Кэтрин Мэнсфилд

Счастье

Хотя Берте Янг уже исполнилось тридцать, у нее бывали такие мгновения, когда ей хотелось сменить шаг на бег, затанцевать, сойти с тротуара, покатать обруч, подбросить что‑то в воздух и поймать или остановиться и смеяться — просто так, без всякой причины.

Что поделаешь, если тебе тридцать, но, завернув за угол своей улицы, тебя вдруг озаряет ощущение счастья — абсолютного счастья! — как будто ты внезапно проглотил яркий кусочек дневного солнца и он загорелся у тебя в груди и выпустил маленький фейерверк искр в каждую клеточку, в каждый пальчик на руках и ногах.

Но как все это выразить, не будучи «пьяной и распущенной»? Какой идиотизм наша цивилизация! Почему, имея тело, приходится держать его запертым в футляре, как какую‑нибудь редкую, редкую скрипку?

Нет, скрипка — это не совсем то, что я имею в виду, подумала она, взбегая по ступенькам и нашаривая в сумке ключ — она его, как всегда, забыла — и гремя почтовым ящиком. Это не то, что я имею в виду, потому что

— Спасибо, Мэри, — она вошла в прихожую. — Няня вернулась?

— Да, мэм.

— А фрукты привезли?

— Да, мэм, все привезли.

— Принесите фрукты в столовую, хорошо? Я их разложу, а потом пойду наверх.

В столовой было темновато и довольно прохладно. Но все равно Берта сбросила пальто, она не могла больше терпеть его тесную пряжку, и холодный воздух обдал ей руки.

В груди у нее по — прежнему сверкал этот яркий шар и исходящий из него фейерверк маленьких искр. Это было почти невыносимо. Она почти боялась дышать, чтобы не раздуть огонь еще больше, и все же она дышала, дышала глубоко. Она почти не осмеливалась посмотреть в холодное зеркало — и все же она посмотрела в него, и оно отразило женщину, сияющую, с улыбающимися дрожащими губами, большими темными глазами и ощущением прислушивания, ожидания чего‑то… божественного, которое должно случиться… она это знала… безошибочно.

Мэри принесла на подносе фрукты и стеклянную чашу, и голубое блюдо, очень приятное, со странным отблеском, как будто его обмакнули в молоко.

— Включить свет, мэм?

— Нет, спасибо, я все вижу.

Там были мандарины и яблоки c клубничными глазками. Желтые, гладкие, как шелк, груши, белый виноград, покрытый серебряным пушком, и большая гроздь пурпурного винограда. Этот виноград она подобрала в тон ковра.

Да, звучит неестественно и абсурдно, но именно для этого она его и купила. В магазине подумала: «Я должна купить бардового винограда, чтобы стол гармонировал с ковром». Теперь это казалось оправданным.

Сложив две пирамиды из этих ярких круглых форм, она встала поодаль от стола — оценить эффект: действительно смотрелось любопытно. Темный стол растворялся в сумерках, и, казалось, стеклянная чаша и голубое блюдо парили в воздухе. Все это при ее нынешнем настроении было таким невероятно прекрасным… Она рассмеялась.

«Нет, нет, я впадаю в истерику». Она подхватила пальто и сумку и побежала наверх, в детскую.

Няня сидела за низким столиком и кормила Малютку Би ужином после ванночки. Девочка (она была одета в белую фланелевую рубашонку и голубую шерстяную жакетку, а ее темные тонкие волосики зачесаны в маленький смешной пучочек), подняла взгляд, и, увидев мать, начала прыгать.

— Ну, моя красавица, доешь, как хорошая девочка, — сказала няня, и ее губы сложились так, чтобы обозначить, Берта это знала: она зашла невпопад.

— Она хорошо себя вела, няня?

— Она была весь день просто паинькой, — прошептала няня. — Мы ходили в парк, я села на скамью, достала ее из коляски, а мимо проходила большая собака и положила голову мне на колени, она схватила ее за ухо и потаскала. Это нужно было видеть.

Берта хотела спросить, не опасно ли позволять малышке хватать за ухо незнакомую собаку, но не осмелилась. Она стояла и смотрела на них, опустив руки, как бедная маленькая девочка перед богатой девочкой с куклой.

Малышка вновь посмотрела на мать и улыбнулся так очаровательно, что Берта не выдержала и вскрикнула:

— Ой, няня, дайте я докормлю ее, а Вы пока уберете банные принадлежности.

— Нет, мэм, она не должна менять руки во время кормления, — ответила няня, все еще шепотом. — Это выбьет ее из колеи и может даже огорчить.

Какой абсурд! Зачем иметь ребенка, если он должен находиться, ну, не в футляре, как редкая, редкая скрипка, но на руках другой женщины?

— О, я должна! — выдохнула Берта.

Очень обиженно, няня передала ей дитя.

— Так, не возбуждайте ее после ужина. Вы всегда это делаете, мэм, сами знаете. А я потом не могу ее успокоить!

Слава Богу! Няня вышла из комнаты с банными полотенцами.

— Ну, вот, теперь ты моя, мое сокровище, — сказала Берта, когда ребенок прижался к ней.

Девочка ела с удовольствием, тянула губки к ложечке и потом махала ручками. Иногда не отпускала ложечку, а иногда, когда Берта вновь наполняла ее, она от нее отмахивалась.

Когда с супом было покончено, Берта повернулась к камину.

— Милашка ты моя, милашка! — сказала она, целуя свое теплое дитя. — Как я тебя люблю. Такая ты приятненькая.

И правда, она так любила Малютку Би — ее шейку, когда та наклонялась вперед, ее восхитительные пальчики на ножках, когда они прозрачно светились на фоне огня, и вновь всколыхнулось чувство счастья — она не знала, как его выразить, что с ним делать.

— Вас к телефону, — объявила вернувшаяся няня, с торжеством выхватывая у Берты свою Малютку Би.

Берта помчалась вниз. Это был Гарри.

— О, это ты, Бер? Послушай. Я опоздаю. Возьму такси и приеду, как только смогу, но задержи ужин на десять минут, хорошо? Хорошо?

— Да, хорошо. О, Гарри!

— Да?

Что она могла сказать? Она ничего не могла сказать. Она просто хотела соединиться с ним на мгновение. Не могла же она выкрикнуть: «Сегодня был чудесный день, правда»?

— В чем дело? — спросил приглушенный голос.

— Ни в чем. Entendu[1], — ответила Берта и повесила трубку, думая о том, что цивилизация не просто идиотична, но гораздо хуже.

Они пригласили на ужин гостей: Норманов Найтс, весьма солидную пару — он собирался открыть театр, а она страстно увлекалась дизайном интерьеров, молодого человека, Эдди Уоррена, который только что опубликовал небольшую книжицу стихов, и все приглашали его отужинать, и «находку» Берты по имени Перл Фалтон. Чем занималась мисс Фалтон, Берта не знала. Они познакомились в клубе и Берта в нее влюбилась, как всегда влюблялась в красивых женщин, которые имели в себе некую странность.

Досадным было то, что, хотя они проводили вместе время, встречались и не раз беседовали, Берта не могла ее раскусить. До какого‑то предела мисс Фалтон была на редкость и восхитительно откровенна, но этот предел наступал и дальше она не шла.

За этим что‑то стояло? Гарри сказал «нет». Счел ее туповатой и «холодной, как все блондинки, возможно, с небольшой анемией мозга». Но Берта была не согласна; по крайней мере, пока.

— Нет, как она сидит, слегка наклонив голову на бок, и улыбается. Что‑то в этом есть, Гарри, и я должна понять, что именно.

— Скорее всего — хорошее пищеварение, — ответил Гарри.

Так он любил охладить пыл Берты. «Печень, моя дорогая девочка» или «скопление газов» или «болезнь почек» и так далее. Странно, но Берте это нравилось и почти восхищало ее в нем.

Она прошла в гостиную и разожгла огонь; потом взяла подушки, одну за другой, те, что Мэри так тщательно расположила, и бросила их обратно на стулья и диваны. Это изменило все — комната сразу ожила. Когда она собралась бросить последнюю, она сама удивилась, прижав ее к себе, — страстно, страстно. Но и это не погасило огонь в груди. О, наоборот!

Окна гостиной открывались на балкон, выходящий в сад. В дальнем конце сада, у стены, росла высокая стройная груша в полном, великолепном цветении; она была совершенна на фоне нефритно — зеленого неба и как будто умиротворяла. Берта почувствовала, даже с такого расстояния, что на дереве не было ни одного нераспустившегося бутона или завядшего лепестка. Там внизу, на садовых клумбах, красные и желтые тюльпаны, тяжелые в своем цветении, склонялись к сумеркам. Серая кошка ползла по лужайке на брюхе, а черная, ее тень, тащилась сзади. Они вызвали в Берте странную дрожь, эти напряженно — сосредоточенные, быстрые существа.

«Какие же противные эти кошки»! — пробормотала она и, отвернувшись от окна, начала ходить взад и вперед…

Как сильно пахли нарциссы в теплой комнате. Слишком сильно? О, нет. И все же она измождено упала на диван и прижала руки к глазам.

«Я слишком счастлива, слишком счастлива»! — прошептала она.

Ей показалось, она видит у себя на веках чудесную грушу в полном открытом цветении, как символ собственной жизни.

Правда, правда — у нее было все. Она молода. Они с Гарри влюблены друг в друга, как никогда, и они так прекрасно ладят и просто — настоящие добрые друзья. У нее чудесный ребенок. Им не нужно думать о деньгах. У них великолепный дом и сад. И друзья — современные, будоражащие: писатели, художники, поэты или люди, хорошо разбирающиеся в социальных вопросах; как раз таких друзей они и хотели. И потом есть еще книги и музыка, и она нашла отличную маленькую портниху, и летом они собираются за границу, и новый повар готовит такие замечательные омлеты…

«Я смешна, смешна»! Она села и почувствовала прилив тошноты, как будто была пьяна. Наверное, это из‑за весны.

Да, это была весна. Теперь она так устала, что не могла подняться наверх и переодеться.

Белое платье, нитка нефритовых бусин, зеленые туфли и чулки. Вроде, не специально, но она все продумала намного раньше, чем оказалась у окна гостиной.

В своих мягких, как лепестки, одеждах она прошелестела в прихожую и поцеловала миссис Норман Найт, когда та снимала забавнейшее оранжевое пальто с вереницей черных обезьянок, бегущих по кайме и груди.

— … Ну, почему! Почему! Почему средний класс такой скучный и абсолютно лишен чувства юмора! Моя дорогая, то, что я здесь — совершенная случайность. Норман меня спас. Мои обезьянки так взбудоражили весь поезд, что один мужчина просто поел меня глазами. Не засмеялся, не был изумлен — это бы мне пришлось по душе. Нет, просто уставился и извел до смерти.

— Но соль истории, — сказал Норман, вжимая большой монокль в черепаховой оправе в глаз, — ты не против, если я расскажу, Рожица? (Дома и среди друзей они называли друг друга Рожица и Мордочка). — Соль истории в том, что она не выдержала, обернулась к даме, сидящей рядом, и спросила: «Вы что, никогда не видели обезьян»?

— О, да! — миссис Норман Найт влилась в общий смех, — это была самая соль!

Но еще смешнее было то, что теперь, когда она сняла пальто, она стала похожа на очень интеллектуальную обезьянку, которая даже сшила себе желтое шелковое платье из банановой кожуры, и ее янтарные серьги висели в ушах, как маленькие болтающиеся орехи.

— «Это грустная, грустная осень»! — сказал Мордочка, задержавшись у коляски с Малюткой Би. — «Когда коляска въезжает в зал…» — он не закончил цитату.

В дверь позвонили. Прибыл худощавый, бледный Эдди Уоррен как всегда в состоянии острой депрессии.

— Я сюда попал? — спросил он.

— Думаю, да, надеюсь, что да, — оживленно ответила Берта.

— Мне достался такой ужасный водитель, просто зловещий. Я не мог его остановить. Чем больше я стучал и кричал, тем быстрее он ехал. И в лунном свете эта bizzare[2] фигура с приплюснутой головой, склоняющаяся к мал — ленькому рулю…

Он содрогнулся, снимая огромный белый шелковый шарф. Берта заметила, что у него такие же белые носки — очаровательно.

— Но как ужасно! — воскликнула она.

— Да, правда, — ответил Эдди, следуя за ней в гостиную. — Мне показалось, я еду сквозь Вечность на безвременном такси.

Он знал Нормана Найта. Даже собирался написать для него пьесу, когда откроется театр.

— Ну, Уоррен, как пьеса? — спросил Найт, роняя монокль и давая своему глазу короткую возможность подняться на поверхность, пока его снова не скрутит.

А миссис Норманн Найт сказала:

— О, мистер Уоррен, какие удачные носки!

— Я рад, что они Вам нравятся, — ответил Эдди, уставившись на свои ноги. — Они стали гораздо белее с тех пор, как взошла Луна.

И он повернул свое осунувшееся грустное лицо к Берте:

— Существует Луна, знаете?

Ей захотелось закричать: «Я уверена, она есть — часто, часто»!

Он действительно был очень привлекательным человеком. Но такой же была и Рожица, присевшая у огня в своей банановой кожуре, и Мордочка тоже, курящий сигарету. Он щелчком снял пепел и произнес:

— Почему невеста медлит?

— А вот и он.

Тут хлопнула входная дверь и Гарри закричал:

— Привет, люди. Спущусь к вам через пять минут.

И они услышали, как он затопал вверх по лестнице. Берта не могла сдержать улыбку. Она знала, как он любит делать все на высоком напряжении. Разве пять минут что‑то решают? Но он притворялся сам для себя, что они важны сверх всякой меры. И потом прилагал все усилия, чтобы войти в гостиную подчеркнуто хладнокровным и собранным.

У Гарри была такая жажда жизни. О, как она это в нем ценила. И его страсть к борьбе — поиск во всем, что встречается на пути, проверку своей силы и отваги — это она тоже понимала. Даже когда это делало его в глазах людей, которые его плохо знали, немного нелепым… Так как порой он рвался в битву, когда не было никакой битвы… Она болтала и смеялась и совершенно забыла, пока он не вошел (именно так, как она и представляла), что Перл Фалтон еще не появилась.

— Мисс Фалтон не забыла ли?

— Наверное, — ответил Гарри. — У нее есть телефон?

— О, вот и такси.

И Берта улыбнулась с небольшим чувством собственничества, которое она всегда испытывала, когда у нее появлялись новые загадочные подруги.

— Она живет в такси.

— Нагонит себе жира, если будет продолжать в том же духе, — холодно отозвался Гарри, звоня к обеду. — Ужасная опасность для блондинок.

— Гарри, перестань! — предупредила Берта, смеясь над ним.

Они еще чуть — чуть подождали, смеясь и болтая, чуть больше нужного раскованно и неосознанно. И тогда мисс Фалтон, вся в серебре, с серебряной длинной лентой, скрепляющей ее светлые волосы, вошла, улыбаясь и слегка склоняя голову на одну сторону.

— Я опоздала?

— Ничуть, — ответила Берта. Проходите.

Она взяла ее за руку и они направились в столовую.

Что было в прикосновении этой прохладной руки, которая могла освежить, обдать жаром — огонь того счастья, с которым Берта не знала, что делать?

Мисс Фалтон не смотрела на нее, но она и вообще‑то редко смотрела прямо на людей. Ее тяжелые веки лежали на глазах и странная полуулыбка то появлялась, то исчезала на губах, как будто она больше слушала, нежели смотрела. Но Берта вдруг поняла, как если бы они поглядели друг на друга долгим интимным взглядом, как если бы сказали друг другу: «И ты тоже»? что мисс Фалтон, мешая чудесный красный суп в своей тарелке, чувствовала то же, что и она.

А другие? Рожица и Мордочка, Эдди и Гарри, поднимая и опуская свои ложки, промокая губы салфетками, ломая хлеб, крутя в руках вилки, бокалы, и болтая.

— Я познакомилась с ней в Альфа шоу — страннейшее маленькое существо. Она не только подстригла волосы, но, такое впечатление, что она, как следует, подрезала себе руки, ноги, шею и свой малюсенький носик.

— Кажется, она очень liee[3] с Майклом Оутом.

— Это тот, что написал «Любовь во вставных зубах»?

— Он хочет написать для меня одноактную пьесу. Для одного актера. Герой решает покончись с собой, объясняет, почему он должен это сделать и почему не должен. И, как только он готов к тому или к другому, — занавес. Неплохой сюжет.

— И как он собирается ее назвать? «Расстройство желудка»?

— Мне кажется, я уже читал нечто подобное в небольшом французском журнале, неизвестном у нас в Англии.

Нет, они этого не чувствовали. Они были милы, милы, и ей нравилось, что они сидят у нее за столом и она угощает их вкусной едой и вином. Ей даже хотелось сказать им, какие они очаровательные и как красиво смотрятся все вместе, как оттеняют друг друга, напоминая ей чеховскую пьесу!

Гарри наслаждался ужином. Это было, ну, не совсем в его натуре и, конечно, не поза — говорить о еде и предаваться «в бесстыдной страсти белой плоти лобстеров и фисташковым шарикам мороженого — зеленым и холодным, как веки египетских танцовщиц».

Когда он поднял на нее глаза и произнес:

— Берта, какое восхитительное souffle[4]! она чуть не расплакалась от детской радости.

О, но почему она ощущает сегодня такую нежность ко всему в мире? Все было хорошо — все на своем месте. Все, что случилось, казалось, снова наполнило до краев чашу ее блаженства.

И где‑то в глубине сознания цвела груша. Наверное, она сейчас вся серебряная, освещенная Луной бедняги Эдди, серебряная, как мисс Фалтон, что сидит напротив и крутит мандарин в своих изящных пальцах, таких бледных, что, кажется, они источают свет.

Чего она не могла понять (это было чудом), как ей удалось угадать состояние мисс Фалтон и так точно. Она ни на мгновении не сомневалась, что была права, и все же, чем она могла это подтвердить? Абсолютно ничем.

— Наверное, такое случается очень редко между женщинами и никогда между мужчинами, — подумала Берта. — Но пока я буду варить кофе в гостиной, может, она себя чем‑то и выдаст.

Что она хотела этим сказать, она не знала и что произойдет потом, тоже не могла представить.

И пока она так размышляла, она вдруг поймала себя на том, что разговаривает вслух и смеется. Ей нужно было говорить, чтобы не смеяться от распиравшего ее желания смеяться.

«Если я не засмеюсь, я умру».

Но когда она заметила, что Рожица имеет смешную привычку запихивать что‑то за лиф своего платья, как будто у нее там небольшой тайный склад орехов, Берете пришлось вонзить ногти в ладони, чтобы не рассмеяться слишком сильно.

Наконец, с ужином было покончено. И:

— Пойдемте, я покажу Вам нашу новую кофеварку, — предложила Берта.

— Мы покупаем новую кофеварку только раз в две недели, — отозвался Гарри.

На этот раз мисс Фалтон взяла за руку Рожица, и мисс Фалтон, склонив голову, прошла за ней в гостиную.

Огонь в камине погас и превратился в мерцающее «гнездо птенцов Феникса», как сказала Рожица.

— Не включайте пока свет. Так красиво.

И она снова уселась у камина. Ей всегда было холодно… «конечно, без ее маленького красного фланелевого жакета», подумала Берта.

В этот момент мисс Фалтон «подала знак».

— У Вас есть сад? — спросил спокойный сонный голос.

Это было так восхитительно, что Берте оставалось лишь подчиниться. Она подошла к окну, раздвинула шторы и открыла большие окна.

— Вот! — выдохнула она.

Две женщины стояли рядом и глядели на изящное цветущее дерево. Хотя оно было неподвижно, казалось, оно, как пламя свечи, стремится вверх, как будто указывает вверх, колеблется в ярком воздухе, становясь все выше и выше, пока они смотрят, и уже почти касается края круглой серебряной Луны.

Сколько они так простояли? Обе, захваченные кругом этого неземного света, прекрасно понимая друг друга, существа иного мира, и думая о том, что делать в этом с благословенным сокровищем, горящим в груди и спадающим серебряными цветами с волос и рук…

Вечность? Или мгновение? И пробормотала ли мисс Фалтон:

— Да, только это.

Или Берте почудилось?

Потом внезапно включили свет и Мордочка сварил кофе, а Гарри сказал:

— Моя дорогая мисс Найт. Не спрашивайте меня о моей малышке. Я совсем ее не вижу. Пока она не заведет любовника, у меня не возникнет к ней ни малейшего интереса.

На мгновение Мордочка вынул свой глаз из‑под стекла, затем вернул его в привычное положение, а Эдди Уоррен допил кофе и поставил чашку с выражением душевной муки на лице, как будто увидел на дне паука.

— Я хочу дать возможность молодым проявить себя. Мне кажется, Лондон просто кишмя кишит первоклассными ненаписанными пьесами. Я им хочу сказать: «Вот театр. Давайте. Действуйте».

— Ты знаешь, мой дорогой, что я собиралась декорировать комнату для Джейкоба Нейтана. Меня так и подмывало создать тему жареной рыбы — спинки стульев в форме сковородок, а на занавесках вышить жареную картошку.

— Проблема с нашими молодыми людьми в том, что они слишком романтичны. Нельзя уйти в море без тазика и не пострадать от морской болезни. Но почему у них не хватает мужества захватить с собой тазик?

— Ужасное стихотворение о девушке, на которую напал нищий и больше во всем лесочке — ни души.

Мисс Фалтон утонула в самом низком, глубоком кресле и Гарри начал обходить гостей, предлагая сигареты.

По тому, как он стоял перед ней, встряхивая серебряную коробку и резко выпаливая: «Египетские? Турецкие? Вирджинские? Они тут все смешаны», Берта поняла, что мисс Фалтон не просто скучна ему, но по — настоящему неприятна. И по тому, как мисс Фалтон ответила: «Нет, спасибо. Я не буду курить», Берта догадалась, что мисс Фалтон почувствовала его неприязнь и была задета.

— О, Гарри! Не нужно к ней так относиться. Ты не прав. Она чудесна, чудесна. К тому же — как ты можешь так не любить человека, который столь много значит для меня. Я постараюсь рассказать тебе ночью, когда мы ляжем, что произошло, что мы с ней вместе почувствовали.

При этих последних словах нечто странно и почти ужасающее пронеслось в уме у Берты. И это нечто — слепое и улыбающееся — шепнуло ей: «Скоро эти люди уйдут. В доме будет тихо — тихо. Свет погаснет. И ты с ним останешься наедине в темной комнате, в теплой постели…»

Она вскочила со стула и подбежала к роялю.

— Как жаль, что никто не играет! — вскрикнула она. — Какая жалость, что никто не играет!

Впервые в жизни Берта Янг ощутила желание к мужу.

О, она любила его, была влюблена в него, конечно, но не так. И, конечно, она понимала, что он — другой. Они так часто это обсуждали. Сначала ее ужасно волновала собственная холодность, но прошло время, и это, вроде бы, стало не так уж важно. Они были так откровенны друг с другом — такие добрые друзья. И это — лучшее проявление их современности.

Но теперь — страстно! Страстно! Это слово умирало от желания в ее горячем теле. Разве не к этому вело ее чувство счастья? Но тогда, тогда…

— Моя дорогая, — сказала миссис Норман Найт. Досадно, но мы — жертвы времени и поезда. Мы живем в Хамстеде. Было так приятно.

— Я провожу вас в прихожую, — ответила Берта. — Так мило, что вы пришли. Но вы не должны опоздать на последний поезд. Это было бы ужасно, не так ли?

— Будете виски, Найт, перед дорогой? — спросил Гарри.

— Нет, спасибо, старина.

Берта сжала его руку в рукопожатии за такой ответ.

— Спокойной ночи, спокойной ночи, — крикнула она с верхней ступеньки, чувствуя, что эта ее сущность прощается с ними навсегда.

Вернувшись в гостиную, она увидела, что другие тоже уже собрались уходить.

— Тогда можете проехать часть пути в моем такси.

— Я был бы очень благодарен судьбе, если мне не придется снова ехать одному с таксистом после такой ужасной истории.

— Вы можете поймать такси на стоянке в конце улицы. Не пройдете и нескольких ярдов.

— Это радует. Пойду надену пальто.

Мисс Фалтон направилась в прихожую и Берта последовала за ней, как вдруг Гарри буквально чуть ли не оттолкнул ее, ринувшись вслед за мисс Фалтон.

— Разрешите, я помогу.

Берта знала — он пытается загладить свою грубость — и дала ему пройти. Какой же он еще мальчишка — такой бесхитростный и импульсивный.

И осталась у камина с Эдди.

— Вы не читали новое стихотворение Булкса «Table d'Hote»?[5] — мягко спросил Эдди. — Оно такое чудесное. В последней Антологии. Оно у Вас есть? Я бы с таким удовольствием показал его Вам. Оно начинается невероятно красивой строкой: «Почему всегда должен быть томатный суп»?

— Да, — ответила Берта.

И бесшумно двинулась к столу, стоявшему напротив двери гостиной, а Эдди бесшумно заскользил за ней. Она взяла небольшую книжицу и дала ему. Они не произвели ни единого звука.

Пока он листал страницы, Берта повернула голову к прихожей. И увидела… Гарри с пальто мисс Фалтон и мисс Фалтон. Она стояла к нему спиной, наклонив голову. Вдруг он отшвырнул пальто, схватил ее за плечи и резко развернул к себе. Его губы сказали: «Я тебя обожаю». И мисс Фалтон положила ему на щеки свои пальцы — лунные лучи — и улыбнулась своей сонной улыбкой. Ноздри Гарри дрогнули, губы искривились в страшной ухмылке. Он прошептал: «Завтра». И мисс Фалтон ответила «да» своими веками.

— Вот оно! — воскликнул Эдди. — «Почему всегда должен быть томатный суп»? Так глубоко правдиво, Вам не кажется? Томатный суп так ужасно вечен.

— Если хотите, — раздался из прихожей очень громкий голос Гарри, — я могу заказать Вам такси по телефону, с подачей к двери.

— О, нет. В этом нет необходимости, — ответила мисс Фалтон, подошла к Берте и дала ей подержать свои грациозные пальцы.

— До свидания. Большое спасибо.

— До свидания, — ответила Берта.

Мисс Фалтон задержала на мгновение руку.

— Ваша чудесная груша, — пробормотала она.

И ушла. Эдди последовал за ней, как черная кошка, ползущая за серой.

— Я закрою лавку, — сказал Гарри подчеркнуто спокойно и собранно.

«Ваша чудесная груша — груша — груша»!

Берта ринулась к большим окнам.

— О, что теперь будет? — вскричала она.

Но груша стояла, как прежде, — цветущая и неподвижная.

Перевела с английского и составила примечания Ольга Слободкина — von Bromssen

Примечания

1

Entendu (фр.) — договорились, ладно

2

bizarre (фр.) — странная

3

liee (фр.) — связана, дружна

4

souffle (фр.) — суфле

5

Table'd Hote (фр.) — общий стол, табльдот

Content

Кэтрин Мэнсфилд
Счастье

Примечания