок спросил слугу, не здесь ли квартирует одна особа по имени миссис Винкель? Ответ был утвердитеьбный.

— Она одна теперь? — спросил старичок.

— Кажется, что одна, сэр, — отвечал трактирный слуга. — Я могу позвать ее горничную, если угодно вашей милости.

— Не нужно. Покажите мне ее комнату. Я хочу войти без доклада.

— Как же это, сэр…

— Глухи вы, что ли?

— Нет, сэр.

— Ну, так делайте, что я вам говорю. Слышите вы теперь?

— Слышу, сэр.

— Очень хорошо. Введите меня в комнату миссис Винкель без доклада.

Отдавая это приказание, старичок вложил в руку слуги пять шиллингов и устремил на него пристальный взгляд.

— Право, сэр, я не знаю, как это… оно ведь того… не водится.

— Очень хорошо, без отговорок, — запальчиво сказал старый джентльмен, — нечего терять времени по пустякам.

Слуга рассеянно положил пять шиллингов в карман и, не делая больше никаких возражений, пошел наверх.

— Это, что ли, ее комната?

— Да, сэр.

— Ну, так можете теперь уйти.

Слуга пошел назад, недоумевая, кто бы такой мог быть этот старый джентльмен и чего ему надо. Старичок между тем постучался в дверь.

— Войдите! — сказала Арабелла.

— Гм! Хорошенький голосок! — пробормотал старый джентльмен. — Но это еще ничего не значит.

Говоря таким образом, он отворил дверь и вошел. Арабелла, сидевшая за работой, быстро вскочила с места при виде незнакомого джентльмена.

— Не беспокойтесь, сударыня, — сказал незнакомец, затворяя за собою дверь. — Миссис Винкель, если не ошибаюсь?

Арабелла поклонилась.

— Миссис Натаниэль Виикель, супруга молодого человека, у которого старик-отец живет в Бирмингеме: так или нет, сударыня? — продолжал незнакомец, осматривая Арабеллу с видимым любопытством.

Молодая леди снова наклонила свою миниатюрную головку и с беспокойством осмотрелась вокруг себя, не зная, позвать ли ей на помощь или нет.

— Я застал вас врасплох, сударыня, не правда ли?

— Я не ожидала никого, сэр, — отвечала Арабелла, бросая изумленный взор на старого джентльмена.

— Прикажете мне сесть, сударыня?

— Прошу покорно.

— Ну да, я сяду и без вашего позволения, — сказал незнакомец, вынимая очки из футляра и надевая их на нос.

— Вы меня не знаете, сударыня? — спросил старичок, осматривая Арабеллу с таким напряженным вниманием, что ей сделалось очень неловко.

— Нет, сэр.

— Немудрено, очень немудрено: однако ж имя мое вам известно, сударыня.

— Позвольте узнать, сэр, с кем имею честь говорить.

— Узнаете, сударыня, сейчас же узнаете, — сказал незнакомец, не отрывая глаз от раскрасневшегося личика молодой леди. — Вы ведь недавно замужем, сударыня?

— Недавно, сэр, — отвечала Арабелла едва слышным голосом.

Волнение молодой леди увеличивалось с минуты на минуту, и она трепетала всем телом, хотя сама не знала, почему.

— И вы, если не ошибаюсь, не сочли нужным уполномочить своего жениха посоветоваться наперед с его отцом, от которого он совершенно зависит?

Арабелла приставила платок к своим глазам.

— Вы не постарались даже узнать, что станет думать бедный старик по поводу самовольной женитьбы своего сына: не так ли, сударыня?

— Ваша правда, сэр.

— Конечно, правда. И вы не принесли с собою приданого, которое бы могло обеспечить существование вашего мужа в случае, если раздраженный отец лишит его наследства: и это ведь правда?

Арабелла заплакала.

— И вот что эти девочки и мальчики называют бескорыстной страстью, пока сами не обзаведутся детьми! Ох, вы, легкомысленный народ!

Слезы Арабеллы потекли быстрым потоком, и она, в трогательных выражениях, начала извиняться, ссылаясь на свою молодость и неопытность. Что делать? Она полюбила Натаниэля страстно; посоветоваться ей было не с кем; она круглая сирота, без матери и отца, и проч.

— Нехорошо, очень нехорошо, — сказал старый джентльмен смягченным тоном. — Оба вы поступили легкомысленно, ветрено, как глупые дети.

— Я одна во всем виновата, одна, сэр! — отвечала Арабелла, заливаясь горькими слезами.

— Вздор, вздор! — возразил старый джентльмен. — Не ваша вина, что он влюбился в вас, сударыня. Он один виноват, хотя и то правда… как же ему было не влюбиться? — заключил старичок, бросив лукавый взгляд на молодую леди.

Этот комплимент вызвал невольную улыбку на заплаканное личико миссис Арабеллы.

— Где ваш муж, сударыня?

— Я ожидаю его с минуты на минуту, сэр. Я уговорила его погулять сегодня поутру. Натаниэль очень расстроен, сэр.

— Отчего?

— Оттого, что до сих пор нет никаких вестей от его отца. Это его убивает.

— Поделом ему, поделом!

— Он слишком наказан, сэр, и я глубоко чувствую, что бедный муж страдает из-за меня. Я одна была причиной, что он доведен теперь до этого несчастного состояния.

— Поделом вам обоим! Очень рад это слышать.

Едва вырвались эти слова из уст старого джентльмена, как на лестнице послышались шаги, которые, казалось, он и Арабелла угадали в одну и ту же минуту. Старичок побледнел и сделал над собой величайшее усилие, притворился спокойным и холодным, когда мистер Винкель вошел в комнату.

— Батюшка! — вскричал мистер Винкель, с изумлением отступая назад.

— Да, сэр, я ваш отец. Посмотрим теперь, что вы скажете в свою защиту?

Мистер Винкель молчал.

— Что? Вам стыдно за самого себя: не так ли, сэр.

Мистер Винкель продолжал хранить упорное молчание.

— Стыдно вам или не стыдно, сэр?

— Нет, сэр, — отвечал м-о Винкель, взяв Арабеллу за руку, — я не стыжусь ни за себя, ни за свою жену.

— Честное слово?

— Могу вас уверить. Мне очень больно и прискорбно, если мой поступок лишил меня родительской любви; но я скажу и буду говорить всегда, что не имею никаких причин стыдиться за свою жену, и вам отнюдь не стыдно признать в ней свою дочь.

— Право? Ну, давай руку, Натаниэль, — сказал старый джентльмен изменившимся голосом. — Поцелуй меня, душенька: ты прекрасная дочь!

Через несколько минут мистер Винкель побежал в комнату мистера Пикквика и, воротившись с этим джентльменом, представил его своему отцу, после чего они искренне и радушно принялись пожимать друг другу руки в продолжение пяти минут.

— Мистер Пикквик, благодарю вас душевно за все благодеяния, оказанные вами моему сыну, — сказал наконец старик Винкель. — Натура у меня вспыльчивая, мистер Пикквик, и, признаюсь, я был очень неприятно изумлен, когда свиделся с вами в последний раз. Теперь я вижу свою дочь собственными глазами и доволен как нельзя больше. Прикажете просить извиненья у вас, мистер Пикквик?

— Ах, помилуйте, какое тут извиненье! Ваше великодушие совершеннейшим образом довершило мое счастье.

Последовало новое рукопожатие, сопровождавшееся множеством весьма лестных комплиментов с обеих сторон. Старички были в восторге друг от друга.

Самуэль между тем проводил своего отца на постоялый двор и, по возвращении домой, встретил у ворот гостиницы жирного детину, который приходил с записочкой от мисс Эмилии Уардль.

— Послушайте-ка, мистер Уэллер, — сказал Джо, сделавшийся на этот раз необыкновенно болтливым, — какая красотка эта Мери! Я влюбился в нее по уши.

Вместо ответа мистер Уэллер взял жирного детину за шиворот, повернул его налево кругом и дал ему пинка в затылок, после чего мистер Уэллер свистнул и пошел в комнату своего господина.

Глава LVI. Заключающая в себе истинную легенду о принце Блэдуде и историю дяди странствующего торговца

Насладясь беседой со своим новым другом, мистером Винкелем старшим, достопочтенный президент Пикквикского клуба удалился к себе в комнату размышлять о счастливом событии — примирении отца со своими детьми. От глубоких философских соображений мысли великого человека весьма натурально перешли к истории любви молодых людей, и ему припомнилось их тайное свидание в Бристоле, устроенное под руководством великого человека. Припомнилось ему также, что в то знаменательное время он записал два чрезвычайно интересных рассказа, которым придал, во время своего долгого тюремного заключения, литературную форму, с намерением напечатать их при первом удобном случае.

Как только зародилось это воспоминание в мозгу ученого мужа, он тотчас же достал оба рассказа из своего бюро и принялся их снова перечитывать и исправлять.

Через несколько дней они сделались известны всему образованному миру, появившись в печати в одном из распространенных лондонских журналов в следующем виде:

РАССКАЗ ПЕРВЫЙ. Истинная легенда о принце Блэдуде.

• • •

Лет за двести до нашего времени, а пожалуй, и ближе, на одной из общественных ванн города Бата еще красовалась надпись в честь ее могущественного основателя, знаменитого принца Блэдуда, но теперь этой надписи нет и следа.

По словам старинной легенды, изустно передаваемой из века в век, много столетий тому назад этот знаменитый принц возвратился из Афин (куда он ездил за тем, чтобы собрать обильную жатву научных познаний) зараженным проказой, почему не решился предстать к королевскому двору своего отца и удалился в пустыню, где печально проводил время в обществе пастухов и свиней. В этом стаде (говорит легенда) паслась свинья, отличавшаяся от всех своей важной и величественной осанкой; к ней принц почувствовал особенную симпатию, ибо это была не простая свинья, а свинья мудрая, задумчивая, осторожная, целой головой превышавшая своих собратий; хрюканье ее было ужасно, укушение пагубно. Молодой принц глубоко вздыхал, взирая на величественную физиономию этой свиньи. Он с грустью думал о своем отце, и слезы текли из его глаз.

Эта мудрая свинья любила полоскаться в мягкой сочной тине. И купалась она не только летом, что и до сих пор делают самые обыкновенные свиньи для собственного освежения и что делали они даже и в те отдаленные от нас времена (что доказывает, конечно, что свет цивилизации уже начинал блестеть, хотя и слабо), — но даже и зимой, во время самых сильных холодов. Ее кожа была всегда так гладка, лосниста, ее взгляд такой светлый и ясный, что принц решился и на себе испробовать очищающие свойства воды, столь благодетельно действующие на его друга. Он сделал опыт. Под черным илом журчали горячие источники Бата. Принц окунулся в них и получил исцеление от своей болезни. Тотчас же он отправился ко двору своего отца, короля, пробыл там некоторое время и вскоре опять возвратился к целебному источнику, основал здесь город и устроил знаменитые ванны.

Конечно, принц с особенным рвением старался отыскать своего друга, но, увы, эти знаменитые воды послужили причиной смерти мудрой свиньи. Она выкупалась в воде, имевшей слишком высокую температуру — и натуральный философ заплатил жизнью за свою страстную приверженность к знанию! Плиний, который шел по его стопам в философии, точно также стал жертвой своей любви к науке.

Такова была легенда. Послушаем теперь, что говорит истинная история.

3а много столетий до нашего времени благоденствовал в своем большом государстве знаменитый Люд Гудибрась, король Британии. Он был могущественный монарх. Земля стонала под его стопами, так он был дороден. Его народ согревался светом его лица, так оно было красно и блестяще. Он был король с ног до головы, и хотя он не был высок ростом, но страшная полнота уравновешивала этот недостаток, и, чего не хватало в вышину, то пополнялось шириной.

Этот добрый король имел королеву, которая восемнадцать лет тому назад произвела ему сына, получившего имя Блэдуд. До десяти лет принц обучался в приготовительном учебном заведении во владениях своего отца, затем, под надзором особоназначенного наставника, отправился в Афины для окончания курса наук. Так как по правилам заведения не требовалось вносить особой платы за то, что воспитанник оставался в школе во время праздничных дней, и не было сделано предварительного условия насчет увольнения принца в известные дни домой, он оставался в училище безвыходно целых восемь лет, по истечении которых отец его, король, послал в Афины лорда-канцлера, чтобы выплатить издержки принца и привести его домой; лорд-канцлер исполнил поручение точно и, когда возвратился назад, был милостиво принят королем и тотчас же получил хорошую пенсию.

Когда король Люд увидел своего сына и заметил, что принц стал красивым молодым человеком, он тотчас же дал себе слово как можно скорее женить принца, чтобы славный род Люда не прекращался до скончания веков. В этих видах он составил чрезвычайное посольство из благородных сеньеров, которым нечего было делать, между тем каждый из них горел желанием получить доходное место. Так удачно составленное посольство Люд послал к соседнему королю просить, чтобы его величество отдал свою прелестную дочь замуж за его сына. При этом он приказал рассыпаться в уверениях, что британский король, хотя пламенно желает сохранить дружеские отношения с королем, своим братом и другом, но, в случае неудачи в сватовстве, найдется вынужденным к горькой необходимости сделать визит своему соседу с огромной армией и выколоть ему глаза. Соседний король, как более слабейший, на такое категорическое заявление отвечал, что он чувствует себя крайне обязанным королю, своему другу, за его доброту и великодушие, и что его дочь сочтет за честь сделаться женой принца Блэдуда, который может во всякое время приехать за ней и получить ее руку.

Едва этот ответ достиг Англии, вся страна возликовала; со всех сторон раздались радостные восклицания, всюду устроились блистательные пиры и слышался звон монеты, которая переходила из рук народа в кошелек сборщика податей королевского казначейства, собиравшего ее для пополнения расходов, которых потребует счастливое бракосочетание. Король Люд выслушал ответ соседнего короля с высоты своего трона, в полном собрании своего совета, и, по случаю великой радости, приказал лорду министру юстиции принести самые лучшие вина и призвать менестрелей, — и пошел у него пир горой.

Среди этих празднеств и всеобщей радости только один человек не пил, когда искрометное вино шипело в его стакане; не танцевал, когда инструменты менестрелей издавали самые чарующие звуки. Этот человек был сам принц Блэдуд, в честь которого народ выворачивал свои карманы, наполняя его кошелек. Принц, позабыв, что за него должен официально влюбляться министр иностранных дел, в противность правилам дипломатии и политики, иозволил себе сделать самопроизвольно сердечный выбор и уже совершил помолвку с дочерью одного благородного афинянина.

Здесь для сравнения мы не можем не выставить поразительный пример одного из многочисленных преимуществ цивилизации и современной утонченности нравов. Если б принц жил в наше время, он без всякого зазрения совести женился бы на принцессе, избранной его отцом и немедленно и серьезно принялся бы за дело, чтобы тем или другим способом избавиться от нее. Он мог бы разбить ее сердце систематическим презрением и оскорблениями; а если бы спокойная гордость, свойственная ее полу, и сознание своей невинности дали бы ей силу противостоять его возмутительному обращению с нею, ему не составило бы труда другим способом отнять ее жизнь и избавиться от нее без шуму. Но ни одно из подобных средств не пришло в голову принцу Блэдуду, и он решился выпросить у отца особую аудиенцию и признаться ему во всем.

Самая древнейшая прерогатива королей — управлять всем, кроме своих страстей. Король Люд предался самому возмутительному гневу; он бросил свою корону на пол, потом опять надел ее на голову (в то время короли носили корону на своей голове, а не держали ее в Тауэре): затопал ногами, бил себя в голову; требовал ответа у неба, зачем его собственный сын возмущается против него; наконец, призвал свою стражу и приказал запереть принца в тюрьму; — такое наказание в старину короли обыкновенно назначали своим сыновьям, если их брачные наклонности расходились с видами и соображениями короля, их отца.

Прошел почти год с той поры, как принц Блэдуд был засажен в тюрьму, и его глаза не видели никакого другого предмета, кроме каменной стены, а об освобождении его не было ни слуху, ни духу. Весьма натурально, что принц стал думать о побеге; в его уме созрел подходящий план бегства, и через несколько месяцев он привел его в исполнение, вонзил при этом столовый нож в сердце своего тюремщика, из опасения, что этот бедняк, имевший семью, будет заподозрен, как пособник бегства принца, и примерно наказан раздраженным королем.

Монарх дошел до крайней степени бешенства, когда узнал о побеге своего сына. Сначала он не знал, на ком выместить свой гнев, как вдруг, к счастью, ему пришел на память лорд-канцлер, ездивший в Афины за принцем: в одно и то же время король отнял от него пенсию и снял с него голову.

Между тем молодой принц, искусно переодетый, бродил пешком по владениям своего отца; он весело и хладнокровно переносил все лишения, поддерживаемый сладкими воспоминаниям об юной афинянке, бывшей невольной причиной его несчастий. Однако ж он остановился отдохнуть в деревне и увидел, что большая часть ее жителей весело танцевала на площади, а лица всех их блестели благонамеренной радостью; принц подошел к ним и рискнул спросить их, с чего это они так радуются и веселятся.

— Разве вы не знаете, о странник, — заметил ему один старик, — о, недавней прокламации нашего милостивого короля?

— Прокламации! Нет. Какой прокламации? — спросил принц, который, проходя по проселочным путям, не знал ничего, что происходило на больших дорогах (если таковые в то время существовали).

— Дело в том, — сказал крестьянин, — что иностранная девица, на которой хотел жениться принц, вышла замуж за благородного иностранца в своей стране; наш король, объявляя об этом событии, приказал везде праздновать его, так как теперь принц Блэдуд, конечно, возвратится ко двору своего отца и женится на принцессе, выбранной его отцом; говорят, она прекрасна, как полуденное солнце. Ваше здоровье, сэр. Боже, спаси короля!

Принц не захотел дальше разговаривать и ушел из деревни быстрыми шагами. Он скрылся в соседний лес и бродил там по самым глухим местам, бродил день и ночь, бродил под палящими лучами солнца, бродил при бледном свете луны, не обращая внимания ни на полуденный жар, ни на ночные туманы. Бродя таким образом из леса в лес, из пустыни в пустыню, и желая достигнуть Афин, он очутился в Бате.

Города Бата, впрочем, в то время не существовало, и принц пришел только на то место, где теперь расположен этот город. В то время там не было и признаков человеческого жилья, не замечалось следов человека; но была та же прелестная природа, как и теперь, то же восхитительное местоположение, та же красивая долина, тот же залив, те же могучия горы, которые издали кажутся мрачными, но на близком расстоянии теряют свою дикость и представляют из себя мягкие, грациозные контуры. Очарованный красотой картины, принц упал на траву; слезы обильно потекли из его глаз и падали на его распухшие от усталости ноги.

— О! — вскричал несчастный Блэдуд, складывая свои руки и печально подняв свои глаза к небу. — О, если бы мой тяжелый путь мог окончиться здесь, на этом месте. О, если бы эти благодетельные слезы, которыми я оплакиваю свои несбывшиеся надежды и обманутую любовь, могли мирно течь целые века!

Его мольба была услышана. То было время владычества языческих богов, которые частенько ловили людей на слове с предупредительностью, подчас тягостной для проболтавшегося смертного. Земля раскрылась под ногами принца, он упал в пропасть, которая мгновенно закрылась над его головой, но его горячие слезы продолжали течь, просачиваясь через землю и образуя источник теплой воды: текут они и теперь.

• • •

Второй рассказ записан мистером Пикквиком со слов странствующего торговца, передавшего его в трактире за стаканом доброго пунша собранию из нескольких человек, и ведется от его имени. Он носит заглавие:

История дяди странствующего торговца.

• • •

Мой дядя, джентльмены, был большой весельчак, шутник, забавник, искусник на все руки, одним словом, душа человек. Жаль, что вы его не знали лично, джентльмены. Однако ж, подумав, я должен сказать: и хорошо, что вы его не знали, так как, следуя законам природы, если б вы его знали, вы были бы теперь в могиле или, по крайней мере, приготовлялись покинуть этот мир, что, конечно, лишило бы меня бесценного удовольствия беседовать с вами в эту минуту. Но, джентльмены, я тем не менее пожелал бы, чтобы ваши отцы и матери были знакомы с моим дядей. Могу уверить вас, что они остались бы им вполне довольны, в особенности ваши почтенные матушки. Он обладал многими добродетелями, но преобладающими из них были две: необыкновенная способность приготовлять пунш и удивительное уменье петь застольные песни. Извините, джентльмены, что я остановился на меланхолическом воспоминании об этих достоинствах, которые более уже не существуют; но вы не каждый день в неделе встретите такого человека, как мой дядя.

Я всегда ставил в честь моему дяде, что он был другом и товарищем Тома Смарта, агента известного дома Вильсон и Слэм. Мой дядя разъезжал по поручениям Тиджина и Уэльпа; но долгое время ему приходилось ездить по тем же местам, которые посещал Том; и в первую же ночь, как они встретились, мой дядя почувствовал склонность к Тому, а Том привязался к дяде. Не прошло и получаса после их первого знакомства, как они уже держали пари, кто приготовит из них лучший пунш и скорее выпьет его целую кварту одним духом. Дядя выиграл первое пари, то есть приготовил лучший пунш, зато Том выпил раньше: он перегнал дядю на чайную ложечку. Затем они потребовали каждый по новой кварте и выпили за здоровье один другого, и с этого времени стали друзьями навсегда. В подобных событиях играет главную роль судьба, джентльмены, она сильнее нас.

Что касается наружности, дядя мой был немного пониже среднего роста, немного потолще обыкновенного размера и, может быть, лицо его было чуть-чуть излишне красновато. Физиономия у него была самая развеселая, джентльмены: нечто вроде Пэнча (Punch, полишинель), только с более красным носом и подбородком; глаза у него вечно моргали и светились веселостью, а улыбка — не то, что ваши ничего не выражающие деревянные усмешки, — а настоящая, веселая, сердечная, добродушная улыбка не сходила никогда с его уст. Однажды его выбросило из кабриолета, и он ударился головой прямо о дорожную тумбу. Он так и остался недвижим на месте, и лицо у него, попав как раз в кучу щебня, до того было повреждено и изуродовано порезами, что, по собственному сильному выражению дяди, родная мать не узнала бы его, если бы вернулась снова на землю. Впрочем, рассудив хорошенько, джентльмены, я полагаю, что она и без того не могла бы его, узнать, потому что умерла, когда дядюшке было всего от роду два года и семь месяцев, и не случись даже щебня, одни высокие дядины сапоги сбили бы совсем с толку почтенную леди, не говоря уже о его веселой, красной роже. Как бы там ни было, он свалился, и я слыхал от него не раз, что человек, поднявший его, рассказывал после, что дядя лежал с превеселой улыбкой, как будто только споткнулся слегка; а когда пустили ему кровь и в нем обнаружились первые слабые признаки его возвращения к жизни, он вскочил на постели, разразился громким хохотом, поцеловал молодую женщину, державшую тазик, и спросил себе тотчас же порцию баранины с маринованными орехами. Он очень любил маринованные орехи, джентльмены. Он говорил всегда, что, если есть без уксуса, то нет лучшей закуски к пиву.

Главную свою поездку дядя совершал осенью; он собирал в это время долги и принимал заказы на севере: ехал из Лондона в Эдинбург, из Эдинбурга в Глазго, из Глазго обратно в Эдинбург и затем, на закуску, в Лондон. Вы понимаете, конечно, что вторичная его поездка в Эдинбург предпринималась им для собственного удовольствия. Он ездил туда на недельку единственно для того, чтобы повидаться со старыми друзьями, и, завтракая с одним, перекусывая с другим, обедая с третьим и ужиная с четвертым, он проводил очень приятно эти денечки своего отдыха. Не знаю, джентльмены, случалось ли кому из вас угощаться настоящим, существенным, гостеприимным шотландским завтраком, а потом перекусить слегка блюдом устриц, да запить все это добрыми двумя стаканами виски да дюжиной хорошего элю. Если вам приводилось на себе самих испытывать такое угощение, то вы согласитесь со мною, что требуется порядочно крепкая голова, чтобы еще плотно пообедать и поужинать после этого.

Но, чтобы мне провалиться на месте, если я вру, все это было дядюшке нипочем. Он был такой богатырской комплекции, что такой подвиг считал простой детской игрушкой. Он говаривал при мне, что мог пировать хоть каждый день с дундейцами и возвращаться потом домой не шатаясь; а ведь у жителей Дунди такие крепкие головы и такой крепкий пунш, джентльмены, каких вы не встретите более нигде между обоими полюсами. Мне рассказывали о состоянии одного доброго парня из Глазго с таким же парнем из Дунди; борцы пятнадцать часов к ряду пили не переставая. Оба они задохлись почти в один момент, насколько это можно было засвидетельствовать, но, за этим малым исключением, нисколько не пострадали при этом.

Однажды вечером, почти ровно за сутки до своего обратного путешествия в Лондон, дядя ужинал у одного своего хорошего старого приятеля, судьи, какого-то там Мака с четырьмя слогами еще после того, жившего в древнем городе Эдинбурге. Была тут жена судьи и три дочки судьи, и подросток — сынок судьи, и еще трое или четверо здоровенных, густыми бровями опушенных, веселых шотландских стариков-молодцов, которых судья пригласил для чествования моего дяди и для забавы честной компании. Ужин был на славу. Была тут и форель с икрою, и финская вахня, и головка ягненка, и сальник — великолепнейшее шотландское блюдо, джентльмены, о котором дядя мой говорил, бывало, что оно, появляясь на столе, всегда казалось ему желудком купидона! Сверх того, было много еще других блюд и закусок, название которых я позабыл, но все-таки блюд и закусок великолепных. Девушки были миловидны и любезны; жена судьи милейшее из всех живых существ; дядя был в самом превосходнейшем расположении духа; понятно, что время шло у них весело и приятно, молодые особы хихикали, старая леди громко смеялась, а судья и прочие старики хохотали до того, что даже побагровели. Не помню хорошенько, по сколько рюмок виски тогда было выпито после ужина, но знаю, что к часу по полуночи подросток — сынок судьи совсем потерял сознание в то время, как силился затянуть первую строфу песни: «Вилли варил пиво из ячменя», а так как с полчаса его одного только видел дядя за столом, то и решил, что пора отправляться восвояси, тем более что выпивка началась еще в семь часов и следовало воротиться домой в приличное время. Но, рассудив, что было бы неучтиво уйти без обычного напутствия, дядя пригласил себя сесть, налил себе еще рюмку, встал, чтобы провозгласить свое собственное здоровье, обратился к себе с милым и весьма лестным спичем и затем выпил тост с величайшим сочувствием. Никто не проснулся, однако; тогда дядя выпил еще с ноготок, ровно настолько, чтобы опохмелиться, и, схватив неистово свою шляпу, ринулся вон на улицу.

Ночь была темная, бурная, когда дядя запер за собою дверь дома судьи. Нахлобучив покрепче свою шляпу, для того, чтобы не снесло ее ветром, он засунул руки в карманы и, взглянув наверх, сделал краткое наблюдение над состоянием атмосферы. Тучи неслись с крайней быстротой мимо луны, то совершенно заслоняя ее, то дозволяя ей выглянуть в полном блеске и пролить свет на все окружающие предметы; затем они снова набрасывались на нее с удвоенной быстротой и снова погружали все в непроглядную темь. «Право, так не годится!» — сказал дядя, обращаясь к погоде, как лично оскорбленный ею. «Это вовсе не то, что мне требуется для путешествия. Решительно не годится!» — заключил он внушительно и, повторив это несколько раз, снова отыскал с некоторым трудом свое равновесие, потому что у него немножко закружилась голова от долгого смотрения на небо, и пошел потом весело вперед. Дом судьи находился в Канонгэте, а дяде надо было идти на другой конец Лейтского бульвара, так сказать, с милю пути. С каждой стороны у него высились к темному небу громадные, узкие, разбросанные врозь дома, с фасадами, потемневшими от времени, с окнами, не избегнувшими, по-видимому, участи человеческих глаз и потускневшими, впавшими с годами. Дома были в шесть, семь, восемь этажей вышиной; этажи громоздились на этажах, как в детских карточных домиках, бросая темные тени на грубо вымощенную дорогу и еще усиливая ночную темноту. Кое-какие масляные фонари торчали на больших расстояниях друг от друга, но они служили разве указанием каких-нибудь грязных калиток в соседних заборах или тех пунктов, на которых общая дорога соединилась, уступами и извилинами, с разными лежащими около нее низменностями. Поглядывая на все эти предметы с пренебрежением, взглядом человека, который видывал их и прежде слишком часто и никогда не считал достойными своего внимания, дядя шел по середине улицы, заложив большие пальцы каждой руки в карманы своего камзола, напевая временами разные мотивы с таким зыком и воодушевлением, что мирные граждане пробуждались от своего первого сна и лежали дрожа в своих постелях, пока звук не замирал в отдалении. Успокоив себя мыслию, что то был просто какой-нибудь забулдыга, отыскивавший свой путь домой, они укрывались потеплее и погружались снова в сон.

Я рассказываю вам все эти подробности и упоминаю, что дядя шел по середине улицы, держа пальцы в камзоле, для того, чтобы вы убедились, что, как он сам часто говаривал, джентльмены (и весьма небезосновательно), — в этой истории не было ничего необыкновенного, что вы и уясните себе, если уразумеете хорошенько с самого начала, что дядя был человек вовсе не романического и не суеверного настроения.

Джентльмены, мой дядя шел, засунув пальцы в карманы камзола, держась самой середины улицы и напевая то любовный куплет, то вакхический, а когда то и другое ему надоело, посвистывая мелодическим образом, шел до тех пор, пока не достиг Северного моста, соединяющего на этом пункте старый Эдинбург с новым. Здесь он приостановился на минуту, чтобы поглазеть на странные, неправильные массы огоньков, висевших один над другим и иной раз так высоко в воздухе, что они уподоблялись звездочкам, светящимся с замковых стен, с одной стороны, и Кальтонова холма, с другой, точно из действительных воздушных дворцов, между тем как старый живописный город спал тяжелым сном в тумане и мраке под ними внизу. Голлиродский дворец и часовня, охраняемые денно и нощно, как говаривал один из приятелей моего дяди, троном старого Артура, высились нахмуренно и мрачно, точно угрюмые гении над древним городом. Я сказал, джентльмены, что мой дядя остановился на минуту, чтобы оглядеться; после того, сказав любезности погоде, которая немного прояснилась, хотя луна уже заходила, он, как и прежде, величественно пошел вперед, держась с достоинством середины дороги и посматривая с таким выражением, как будто желал встретиться с кем-нибудь, кто вздумал бы оспаривать у него обладание дорогой. Но не встретил он никого, кто бы захотел посоперничать с ним насчет обладания ею, и таким образом дядя продолжал свой путь, заткнув пальцы в карманы камзола, кроткий, как овца.

При конце Лейтского бульвара дяде приходилось перейти через большое пустое пространство, отделявшее его от переулка, в который ему следовало повернуть, чтобы прямее пройти к дому. В те времена на этом пустыре находилось отгороженное место, принадлежавшее одному каретнику, покупавшему у почтового управления старые, негодные к службе дилижансы. Дядя мой, большой охотник до всяких экипажей, старых, юных или среднего возраста, забрал себе в голову своротить с дороги только для того, чтобы взглянуть сквозь частокол на старые экипажи каретника, которых, сколько он помнит, было тут с дюжину в весьма разрушенном и запустелом виде. Дядя, джентльмены, был человек пылкий и настойчивый; находя, что сквозь частокол плохо видно, он перелезь через него и, усевшись спокойно на старой дроге, принялся весьма серьезно рассматривать дилижансы.

Было их с дюжину, было, может быть, и более, — дядя никогда не удостоверился в этом в точности и, как человек крайне правдивый насчет цифр, не хотел говорить утвердительно о их числе, — но сколько бы их там ни было, они стояли нагроможденные в кучу и в такой степени запустения, какую только можно себе вообразить. Дверцы их были сняты с петель и брошены прочь, обивка оторвана и только кой-где еще придерживалась ржавыми гвоздиками; фонари были разбиты, дышла исчезли, железо покрылось ржавчиной, краска сошла. Ветер свистел сквозь щели этих оголевших деревянных останков, и дождь, собравшийся на их крышках, падал капля по капле во внутренность с пустынным меланхолическим звуком. То были, так сказать, разлагавшиеся скелеты отшедших экипажей, и в этом пустынном месте, в этот ночной час они казались страшными и наводящими уныние.

Дядя сидел, опершись головой о руки, и думал о той озабоченной, суетливой толпе, которая каталась в прежние годы в этих самых старых каретах, а теперь, может быть, изменилась и также безмолвствовала, как они. Он думал о том множестве людей, которым эти грязные, заплесневелые экипажи приносили ежесуточно и во всякую погоду и трепетно ожидаемые извещения, и страстно желаемые отсрочки, и обещанные уведомления о здоровьи и благополучии, и неожиданные вести о болезни и смерти. Купец, влюбленный, жена, вдова, мать, школьник, даже малютка, ковылявший к двери при щелканьи почтового бича, как все они ожидали, бывало, прибытия старого дилижанса! И где были все они теперь?

Джентльмены, дядя мой говаривал, что он помышлял обо всем этом в то время, но я скорее подозреваю, что он вычитал это позднее из какой-нибудь книжки, потому что сам же он подтверждал, что впал в род забытья, сидя на старой дроге и глядя на разрушенные дилижансы; он был внезапно пробужден из него каким-то звучным церковным колоколом, пробившим два часа. Дядюшка же был обыкновенно такой неторопливый мыслитель, что действительное обдумание всех вышесказанных вещей заняло бы его по крайней мере до половины третьего. Я держусь поэтому того мнения, джентльмены, что мой дядя впал в род забытья, не успев подумать решительно ни о чем.

Как бы там ни было, впрочем, церковный колокол пробил два. Дядя мой проснулся, протер себе глаза и вскочил на ноги от изумления.

Лишь только пробило два часа, в одно мгновение все тихое и пустынное место оживилось и закипело деятельностью. Дверцы дилижансов снова висели на своих петлях, обивка была в порядке, железные части блестели заново, краска посвежела, фонари горели; на всех козлах были подушки и длинные чехлы, рассыльные совали пакеты в каждый экипажный карман, кондукторы укладывали сумки с письмами, конюхи выливали ведра воды на поновленные колеса, рабочие налаживали дышла к каждому дилижансу, явились пассажиры, прислуга тащила их чемоданы, кучера запрягали лошадей — одним словом, было совершенно ясно, что каждый из находившихся тут экипажей сноровлялся в путь. Джентльмены, дядя мой при этом зрелище вытаращил глаза до такой степени, что потом, до самой последней минуты своей жизни, дивился, как это он не утратил способности снова закрывать их.

— Садитесь, сэр, — сказал кто-то, и в то же время дядя почувствовал у себя на плече чью-то руку, — вы записаны на внутреннее место. Вам, я полагаю, лучше сесть теперь же.

— Я записан? — произнес дядя, оборачиваясь.

— Разумеется.

Дядя мой, джентльмены, не мог возразить ничего, до того он был озадачен. Конечно, это было удивительно, но еще чуднее показалось дяде, что, хотя здесь теснилась целая толпа и ежеминутно прибывали новые лица, но нельзя было объяснить, откуда они появлялись: казалось, что они родятся каким-то странным образом из воздуха или из земли и исчезают тем же путем. Лишь только рассыльный сдавал свою ношу в дилижанс и получал свое вознаграждение, он поворачивался и уходил, но прежде чем мой дядя успевал выразить удивление и решить, куда пропал рассыльный, полдюжины новых рассыльных уже торчали на том же месте и гнулись под тяжестью нош, которые казались до того громадными, что должны были их раздавить. И пассажиры были одеты как-то странно: все в длинных, широко окаймленных, вышитых кафтанах, с большими манжетами и без воротников. И в париках, джентльмены, — больших, настоящих париках с косой сзади. Дядя не мог понять решительно ничего.

— Ну, садитесь же, что ли, ведь уж пора, — повторил человек, обращавшийся прежде к дяде. Он был одет в платье почтового кондуктора, был тоже в парике и с громадными манжетами на своем кафтане; в одной руке он держал фонарь, а в другой громадную двухстволку, готовясь в то же время, запустить эту руку в свой маленький дорожный ящик. — Сядете ли вы, наконец, Джек Мартин? — сказал он, поднося фонарь к лицу моего дяди.

— Позвольте! — произнес дядя, отступая на шаг или два. — Это совсем уж бесцеремонно!

— Так стоит на путевом листе, — возразил кондуктор.

— И не стоит перед этим «мистер?» — спросил дядя, потому что он находил, джентльмены, что кондуктор, которого он совсем не знал, называя просто-напросто Джеком Мартином, позволяет себе вольность, которую, конечно, не допустило бы почтовое управление, если б только этот факт дошел до его сведения.

— Нет, не стоит, — хладнокровно отвечал кондуктор.

— И за путь заплочено? — полюбопытствовал дядя.

— Разумеется! — отвечал кондуктор.

— Заплочено?.. — произнес дядя. — В таком случае… который дилижанс?

— Вот этот, — сказал кондуктор, указывая на старомодный эдинбурго-лондонский мальпост, у которого были уже отворены дверцы и подножки опущены. — Стойте… вот и другие пассажиры. Пропустите их вперед.

— При этих словах кондуктора появились, прямо под носом у моего дяди, несколько пассажиров. Впереди всех шел молодой джентльмен в напудренном парике и небесно голубом кафтане, вышитом серебром, очень полном и широком в полах, которые были обшиты накрахмаленным полотном. Тиджин и Уэльпс торговали ситцами и льняными тканями для жилетов, поэтому дядя разузнавал материи с первого взгляда. На пассажире были еще короткие штаны и род штиблетов, надетых поверх его шелковых чулков; башмаки с пряжками; на руках манжеты; на голове треугольная шляпа; с боку длинная тонкая шпага. Полы его жилета доходили до бедер, а концы галстука до пояса. Он важно приблизился к дверцам кареты, снял свою шляпу и продержал ее над своей головой, вытянув руку во всю длину и оттопырив при этом мизинец в сторону, как делают многие щепетильные люди, держа чашку чая; потом сдвинул ноги, отвесил глубокий поклон и протянул вперед свою левую руку. Мой дядя хотел уже подвинуться вперед и от всего сердца пожать протянутую руку джентльмена, как вдруг заметил, что все эти учтивости относились не к нему, а к молодой леди, которая показалась в эту минуту у подножки и была одета в старомодное зеленое бархатное платье с длинной талией и корсетиком. На голове у нее не было шляпки, джентльмены, а была она закутана в черный шелковый капюшон, но когда она оглянулась на минуту, готовясь войти в дилижанс, дядя увидел такое восхитительное личико, какого не встречал никогда, — даже и на картинках. Она вошла в карету, придерживая одной рукой свое платье, и дядя говаривал всегда, с прибавлением крепкого словца, когда рассказывал эту часть истории, что он и не поверил бы, что ноги и ступни могут быть доведены до такой степени совершенства, если бы не удостоверился в том собственными глазами.

Но при одном мимолетном взгляде на чудное личико этой леди дядя приметил, что на ее лице выражался испуг, и она смотрела совсем потерянной; она бросила на дядю умоляющий взгляд, он заметил тоже, что молодой человек в напудренном парике, несмотря на выказанную им любезность, можно сказать самую великосветскую, ухватил леди прекрепко за руку возле кисти, при входе ее в карету, и немедленно последовал за ней сам. Какой-то молодец необыкновенно подозрительной наружности, в нахлобученном темном парике, в кафтане сливяного цвета, в сапогах, доходивших ему до ляжек, и с широкой шпагой у бедра, явно принадлежавший тоже к их обществу, уселся возле молодой дамы, которая отшатнулась в угол кареты при его приближении. Заметив это движение прелестной незнакомки, дядя убедился окончательно, что первое его впечатление было верно и что должна случиться какая-нибудь таинственная и мрачная драма или, по его собственному выражению, «какая-нибудь гайка развинтилась». Изумительно даже, с какой быстротой он порешил помочь этой леди в случае опасности, если только она будет нуждаться в его помощи.

— Смерть и молния! — воскликнув молодой джентльмен, схватываясь рукой за свою шпагу, когда дядя мой вошел в карету.

— Кровь и гром! — заревел другой джентльмен и с этими словами, вытянув свою огромную шпагу из ножен, ткнул ею дядю без дальнейшей церемонии. Дядя был безоружен, но он с величайшей ловкостью стащил с подозрительного джентльмена его треугольную шляпу и, подставив ее тулью прямо под острие шпаги, смял ее, потом захватил его шпагу за острие и крепко держал ее в своей руке.

— Ткни его сзади! — закричал подозрительный джентльмен своему товарищу, тщетно стараясь высвободить свою шпагу.

— Пусть не пробует! — крикнул дядя, пуская в ход один из своих каблуков самым угрожающим образом. — Я выбью ему мозги, если таковые имеются, а если нет, то расколочу череп!

И, напрягая в это мгновение все свои силы, дядя вырвал из рук подозрительного человека его шпагу и вышвырнул ее в окно дилижанса; молодой человек снова проорал: «Смерть и молния!» — схватился за рукоять своей шпаги с весьма грозным видом, однако ж ее не обнажил. Может быть, джентльмены, он боялся встревожить молодую леди, как говаривал мой дядя с усмешкой.

— Ну, джентльмены, — сказал дядя, усаживаясь покойно на своем месте. — Мне бы не хотелось, чтобы в присутствии леди случилась чья-нибудь смерть, с молнией или без оной; и мы имеем уже достаточно крови и грома на всю нашу поездку; поэтому я вас прошу, будем сидеть каждый на своем месте, как подобает мирным пассажирам… Эй, кондуктор, поднимите поварской нож этого джентльмена.

Лишь только дядя произнес эти слова, кондуктор появился уже у окна дилижанса со шпагой джентльмена в руках. Передавая ее, он поднял к верху свой фонарь и поглядел серьезно дяде в лицо, и вдруг, к величайшему своему удивлению, дядя увидел при свете этого фонаря, что вокруг окна теснится неисчислимое множество кондукторов и каждый из них также серьезно смотрит ему в лицо. Он в жизнь свою не видывал такого моря белых рож, красных туловищ и серьезных глаз.

— Это самое странное из всего, что мне приходится теперь испытывать, — подумал дядя. — Позвольте мне возвратить вам шляпу, сэр!

Подозрительный джентльмен принял молча свою треуголку, осмотрел внимательно дыру в ее тулье, но под конец вздел ее на верхушку своего парика с торжественностью, эффект которой, однако ж, пропал, так как джентльмен неистово чихнул, и шляпа свалилась к нему на колени.

— Готово! — закричал кондуктор с фонарем в руке, влезая на свое маленькое сиденье сзади кареты. Поехали. Дядя выглянул из окна, когда дилижанс выезжал за ворота, и заметил, что прочие мальпосты, с кучерами, кондукторами, лошадьми и всем комплектом пассажиров, ехали, описывая круги, — круг за кругом, — мелкой рысью, примерно по пяти миль в час. Дядя так и кипел от негодования, джентльмены. Как человек коммерческий, он чувствовал, что с почтовыми посылками так шутить нельзя, и решил отписать об этом почтовому управлению тотчас же по своем прибытии в Лондон.

Но в настоящую минуту все его мысли были заняты молодой особой, сидевшей в заднем уголке дилижанса, с личиком, совершенно укутанным в капюшон. Джентльмен в небесно-голубом кафтане сидел против нее, а подозрительный, в платье цвета сливы, рядом с нею, и оба внимательно наблюдали за каждым ее движением. Если только она чуть-чуть раздвигала складки своего капюшона, дядя слышал, что подозрительный человек ударял рукой по своей шпаге, а по прерывистому дыханию другого (лица его нельзя было рассмотреть за темнотой) можно было догадаться, что он смотрит на нее, как бы желая проглотить ее разом. Все это более и более подзадоривало дядю, и он решился, будь что будет, дождаться, чем разрешится эта таинственность. Он был большой поклонник блестящих глазок, миловидных лиц и хорошеньких ног и ступней; одним словом, страстно любил женский пол. Это у нас уже фамильное, джентльмены; я и сам таков.

Много хитростей употреблял дядя, чтобы привлечь на себя внимание молодой леди или хотя, на всякий случай, завести разговор с таинственными джентльменами. Но все оказывалось напрасным: джентльмены не хотели беседовать, а леди не осмеливалась даже пошевелиться. Дядя от скуки стал временами высовывать голову из окна и покрикивать: «Поезжайте же скорее!» Но, хотя он кричал до хрипоты, никто не обратил ни малейшего внимания на его крики. Он снова откинулся в карету и стал думать о прекрасном личике незнакомки, о ее очаровательных ножках и ступнях. Эти думы несколько развлекли его; время теперь проходило незаметно, и он даже перестал раздумывать о том, куда его везут и каким образом он очутился в этом странном положении. Не то, впрочем, чтобы это положение его беспокоило; нет, был он человек мужественный, веселый, беззаботный, кутящий напропалую и такие ли еще он видал виды. Да, джентльмены, замечательный человек был мой дядя.

Вдруг дилижанс остановился.

— Ну, чего там еще? — спросил дядя.

— Выходите здесь! — сказал кондуктор, опуская ступеньки.

— Здесь! — воскликнул дядя.

— Здесь, — возразил кондуктор.

— Ни за что! — сказал дядя.

— И то ладно, останьтесь, где сидите, — сказал кондуктор.

— И останусь, — сказал дядя.

— Как угодно, — ответил кондуктор.

Прочие пассажиры вслушивались очень внимательно в этот разговор; видя, что дядя решил не выходить, молодой человек протеснился мимо него, чтобы высадить леди. Подозрительный человек был занят в это время рассматриванием дыры в тулье своей треуголки. Выходя из кареты, молодая леди бросила перчатку в руку моего дяди и тихо, держа так близко от него свои губы, что он почувствовал на своем носу ее жаркое дыхание, прошептала одно только слово: «Спасите!» Джентльмены, дядя в то же мгновение выпрыгнул из дилижанса так стремительно, что экипаж покачнулся на своих дрогах.

— Что, небось передумали? — сказал кондуктор.

Дядя посмотрел на него с минуту пристально, раздумывая, не лучше ли будет вырвать у кондуктора двухстволку, выстрелить прямо в рожу старшего незнакомца, повалить остальную компанию ударами приклада, подхватить молодую леди и исчезнуть с нею, как дым. Но при дальнейшем размышлении он покинул этот план, находя его несколько мелодраматичным, и последовал затаинственными незнакомцами, которые между темъвходили уже в старый разрушенный дом, в нескольких шагах от того места, где остановилсядилижанс. Молодая леди нехотя шла между мужчинами, не спускавшими с нее глаз. Они повернули в коридор, и туда дядя пошел вслед за ними.

Из всех разрушенных и запустелых мест, которые только случалось видеть дяде, это было самое ужасное, самое запустелое. По-видимому, здесь некогда была богатая гостиница, но потолки в ней обвалились местами, лестницы были запущены и частью поломаны. В комнате, в которую вошли незнакомцы и куда за ними последовал и дядя, был громадный камин, с совершенно черной от сажи трубою, но он не освещался приветливым огоньком. Белый пепел сгоревших дровъвсе еще покрывал под очага, но камин былъхолоден, и все кругом было мрачно и грустно.

— Славно, — сказал дядя, оглядываясь вокруг себя. — Ехать в почтовой карете, делающей каких-нибудь шесть с половиной миль в час, и потом остановиться на неопределенное время в подобной трущобе, — да ведь это возмутительно. Таких штук нельзя оставлять без внимания, их следует предавать гласности; непременно напишу об этом в газетах.

Дядя говорил довольно громко и с большой развязностью, имея в виду хоть этим путем завлечь незнакомцев в беседу. Но они явно не хотели вступать в разговор и показали, что замечают присутствие дяди в комнате лишь тем, что перешепнулись между собою, бросая на него свирепые взгляды. Леди находилась на противоположном конце комнаты и осмелилась раз помахать дяде рукой, как бы призывая его к себе на помощь.

Наконец, незнакомцы ступили немного вперед, и завязался серьезный разговор.

— Вы, вероятно, не знаете, что это отдельный номер, приятель? — сказал небесно-голубой джентльмен.

— Нет, не знаю, приятель, — ответил дядя. — Замечу только, что если это отдельный номер, то воображаю, как хороша и комфортабельна должна быть общая зала.

С этими словами дядя уселся в кресло с высокой спинкой и так аккуратно смерял глазами джентльмена, что Тиджин и Уэльпс могли бы, по указанию дяди, снабдить этого господина ситцем на полную пару, не ошибаясь ни на вершок больше, ни на вершок меньше.

— Оставьте сейчас эту комнату! — сказали оба джентльмена, хватаясь за свое оружие.

— Что вам угодно? — спросил дядя, притворяясь, что он не понимает, чего они требуют.

— Убирайтесь отсюда или вас тотчас же убьют! — закричал подозрительный джентльмен, вытаскивая свою огромную шпагу из ножен и помахивая ей в воздухе.

— Скорей покончи с ним, — закричал небесно-голубой джентльмен, тоже обнажая шпагу и отскакивая фута на два или на три назад. — Кончай с ним.

Леди громко взвизгнула.

Должен я вам сказать, джентльмены, что дядя всегда отличался большой отвагой и присутствием духа. В продолжение всего этого времени, выказывая, по-видимому, совершенное равнодушие ко всему происходящему, он хитро выглядывал, нет ли где какого-нибудь подходящего оборонительного оружия, и в то самое мгновение, когда оба джентльмена обнажили свои шпаги, дядя усмотрел в углу, возле печи, старую рапиру с картонным эфесом, в ржавых ножнах. Мигом схватил ее дядя, обнажил, щегольски взмахнул ею над своей головой, громко крикнул леди, чтобы она посторонилась, пустил креслом в небесно-голубого, а ножнами в подозрительного, и, воспользовавшись смятением, напал на обоих разом.

Джентльмены, есть рассказ, — который не хуже оттого, что он правдив, — о прекрасном ирландском юноше, которого спросили: «Умеет ли он играть на флейте?» Юноша, как вам известно, отвечал: «Конечно, умею, но только не могу с уверенностью утверждать этого, так как еще никогда не пробовал играть». Это достоверное предание можно применить и к моему дяде в отношении его способности к фехтованию. Он в своей жизни ни разу не держал в руках шпаги, за исключением того единственного случая, когда играл Ричарда Третьего на одном домашнем спектакле, при чем у него было условлено с Ричардом, что тот проколет его насквозь сзади, просто, без всякого предварительного сражения перед публикой. Теперь дяде пришлось сражаться с двумя отъявленными бретерами, и он нападал, отбивался, колол, рубил, вообще фехтовал изумительно ловко и мужественно, хотя до сих пор и не подозревал, что имеет малейшее понятие об этом искусстве. Из этого, джентльмены, видно, как справедлива старинная поговорка, что человек никогда не знает, на что он способен, пока не сделает опыта.

Шум битвы был ужасен; все три бойца ругались, как солдаты, а шпаги их стучали одна о другую, так что со стороны можно было подумать, что каким-нибудь механическим приводом приведены между собою в соприкосновение все ньюпортские ножи. Когда же схватка дошла до полного разгара, молодая леди, вероятно, для того, чтобы ободрить по возможности моего дядю, сдернула свой капюшон и открыла лицо такой поразительной красоты, что дядя почувствовал в себе силу сражаться против пятидесяти человек, лишь бы заслужить только одну улыбку ее и умереть. Он совершал чудеса уже и до этой минуты, но теперь нагрянул на своих противников, как обезумевший, яростный исполин.

В это самое мгновение, небесно-голубой джентльмен повернулся и увидел, что лицо молодой женщины открыто; испустив крик бешенства и ревности, он обратил свое оружие против ее прелестной груди и направил удар ей прямо в сердце, что заставило дядю вскрикнуть от испуга, так яростно, что все здание задрожало. Леди отскочила немного в сторону и, вырвав шпагу из рук молодого человека, прежде чем он успел опомниться, заставила его отступить к стене и проткнула его и стенную обшивку насквозь, вонзив шпагу так глубоко, что на виду остался только один эфес ее; небесно-голубой джентльмен был, таким образом, весьма надежно пригвозжен к стене. Это послужило великолепным примером, Дядя, с громким победным криком и неотразимой силой, принудил своего противника отступить в том же направлении и, воткнув свою рапиру прямо в сердцевину одного красного цветка, находившегося на узоре камзола подозрительного джентльмена, пригвоздил его рядышком с его другом. Так и остались оба они тут, джентльмены, подергивая в предсмертных муках своими руками и ногами, подобно игрушечным фигурам, которые приводят в движение веревочкой. Дядя впоследствии всегда говаривал, что он считает подобный способ разделываться с врагом весьма удобным, но только он непрактичен в экономическом отношении, потому что на каждого пораженного врага приходится жертвовать по шпаге.

— Дилижанс! Дилижанс! — завопила леди, кидаясь к дяде и обвивая его шею своими прелестными руками. — Мы можем теперь спастись!

— Можем! — повторил дядя. — Но не следует ли еще кого-нибудь убить?

Дядя был несколько обманут в своих ожиданиях, джентльмены, потому что по его соображению, после побоища следовало полюбезничать хотя бы только для контраста.

— Нам нельзя терять ни минуты! — сказала молодая леди. — Он (она указала на небесно-голубого) единственный сын могущественного маркиза Фильтовилля!

— Я опасаюсь, моя милая, что вряд ли ему придется теперь наследовать титул своего отца, — возразил дядя, равнодушно поглядывая на юного джентльмена, приколотого к стене на манер жука, как я уже вам докладывал. — Вы подрезали ему наследство, моя душечка!

— Я была похищена из моего дома, от моих родных, от моих друзей! — продолжала молодая леди с лицом, пылавшим негодованием. — Этот негодяй готовился силой жениться на мне!

— Вот дерзость-то! — сказал дядя, бросая презрительный взгляд на умиравшего наследника Фильтовиллей.

— Как вы могли догадаться из всего, что вы видели и слышали, — продолжала молодая леди, — эти господа были готовы убить меня, если бы вы вздумали призывать на помощь. И если их сообщники найдут нас здесь, мы погибли! Две минуты промедления могут стоить нам дорого. Дилижанс!..

И при этих словах сильно взволнованная наплывом тяжелых воспоминаний и естественным возбуждением во время убийства молодого маркиза де-Фильтовилля, она упала на руки моего дяди. Он успел подхватить ее и вынес на крыльцо. Тут стоял уже дилижанс, запряженный четверкой вороных, длиннохвостых и густогривых коней, совершенно снаряженных в путь; но не было ни кучера, ни даже трактирщика, который держал бы их под узду.

Джентьмены, я полагаю, что не оскорблю памяти моего дяди, выразив убеждение, что, хотя он и был холостяком, но ему частенько приходилось в то время держать женщин в своих объятиях; я полагаю даже, что у него была привычка целовать трактирных служанок, и знаю, по совершенно достоверным свидетельствам, что раз или два его заставали в то время, как он расточал поцелуи самой трактирщице. Я упоминаю об этом обстоятельстве с той целью, чтобы показать, какое необыкновенное существо была эта прекрасная молодая леди, если она могла так сильно взволновать моего дядю, что он решительно потерялся. Он говаривал потом не раз, что, когда ее длинные темные волосы рассыпались у него по рукам, а ее чудные темные глаза устремились на его лицо, лишь только она снова пришла в сознание, он почувствовал себя в таком расстроенном, нервном состоянии, что даже ноги его подкосились. Но кто же может спокойно выносить устремленные на него прелестные, темные нежные глаза, не чувствуя на себе их неотразимого влияния? Я не могу, джентльмены; и признаюсь, когда одна знакомая мне пара глаз остановится на мне, мне делается жутко, джентльмены, — это святая истина.

— Вы никогда не покинете меня? — прошептала прелестная леди.

— Никогда! — отвечал дядя. И в ту минуту он говорил вполне чистосердечно.

— Дорогой мой спаситель! — воскликнула молодая женщина. — Дорогой, добрый, отважный спаситель!

— Перестаньте, — сказал дядя, перебивая ее.

— Почему? — спросила она.

— Потому что ваш ротик до того прелестен, когда вы говорите, что я не ручаюсь, чтобы у меня не явилась дерзость поцеловать его.

Молодая леди подняла ручку, как бы для того, чтобы воспрепятствовать моему дяде исполнить его намерение, и сказала… Нет, она не сказала ничего, а только улыбнулась. Когда вы смотрите на прелестнейшие губки в мире и видите, что они складываются в лукавейшую улыбочку… а вы в это время близки к ним и нет возле вас никого… вы ничем лучше не засвидетельствуете вашего поклонения красоте их формы и цвета, как жарким поцелуем. Так поступил мой дядя, и я уважаю его за это.

— Тс! — воскликнула молодая леди встревоженно. — Слышите стук колес и лошадей?

— Так точно, — сказал дядя, прислушиваясь. У него был славный слух для колесного и копытного стука, но тут, казалось, мчалось издалека столько лошадей и экипажей, что было невозможно угадать их число. Судя по грохоту, могло быть карет до пятидесяти, каждая запряженная шестериком чистокровных коней.

— За нами погоня! — воскликнула молодая женщина, ломая свои руки. — За нами погоня! Вся моя надежда только на вас.

В ее лице было такое выражение ужаса, что дядя тотчас же решил, что надо делать. Он посадил ее в карету, прижал еще раз свои губы к ее губам и затем посоветовал ей поднять стекло, чтобы не настудить воздуха внутри, и не бояться ничего, сам вскарабкался на козлы.

— Подожди, милый! — закричала леди.

— Что случилось? — спросил дядя с козел.

— Мне надо сказать тебе кое-что, — продолжала она. — Одно словечко… только одно словечко, дорогой мой!

— Надо мне сойти? — осведомился дядя. Она не ответила, но только улыбнулась опять. И что это была за улыбка, джентльмены! Она разбивала в прах ту, прежнюю улыбку. Дядя слез со своего шестка в одно мгновение.

— Что нужно, моя душка? — спросил он, заглядывая в окно дилижанса. Случилось так, что леди тоже нагнулась в ту самую минуту, и дяде показалось, что она на этот раз еще прекраснее, чем была. Он находился очень близко к ней, джентльмены, и потому старался рассмотреть ее хорошенько.

— Что же нужно, моя душка? — спросил он.

— Обещаешь ли ты мне никого не любить, кроме меня?.. Не жениться ни на ком? — произнесла молодая леди.

Дядя поклялся торжественно, что никогда ни на ком не женится, кроме нее; леди снова спрятала свою голову в карету и подняла стекло. Дядя вскочил на козлы, округлил свои локти, подтянул вожжи, схватил бич, лежавший на крыше кареты, хлестнул передового коня, и пустилась наша длиннохвостая, густогривая четверка полной рысью, делая по пятнадцати добрых английских миль в час и неся за собою старый дилижанс. Батюшки как понеслись борзые кони, управляемые могучей рукой дяди.

Но шум позади их усиливался. Чем быстрее мчался старый дилижанс, тем быстрее мчались и преследователи; люди, лошади, собаки соединились для этой погони. Страшен был этот шум, но и среди него выдавался голос прелестной леди, которая кричала: «Скорее, скорее!»

Они летели мимо темных деревьев, подобно перьям, уносимым ураганом. С быстротой и шумом потока, прорвавшего свои плотины, оставляли они за собою дома, ворота, церкви, стоги сена и всякие другие встречные предметы; но грохот погони становился все громче и громче, и дядя все чаще и чаще слышал дикий крик молодой леди: «Скорей, скорей!»

Дядя налегал на бич и поводья, кони, покрытые белой пеной, мчались, как вихрь, но шум погони увеличивался, и молодая леди кричала: «Скорее, скорее!» В сильном экстазе дядя стукнул громко ногой по козлам… и увидал, что начинало светать, а он сидит посреди двора, принадлежащего каретнику, на козлах старого эдинбургского дилижанса, дрожа от холода и сырости и стуча ногами, чтобы их согреть. Он слез с козел, быстро заглянул внутрь кареты, надеясь там увидать прекрасную молодую леди… Увы! В этом дилижансе не было ни дверец, ни сиденья, от него остался всего один жалкий остов…

Во всяком случае, дядя понимал очень хорошо, что во всем этом скрывалась какая-то непостижимая тайна и что все происходило именно так, как он рассказал. Он остался верным торжественному обещанию, данному молодой леди: отказал многим выгодным невестам и умер холостяком. Он часто толковал, что, не приди ему охота перелезть через забор двора каретника, он никогда бы не узнал, что тени мальпостов, лошадей, кондукторов, почтальонов и пассажиров имеют привычку путешествовать регулярно каждую ночь. При этом он прибавлял обыкновенно, что, по всей вероятности, он был единственным живым существом, ехавшим в качестве пассажира в эту ночь и, я полагаю, он был прав, джентльмены; по крайней мере, мне ни о ком другом слышать не приходилось.

• • •

— Хотелось бы мне знать, что перевозят эти мальпосты в своих почтовых сумках, — сказал трактирщик, слушавший с большим вниманием весь рассказ.

— Конечно, мертвые письма, — заметил странствующий торговец.

Д-да, должно быть, так, — согласился трактирщик. — А я и не подумал об этом.

Глава LVII. Нет больше Пикквикского клуба, и «Записки» наши приведены к вожделенному концу

Прошло около недели после счастливого прибытия мистера Винкеля старшего из Бирмингема. Мистер Пикквик и Самуэль Уэллер постоянно отлучались из гостиницы на целый день и возвращались только в обеденную пору. Вид необыкновенной таинственности и глубокомыслия окружал их обоих. Было ясно, что в судьбе великого человека готова была совершиться весьма важная, быть может, роковая перемена; но какая именно, этого никто не был в состоянии сказать. Открылось обширное поле для разнообразных догадок и предположений. Некоторые — и в этом числе мистер Топман — держались того мнения, что мистер Пикквик намеревался вступить в брак на старости лет; но эта догадка была отвергнута и решительно опровергнута всем женским полом. Другие склонялись к тому предположению, что мистер Пикквик обдумывает какой-нибудь план обширнейшего путешествия по разным странам Азии и Европы и заранее принимает меры для приведения в исполнение этого плана; но Самуэль, допрошенный своей возлюбленной Мери, открыто объявил, что никакой поездки не имеется в виду и господин его не думает оставить британскую столицу. Наконец, когда все умы после шестидневного размышления, стали в решительный тупик, было решено на общем сейме допросить самого мистера Пикквика и потребовать настоятельно, чтобы он объяснил неведомые причины своего загадочного отсутствия из общества любящих его друзей.

С этой целью мистер Уардль, устроил торжественный обед в гостинице Осборна, и когда графины, два или три раза, совершили свое обычное путешествие вокруг стола совещание открылось таким образом:

— Все мы, сколько нас ни есть, — сказал Уардль, — с нетерпеньем желаем знать, какие побуждения заставляют тебя посвятить большую часть своего времени таинственным прогулкам? Чем мы оскорбили тебя, старый друг, что ты с таким упорством избегаешь нашего общества.

— Ого! Вот до чего дошло, — сказал мистер Пикквик. — Это, однако ж, странно: я сам выбрал именно этот день, чтобы объяснить вам подробно все поступки. Дайте еще стакан вина, и я сейчас же удовлетворю ваш любопытство.

Графин перешел из рук в руки с необыкновенной быстротой. Мистер Пикквик окинул радостным взором лица всех друзей и начал таким образом:

— Великие события совершились в нашем маленьком обществе, милостивые государыни и государи! Судьба устроила один счастливый брак на наших глазах, и скоро, нет сомнения, мы будем праздновать на другой, столько же счастливой свадьбе.

Эти внезапные перемены, равно как последствия, которые неминуемо должны сопровождать их, заставили меня по необходимости углубиться в сущность моего собственного положения и подумать раз и навсегда о своих будущих предначертаниях и планах. Итак, милостивые государыни и государи, я решился, после зрелого и трезвого размышления, избрать местом постоянного своего жительства какое-нибудь спокойное и уютное предместье близ этой самой столицы, имеющей в себе все олицетворенные сокровища, дорогие моему одинокому, старческому сердцу. Действуя под влиянием этой решимости, непоколебимой, незыблемой, непреклонной, я, после многих поисков, отыскал такой точно домик, какой заранее обрисовался в моем воображении со всеми принадлежностями, внутренними и внешними, существенными и случайными. Я купил его, омеблировал, украсил, сделал все необходимые видоизменения и улучшения по собственному вкусу, и вот, наконец, милостивые государыни и государи, этот самый дом, будущий приют старика, вами любимого, готов вполне принять меня, и я намерен, не обинуясь, переступить за его порог, в твердом и несомненном уповании, что судьба позволит мне насладиться в этом пустынном убежище еще многими годами тихой и спокойной жизни. Счастлив я, если дружба изъявит готовность усладить своим вниманием старческие дни мои, и трикрат счастлив, если приятные воспоминания друзей последуют за мной в тот вечный приют, где окончательно должны будут обрести успокоение мои обветшалые кости.

Здесь мистер Пикквик приостановился, и смутный говор голосов пробежал вокруг всего стола.

— Купленный мною дом, милостивые государыни и государи, находится в Дольвиче. Он окружен обширным садом и расположен на одном из живописнейших пунктов близ столицы. Наружная его обстановка удовлетворяет всем условиям комфорта и, быть может, даже изящного вкуса, как вы, без сомнения, будете иметь случай убедиться в этом своими собственными глазами. Самуэль сопровождает меня туда. По совету адвоката моего, Перкера, я нанял ключницу, старуху старую, милостивые государи, и найму еще других людей, которые должны будут составить полный комплект моей домашней прислуги. Новоселье должно последовать скоро; но мне бы хотелось освятить этот приют совершением в нем церемонии, в которой я принимаю близкое и непосредственное участие. Если друг мой Уардль не противопоставит к тому непреодолимых препятствий, я бы желал, милостивые государыни и государи, чтобы дочь его отправилась под венец со своим женихом из моего нового дома, в тот самый день, когда я вступлю в него настоящим и законным владельцем. Пусть потом эта свадьба отпразднуется в стенах моего приюта. Счастье молодых людей всегда составляло главнейший источник наслаждений в моей одинокой и скитальческой жизни. Сердце мое забьется живейшим восторгом, и душа запылает огнем блаженства, когда я таким образом, под своей собственной кровлей, сделаюсь свидетелем счастья особ, к которым всегда питал и буду питать чувства бескорыстной отеческой любви.

Мистер Пикквик приостановился еще раз. Эмилия и Арабелла переглянулись и вздохнули вслух.

— Я уже вступил в личные и письменные отношения с остальными членами нашего клуба и подробно возвестил их о своем радикальном изменении жизни. Продолжительное наше отсутствие было причиной, что в клубе в последнее время произошли многие несогласия и раздоры. Это обстоятельство, равно как и окончательное отчуждение моего имени и покровительства, произвели то, что члены его разошлись в разные стороны, и клуб прекратил свое существование, столько полезное и необходимое для науки. Итак, милостивые государыни и государи, — нет более Пикквикского клуба.

— Никогда я не перестану сожалеть о том, что последние два года моей жизни были посвящены изучению разнообразных сторон в характере человеческой натуры. Пусть исследования мои мелки, наблюдения ничтожны, умозаключения неверны — все же истинная философия сумеет переварить их в горниле строгой мысли и воспользоваться ими для своих целей. Предшествующий период моей жизни был, как вы знаете, посвящен занятиям служебным и приобретению богатства: тогда-то я научился ценить людей и понял всю необходимость умственного просветления. Если я сделал мало добра, смею надеяться, по крайней мере, что еще меньше сделано мною зла. Во всяком случае, последние мои приключения будут служить для меня источником приятнейших воспоминаний под исход жизни, на закате моих старческих дней. Я кончил, милостивые государыни и государи. Да благословит вас Бог.

С этими словами мистер Пикквик дрожащей рукой налил стакан вина и выпил все до дна. Друзья единодушно поднялись со своих мест и приветствовали его от всего сердца. Глаза великого человека наполнились слезами.

Требовалось весьма немного приготовлений к женитьбе мистера Снодграса. Не было у него ни отца, ни матери, и мистер Пикквик, как единственный опекун его и воспитатель, был знаком в совершенстве с его имуществом и перспективой жизни. Преисполненный необыкновенной веселости и живости во всех движениях, мистер Пикквик представил обо всем подробный отчет старику Уардлю, и когда вслед за тем приведено было в известность приданое мисс Эмилии, оба джентльмена без дальнейших хлопот решили единогласно отпраздновать свадьбу на четвертый день после этого. При такой быстроте приготовлений три модистки и один портной чуть не сошли с ума.

Приказав заложить почтовых лошадей в свою коляску, старик Уардль поскакал на Дингли-Делль, чтобы привезти в столицу свою мать. Внезапная весть о замужестве внучки громом поразила слабую старушку, и она немедленно упала в обморок; но тут же оправилась и приказала уложить как следует свое парадное парчевое платье, в котором ей надлежало присутствовать при бракосочетании юной четы. Затем она принялась рассказывать весьма интересные и в высшей степени характерные подробности о свадьбе старшей дочери покойной леди Толлинглауэр и о том, как она танцевала матрадуру: рассказ этот продолжался три часа слишком, но, к сожалению, остался неоконченным до сего дня.

Надлежало обо всех этих приготовлениях известить и миссис Трундель. Эту обязанность принял на себя сам мистер Трундель и выполнил ее самым деликатным образом, так как юная супруга его находилась в том самом интересном положении, в каком обыкновенно бывает всякая благовоспитанная и правильно организованная леди через несколько месяцев после своего замужества. Весть эта, однако ж, не произвела слишком потрясающего влияния на нервы и чувства интересной леди. Миссис Трундель немедленно заказала в Моггльтоне новую шляпку, черное атласное платье и объявила наотрез, что она намерена присутствовать при бракосочетании своей сестры. По этому поводу мистер Трундель призвал доктора на семейный консилиум, и доктор объявил, что миссис Трундель сама должна знать лучше всех, как она чувствует себя. Интересная леди отвечала, что она чувствует себя превосходно, и ничто на свете не изменит ее решимости ехать в Лондон. Достойный доктор, научившийся продолжительным опытом взвешивать свои собственные выгоды с интересами своих пациентов, выразил твердое убеждение, что миссис Трундель, по его мнению, может ехать; иначе, оставаясь дома, она пропадет с тоски, а это могло бы иметь весьма неблагоприятные последствия для ее здоровья. И миссис Трундель поехала: доктор, на всякий случай, снабдил ее полдюжиной пузырьков с микстурой, которую она, для рассеяния, должна была употреблять в дороге.

В дополнение к этим пунктам, старик Уардль снабжен был двумя маленькими письмами к двум юным леди, которые должны были действовать при церемонии в качестве невестиных подруг. Получив эти записочки, обе юные леди прослезились и пришли в отчаяние по тому поводу, что у них не было готовых платьев на этот случай, а заказывать было некогда — обстоятельство, доставившее порцию сердечной услады обоим папенькам этих двух достойнейших девиц. Делать было нечего. Старые платья были вынуты из гардероба, вычищены, выглажены, новые шляпки явились очень кстати, и юные девицы не ударили в грязь лицом: при совершении бракосочетания они плакали именно там, где нужно, трепетали, где следует, вздыхали, где подобает, и вообще вели себя таким образом, что заслужили справедливое удивление всех зрителей.

Какими судьбами две бедные родственницы очутились в Лондоне — пешком, что ли, они пришли, или прискакали на запятках почтовых карет, или приехали в обозных фурах, или принесли одна другую — неизвестно до сих пор; но не подлежит ни малейшему сомнению, что они подоспели в столицу еще раньше мистера Уардля; самые первые особы, постучавшиеся в дверь дома мистера Пикквика утром в день бракосочетания, были эти две родственницы, озаренные радостными улыбками и украшенные живыми цветами.

Их приняли ласково и радушно, потому что мистер Пикквик смотрел без лицеприятия на своих ближних, не разбирая, бедны они или богаты. Новая прислуга отличалась удивительным проворством и чудной предупредительностью. Мери блистала красотой и щегольскими лентами; Самуэль был отменно ловок, весел и жив.

Жених, поселившийся в доме двумя или тремя днями раньше, выступил торжественно в дольвичскую церковь навстречу своей невесте. Его сопровождали: мистер Пикквик, Бен Аллен, Боб Сойер, мистер Топман и Самуэль Уэллер в новой великолепной ливрее, изобретенной нарочно на этот случай и украшенной белым букетом из живых цветов, подаренных ему девой сердца. Их встретили Уардли, Винкели, невеста и невестины подруги, мистер и миссис Трундель; и когда церемония совершилась надлежащим порядком, весь поезд поворотил к дому мистера Пикквика, куда уже прибыл между прочим и мистер Перкер.

Здесь все легкие облака, прикрывавшие торжественную церемонию, исчезли в одно мгновение ока. Все лица засияли радостным восторгом, и ничего не было слышно, кроме поздравлений, приветствий и похвал. Обстановка нового жилища была восхитительна до крайней степени совершенства. Зеленый бархатный луг впереди, роскошный сад сзади, столовая, гостиная, уборная, будуар, спальни, курительная, и особенно ученый кабинет самого хозяина, с картинами, вольтеровскими креслами, готическими баулами, превосходными шкапами, затейливыми столиками на одной, двух, трех и четырех ножках, коллекция сочинений избранных писателей на всех языках, живых и мертвых, великолепный вид из огромного окна на чудный поэтический ландшафт, испещренный местами скромными хижинами, полускрытыми за деревьями, и, в довершение всего этого, малиновые занавесы, и ковры, и диваны, и кушетки, и подушки — чудо, чудо как хорошо! Все смотрели на все приятно-изумленными глазами и даже не знали, чему тут больше удивляться.

И посреди всех этих благодатных сокровищ, стоял сам мистер Пикквик, муж совета и разума, озаренный радужной улыбкой, проникнутый несказанным восторгом. Счастливейший в настоящую минуту между всеми живыми существами, он всюду распространял вокруг себя электрические струи живительной услады, кланялся на все стороны, пожимал руки всем и каждому, повертывался туда и сюда с выражением пленительного любопытства или, в избытке внутреннего блаженства, потирал свой собственный нос. Чудо, чудо как хорош был мистер Пикквик!

Завтрак подан. Мистер Пикквик берет под руку старую леди, занятую красноречивым рассказом о похождениях дочери покойной Толлинглауэр, ведет ее к столу и сажает на первом месте. Старик Уардль садится на противоположном конце; все родственники и друзья занимают места по обеим сторонам длинного стола; Самуэль становится за стулом своего господина, смех и говор умолкают. Мистер Пикквик читает назидательную речь, приостанавливается на минуту и озирается вокруг себя. И когда озирается мистер Пикквик крупные слезы радости текут по обеим его щекам.

Еще что, милостивые государи?

Да позволено будет нам оставить нашего героя в одну из этих торжественных минут, которые всегда, в большей или меньшей мере, достаются в удел человеку на земле, в каком бы положении он ни был поставлен. Есть, бесспорно, мрачные тени на земле; но тем яснее становятся лучи света, пробивающиеся между ними. Некоторые джентльмены в своих фантастических созданиях охотнее смотрят на мрак и темноту, чем на живительные струи света, — это летучие мыши или совы на горизонте литературного мира. Наше зрение устроено иначе. Нам приятно бросить последний прощальный взгляд на своих друзей, когда солнечное сияние ярко озарило их лица.

Общая судьба всех людей, вступающих в непрерывные отношения с миром, — приобретать многих действительных друзей и постепенно терять их на широкой дороге жизни. Общая судьба всех авторов — создавать воображаемых друзей и терять на широком поприще искусства. Но тут еще не вся беда: автор принужден, для удовлетворения любознательности своего читателя, отдавать ему окончательный отчет об этих друзьях.

Покорные этому всесветному обычаю, мы сообщаем здесь краткие биографические подробности о лицах, с которыми приходил в соприкосновение мистер Пикквик.

Мистер и миссис Винкели, возвратившие себе во всем объеме благосклонность старого джентльмена, поселились в новом домике, весьма недалеко от мистера Пикквика. Мистер Винкель, занявший в Сити должность столичного корреспондента своего отца, променял свой охотничий костюм на обыкновенное платье английского гражданина и выглядит теперь настоящим цивилизованным джентльменом.

Мистер и миссис Снодграс поселились на Дингли-Делле и купили небольшую ферму, которую обрабатывают теперь больше для препровождения времени, чем по житейским расчетам. Мистер Снодграс усовершенствовал свою способность казаться временами мечтательным и грустным, и на этом основании все приятели и знакомые считают его великим поэтом, хотя, собственно говоря, нет до сих пор ни одного сочинения, принадлежащего поэтическому уму мистера Снодграса. Тут, впрочем, удивляться нечему: мы знаем многих особ в философии, литературе и науке, которые стяжали известность такими же средствами, как мистер Снодграс.

Мистер Топман, после женитьбы своих приятелей, нанял квартиру в Ричмонде, где была прежняя его резиденция. В летние месяцы он постоянно гуляет на террасе и слывет весьма любезным джентльменом между многочисленными леди, не отказывающимися от надежды спутать себя неразрывными узами брака. Впрочем, до сих пор он еще не сделал предложения, хотя брюшко его становится все толще и толще.

Мистер Боб Сойер и неразлучный друг его Бен Аллен, в качестве врачей, ангажированных Ост-Индской компанией, отправились в Бенгалию, где, как и следует, выдержали желтую горячку, после которой перестали кутить, и в настоящую пору оба джентльмена ведут жизнь трезвую и умеренную в кругу многочисленных своих пациентов.

Миссис Бардль снова отдает свои покойчики холостым джентльменам; но уже ни на кого не подает жалобы в суд. Адвокаты ее, Додсон и Фогг, продолжают свои занятия с большой выгодой для себя и считаются вообще тончайшими крючками первой руки.

Самуэль Уэллер сдержал свое слово и оставался неженатым в продолжение двух лет. К концу этого времени умерла старая ключница в Дольвиче, и мистер Пикквик предложил ее место мисс Мери, с тем непременным условием, чтобы эта девица вышла за Самуэля, на что она и согласилась беспрекословно. Основываясь на том обстоятельстве, что у садовой калитки поминутно юлят и бегают двое смазливых мальчишек, пухлых и румяных, мы вправе вывести заключение, что мистер Уэллер и супруга его обзавелись семейством.

Мистер Уэллер старший заседал в продолжение двенадцати месяцев на козлах дилижанса; но подагра в ногах, усиливаясь постепенно, заставила его отказаться от профессии кучерского искусства. Получая весьма значительные проценты со своего капитала, он живет с большим комфортом в одной превосходной харчевне, где и пользуется всеобщим уважением как истинный друг и приятель мистера Пикквика. Он по-прежнему питает непреодолимое отвращение к вдовам.

Продолжая жить в своем новом доме, мистер Пикквик употреблял значительную часть своих досугов на приведение в порядок разнообразных материалов, собранных им в продолжение своей ученой карьеры. Впоследствии эти мемуары были переданы секретарю бывшего клуба, и читатель знает, как мы употребили их в дело. К несчастью, бумаги, нам доставшиеся, были во многих местах изъедены крысами, отсюда собственно произошла неполнота в изложении некоторых весьма замечательных событий.

Сначала мистер Пикквик терпел некоторые неудобства от докучливости старинных своих приятелей, господ Снодграса, Винкеля и Трунделя, которые всегда просили его быть восприемником их детей; но теперь он совершенно привык к этим просьбам и выполняет их с замечательным эффектом. Он никогда не имел повода раскаиваться в благодеяниях, излитых щедрой рукой на мистера Джингля: этот джентльмен и друг его, Иов Троттер, сделались в Индии достойными членами общества; но уже окончательно отказались возвратиться, как бы то ни было, на европейскую почву, хотя туземный климат оказался несколько вредным для их здоровья. Мистер Пикквик слабеет с каждым годом и прихварывает временами; но силы его мощного духа устояли до сих пор против сокрушительного влияния времен и обстоятельств. Часто он любуется на окрестные виды с балкона своего дома и гуляет в хорошую погоду по всему Дольвичскому предместью. Все бедные люди знают его как нельзя лучше и всегда останавливаются перед ним с глубоким почтением, когда он проходит мимо. Дети обожают его, и, если сказать правду, весь Дольвич в восторге от великодушного джентльмена. В святочную пору мистер Пикквик отправляется каждый год на Дингли-Делль, на хутор мистера Уардля, и весело проводит праздники в его многочисленной семье. В этих, как и во всех других, случаях верный Самуэль неизменно сопровождает маститого старца, убеленного теперь седыми волосами: между господином и слугой существует прочная взаимная привязанность, и нет никакого сомнения, что одна только смерть в состоянии разлучить их.

Конец.

1

Daniel Lambert — известный чудак, жирный, высокий и толстый. Он жил в Лондоне и показывал себя за деньги, как редкое произведение природы. Его имя сделалось нарицательным. Примечание переводчика

2

Многосложная и довольно запутанная игра в крикет требует для русских читателей некоторых пояснений. Она разыгрывается двумя партиями, из которых каждая состоит из одиннадцати человек. Прежде всего вколачиваются в землю два так называемые уиккета (wickets), или городка, на расстоянии двадцати шагов друг от друга. Каждый уиккет состоит из трех вертикально поставленных палок, на которые кладется еще палка меньшей величины. Партии бросают жребий, и тогда с одной стороны выходят с палками два игрока и становятся подле уиккетов. Каждый из них обязан оборонять свой городок. С этой целью тот и другой отмеривают от уиккета длину своей палки и на том расстоянии выкапывают маленькое углубление, куда вколачивают толстый конец дубины. С другой стороны выходят два так называемые баулера (bowlers), которые должны стараться попасть своим шаром в эти городки. Другие игроки из второй же партии, приставленные для наблюдения за ходом игры, обязаны считать и подавать баулерам шар, если он отлетит слишком далеко. Когда первый баулер бросит шар в противоположный уиккет, то могут произойти три характерных обстоятельства: или баулер попадет в уиккет, или не попадет и, вместе с тем, удар его не будет отражен защитником уиккета, либо, наконец, брошенный шар далеко отпрянет от удара дубиной. В первом случае неловкий защитник городка совсем оставляет игру и на его место становится игрок из той же партии; во втором шар поднимается другим баулером и бросается в противоположный уиккет; в третьем — баулеры, приставленные для наблюдений, бегут за шаром, поднимают его и бросают в один из городков. Между тем, в этом последнем случае, защитники городков перебегают несколько раз от одного уиккета к другому, стараясь в то же время не прозевать неприятельского нападения. Число сделанных ими переходов отмечается особенными маркерами, и на них-то собственно основывается победа той или другой стороны. Когда сбит один из городков, защитник его немедленно должен оставить игру, и это место занимается другим из той же партии крикетистов. Когда таким образом все члены одной партии принуждены будут, один за другим, оставить игру, очередь доходит до игроков противоположной стороны. Победа окончательно решается числом переходов, сделанных крикетистами обеих партий. Должно заметить, что cricket — национальная и самая любимая игра англичан. Во многих городах учреждены для нее особенные клубы, и случается весьма нередко, что здесь один город соперничает с другим, выбирая из своей среды лучших крикетистов и противопоставляя их соперникам другого местечка. Причем, как водится, устраиваются с обеих сторон пари на огромные суммы. Примечание переводчика

3

«George Barnwell» — заглавие известной трагедии Пилло (Pilloe), основанной на истинном происшествии. Главное лицо трагедии, Барнуэлль, обкрадывает своего хозяина и умерщвляет своего дядю. К этому был он побужден своей любовницей. Эту трагедию еще не так давно представляли каждый год в лондонских театрах, и немудрено, что Самуэль Уэллер знает ее содержание. Примечание переводчика

4

В течение нескольких лет в Лондоне показывал себя за деньги какой-то голодный француз, прозванный «живым скелетом». Привольная жизнь в британской столице не пошла ему впрок: он пополнел, растолстел и, лишенный через это единственного источника своего дохода, умер с голода. Примечание переводчика

5

Tyburn — место верстах в двадцати от Лондона, где прежде совершались казни. Примечание переводчика

6

Может быть, не всем известно, что остролистник, holly, — вечнозеленое дерево с красными и желтыми ягодами из породы ilex — играет в Англии на святках такую же роль, как в Германии и у нас в Петербурге елка накануне Рождества. Примечание переводчика

7

В металлическую чашку, наполненную спиртом, бросают несколько ягод изюма и потом зажигают спирт. Действующие лица обязаны ловить эти ягоды из горящей влаги. В этом и состоит игра, называемая «Snap Dragon». Примечание переводчика

8

Вместо колокольчиков в Англии до сих пор употребляются по большей части железные молотки, которыми приходящий ударяет о дверную скобу. Лакеи знатных господ докладывают о себе громким стуком, тогда как разносчики писем тихонько производят двойной стук, едва притрагиваясь к скобе. Примечание переводчика

9

После парламента высшее судебное место, где президентом всегда бывает лорд-канцлер, называется Chancery. Затем следует так называемый. Храм, или Temple, куда принадлежат четыре судебные палаты (Inns of Court), которых названия читатель не раз встретит в этой и последующих главах. Это: «Inner Temple, Middle Temple, Lincoln’s Inn и Gray’s Inn». В старину Chancery тоже имело до десяти судебных палат; но в настоящее время осталась от них только одна, называемая «Clifford’s Inn». На современном языке «Inn» значит собственно гостиница, трактир; но первоначально смысл его был тот же, что Mansion, дворец, и в этих дворцах жили прежде разные вельможи, которые уступили свои резиденции студентам юриспруденции и народного права. Так, Gray’s Inn, четвертая судебная палата Темпля, получила свое имя от лорда Эдмонда Грея Уильтона, который отдал студентам свою резиденцию в начале шестнадцатого века. В настоящее время этим именем называется целый квартал, населенный почти исключительно чиновниками, студентами и писарями. Имя Темпля происходит от рыцарей ордена Иоанна Иерусалимского, Темплиеров, которые отдали юристам свои дворцы с принадлежащими к ним угодьями, церквами и садами, в 1346 году, в царствование Эдуарда Третьего. В отношении к изучению юриспруденции и народного права Англия резко отличается от всех европейских государств. Английские университеты, состоявшие первоначально под ведением туземного духовенства, никогда в своих стенах не давали приюта юридическим наукам, и юриспруденция, со всеми своими отраслями, преподавалась в этих Inns of Court, которые все сосредоточены в столице подле судебных мест, courts of law. Начало этих учреждений относят к царствованию Генриха III. Примечание переводчика

10

День Валентина — английский народный праздник, когда, по народному присловью, каждая голубка промышляет для себя голубка; девушка, встретив в этот день первого мужчину, называет его своим Валентином: мужчина в свою очередь называет своей Валентиной первую девушку, которую удалось ему увидеть. Разумеется, между влюбленными такие встречи устраиваются заранее, и Валентин обыкновенно женится на своей Валентине. Приветствия, подарки и письма, полученные в этот день, называются также валентиновскими.

11

За несколько лет перед этим между английскими мошенниками распространился особый промысел, невиданный и неслыханный нигде — убивать людей с той единственной целью, чтоб продавать их трупы в анатомические театры для медицинских операций. В этом ремесле особенную известность заслужил некто Burke, ирландец, которого, наконец, поймали и казнили в 1829 году. От имени его англичане сделали глаголь to burke, борковать, то есть убивать людей для анатомического театра. Примечание переводчика

12

Так называется адвокат высшего разряда.

13

Тогда, то есть, когда надобно платить за квартиру. Дни трехмесячного срока в Лондоне расчисляются обыкновенно на 25-е марта, 23-е июня, 29-е сентября и 25-е декабря. Примечание переводчика

14

Alibi — юридический термин. Когда обвиняют кого в известном преступлении и тот, оправдывая себя, утверждает, что он во время совершения преступления находился совершенно в другом месте (alibi), тогда говорят, что подсудимый доказывает alibi.

15

Для объяснения этого места необходимо припомнить, что при отбирании голосов на специальном суде присяжные не имеют права выйти из суда, пока единодушно не решат разбираемого дела. Во все это время им не дают ни пищи, ни огня, и таким образом, они по необходимости должны ускорить свой суд. Примечание переводчика

16

Slow coach — буквально «медленный дилижанс»; но эти же два слова на простонародном языке употребляются для выражения медленности и вялости движений какого-нибудь человека; в таком случае slow coach значит рохля, увалень, ротозей. Оратор играет этими словами. Примечание переводчика

17

Guy Fawkes. Так назывался человек, пойманный на месте преступления с фонарем в руках во время известного «порохового заговора». Портрет Гая Фокса ежегодно сжигался при стечении многочисленной публики, и обряд этот прекратился недавно.

18

I am in bodily fear — юридическая фраза. Подвергаясь опасности получить от обидчика телесное оскорбление, обиженный идет в суд и говорит, что он находится в телесном страхе. Потребованный к ответу, обидчик дает клятвенное обещание не трогать своего истца. Вместе с тем, он представляет двух поручителей, которые объявляют под присягой, что обидчик в продолжение двенадцати месяцев будет хранить общественную тишину, to keep the peace, иначе они, поручители, обязываются внести такую-то денежную сумму. Примечание переводчика

19

Мистер Пикквик приехал в так называемый Spunging-House. Примечание переводчика

20

И было о чем. Молодой человек надеялся до настоящей минуты, что отец его или родственники заплатят его долги, и он будет освобожден из Spunging-House, куда, впрочем, могли посадить его за буйство или вообще за беспорядочную жизнь. Надежда не сбылась. Его отведут в Whitecross-Street, в улицу Белого Креста, где находится долговая тюрьма и одновременно исправительный дом. Должно заметить, что в Англии, как и везде, тюрьмы имеют различные степени и названия. Всех тюрем в конце восемнадцатого века считалось в одном Лондоне восемнадцать, и в них содержалось ежегодно до 50 000 арестантов разного рода. Теперь число тюремных заведений ограничивается только тринадцатью. Главнейшие и одновременно древнейшие между ними: Тауэр или Башня Ньюгет, где прежде содержались безразлично всякие арестанты. Такой же характер имел так называемый Флит или флотская тюрьма, получившая особенную известность и значение в шестнадцатом веке. Впоследствии Флит и Маршальси были обращены исключительно в долговые тюрьмы. Но в 1815 году построили для содержания должников новую тюрьму. Скоро, однако ж, этот тюремный замок сменился другим, построенным для этой цели в Уайткроссе или улице Белого Креста. Автор, написавший свой роман в 1838 году, поведет мистера Пикквика в Флит. Эта тюрьма, как и Маршальси, совсем уничтожена в 1842 году, и должников стали заключать в так называемую Queen’s Prison, или тюрьму Королевы — обширнейшее здание, помещенное в конце города, за кварталом Боро. В этом замке 224 комнаты, и число должников, содержимых в них, переходит весьма часто за пятьсот. Должно заметить, что в Лондоне, преимущественно усилиями лорда Брума, произошли значительные изменения относительно устройства, содержания и внутреннего порядка тюремных замков, и мы должны предупредить читателей, что многие описания Диккенса, помещенные как в этой, так и в последующих главах, представляются теперь совершеннейшим анахронизмом. Примечание переводчика

21

Юридический латинский термин. Так называется данная из Суда королевских адвокатов (Serjeant’s Inn) бумага, уполномочивающая переход из одного суда в другой или, смотря по обстоятельствам, из одной тюрьмы в другую. Приказ об освобождении от тюремного заключения тоже называется habeas corpus. Примечание переводчика

22

Tipstaff — полицейский чиновник, который носит обыкновенно, как эмблему ареста, небольшую палочку (staff) с металлическим набалдышником. Примечание переводчика

23

На Португальской улице находился Коммерческий суд. Смангль хочет спросить Пикквика, не злостный ли он банкрот. Примечание переводчика

24

По-английски chum — слово, которое в этом значении едва ли может быть переведено на какой-нибудь из европейских языков. Это собственно тюремный термин, возникший от особенных обычаев, неизвестных на европейском континенте. Постараемся объяснить приблизительно смысл этих слов. Главный корпус тюрьмы, о которой идет здесь речь, состоит из длинного каменного здания, параллельного Фаррингтонской улице. Он называется Masler’s Side. Внутреннее размещение очень просто: в каждом из пяти этажей проведена длинная и узкая галерея от одного конца до другого, с бесчисленными дверями направо и налево. Подле этого здания стоит особый корпус, назначенный собственно для бедных арестантов, которые не в состоянии платить за свое содержание в тюрьме. Все они ели и спали в одной общей комнате, разделенной деревянными перегородками на особые каморки или конуры. Если арестант при входе в тюрьму объявлял, что у него есть деньги, ему предстояло одно из двух: или идти на так называемую «варфоломеевскую ярмарку», то есть в нижний этаж, где устроены те самые маленькие казематы, в которых, как выразился мистер Пикквик, не может никаким способом жить существо, одаренное разумной душой; или он мог отправляться наверх, в лучшие номера. В том и другом случае арестант должен был платить за себя один шиллинг и три пенни в неделю, с той разницей, что в каземате он мог жить один, а наверху ему надлежало подвергнуться так называемому chummage, или артельной системе. Могло случиться, что арестант получал для себя одного целую комнату, в том случае, когда все другие комнаты были уже полны; но к нему приводили нового арестанта, который в отношении к нему должен был называться chum, артельщик, однокашник. От этого нового товарища можно было освободиться, заплатив ему четыре шиллинга и шесть пенсов в неделю. Этот последний заключал, в свою очередь, торговую сделку с другими арестантами, соглашавшимися поставить в своей комнате лишнюю кровать для нового жильца. Все они, в отношении один к другому, становились chums. Повторяем еще, что все эти и многие другие обычаи, дававшие повод ко многим печальным явлениям, исчезли в настоящее время. Примечание переводчика

25

Этого рода люди объясняются особым условным языком, изобретенным для собственного употребления. Боб, судя по смыслу, соответствует шиллингу; бендер — шести пенсам. Примечание переводчика

26

Справедливо в отношении к тридцатым годам текущего столетия; но для настоящего времени все это — анахронизм. Примечание переводчика

27

Юридический термин, взятый буквально с латинского языка. Так называется апелляция, поданная в суд для приостановления и пересмотра дел, произведенных по наследству. Примечание переводчика

28

Вместо кабриолета. Несчастный джентльмен промолвился весьма неудачно, придав этому французскому экипажу английское окончание, совершенно извращающее смысл предмета. Он сказал cabrioily (oily — масляный) вместо cabriolet и этим натурально обнаружил крайнее невежество, поразившее неприятным образом утонченный вкус его благовоспитанной супруги. Вот почему она и взвизгнула тотчас же по произнесении этого слова. Примечание переводчика

29

В Англии слуги и служанки, переменяя свои места, обязаны извещать об этом своих господ по крайней мере за один месяц вперед. Господа, в свою очередь, отсылая слуг, предупреждают их об этом месяцем раньше. Примечание переводчика

30

Лондонское человеколюбивое общество, Human Society, основано с единственной целью спасать утопающих. Примечание переводчика

31

В некоторых английских гостиницах и трактирах каждый номер имеет свое особое название. Примечание переводчика

32

Фамилия почтенного джентльмена по-английски пишется Weller, но он привык подписывать Veller и, конечно, отдает предпочтение своему правописанию.

Content

Диккенс Чарльз Посмертные записки Пикквикского клуба

Часть первая

Глава I. Члены Пикквикского клуба

Глава II. Поездка первого дня и приключения первого вечера, с изображением последствий, ознаменовавших этот день и вечер

Глава III. Еще новый приятель. — Повесть кочующего актера. — Неприятная встреча

Глава IV. Еще новые друзья. — Приглашение на дачу

Глава V. Мистер Пикквик упражняется в кучерском искусстве. Мистер Винкель показывает удивительные опыты верховой езды

Глава VI. Старомодная игра в карты, стихотворение сельского пастора и новая повесть

Глава VII. На грех мастера нет: метил в ворону, попал в корову. — Победоносная игра и некоторые другие чрезвычайно интересные подробности назидательного свойства

Глава VIII. Объясняет и доказывает известное положение, что «путь истинной любви не то, что железная дорога»

Глава IX. Изумительное открытие и погоня

Глава X. Чудное бескорыстие и некоторые другие весьма замечательные черты в характере мистера Альфреда Джингля

Глава XI. Неожиданное путешествие и ученое открытие в недрах земли. — Пасторский манускрипт

Глава XII. Весьма важная, образующая, так сказать, эпоху как в жизни мистера Пикквика, так и во всей этой истории

Глава XIII. Брожение умов и волнение сердец в славном городе Итансвилле

Глава XIV. Веселая компания в «Павлине» и повесть кочующего торговца

Глава XV. Изображающая отчетливо и верно двух знатных особ, устроивших в своем чертоге общественный завтрак, где произошла неожиданная встреча, подавшая повод к началу другой главы

Глава XVI. Обильная разнообразными приключениями, многосложная, запутанная

Глава XVII. Объясняющая удовлетворительным образом, что ревматизм бывает иной раз источником вдохновения для человека с истинным талантом

Глава XVIII. Объясняющая вкратце два пункта: во-первых, могущество истерических припадков и, во-вторых, силу обстоятельств

Глава XIX. Веселое начало и печальный конец

Глава XX. Объясняющая знаменитую личность господ Додсона и Фогга и веселые забавы их конторщиков, с подробным описанием трогательного свидания между мистером Уэллером и почтенным его родителем, о котором уже давно не было ни слуха, ни духа

Часть вторая

Глава XXI. Старик Джек Бембер садится на своего любимого конька и рассказывает странные анекдоты

Глава XXII. Мистер Пикквик едет в Ипсвич и встречается в Ипсвиче с интересной леди в желтых папильотках

Глава XXIII. Мистер Самуэль Уэллер встречает старого знакомца и старается заплатить свой долг

Глава XXIV. Ревность Петера Магнуса и бедственные последствия ночных похождений ученого мужа

Глава XXV. Торжество невинности и удивительное беспристрастие мистера Нупкинса, со включением других весьма важных обстоятельств

Глава XXVI. Краткий отчет о процессе вдовы Бардль против старого холостяка

Глава XXVII. Самуэль Уэллер совершает путешествие в Доркин и созерцает свою мачеху

Глава XXVIII. Английские святки и свадьба на Дингли-Делле с описанием разнообразных, весьма назидательных увеселений, которые, к несчастью, почти вывелись из употребления в наше время

Глава XXIX. И с нею — повесть о могильщике Груббе

Глава XXX. О том, как Пикквикисты познакомились и подружились с двумя юношами ученых профессий, как они увеселялись вместе с ними на коньках, и о том, как, наконец, расстались они со своими гостеприимными друзьями

Глава XXXI. Имеющая совершенно юридический характер

Глава XXXII. Холостой вечер в квартире Боба Сойера, студента хирургии

Глава XXXIII. Мистер Уэллер старший сообщает критические замечания об одном литературном произведении и потом, с помощью своего возлюбленного сына, уплачивает частицу долга известному достопочтенному джентльмену с красным носом

Глава XXXIV. Полный и достоверный отчет о достопамятном решении процесса вдовы Бардль против Пикквика

Глава XXXV. Мистер Пикквик, по зрелом размышлении, предпринимает путешествие в Бат

Глава XXXVI. Необыкновенное и совершенно непредвиденное бедствие, обрушившееся на голову мистера Винкеля

Глава XXXVII. О том, как мистер Уэллер присутствовал на одном soirêe, куда его пригласили, и о том, как мистер Пикквик возложил на него весьма важное поручение деликатного свойства

Глава XXXVIII. О том, как мистер Винкель не сгорел в огне и вышел сух из воды

Глава XXXIX. Мистер Самуэль Уэллер, снабженный новой инструкцией, выступает на поприще любовных приключений

Глава XL. Новые сцены в драме жизни великого человека

Часть третья

Глава XLI. О том, что случилось с мистером Пикквиком, когда он углубился во внутренность тюрьмы, каких должников он увидел, и как провел первую ночь

Глава XLII. Доказывается фактически старинная философская истина, возведенная в пословицу, что в несчастных обстоятельствах порядочный джентльмен легко может наткнуться на знакомство с весьма странными людьми. Здесь же мистер Пикквик отдает весьма странные приказания своему верному слуге

Глава XLIII. Объясняющая, каким образом мистер Самуэль Уэллер попал в затруднительное положение

Глава XLIV. Мелкие приключения тюремной жизни и таинственное поведение мистера Винкеля, со включением некоторых подробностей об арестанте из сиротского суда

Глава XLV. Трогательное свидание между Самуэлем Уэллером и его семейством. Мистер Пикквик совершает миниатюрное путешествие в сфере обитаемого им мира и решается на будущее время прекратить с ним всякие отношения

Глава XLVI. Трогательная и одновременно юмористическая сцена, задуманная и выполненная господами Додсоном и Фоггом

Глава XLVII. Юридическая профессия господ Перкера и Лоутона, Додсона и Фогга. — Мистер Винкель выступает на сцену под влиянием необыкновенных обстоятельств, побеждающих, наконец, закоренелое упорство великого человека

Глава XLVIII. Мистер Пикквик, при содействии Самуэля Уэллера, пытается смягчить сердце мистера Бенжамена Аллена и укротить ярость мистера Роберта Сойера

Глава XLIX. Путешествие мистера Пикквика в Бирмингем

Глава L. Мистер Пикквик встречает одного из своих старых знакомых, и этому счастливому обстоятельству читатель обязан поразительно интересными подробностями относительно двух великих людей, могущественных и славных в литературном мире

Глава LI. Важная перемена в семействе мистера Уэллера и окончательное низвержение достопочтенного мистера Стиджинса

Глава LII. Деловое утро адвоката на Грэйском сквере и окончательное выступление на сцену господ Джингля и Иова Троттера

Глава LIII. Объяснение необыкновенного стука в дверь и описание многих интересных предметов, имеющих, между прочим, отношение к мистеру Снодграсу и одной молодой леди

Глава LIV. Мистер Соломон Пелль, при содействии почтенных представителей кучерского искусства, устраивает дела мистера Уэллера старшего

Глава LV. Мистер Пикквик и господа Уэллеры, отец и сын, беседуют о важных делах. — Неожиданное прибытие джентльмена во фраке табачного цвета

Глава LVI. Заключающая в себе истинную легенду о принце Блэдуде и историю дяди странствующего торговца

Глава LVII. Нет больше Пикквикского клуба, и «Записки» наши приведены к вожделенному концу

1