Симона Вилар

Обрученная с Розой

© Гавриленко Н., 2005

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2005, 2008, 2011

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2005

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Пролог

Высокий мужчина в длинном плаще был уже немолод. Но тем не менее, когда лодка, пробившись сквозь густой туман, подошла к кораблю и сверху спустили трап, он, словно юноша, молниеносно вскарабкался по нему.

Не обращая внимания на услужливо протянутую капитаном руку, он легко переступил через борт.

– Моя дочь уже здесь? А сэр Джордж?

– Да, ваша светлость, они ожидают вас, – указал капитан в сторону двух силуэтов, еле различимых сквозь мрак ночи и густой туман.

Прибывший удовлетворенно кивнул и оперся рукой о борт. Он смертельно устал, но хотел не столько отдохнуть, сколько просто побыть в одиночестве.

Боже правый, он, еще недавно полновластный владыка Англии, гордый Ричард Невиль, граф Уорвик, вынужден тайком, под покровом ночи, спешно покидать свою страну, которая почтительно назвала его Делателем Королей.

Когда-то это прозвище обронила его злейший враг – королева Алой Розы Маргарита Анжуйская. Это было в разгар войны Алой и Белой Розы, кровавой междоусобицы, когда схлестнулись за корону два самых великих рода Англии – Ланкастеры, в гербе которых была алая роза, и Йорки с белой розой в гербе. Уорвик в то время стоял за Йорков; тогда он впервые познал славу побед, ощутил свою мощь, так что ядовито-ироничным прозвищем, данным ему королевой Алой Розы, можно было только гордиться. Ибо он поклялся и впрямь стать делателем королей и возвести на трон основного претендента от йоркистов – молодого Эдуарда.

Он преуспел в своих планах. Королева Маргарита и ее супруг, слабовольный король Генрих VI Ланкастер, были побеждены, а гордый Уорвик возвел на трон Эдуарда IV из рода Йорков и по сути стал правителем при молодом монархе. Но именно тогда началось его нынешнее поражение.

Король Эдуард поначалу был послушен воле графа Уорвика. Красивый, легкомысленный, добродушный, он воспринял власть как дар судьбы, получал от своего положения все удовольствия, развлекался пирами, охотой, любовью красавиц, пока его могущественный покровитель Уорвик разумно и жестко правил Англией и все-таки остановил междоусобицы в истерзанной стране. Тогда Делатель Королей был на вершине могущества, но еще не понимал, как трудно удержаться на высоте и что за восхождением неизменно следует спуск.

Именно это с ним и случилось. Оставалось только пожинать плоды. И что теперь? Унизительный побег! Постыдное поражение! Он – владыка и правитель – стал изгоем, вынужденным бежать… И у кого просить защиты и покровительства?! У своего заклятого врага, у Маргариты Анжуйской, которую он лишил трона, у которой отнял мужа, заключив в Тауэр!

Уорвик даже застонал… Нет, просто глухо выругался…

– О чем задумались, батюшка? – прервал его горькие мысли нежный женский голос.

Рядом стояла его старшая дочь Изабелла. Даже складки широкого плаща не могли скрыть ее выступающий живот. Изабелла Невиль, супруга второго из венценосных Йорков, Джорджа Кларенса, была на сносях, родить предстояло вот-вот.

«Бедная девочка! – подумал Уорвик. – Каково ей в таком состоянии переносить качку и тяготы изгнания…» Но думать о старшей дочери кроме как вскользь у Делателя Королей не было времени. Да и привычки.

– Ступай к мужу, дитя мое! Твой супруг будет для тебя лучшим утешением, нежели я. – Сказал и отвернулся.

Мысли его были заняты делами государственными, вернее, собственными ошибками. Ведь брак Изабеллы со средним Йорком тоже был ошибкой. Не потакай он тогда дочери, влюбленной в обаятельного Джорджа, – все можно было бы повернуть по-иному. Ведь даже Эдуард заглядывался на золотоволосую Изабеллу. Но тогда он еще не был королем, а Изабелла, как на грех, полюбила второго из Йорков. Джордж, конечно, славный малый, но он никогда не имел таких прав на трон, как его брат Эдуард.

Позже, когда Уорвик возвел на трон Эдуарда, он попытался исправить эту ошибку и обручил короля со своей младшей дочерью – Анной. Правда, Анне едва исполнилось шесть лет, но разве подобные династические союзы не были делом обычным? Поэтому никто не удивился, когда рослый широкоплечий юноша обручился с малюткой Анной Невиль. Они должны были оставаться женихом и невестой до тех пор, пока Анна не сможет выполнять супружеские обязанности.

Уорвик пристально вглядывался сквозь туман вдаль, как будто пытаясь разглядеть будущее…

«Бедняжка Анна! Цветочек мой!»

Младшая дочь Уорвика была его любимицей. Ее мать, леди Бьючем, умерла, когда девочке не было и двух лет, и так вышло, что малютка не воспитывалась где-нибудь в монастыре или у знатной родни, а сопровождала отца в походах. Позднее, когда династия Белой Розы взошла на престол и маленькая Анна стала невестой короля, она по-прежнему оставалась при графе.

Уорвику всегда были по душе ее дикие выходки и необузданный характер. Конечно, он видел, что Анна просто маленькая дурнушка со скверным нравом, что при дворе ей не место, и понимал, что вряд ли Анна будет счастлива, став супругой столь пригожего и любвеобильного мужчины, как Эдуард. Но она получит корону. А все эти слухи, что Уорвик готов разорвать помолвку Анны ради брачного союза с Францией, всего лишь политика. Надо же было как-то налаживать связи с хитрым французом Людовиком Валуа. Однако в действительности Делатель Королей, сам не имея прав на трон, желал получить их через дочь.

Что будет с Анной потом… Увы, отцу оставалось только воспитывать ее стойкой и решительной в житейских неурядицах. И подобное воспитание странно сочеталось с теми привычками, какие он прививал Анне. Ибо девочка, росшая вдали от двора, колесившая повсюду с войском отца, стала самым настоящим сорванцом с ухватками мальчишки. Она прекрасно ездила верхом, великолепно стреляла из лука и арбалета, не говоря уже о том, что порой юной невесте короля приходилось и драться, отвоевывая свое место у походного котла. Уорвик же только старался, чтобы слухи о подобных выходках Анны не доходили до Эдуарда – любителя изящных, утонченных леди.

Когда девочке исполнилось одиннадцать, ее дядя – епископ Йоркский Джордж Невиль – потребовал, чтобы Уорвик отдал Анну на воспитание в какой-нибудь известный монастырь, где ей наконец привьют хорошие манеры и дадут образование, подобающее будущей королеве. Как ни был привязан Уорвик к своей маленькой сорвиголове, он должен был уступить этим доводам, и царапающуюся и ревущую в голос девочку увезли в монастырь при аббатстве Киркхейм в Йоркшире. Вскоре граф стал получать сведения, что в монастыре Анна присмирела и легко постигает науки. Он все время собирался навестить дочь, да только время, да только государственные дела, да только начавший проявлять строптивость молодой король…

И вот теперь, когда Уорвику приходилось под покровом ночи тайно покидать Англию и оставлять свою девочку, он молил Бога, чтобы стены аббатства послужили надежной защитой его крошке. Особенно сейчас, когда сам он стал изгнанником, а Эдуард, вопреки данному слову, женился на другой.

Этот возвеличенный Уорвиком король из династии Йорков с ранней юности приобрел славу сердцееда. Чему удивляться? Красивый, пылкий, обходительный – ни одна женщина не могла устоять перед этими качествами, тем более если принадлежали они королю. Уорвик не придавал значения любовным утехам будущего зятя, более того, пока Анна была мала, его даже устраивало подобное поведение венценосного жениха. По крайней мере, это отвлекало Эдуарда от вмешательства в дела государства. Это бремя Ричард Невиль с готовностью возложил на себя, и страной фактически правил он – граф Уорвик.

Но Эдуард оказался не так покладист, как представлялось на первый взгляд. Пользуясь частыми отлучками Уорвика, он начал выходить из-под опеки. Орленок подрос и норовил занять место старого орла.

Тогда стали возникать первые размолвки. Уорвик был вне себя, когда узнал, что Эдуард провалил так тщательно подготовленный им брачный союз между сестрой Йорков Маргаритой и французским монархом Людовиком XI, выдав Маргариту за герцога Карла Бургундского, непримиримого врага Валуа. Это выставило Уорвика неспособным вершить внешнеполитические дела, однако тогда он смирился. Ведь открытый разрыв с Эдуардом не входил в его планы, ибо повлек бы расторжение помолвки с подраставшей Анной. Но в отместку Уорвик позволил разгореться нескольким мятежам на Севере Англии, и, когда сторонники Ланкастеров начали открытые военные действия, обеспокоенному Эдуарду не оставалось ничего другого, как молить о помощи того же Уорвика.

Для беспокойства причин было более чем достаточно. Король Генрих Ланкастер томился в Тауэре, но мятежной Маргарите Анжуйской удалось скрыться. Вместе с сыном Эдуардом Уэльским она нашла убежище при дворе своего родственника Людовика Французского. И под ее крыло стали стекаться приверженцы Алой Розы. Тень войны вновь стала сгущаться над Англией.

Король Эдуард понимал, что единственным человеком, способным подавить мятеж и предотвратить кровопролитие, остается граф Уорвик. И когда опасность превратилась в реальность, вновь обратился к помощи Делателя Королей. А тот, словно опытный всадник, натягивал поводья, укрощая вражескую смуту и ставя на место короля. Но это продолжалось до тех пор, пока очередная своевольная выходка Эдуарда вновь не нарушала равновесия.

Сейчас Уорвик понимал, что это была еще одна ошибка: так жестко давить на короля было неразумно. Делатель Королей видел, что их отношения с Эдуардом ухудшались, Эдуард искал новых сторонников. И становился все популярнее. Рано или поздно между ними должен был произойти окончательный разрыв.

Но тут произошло непредвиденное.

При дворе появилась скромная просительница, молодая вдова из Уэльса, некая Элизабет Грэй, в девичестве Вудвиль. Все ее многочисленные родственники были приверженцами Ланкастеров, поэтому казалось, что леди Грэй не на что рассчитывать… не будь она так дивно хороша собой.

Уорвик поначалу с легким любопытством наблюдал за тем, как увивается вокруг Элизабет Грэй венценосный жених его дочери. Эдуард был вновь окрылен любовью, а значит, ему было не до государственных дел. К тому же ухаживания потребовали от короля немало заметных усилий: леди Грэй оказалась на редкость неуступчивой.

Эдуард умолял, задаривал, угрожал – все было тщетно. Дама не сдавалась. Сам Уорвик был свидетелем случая, когда Эдуард, желая добиться своего, приставил к горлу прекрасной Элизабет кинжал. Видимо, обходительный Нэд[1] Йорк совсем отчаялся, если решился на подобный шаг.

Упорные ухаживания короля стали предметом насмешек двора – по всем углам шептались о том, что на самом деле Элизабет Грэй по уши влюблена в другого – некоего рыцаря сэра Филипа[2] Майсгрейва – и собирается, когда окончится ее траур по мужу, сочетаться с ним узами брака.

Одни считали ее просто беспросветной дурой, раз она упирается и не хочет понять, какие выгоды сулит ей любовь короля, другие же, наоборот, утверждали, что красавица Лиз поразительно хитра и многого добьется, играя с королем в целомудрие. Это лучший способ распалить чувства короля до настоящего пожара. В галереях дворца заключались пари, как долго будет ломаться прекрасная вдова, обремененная двумя детьми, к тому же бывшая несколько старше короля.

Уорвик, конечно, знал все придворные сплетни, но, занятый хитросплетениями переговоров с Людовиком Французским о передаче Англии беглой королевы Маргариты, пропустил момент, когда страсть короля перешла все разумные пределы. Каково же ему было узнать, что Эдуард все-таки добился своего, но лишь когда тайно обвенчался с Элизабет Грэй. Красавица из Уэльса сдала свои бастионы только после того, как перед ней открылась перспектива стать полноправной королевой.

Вот это был настоящий удар! Чего-чего, а такого безрассудства, по сути предательства, Уорвик от короля не ожидал. Это стало пощечиной Делателю Королей: ради какой-то бабенки Эдуард пренебрег тем, кто добыл ему трон. Помолвка короля с Анной была расторгнута, а Уорвик – опозорен.

Тогда грозный Уорвик решил выступить против того, кого сам же возвеличил. Он поднял восстание и, как всегда, одержал победу. Он, Ричард Невиль, талантливый полководец и политик, можно сказать, держал в руках Эдуарда, требуя одного и главного: объявить брак с леди Грэй недействительным.

Его поддержала мать Эдуарда, Сесилия Невиль, возненавидевшая низкородную Элизабет Грэй с момента появления вдовы при дворе. Даже то, что Элизабет сразу понесла от ее сына, не остановило оскорбленную герцогиню Йоркскую. Она сама позволила Уорвику заманить короля в ловушку, по сути, сделать его пленником Делателя Королей. И графу опять показалось, что он контролирует положение, что вновь он выиграл.

Но в результате – проиграл.

Эдуард Йорк был его учеником и сумел, добившись поддержки у младшего брата, горбуна Ричарда Глостера, дать самому Делателю Королей достойный отпор.

Уорвик до сих пор не мог понять, как это произошло. На его стороне были значительные силы, верные сторонники, надежные друзья. И все же он, отрезанный армией короля в графстве Девоншир, был вынужден отступить.

– Медведь в ловушке[3]! – ликовали сторонники короля Эдуарда.

Уорвика выручил зять – Джордж Кларенс. Он успел зафрахтовать в Дармуте корабль…

Теперь Уорвик вынужден позорно бежать. От этой мысли глаза Делателя Королей застилал кровавый туман. И куда бежать – к Маргарите Анжуйской! Это был единственный шанс отомстить Эдуарду за оскорбленную честь и вернуть трон тому, кого сам же и сверг, – Генриху Ланкастеру.

– Бог свидетель, я отомщу, – пробормотал Уорвик. – Пусть для этого мне даже придется носить шлейф этой анжуйской сучки Маргариты!

– Вы что-то сказали, граф?

Уорвик вздрогнул от неожиданности. А, Джордж… У него, как и у младшего из Йорков – горбатого Ричарда, была скверная привычка подкрадываться незаметно.

– Вы что-то сказали о Ланкастерах? – вкрадчиво повторил Джордж.

– Сказал. Увы, придется перейти в стан Алой Розы и вернуть трон Ланкастерам. Не будь я собой, если не отомщу Эдуарду!

Во мраке он не заметил, как резко отшатнулся Джордж. Не придал значения тому, как изменился голос зятя:

– Ланкастеры – ваши враги! Они ненавидят вас лютой ненавистью! Но я-то предан вам, Уорвик. Почему вы лишаете меня права стать королем, ведь я – ваш зять? И ваша дочь могла бы стать королевой!

– Моя дочь и так станет королевой. Но не Изабелла, а Анна. Теперь, когда ее помолвка с Нэдом дело прошлое, мне ничто не мешает отдать ее руку сыну Маргариты Эдуарду Уэльскому. Да, ты прав: меня многое разделяет с Алой Розой, но этот брачный союз свяжет нас навсегда…

– Но мы – я и Изабелла?..

– Я очень люблю вас обоих. Однако больше этого уважаю право прямого престолонаследия. И если я иду на то, чтобы лишить старшего из Йорков короны, то тогда только Ланкастеры могут претендовать на трон. Ты не должен сердиться, мальчик мой. Для вас с Изабеллой и вашего наследника я сделаю все возможное. Слово Уорвика!

Джордж не ответил, только коротко поклонился и, резко повернувшись, пошел туда, где ждала его жена. При дворе их называли «самой влюбленной парой», хотя некоторые злословили, что Джордж Кларенс прельстился не столько красотой дочери, сколько могуществом ее отца. Но сейчас, когда Джордж и Изабелла, стоя на корме, наедине, в тени полуночи, нежно шептались, они выглядели действительно умилительно.

Однако шептались они вовсе не о любви. Джордж был ослеплен гневом – ему было не до дамских прелестей, голос его даже окрасился шипящими интонациями:

– Я всем пожертвовал ради него, пошел даже против родных братьев, а он готов все это перечеркнуть во имя своих дурацких старомодных принципов. Какого дьявола тогда мне отправляться к Ланкастерам?! Нет, при первой же возможности я вернусь в Ирландию. Там я – полновластный Йорк.

– Дело вовсе не в принципах, мой дорогой Джордж… Дело в Анне. Эта дурнушка всегда была любимицей отца… – В голосе Изабеллы отчетливо зазвучали нотки ревности.

Старшая дочь была права. Делатель Королей действительно боготворил младшую дочь, а старшую – просто любил. И в эту минуту Ричард Невиль думал именно о своей гордой малышке, и сердце его замирало в груди: как она там?

Конечно, он оставил свою любимицу под надежной защитой, вернее, под самой надежной из всех ненадежных – под кровом аббатства, под защитой Церкви. К тому же Уорвик знал, что Эдуард, какими бы ни были их отношения, по духу – рыцарь; он не посмеет мстить невинной девушке.

Так ли уж не посмеет?! «Господь Всемогущий, защити мою малышку от зла… Спаси ее… О девочка моя, что же тебя ждет?»

1

Рыцарский турнир

Король Эдуард действительно был страстно влюблен в свою королеву. Он превозносил ее, не расставался с ней и был безмерно счастлив, потому что большинство англичан были довольны, что корона оказалась на голове их соотечественницы, а не досталась иноземке. Ибо многие еще помнили ту ненависть, какую вызвала к себе француженка Маргарита Анжуйская.

Красивая бедная вдова быстро освоилась с новой, царственной, ролью. Прирожденный ум и рассудительность удерживали ее от того, чтобы кичиться своим положением, вызывая негодование знати. Вместе с тем Элизабет обладала тонким искусством польстить, а самых ярых противников сумела либо задобрить богатыми дарами, либо умиротворить, а иных – и припугнуть. К тому же, чтобы создать себе опору, она старалась приблизить ко двору своих родственников и, ластясь к Эдуарду, добивалась для них титулов, должностей и земель. В этом был резон: новая знать будет куда более верна, нежели старые аристократические роды, и таким образом многочисленные Вудвили и Грэи прочно обосновались при дворе, оберегая интересы королевы и ее венценосного супруга.

Даже когда вместо ожидаемого наследника королева родила дочь, это не уменьшило любви и восхищения ее супруга. Маленькая принцесса была названа в честь матери – Элизабет, и в городе Йорке по случаю ее крестин устроили грандиозное празднество. Пиршества, балы, охота сменяли друг друга. По вечерам жгли праздничные огни, а из королевских погребов выкатывали бочки эля для бесплатного угощения всех желающих. Венцом празднеств должен был стать великолепный турнир, на котором английские и иноземные рыцари собирались продемонстрировать свое воинское искусство и доблесть.

Турнир назначили на последние числа февраля, когда установилась мягкая, сухая погода. На поле перед воротами Сент-Мэри-Джуниор было устроено ристалище. По обеим сторонам поля установили помосты и амфитеатры с ложами, которые могли вместить множество зрителей. Между ними простиралось обширное пространство, огороженное частоколом, – арена, где должны состояться поединки.

За день до турнира по городу и его окрестностям ездили разряженные, как райские птицы, герольды, дуя в посеребренные трубы и призывая всех желающих поспешить на рыцарские игрища. И едва только первые лучи солнца позолотили небосвод, толпы зрителей двинулись в сторону ристалища.

Хорошо вооруженный отряд городской стражи всю ночь охранял арену, и при утреннем освещении глазам горожан предстало ослепительное зрелище. Трибуны были выкрашены в самые яркие цвета, а скамьи для знати выстланы коврами и пестрыми подушками. Посередине одной из трибун возвышался резной помост с балдахином. Сюда еще на рассвете привезли и установили кресла, в которых предстояло восседать королю и королеве.

Для простолюдинов отводилось пространство вокруг арены, а те, кто был в состоянии заплатить, могли получить места в нижних ярусах амфитеатра. Беднота толпилась и на склонах близлежащих холмов, а многие залезли на деревья вокруг арены, откуда все было видно как на ладони.

Ближе к полудню из городских ворот показалась блистательная кавалькада и под приветственные крики собравшейся толпы направилась к ристалищу. Впереди бок о бок ехали царственные супруги – оба на белых конях, в алых бархатных мантиях с пышными горностаевыми оплечьями. За ними на таком же белом скакуне следовал младший брат короля принц Ричард Глостер, а далее – благородные лорды и леди, фрейлины, пажи, конюшие.

Легкой рысью подъехав к отведенной ему ложе, король сдержал коня, едва не подняв его на дыбы, и, послав публике воздушный поцелуй, пружинисто соскочил с седла. Молодой король, одетый на бургундский манер в переливающийся бархатный камзол-упланд со сверкающей золотом узорчатой цепью на груди, радовал глаза англичан, и в особенности англичанок.

Эдуард повернулся к королеве и протянул ей руку, помогая сойти с лошади.

– Взгляните, сколько народу, любовь моя! И все славят нас с вами.

Эдуард знал, что его красивая самоуверенная улыбка неотразима. Держался он несколько надменно и вызывающе, но в целом облик его располагал к себе. «Шесть футов мужской красоты», – говорили о нем современники.

В самом деле, трудно было найти человека, кто не согласился бы с тем, что Эдуард выглядит притягательно. Рослый, широкоплечий, узкий в талии, он приковывал к себе взгляды. У него было красивое румяное лицо, ясные голубые глаза, а из-под украшенной драгоценностями шляпы на плечи спадали густые каштановые волосы.

Прекрасно смотрелась рядом с красавцем королем и его королева. В розовом бархате и белом лебяжьем пуху она казалась цветущей яблоней. Ее движения были уверенны и грациозны. С высокого головного убора ниспадала легкая вуаль. Лицо королевы было нежным, с чуть смуглой бархатистой кожей, точеным носом, бледными, изящно очерченными губами.

Элизабет была блондинкой с чудесными золотыми кудрями и удивительной красоты глазами – мечтательными, нежными, с красивым лиловатым оттенком лесной фиалки. Она не была слишком высокой, но, дав жизнь уже третьему ребенку, оставалась тонкой и гибкой в талии, в то время как грудь и бедра королевы были приятно округлыми.

Держа Элизабет за кончики пальцев и высоко подняв ее руку, Эдуард торжественно повел ее к помосту. Рядом с ними, в кресле пониже, устроился брат короля Ричард Глостер. Это был единственный калека в семье привлекательных Йорков – горбатый, отчего одно плечо казалось немного ниже другого, и герцог всячески маскировал этот недостаток стегаными ватными подплечниками камзола. К тому же одна нога его была короче другой, и Ричард заметно прихрамывал. И тем не менее его лицо было не лишено приятности – у него были крупные, но правильные черты лица, тонкая смуглая кожа и иссиня-черные прямые волосы. Пожалуй, несколько портил Ричарда тонкогубый рот, то и дело кривящийся в саркастической усмешке, однако темные глаза светились умом и волей.

Несмотря на свое телесное уродство, Ричард любил яркие цвета, и сейчас на нем было богатое одеяние из малиновой парчи и плащ на бобровом меху. На груди покоилась тяжелая золотая цепь, украшенная рубинами в виде звезд, пальцы были усыпаны перстнями, а модные башмаки с длинными узкими носами были сплошь расшиты жемчугом. Вся эта вызывающая роскошь словно была призвана подчеркнуть: Ричард – брат государя, а вовсе не придворный шут-калека.

Наконец все заняли места: нарядные дамы в своих замысловатых головных уборах, кавалеры с золотыми цепями на груди, кудрявые пажи в пестрых беретах. Повсюду шелестели дорогие ткани, позвякивали массивные украшения, колыхались на легком ветру перья и вуали.

Ричард Глостер энергично потер руки и осведомился у брата, долго ли можно тянуть с открытием турнира. Эдуард улыбнулся его нетерпению и небрежно взмахнул рукой.

Тотчас, трубя как можно громче, на арене появились десять герольдов в алых одеждах. Достигнув середины поля, они остановились, и наступила тишина. Один из герольдов не спеша развернул свиток и провозгласил, что сегодня, 27 февраля 1470 года от Рождества Христова, на лугу перед славным городом Йорком английские рыцари сойдутся в поединке с бургундскими рыцарями во славу английского оружия, во имя королевы и прекрасных дам.

После этого герольд стал громко объявлять имена участников турнира. Сначала он перечислил бургундцев. Это были прославленные воины. Первым на арену выехал канцлер Карла Смелого, благородный граф де Кревкер де Корде – высокий, могучий рыцарь в черных с золотыми насечками латах. Он сидел на крупном сизо-вороном коне, голова и грудь которого были закованы в сталь, а бархатная попона опушкой касалась земли.

За ним следовал состоявший при дворе Карла Смелого принц Жак Савойский. Его доспехи были украшены золотом еще богаче, чем вооружение Кревкера, а конь так же черен, как и пышный плюмаж на шлеме его хозяина.

Затем герольд выкликнул барона Пенсиля де Ривьера и еще двоих, не столь известных в Англии, но уже прославившихся по ту сторону Ла-Манша рыцарей – Антуана де Курси и Людовика де Бова.

Когда рыцари со своими оруженосцами выстроились в ряд, обнаружилось, что все они в своих черных убранствах различались лишь яркими гербами на щитах, причем в верхнем углу щитов стоял символ Бургундии – крест святого Андре.

Затем герольд-глашатай назвал тех, кто станет соперничать с иноземными рыцарями. Едва прозвучали имена первых трех, как трибуны одобрительно загудели:

– О, эти скоро справятся с бургундцами! Нечего было и выставлять пятнадцать воинов. Многие останутся не у дел.

– Ну что ж, тогда они выйдут на поединок друг против друга.

Рыцари-англичане выезжали с противоположного конца ристалища и выстраивались напротив бургундцев. Здесь собрался цвет английского рыцарства, но в отличие от бургундцев, заранее готовившихся к турниру, английские бойцы были на разномастных конях. Сойдясь вместе, они представляли собой живописное зрелище. Едва кто-то из них появлялся в воротах, зрители взрывались восторженными криками и аплодисментами.

Наконец все участники выстроились в центре арены, и герольды призвали зрителей к тишине. Глашатай прокричал, что бургундцы готовы сражаться с любым из пятнадцати воинов, выступивших против них, и зачитал правила турнира, где говорилось, что оружие должно быть затуплено, нельзя поражать противника ударом ниже щита, а также ранить или убивать его коня.

– А по завершении поединков, – читал далее глашатай, – победитель получит из рук самой королевы нагрудный ковчежец из чистого золота, где хранится бесценная частица животворящего Креста, на котором был распят сам Спаситель.

После этого герольды вереницей покинули арену. Разъехались и рыцари, причем бургундцы направились к северным воротам ристалища, а англичане – к южным. Зрители оживленно шумели, многие заключали пари.

И вот раздался глас трубы, призвавший к тишине. С северной стороны на арену легкой рысью выехал бургундец и остановился, призывно трубя в рог и бросая вызов любому из англичан сразиться с ним. Глашатаи прокричали имя первого бойца:

– Барон Пенсиль де Ривьер!

Зрители, затаив дыхание, следили, кто же откликнется на вызов.

Герцог Глостер, вокруг которого толпилась знать, любезно пояснил:

– Этот сэр Пенсиль неплохой боец. Он ярый враг французского короля и вынужден был бежать из Франции и просить защиты и покровительства у герцога Карла. Однако взгляните, вот и его противник!

В противоположном конце арены появился рыцарь на мускулистом рыжем коне, покрытом ярко вышитой попоной. Блестели богатые доспехи, развевался пышный плюмаж. Горделиво прогарцевав, он занял позицию напротив бургундца.

– Сэр Уильям, благородный барон Стемплтон, воитель под знаком Пеликана. Девиз его…

Но последних слов уже нельзя было разобрать из-за рева толпы. Ведь это был северянин, их земляк, родовитый и грозный феодал.

– Да пошлет небо удачу тебе, наш добрый северный лорд!

– Куда бургундцу до нашего барона!

– Ура! Да здравствует благородный Стемплтон!

Рыцари опустили забрала и по второму звуку трубы взяли копья наперевес. С третьим они дали шпоры коням и бешеным аллюром понеслись навстречу друг другу.

Несколько мгновений над ристалищем висела напряженная тишина. Гулкий удар – и возглас возмущения потряс трибуны. От удара бургундца барон Стемплтон вылетел из седла и, громыхая доспехами, покатился по земле. Его конь с неистовым ржанием продолжал скакать по арене. Отныне по правилам турниров он принадлежал Пенсилю де Ривьеру. Победитель, выдержавший могучий удар, с высоко поднятым копьем пронесся вдоль трибун. Ему аплодировали, но большинство зрителей досадовали из-за поражения своего земляка, которого уносили с поля оруженосцы.

Однако их ждало еще большее разочарование, когда за первым поединком последовали еще три и все они завершились поражением англичан. Турнир едва успел начаться – и такой разгром! Все взгляды с надеждой устремлялись на каждого нового бойца, появлявшегося на ристалище: уж сейчас-то удача улыбнется англичанину. Но эти черные бургундцы вновь и вновь словно шутя выбивали из седла тех, кого Англия считала достойнейшими ратными мужами.

Пятым из бургундцев выступил на поле гордый граф Кревкер.

– О, этот одолеет любого! – сказал герцог Глостер. – Я даже не знаю, найдется ли в Англии воин, способный на равных схватиться с ним.

На этот раз рыцари-англичане долго совещались, пока наконец не выставили бойца. Им оказался Энтони Вудвиль, граф Риверс – родной брат королевы Элизабет. Получив титул благодаря браку старшей сестры, он вскоре освоился при дворе, держался надменно, однако был предан дому Йорков и слепо повиновался королю.

Сейчас граф восседал на белоснежном коне и, горяча его, приветствовал зрителей. Доспехи миланской работы с золоченым, сверкавшим на солнце шлемом, увенчанным плюмажем из белоснежных перьев, слепили глаза.

Ричард-горбун только выругался, завидев его:

– Нашли кого выставить против Кревкера! Хотя, пожалуй, этот дурень напросился сам. Клянусь Распятием, родичи королевы слишком высокого мнения о себе! Впрочем, скоро мы увидим, как славный Энтони Вудвиль вылетит из седла, и полюбуемся, как его поволокут с поля оруженосцы.

Ричард говорил все это с улыбкой, обращаясь к дамам и вельможам, но слова его были предназначены исключительно для ушей Элизабет. При дворе знали о скрытой вражде между супругой короля и его братом. Ричард не мог простить ей влияния на Эдуарда, ее внезапного возвышения, ее неустанного стремления заполнить двор своими родственниками. И хотя он оставался предупредительным и любезным, Элизабет ни на миг не сомневалась, что Ричард ее ненавидит. Так и сейчас: казалось, она не расслышала слов Ричарда, но вспыхнувший румянец невольно выдал ее гнев. Заметив это, Эдуард решил вступиться за молодого Риверса:

– Ты не прав, Дик. Благородный Риверс, будучи почти ребенком, уже сражался за нашу победу и, несмотря на возраст, говорят, являл чудеса отваги. Поэтому, я надеюсь, сейчас он покажет себя достойным противником.

– Дай-то Бог, братец. Однако о боевых заслугах славного Энтони заговорили, лишь когда он стал графом Риверсом. А раньше до меня доходили только слухи о его посредственности в ратных делах. Безусловно, это ложные слухи, и я не верю гнусной клевете… Хотя и постараюсь не принять близко к сердцу новое поражение соотечественников. – И Ричард глубоко вздохнул, разведя руками.

Он оказался прав. Кревкер с удивительной легкостью вышиб из седла брата королевы. К тому же несчастный Риверс зацепился новомодной гнутой шпорой за стремя, и конь проволок его через всю арену, пока оруженосцы не поймали его в самом конце ристалища.

– Бедный, бедный Энтони, – грустно заметил Глостер, но глаза его блестели. – Может быть, он и не так глуп, как мне казалось. Пасть от удара рыцарственного канцлера де Кревкера почетно даже для брата королевы.

Элизабет резко обернулась.

– Милорд Глостер, отчего же вы, такой прославленный боец, не решились выступить в состязании, в котором рискнул постоять за честь английского оружия даже столь скромный воин, как Энтони Вудвиль?

Ричард мягко улыбнулся в ответ:

– Мне слишком дорога честь английского оружия, чтобы пятнать ее ради забавы, как поступает некий хвастливый граф в этом турнире.

Ричард имел право так говорить. Слава о нем как о непревзойденном мастере конного боя шла далеко.

Королева пожала плечами и повернулась к супругу:

– Боюсь, ваш брат, государь, злится на Риверса по другой причине. И воинская слава тут ни при чем. Добрый Дик просто не может простить Энтони того, что именно ему отдала предпочтение красавица Элеонора Ховард.

Это было прямое оскорбление. О неудачном ухаживании Глостера за юной Элеонорой осмеливались говорить только шепотом. Придворные испуганно примолкли. Но никто никогда не видел Ричарда в гневе.

– Что поделать, ваше величество, – грустно улыбнулся он. – Не все женщины под небесами веселой Англии настолько благоразумны, чтобы отказываться от любви ради человека королевской крови.

После этих слов водворилась гробовая тишина. При дворе опасно было даже намекать на то, что некогда Элизабет отказывала королю, отдавая предпочтение неизвестному рыцарю из Пограничья. Эдуард при этом впадал в бешенство и был способен на любую жестокость. И хотя его прежний соперник Филип Майсгрейв находился при дворе и королева даже сама сосватала ему богатую наследницу из рода Перси, Эдуард все равно ревновал, ревновал бешено, как истеричный ребенок, а любое напоминание о старом звучало для него оскорблением, равносильным пощечине.

И сейчас эту пощечину он получил от младшего брата. Лицо Эдуарда стало белее горностаевого меха на его плечах. Он медленно повернулся к Глостеру. Никто не ведал, что сейчас произойдет, и никто уже не следил за ристалищем, где ожидал своего соперника бургундец Людовик де Бов.

И тут глашатай выкрикнул имя, от которого вздрогнули все, кто находился под королевским навесом.

– Благородный сэр Филип Майсгрейв, воитель под знаком Бурого Орла. Девиз рыцаря – «Сильный в полете».

Зрители приветствовали сэра Филипа. Он был шестым из англичан, выезжавших сегодня на траву ристалища. Пять предыдущих потерпели поражение.

Едва сэр Майсгрейв появился на поле, внимание короля, королевы, Глостера и окружавшей их знати оказалось прикованным к нему. Рыцарь не спеша поехал вдоль трибун. Под ним медленно, почти лениво, выступал высокий гнедой жеребец, укрытый длинной попоной, отделанной серебристыми кистями. Латы рыцаря были простыми, но прекрасной работы. Опущенное забрало скрывало его лицо, а шлем венчали темно-коричневые длинные перья.

– Ваш протеже, королева, – процедил король.

Это было действительно так. Когда выбирали достойнейших бойцов, королева отдала свой голос за Бурого Орла. Глядя прямо в глаза Эдуарду, она твердо заявила, что всем жителям Чевиотских гор по обе стороны англо-шотландской границы известно, какой великолепный воин сэр Майсгрейв. Весь Нортумберленд наслышан о его доблести, и она смело может за него поручиться.

По первому зову труб рыцари заняли боевую позицию. Второй сигнал заставил их напрячься. Но едва раздался третий, как оба противника, сжав бока коней и отпустив поводья, сорвались с места. Набирая скорость, они понеслись навстречу друг другу, чтобы сойтись в самом центре ристалища.

В следующий миг трибуны потряс слитный вопль. Людовик де Бов был опытным бойцом. Его удар, нанесенный по всем правилам, пришелся прямо в щит Майсгрейва и был так силен, что тот треснул. Но в то же мгновение он получил от английского рыцаря столь мощный удар копьем в голову, что мир вокруг него вспыхнул алым пламенем и бургундец, взмахнув руками, вылетел из седла. Филип Майсгрейв проскакал дальше.

Волна восторга захлестнула зрителей. На трибунах неистово кричали, свистели, в воздух взлетали шапки и колпаки. Простолюдины плакали и обнимались. Это была первая победа, особенно желанная после стольких разочарований.

Рыцарь кружил по арене, осыпаемый цветами. Он опустил копье, приветствуя дам, но не поднял забрало.

Тот же порыв охватил и знать. Лорды, духовенство, придворные шумели, топали ногами и аплодировали так же, как и простолюдины. Сам король в первый миг не удержался и, вскочив с кресла, зааплодировал.

Ричард Глостер кричал:

– Браво, Бурый Орел! Браво, сэр Филип!

Элизабет счастливо улыбалась: все разрешилось так просто. Повернувшись к мужу, она сказала:

– Нэд, я так люблю, когда ты смеешься!

Король поцеловал ее ладонь. А Ричард-горбун вновь кричал:

– Да здравствует Филип Майсгрейв! Да сопутствует тебе удача в бою и в любви, герой!

Ричард был весел. Но бог весть почему улыбка покинула уста короля. Откинувшись в кресле, он подал знак распорядителю турнира, чтобы состязания продолжались.

Вновь зазвучала медь, заглушая людской гомон. И хотя зрители еще горячились, обсуждая на редкость красивый поединок, однако многие уже с нетерпением поворачивались к арене, ожидая новых игрищ.

Рыцари-бургундцы толпились у северных ворот. Теперь их было четверо, и они были явно обескуражены победой неизвестного им рыцаря. Посоветовавшись, бургундцы выслали на арену непобедимого графа Кревкера. Сейчас им нужна была только победа, чтобы хоть как-то умерить пыл англичан.

Зрители, затаив дыхание, следили за тем, кто же выйдет сражаться с бургундцем. Наконец английский рыцарь появился на арене. Это был оксфордширец Саймон Селден. Он считался превосходным бойцом, и недаром его пригласили издалека постоять за честь старой доброй Англии, невзирая на то, что еще совсем недавно он был на стороне Ланкастеров. Но увы! Его также ожидало поражение. И хотя Кревкер пошатнулся в седле от его удара, сам Селден опрокинулся на круп коня, потеряв стремя, а это считалось поражением.

Потом Жак Савойский, Пенсиль де Ривьер, Антуан де Курси и тот же Кревкер красиво, словно играючи, вывели из строя четверку англичан. Зрители приуныли. Правда, они аплодировали воинскому искусству заморских гостей, но настроение их вновь упало. Долгожданный день вместо обещанной радости принес лишь чувство горечи и досады. Поговаривали, что, видимо, упал воинский дух в старой Англии, раз не находится того, кто мог бы достойно проучить бургундцев.

Впрочем, щадили только Майсгрейва, ибо он один сегодня не ударил в грязь лицом. Сэр Филип стоял возле ворот, из которых выезжали его соотечественники. С ног до головы закованный в латы, он напоминал скорее статую из литой стали, нежели существо из плоти и крови. Насколько можно судить о человеке в доспехах, он был неплохо сложен: могучий в плечах, длинноногий, стройный в талии и бедрах.

По правилам турнира Майсгрейв мог продолжать участвовать в состязаниях, и многие возлагали надежды на его выход. И когда рыцарь направился к своему коню и легко, словно не ощущая тяжести доспехов, не касаясь стремени, вскочил в седло, зрители довольно загудели.

Он выехал на ристалище, когда у противоположной трибуны гарцевал, трубя в рог, Жак Савойский. На груди у сэра Филипа, чтобы не стеснять движений, был подвешен щит с его гербом – парящий орел на лазурном поле. Ветер вздымал его плащ из коричневого бархата.

Герольды, протрубив, провозгласили имена бойцов, и они заняли положенные места. На трибунах подбадривали Филипа Майсгрейва:

– Покажи ему, Фил, чтоб не слишком зазнавался!

– Хоть ты проучи бургундцев!

– Благослови тебя Господь, голубчик!..

По сигналу рыцари понеслись навстречу друг другу, сшиблись на огромной скорости посередине арены, и вмиг выбитый из седла Жак Савойский кубарем покатился по земле.

Трибуны взорвались восторженными криками. Вторая победа! Бурый Орел – великий боец!

Король покосился на супругу. Леди Элизабет улыбалась и хлопала в ладоши. Это выглядело естественным. Но Эдуард знал, какие чувства вызывают в женских сердцах победители, и в душе у него саднило.

Королева мгновенно перехватила взгляд супруга. Она давно научилась улавливать любые оттенки его настроения и теперь по вскользь брошенному взгляду, по изгибу капризных губ определила, что зрелище побед Майсгрейва отнюдь не радует короля. С невозмутимым видом Элизабет обратилась к супругу:

– Возлюбленный повелитель, вы только взгляните, как радуется победе Майсгрейва его жена, леди Меган.

Рукой в длинной перчатке она указала в сторону одной из трибун. Там, среди нарядных дам и девиц, стояла на скамье, чтобы лучше видеть, и бурно рукоплескала кареглазая молодая женщина в остроконечном головном уборе. Кружева обрамляли ее пухлые щеки, а рыжий мех шубки топорщился на животе: леди Меган ждала первенца.

– Не правда ли, я подыскала Филипу очаровательную супругу? – заметила Элизабет.

Эдуард криво усмехнулся:

– Если не ошибаюсь, Майсгрейвы всегда были бедны, а теперь Бурый Орел породнился с могущественными Перси и получил в приданое и земли, и деньги.

Королева засмеялась.

– Поистине так. Но разве Майсгрейв не заслужил награды? Он храбро сражался за Белую Розу.

Элизабет произнесла все это весело, ровным голосом, и это успокоило Эдуарда, который вновь принялся следить за ристалищем. Но то, что там происходило, не смогло его порадовать.

После каждой победы Майсгрейва бургундцы с новой силой сокрушали англичан. Король испытывал острое раздражение. Их было пятнадцать, лучших из лучших, тщательно отобранных для турнира. Однако недаром накануне Кревкер, посмеиваясь, сказал, что он со своими соотечественниками готов помериться силами хоть со всей Англией. И хотя бургундцы действительно считались лучшими воинами в Европе, подобного разгрома никто не ожидал. Когда из пятнадцати англичан осталось только двое, Эдуард вдруг рассвирепел:

– Клянусь Всевышним, Дик, не кажется ли тебе, что нам самим необходимо облачиться в доспехи и сразиться с бургундцами?

Холодный взгляд Глостера отрезвил его.

– Конечно, воля ваша, мой повелитель. Но не забывайте, что Кревкер не только искушенный рыцарь, но и тонкий дипломат. Он никогда не решится повергнуть наземь родича и союзника своего герцога. Но, клянусь кровью Христовой, с кем бы я действительно хотел помериться силами, так это с Майсгрейвом. Кто бы мог подумать?.. Взгляните-ка, этот Бурый Орел снова садится в седло!

В самом деле, на южной стороне ристалища показалась фигура конного рыцаря. Поняв, что Майсгрейв вновь собирается сражаться, зрители приветствовали его шквалом рукоплесканий.

На этот раз противником сэра Филипа оказался Пенсиль де Ривьер. Граф Кревкер сам рвался сразиться с рыцарем Бурого Орла, однако был черед сэра Пенсиля, и тот ни за что не желал его уступить. Держась за стремя де Ривьера, Кревкер что-то настойчиво советовал ему. Тот кивал, но разнесся звук труб, и граф удалился. Опустив забрала, рыцари во весь опор понеслись навстречу друг другу и сшиблись, скрестив древки длинных копий.

Сэр Филип, упершись ногами в стремена и слегка откинувшись в седле, даже не пошатнулся под натиском Пенсиля. Его же удар был столь силен, что бургундец выпустил копье. Конь де Ривьера, не устояв, рухнул на землю вместе с седоком, и оба скрылись в облаке пыли.

Когда сэр Филип, ставший любимцем публики, покидал арену, он был весь усыпан лепестками цветов, а на острие его копья развевались шарфы, вуали и платки, которые восхищенные зрительницы, сорвав с себя, бросали победителю.

Следующим на ристалище выехал юный Антуан де Курси. Он был менее опытным бойцом, чем остальные бургундцы, и очень гордился тем, что сражался сегодня на равных с ними. Теперь же, подняв забрало, он со спокойным любопытством разглядывал остановившегося напротив него последнего из бойцов-англичан, еще не принимавшего сегодня участия в схватках.

Это был Мармадьюк Шенли, угрюмый барон из Нортгемптоншира. Он выехал на арену на могучем пегом коне, в испанских доспехах с золотыми насечками, с его шлема свисало дорогое павлинье перо. В прошлом барон попеременно сражался на стороне то Белой, то Алой Розы и, говорят, благодаря такой тактике сколотил немалое состояние. Но как бы то ни было, он считался отличным воином, и сейчас ему предстояло показать свое искусство.

Зрители притихли, ожидая начала поединка. Отчетливо слышались только глухой топот и сдавленный храп коней. Наконец противники встретились. Молодой бургундец метил прямо в шлем барона, но тот чуть отклонился в седле и с такой силой поразил противника, что щит того разлетелся на куски. Удар пришелся в открывшийся корпус бургундца, острие копья пробило латы, подкольчужницу и вонзилось в грудь рыцаря. Взмахнув руками, Антуан де Курси с отчаянным воплем рухнул на траву.

Публика вскочила с мест. Поверженный рыцарь неподвижно лежал на арене. Из груди его торчал обломок копья. С трибун доносились разрозненные крики, рыдания женщин. Одна из фрейлин королевы даже лишилась чувств. Мужчины спорили: одни говорили, что это простая случайность, какие порой происходят на турнирах; другие требовали проверить оружие барона Шенли; третьи считали, что хвастливым бургундцам досталось поделом. Несмотря на всеобщее смятение, большинство зрителей были довольны. Кровь, пролившаяся на турнире, придавала зрелищу остроту.

Между тем маршалы турнира проверили копье сэра Мармадьюка. Убедившись, что оно затуплено как полагается, они объявили происшедшее несчастной случайностью и, когда оруженосцы унесли бездыханное тело Антуана де Курси, дали знак продолжать состязания.

Как только волнение улеглось, герольды возвестили, что доблестный граф де Кревкер готов отстаивать честь Бургундии против двух английских рыцарей. Ему было предоставлено право самому выбрать, с кем сразиться. И какое-то время Кревкер медлил. Он уже давно желал помериться силами с Филипом Майсгрейвом, ну а с Шенли ему просто хотелось поквитаться за гибель молодого де Курси. Наконец граф сделал выбор. И когда отзвучали трубы, зрителям стало ясно, что сейчас произойдет поединок между Кревкером и их любимцем – Бурым Орлом.

Трибуны оживились, а оба рыцаря сменили коней и вооружились новыми копьями. Неожиданно воцарилась такая тишина, что стало слышно, как в дальнем конце поля расплакался ребенок.

Некоторое время рыцари стояли совершенно неподвижно, затем тронули поводья, постепенно набирая скорость, и вот уже лошади понеслись бешеным галопом. Удар!..

Те, кому посчастливилось присутствовать на Йоркском турнире, потом будут долго рассказывать о том, как рыцари с грохотом сшиблись в центре арены, как их копья разлетелись в щепки до самых рукоятей, а кони взвились на дыбы, едва не рухнув и не подмяв под себя всадников. Однако оба бойца удержались в седлах и, справившись с лошадьми, разъехались в разные концы ристалища.

На трибунах бушевали страсти. Зрители ревели – кто от восторга, кто от досады. Их любимец Майсгрейв не победил, но что за поединок разворачивался перед ними!

Рыцари с противоположных сторон ристалища пристально вглядывались друг в друга. Гордый граф был обескуражен, встретив такой мощный отпор противника; Майсгрейв, в свою очередь, убедился, что недаром слава о непобедимости Кревкера достигла самых отдаленных уголков Европы.

Маршалы-распорядители не могли определить, кто же из сражавшихся показал себя лучшим бойцом. Не в силах решить, на чьей стороне победа, они послали пажа к королю с вопросом: не повторить ли поединок?

– Разумеется! – воскликнул Эдуард. Он пылал азартом, и ему не терпелось узнать, кто же в конце концов уступит.

Ричард Глостер наклонился к брату:

– Ваше величество, не приелись ли вам эти однообразные конные схватки? Вот бой на мечах, палицах или же… – Он выдержал паузу. – Пусть они сразятся на секирах…

Эдуард ухмыльнулся. Кому не ведомо, что боевая секира – излюбленное оружие графа, и владеет он им безупречно. Не было случая, чтобы в бою на секирах он не показал себя подлинным виртуозом. Однако отдать такое распоряжение значило просто подыграть Кревкеру. Поэтому король промолчал, раздумывая.

В душе он желал победы англичанину, но, с другой стороны, этот Майсгрейв раздражал его, и было бы досадно, если бы главный трофей достался именно ему. К тому же как политик король сознавал, что для дружбы с Бургундией лучше, чтобы канцлер Кревкер одержал верх.

– Пусть поединок продолжится на секирах!

Слова короля передали лордам-распорядителям, и они объявили их во всеуслышание. Это было неожиданностью. Произошло некоторое смятение, но граф Кревкер, о чем-то напряженно размышлявший, внезапно поднял руку и попросил слова. К нему поспешили герольды, а когда они вернулись, лица их выражали недоумение.

– Граф Филипп де Кревкер де Корде отказывается продолжать борьбу и признает себя побежденным, – передали они.

Король, Глостер и придворные ошеломленно переглянулись.

– Клянусь мессой… Что это значит? – воскликнул Эдуард.

– Граф Кревкер полагает, что не сможет устоять в следующем поединке против Бурого Орла.

– Да, но секиры…

Не договорив, король растерянно поглядел на брата:

– Ведь он непобедим на секирах?..

Глостер пожал плечами:

– Возможно, Кревкер и в самом деле не рискует бороться против Майсгрейва… Но скорее всего этот бургундский петух сообразил, что мы идем ему навстречу и просто подсовываем победу.

Несколько мгновений Эдуард смотрел на брата, а затем лицо его вспыхнуло и он опустил взгляд. Король снова пошел на поводу у Ричарда, пытался подыграть Кревкеру! Граф – истинный рыцарь и, разумеется, отказался от нечестной победы, от этой подачки, брошенной из королевской ложи. Глядя в землю, Эдуард глухо произнес:

– Что ж, объявите волю бургундца. Майсгрейв победил.

Когда смысл сказанного дошел до трибун, там загудели, как пчелиный рой. Кто-то изумленно хлопал себя по бокам, кто-то сокрушался, что лишен такого зрелища, как поединок на боевых секирах между столь блистательными противниками; были и такие, кто понял Кревкера, – они рукоплескали графу. Но уже в следующий миг трибуны громогласно чествовали победителя турнира – Филипа Майсгрейва.

Эдуард также беззвучно похлопал. Он был недоволен. Порой он украдкой поглядывал на Элизабет, желая узнать, как она относится к триумфу северного рыцаря. Однако королева оставалась невозмутимой.

– Майсгрейв победил, – спокойно констатировала она. – Видите, государь, я была права, рекомендовав его.

В это время к королю с поклоном приблизился один из герольдов и доложил, что барон Шенли не удовлетворен исходом турнира и просит высочайшего разрешения вызвать на бой победителя.

Эдуард воспрянул духом:

– Да-да, разумеется! Мы обязаны дать возможность помериться силами всем участникам рыцарских состязаний.

И вновь прозвучал сигнал. Сэр Мармадьюк высился как статуя с нацеленным на противника копьем. На груди рыцаря закрепили щит с гербом – на алом поле черная голова тура и девиз, состоящий всего из двух слов: «Я иду». Филип Майсгрейв, едва успевший прийти в себя после боя с графом Кревкером, сменил коня и принял из рук оруженосца новые копье и щит. Конь под ним плясал и горячился, так что рыцарю с трудом удавалось сдерживать его. Но вот смолкли трубы, соперники стали сближаться. И тут произошла неожиданность.

Новый конь Майсгрейва, чего-то испугавшись, буквально за секунду до столкновения заржал и, не слушаясь узды, круто отпрянул в сторону. Барон Шенли без промедления воспользовался этим и с силой ударил противника копьем. Каким-то чудом Майсгрейв сумел парировать жестокий удар, но зашатался в седле.

Со всех сторон поднялся такой шум, что рыцари, расходившиеся по краям поля, не слышали даже топота конских копыт. Доносились вопли:

– Святой Георгий, слыханное ли дело, чтобы рыцарь так поступал!

– Повторить поединок!

– Это бесчестье!

– Шенли действует как паршивая свинья!

– Повторить поединок!

Маршалы не знали, на что решиться. По правилам верх одержал барон из Нортгемптоншира, но толпа была на стороне Филипа Майсгрейва. Да и сами судьи полагали, что хотя и позволительно использовать промахи соперника, однако сэр Мармадьюк повел себя в высшей степени неблагородно.

Крики на трибунах перешли в сплошной рев. Зрители топали ногами, богохульствовали, вскакивали с мест, свистели. Наконец король нехотя подал знак повторить поединок.

Запели трубы, и зрители, поняв, что поединок будет повторен, приветствовали решение Эдуарда радостными криками. Но со вторым сигналом воцарилась мертвая тишина.

Барон Шенли сидел неподвижно, и лишь те, кто находился неподалеку, слышали, как он сквернословит под забралом. Майсгрейв же пребывал в молчании, и трудно было понять, как он оценивает случившееся.

Последний сигнал трубы – и рыцари рванулись навстречу друг другу. Топот коней, комья земли из-под копыт… Удар! Филип Майсгрейв снова пошатнулся в седле под напором Шенли, но в ответ нанес такой удар по забралу противника, что застежки лопнули, шлем раскололся, а сам барон, потеряв равновесие, мешком скатился с коня.

В ту же минуту герольды объявили Майсгрейва победителем и восславили его имя.

Ричард Глостер развел руками:

– Ну что ж, рыцарь славно бился и по праву заслужил почести. К тому же доспехи и кони побежденных также достанутся ему. Впрочем, довольно об этом. Поговорим, государь, о предстоящем пире et sic de caeteris[4].

Однако Эдуард лишь досадливо отмахнулся. Он обводил взглядом ликующие трибуны, прекрасных дам, посылавших Майсгрейву воздушные поцелуи, и не решался даже взглянуть на Элизабет. В глубине сердца Эдуард проклинал победу Майсгрейва.

Победитель, приветствуя зрителей, по обычаю объезжал ристалище. Описав последний круг, он придержал коня у королевской ложи. Спешившись и передав повод подбежавшему пажу, Майсгрейв сделал несколько шагов вперед. Теперь он стоял у подножия лестницы, ведущей на королевский помост.

Эдуард поднял руку, и публика постепенно смолкла. Король начал приветственную речь, слова лились легко и непринужденно, нисколько не выдавая его чувств.

Затем пришел черед Элизабет. Величественно выпрямившись, она приняла из рук архиепископа Йоркского тонкой работы ковчежец на золотой цепи и сошла по ступеням. Стоявший внизу рыцарь преклонил колено. Грянула музыка, и королева остановилась. Ветер развевал длинное покрывало на ее высоком головном уборе, волновал мех на плечах.

Коленопреклоненного рыцаря окружили дамы из свиты королевы и сняли с него шлем, обнажив голову с прилипшими мокрыми прядями. С утомленного лица рыцаря на Элизабет смотрели печальные синие глаза.

Королева замерла. Что-то случилось с ней в этот миг. В глазах Филипа не было укора – лишь тоска и нежность. С того часа, когда она сделала свой первый шаг к короне, они никогда не стояли так близко друг к другу. Элизабет либо избегала его, либо беседовала с ним в присутствии многочисленных свидетелей, держась на приличествующем для ее положения расстоянии.

«Пресвятая Дева Мария, что со мной?» Усилием воли она заставила себя сделать шаг и надеть на кольчугу Филипа сверкающий ковчежец.

– Ты достоин награды, сэр рыцарь! – громко произнесла она и, помедлив немного, добавила: – Поистине ты заслужил ее. Так пусть же сия святыня хранит тебя от всех напастей.

Рыцарь молча склонился и поцеловал руку королевы. Она же, не промолвив ни слова, повернулась и стала торопливо подниматься в свою ложу.

Опустившись в кресло, она весело и беззаботно улыбнулась королю. Элизабет вновь владела собой. В конце концов, ее чело венчает корона Англии, а Филип всего лишь один из ее подданных.

Эдуард не сводил с прекрасной королевы испытующего взгляда. Однако его супруга держалась беспечно, может, даже чересчур беспечно.

«Если король заметил мое замешательство, он найдет способ погубить Филипа», – напряженно улыбаясь, думала она. Весь остаток дня, пока продолжались торжества, и позднее, на пиру, когда Филип как победитель восседал за одним столом с коронованными особами, Элизабет ощущала напряжение и все время внушала себе, что ее и Майсгрейва ничто более не связывает.

Однако поздно ночью, когда король уснул, обняв ее властным и нежным жестом, она вдруг беззвучно расплакалась. Слезы лились и лились из ее фиалковых глаз, но облегчение не наступало. Ибо она бесконечно устала от постоянной лжи и притворства, оттого, что жизнь ее одинока и нет в ней места прежней радости.

2

Королева вспоминает

Весна началась скверно. Дождь, туман, потом опять дождь. Дороги совсем раскисли, и король, решивший было отправиться в Лондон, вынужден был отложить отъезд.

А дождь все не переставал. Утихая к вечеру, он начинал шуметь ночью, а затем весь день моросило до новых сумерек. Река Уз в городе поднялась, почти скрыв быки моста, улочки Йорка были затоплены, и по ним можно было пробираться лишь на ходулях. Утки и гуси, шумно гомоня, плавали по этим новым каналам, а бездомным и нищим надолго пришлось забыть, что такое сухая постель и одежда. Над потемневшим от влаги городом, под низким свинцовым небом глухо звучали колокола церквей и соборов.

В старом замке Йорков было промозгло и неуютно. Не спасали и беспрерывно топившиеся камины. Праздники закончились, и под сумрачными сводами дворца воцарилась тоскливая тишина. Придворные скучали, собираясь небольшими группами у огня, – зевая, они пересказывали сны и всем надоевшие истории. Король был озабочен дурными вестями, которые то и дело доставляли забрызганные грязью гонцы, и почти каждый вечер задерживался в Совете. Элизабет большей частью была предоставлена самой себе и проводила время в молитвах.

В этот вечер она, как обычно, удалилась в свою молельню и, преклонив колени перед резным аналоем, долго молилась, опершись на него и опустив лицо на скрещенные пальцы рук. Ее высоко зачесанные волосы покрывала легкая белая вуаль, и лишь у висков виднелись уложенные вдоль щек пышные золотые пряди. Платье из темного бархата закрывало шею королевы до самого подбородка, а на указательном пальце левой руки мягко светился крупный алмаз голубой воды. Прекрасные фиолетовые глаза королевы были опущены, а губы беззвучно шевелились.

Наконец она легко вздохнула и обвела взглядом молельню. На выбеленных известью, пропахших сыростью стенах не было ничего, кроме большого темного распятия. Королева долго вглядывалась в скорбное тонкое лицо Спасителя, обрамленное терновым венцом.

– Господи Иисусе! – внезапно произнесла она. – Дай мне силы устоять перед искушением!

Голос отдался эхом под высоким сводом. Элизабет вздрогнула и торопливо оглянулась. Но все было тихо, и она, дважды осенив себя крестным знамением – широко, всей ладонью, – вышла.

В коридоре двое пажей, дожидаясь ее, играли в кости, но, едва зашуршало платье королевы, сразу подскочили. Один набросил ей на плечи полудлинную накидку из черно-бурой лисы – по коридорам замка гулял пронизывающий ветер, – другой, выхватив из подставки в стене факел, пошел впереди, освещая путь ее величеству. Колеблемое сквозняком пламя отбрасывало на темные стены перехода причудливые тени.

Королева пожелала видеть дочь.

Маленькой принцессе были отведены самые уютные комнаты в замке. Ни смрада, ни копоти, полы устланы коврами, жарко натоплены камины, в воздухе витают ароматы восточных благовоний. Как только Элизабет вошла, несколько придворных дам поднялись ей навстречу. Сделав знак, чтобы они оставались на местах, королева подошла к ложу дочери. Это было монументальное сооружение на подиуме, куда вели пять ступеней. С потолка тяжелыми складками свисал парчовый балдахин, поддерживаемый вырезанными из черного дерева фигурами геральдических животных. Между ними, в золоченой колыбели, среди атласа и кружев виднелось крошечное личико принцессы.

Королева отвела ажурную кисею полога и склонилась над дочерью:

– Как она сосала? Не капризничала ли?

Полногрудая кормилица всплеснула руками:

– О нет, ваше величество, как можно! У принцессы отменный аппетит.

Поправляя оборки в колыбели, королева разглядывала дочь.

«До чего похожа на Эдуарда!»

Элизабет редко бывала здесь. Соблюдение этикета, торжественные приемы, аудиенции, празднества и уверенность в том, что за девочкой прекрасный уход, удерживали ее в отдалении. Когда же она заходила к дочери, то буквально не знала, куда себя деть. Эти няньки и прислужницы, хлопочущие вокруг, снующие туда-сюда со стопками белья пажи – все они стояли ближе к принцессе, нежели ее царственная мать. Элизабет брала малютку на руки, и ей казалось, что она видит в глазах окружающих некоторый испуг и ревность. Этот ребенок принадлежал им, они отвечали за него, и приход нарядной холодной женщины тревожил их.

Иное дело – двое ее сыновей от первого брака. Элизабет сама нянчилась с ними, пеленала, кормила и купала их и, может, поэтому испытывала к ним куда больше материнских чувств. И сейчас тоска по мальчикам не давала ей покоя. Хотя они и жили в Йорке, но отведенный им особняк находился на другом конце города, и, если она начинала чересчур часто туда наведываться, Эдуард ясно давал понять, что недоволен этим.

Королева коснулась губами лба спящей принцессы. «Дитя, рожденное у трона, его будущее обеспечено. А вот о мальчиках следует позаботиться уже сейчас».

Кутаясь в меховую накидку, Элизабет вышла и без особой цели двинулась вдоль сводчатого коридора. Встречавшиеся ей по пути придворные и слуги склонялись в поклонах, дамы низко приседали.

Королева не обращала на них внимания. Она думала о том, что ее младший, Ричард, с возрастом все больше становится похож на Филипа Майсгрейва, и вскоре это ни для кого не будет тайной. Когда мальчик родился, она и сама точно не могла сказать, кто его отец, но теперь… Она видела, что у маленького Ричарда, так же как и у Филипа, начали виться волосы, все яснее проступало сходство в разрезе глаз, линии бровей и переносицы. Она трепетала всякий раз, замечая это, и молила небо, чтобы ничего не открылось. Не приведи Пречистая, если Эдуард догадается! А проклятый горбун Глостер, словно чуя что-то, уделяет ее младшему столько внимания!

Недавно он сказал, что когда мальчик вырастет, то станет столь же славным воином, как и сэр Филип Майсгрейв. При этом он с улыбкой взглянул на Элизабет, и у нее оборвалось сердце. Правда, имя Майсгрейва сейчас у всех на устах. Это бесит короля и заставляет трепетать королеву. О Филип!..

Элизабет оказалась перед бесшумно отворившейся высокой двустворчатой дверью с коваными украшениями и ступила в обширный зал. Это было высокое помещение, разделенное на центральную и боковые части двумя рядами массивных колонн, словно в храме. Потолки и арки имели форму полукруглых сводов. Несмотря на то что в дальнем конце зала в гигантском камине пылала целая груда дров, в углах и в вышине зала стоял почти сплошной мрак.

Неподалеку от огня были расставлены резные кресла и скамьи, где королеву ожидало около десятка дам. В такие хмурые пустые вечера им вменялось в обязанность развлекать свою повелительницу, однако сейчас Элизабет была не склонна выслушивать их болтовню и жестом отослала всех.

В мутные ромбы оконных переплетов барабанил дождь, гудел огонь в камине. Откинув голову на спинку кресла, королева вглядывалась в узор резьбы на каминной доске. Но мысли ее были далеко. Несколько минут спустя с ее уст сорвались слова:

– Пресвятая Дева, но почему он не возвратится в свой Нейуортский замок? Его присутствие здесь словно нестерпимый укор. К тому же король не выносит его, а я вся трепещу.

Между бровями королевы пролегла скорбная складка. Она думала о том, что после турнира король вынужден был против своей воли осыпать былого соперника милостями, оказывать ему всяческое внимание, однако не мог побороть неприязни и держался с Майсгрейвом холодно и сухо. И хотя сэр Филип вел себя безукоризненно, во всем выражая покорность монарху, Эдуард ломал голову над тем, как под благовидным предлогом отделаться от первого рыцаря королевства.

Однажды после мессы, прямо в соборных вратах, он подозвал его и завел беседу о положении на границе с Шотландией, особенно интересуясь тем, хорошо ли укреплен Нейуорт-холл. Филип, помедлив, поднял на Эдуарда спокойный взгляд и невозмутимо произнес:

– Мой замок неприступен. Но если король приказывает, я оставлю двор и удалюсь в свои владения.

Эдуард опешил. Отдать подобный приказ Майсгрейву означало выказать ему опалу, а теперь, когда он первый рыцарь Англии и к тому же ничем себя не запятнал, это невозможно, ибо повредит славе самого Эдуарда и вызовет неудовольствие всего английского рыцарства. Оставалось, сжав зубы, терпеть подле себя бывшего соперника. Масла в огонь подливал и Глостер, который беспрерывно превозносил заслуги Филипа и оказывал ему непомерные почести.

Элизабет видела, как ловко горбун держит короля в постоянном напряжении. Она чувствовала, что Эдуард готов попрекать ее Майсгрейвом. Теперь ей все время приходилось быть настороже, чтобы не попасть впросак, не вызвать малейшего недовольства короля и не навредить Филипу. А тут еще эта бог весть откуда нахлынувшая тоска, эта возвратившаяся былая нежность…

Элизабет перевела дыхание и поудобнее устроилась в кресле. В камине шипели сосновые корневища. Королева глядела на роящиеся язычки огня, и в памяти ее вставали отблески совсем иного пламени.

Она вспомнила, как после большой охоты, из тех, что устраивал отец в их старом Вудвиль-холле, ночью вдруг занялся пожар, и они с няней Бриджит оказались отрезанными от выхода из своей спальни. Маленькая Элизабет и ее нянька забились в угол, задыхаясь от гари, и молились, решив, что настал их последний час.

Кругом уже все было объято пламенем, но вдруг из дыма возник подросток с вьющимися волосами и, перекинув Элизабет через плечо, понес по готовой рухнуть лестнице вниз. Визжащая нянька бежала следом, высоко подобрав длинные юбки. Вокруг рушились потолочные балки, тлели ступени, и от жара, казалось, лопается кожа.

Элизабет потеряла сознание, а когда пришла в себя, почувствовала, что ее овевает ночная прохлада. Открыв глаза, она обнаружила, что лежит на траве, а их сосед, рыцарь Джон Майсгрейв, подсунув ладонь под ее голову, смачивает ей губы холодным сидром. Вокруг толпились освещенные отблесками пожара люди. Кое-кто причитал. Ее отец, сэр Ричард Вудвиль, сидя рядом, плакал навзрыд, не стесняясь слез.

Приподняв голову, Элизабет взглянула на усевшегося поодаль на куче домашней утвари своего спасителя. Казалось, среди всеобщей сутолоки и паники этот мальчик один оставался спокоен. Он сидел, обхватив колени руками, и беспечно жевал соломинку. Ему было в ту пору тринадцать лет, ей – десять. Он был не по годам рослым и крепким подростком и не раз уже брал в руки оружие при набегах шотландцев, она же была всего лишь хрупкой маленькой девочкой, уже тогда столь обворожительной, что местные крестьяне почитали ее феей.

Элизабет давно знала Филипа, часто встречала его в церкви и на окрестных холмах, где он порой охотился с отцом. А теперь этот подросток спас ее от мучительной смерти.

События той ночи отчетливо врезались в память Элизабет. Она узнала, что ее мать и новорожденная сестренка сгорели в старой башне, так как крыша там сразу же рухнула и никого не удалось спасти. Погибли и другие люди, а сгоревших жилых и хозяйственных построек, амбаров и хлевов было не счесть.

Лето тогда выдалось на редкость сухое, и пламя распространялось с ураганной скоростью. В панике мало что успели спасти, и гордый Ричард Вудвиль, богатый нортумберлендский тан[5], с тоской взирал на груды обгоревших развалин – все, что осталось от его обширного поместья.

Потрясенный горем рыцарь плохо понимал, что происходит вокруг. Он будто оцепенел в отчаянии, а гости сэра Ричарда спешили покинуть дымящееся пепелище, проклиная столь печально окончившееся празднество. День начинался хмурый и ветреный, воздух был пропитан гарью. На развалинах копошилась челядь рыцаря, подбиравшая кое-что из уцелевшего, тут же толклись крестьяне из соседних деревень и какие-то подозрительные бродяги.

Единственным человеком, не потерявшим головы, оставался отец Филипа – сэр Джон Майсгрейв. Элизабет все время видела мелькавшую повсюду его крепкую рослую фигуру. Он отдавал распоряжения грузить на телеги спасенное имущество и отправлять его в другой дом Вудвилей – старый, почти нежилой Уорнклиф, – следил за тем, чтобы люди сэра Вудвиля отгоняли прочь охочих поживиться на пепелище, велел перегнать в ближайшее аббатство уцелевший скот рыцаря.

Решив, что старый Уорнклиф, расположенный в болотистой низине, станет не самым лучшим прибежищем для детей сэра Вудвиля, он отправил Элизабет, ее младших братьев и сестер в свой замок Нейуорт, а самому рыцарю дал совет какое-то время провести в стенах соседнего аббатства, успокоиться, а уж затем приступать к восстановлению разрушенного.

Так Элизабет оказалась в Нейуорте, или, как прозвали замок Майсгрейвов местные жители, в Гнезде Бурого Орла.

Нейуорт – громоздкое сооружение из серого камня, расположенное на высокой скале, – действительно походил на орлиное гнездо. Хозяйкой в нем была прелестная француженка, леди Бланш Майсгрейв, которую сэр Джон привез из-за моря, где сражался еще под знаменами герцога Бедфорда. Эта живая и остроумная женщина окружила маленьких сирот теплом и заботой. Элизабет, которой и собственная мать не уделяла столько внимания, привязалась к леди Бланш. Сдружилась она и с ее сыном Филипом.

Поначалу мальчик с опаской и осторожностью относился к этой светловолосой большеглазой девчонке. Он считал себя уже взрослым, проводил время с ратниками отца или на конюшне. Однако Элизабет повсюду следовала за ним, и в конце концов нелюдимый подросток привык к ней. Они вместе бегали по массивным зубчатым стенам замка, ходили в лес по грибы, ловили в ручье форель. Элизабет была спокойным, вдумчивым ребенком, и им было хорошо вдвоем.

Однажды во время трапезы, когда Филип отрезал от жирного каплуна лучшие куски, подкладывая их в тарелку своей подружки, леди Бланш сказала, обращаясь к супругу:

– Мне нравится Элизабет Вудвиль. Было бы славно обручить их, чтобы они никогда не разлучались.

При этих словах Филип покраснел, а Элизабет, сразу оживившись, радостно захлопала в ладоши и засмеялась:

– Вот и славно! Вот и славно! Я бы тогда всегда жила в Гнезде Орла.

Ей нравилось это старинное сооружение с квадратными башнями и зубчатыми стенами, откуда открывался изумительный вид на цветущие долины и зеленые Чевиотские горы. Нравились ласковая, всегда веселая Бланш Майсгрейв и ее добрый сильный супруг, которого так боялись шотландцы. Но особенно по душе ей был рослый, ловкий Филип, который умел так метко стрелять из арбалета, добывать из гнезд охотничьих соколов птенцов и мастерить из ветвей орешника лодочки и свистки.

Она была еще совсем ребенком, наивным и невежественным. Пожалуй, для своего возраста слишком невежественным. Леди Бланш Майсгрейв, утонченная и изысканная француженка, поражалась дикости этой дочери рыцаря из Нортумберленда, супругой которого была известная Жакетта де Сен-Пол, имевшая родство с Люксембургским домом. Однако мать Элизабет, жившая с мужем в страстной любви и каждый год рожавшая ему по ребенку, совсем не уделяла внимания воспитанию старшей дочери. И благонравием сиротки решила заняться леди Бланш. Славная женщина старалась привить Элизабет достойные манеры, учила ее рукоделию, ведению хозяйства и всему остальному, что требовалось знать девушке из хорошей семьи. Однако, чтобы полностью завершить воспитание девочки, полагалось на время поместить ее в какой-нибудь пользующийся доброй славой монастырь, где по обычаю того времени юные леди получали образование.

Сэр Вудвиль порой наведывался в Нейуорт. Он уже оправился от потрясения и теперь понемногу обживался в Уорнклифе. Он был благодарен Майсгрейвам за то, что они приютили его детей, и считал себя бесконечно обязанным им. Элизабет с другими его детьми прожила в Гнезде Орла уже почти год, когда в один из визитов сэра Вудвиля леди Бланш завела разговор о том, что было бы неплохо отправить девочку для обучения в монастырь. Однако гордый рыцарь мгновенно решил, будто ему дают понять, что его дети загостились в Гнезде Орла. Разгневавшись, он велел им немедленно собираться. И хотя Майсгрейвы пытались переубедить его, он не изменил своего решения. Элизабет и сейчас помнит, как она плакала, умоляя не увозить ее. Ничто не помогло. Вместе с братьями ее усадили в телегу и отправили в угрюмый, сырой Уорнклиф.

Правда, она пробыла там недолго, ибо вскоре Ричард Вудвиль и сам пришел к решению, что, пока Уорнклиф недостаточно благоустроен, старшую дочь следует отправить в ближайший монастырь – в Кимпсайдскую обитель.

Монастырь располагался в Чевиотских горах, на вершине утеса, вокруг которого, пенясь, бежала шумливая горная речка, обрывающаяся водопадом. Там Элизабет провела около трех лет. Каждое утро она выходила в большой сад монастыря и подолгу глядела на сбегающую по скалам бурлящую воду. Кимпсайдская обитель подавляла девочку своей пустынностью и тишиной, однако она вскоре прижилась там, и эта размеренная, спокойная жизнь с чередованием постов и служб, тихого труда и смиренного созерцания даже пришлась ей по душе. Она была примерной воспитанницей, и сестра-аббатиса не раз намекала приезжавшему навестить дочь сэру Ричарду, что девушка вполне готова принять постриг. Но у рыцаря были иные планы в отношении дочери. Он не мог не видеть, что с каждым годом она становится все прелестнее, и наконец пришел к выводу, что сможет с ее помощью породниться с кем-нибудь из влиятельных вельмож, а это для пришедшего в упадок рода Вудвилей было бы весьма кстати.

Когда Элизабет исполнилось пятнадцать, он забрал ее из монастыря и увез в Уорнклиф. За то время, что Элизабет не была здесь, ветхий замок сильно изменился. Ричард Вудвиль возвел новый донжон[6], укрепил стены, расчистил и углубил рвы. Уорнклиф стал пригодным для жилья и обороны, однако все это истощило средства Вудвиля. Ему пришлось заложить соседнему монастырю большую часть земель, продать некоторые фамильные драгоценности и даже пойти на неравный брак с дочерью ростовщика, которая к моменту прибытия Элизабет была уже беременна.

Теперь настало время определить судьбу старших детей, и в первую очередь Элизабет. Вудвиль не скрывал, что он надеется поправить дела благодаря ее браку. Поэтому когда Элизабет переступила порог отчего дома, только и разговоров было, что о подготовке к замужеству. Сначала это ее смущало, но затем она свыклась с мыслью о браке и, оставаясь послушной отцовской воле, готова была пойти к алтарю с любым, кого тот выберет.

Ричард Вудвиль тщательно скрывал свое плачевное положение и продолжал жить как подобает влиятельному феодалу. Поэтому Элизабет считалась завидной невестой, и в их замке часто гостили претенденты на ее руку. Окруженная постоянным вниманием, она невольно стала кокетничать и франтить. Но это было веселое время, и сейчас, находясь во всем блеске величия и славы, она с невольной грустью вспоминала свои девичьи мечты, невинные шалости и уловки.

Тогда же Элизабет узнала все о Майсгрейвах. Через год после того, как ее увезли из Нейуорта, Джон Майсгрейв погиб в стычке с шотландцами, а еще через полгода от горя и тоски скончалась леди Бланш. На плечи юного Филипа, испытавшего тяжесть утраты родителей, легло теперь бремя защиты замка. Времена были смутные, набеги шотландцев и постоянные усобицы враждующих приграничных кланов сменялись резней ланкастерцев и йоркистов, так что мужчины редко выпускали из рук оружие. Юному рыцарю пришлось пережить не одну осаду, но возвышавшийся над долиной замок Бурого Орла так и остался неприступным, а Филип подтвердил, что он достойный потомок Майсгрейвов.

С тех пор за ним прочно закрепилась слава превосходного воина, и, как бы ни шли дела в приграничной полосе, он всегда зорко следил за тем, чтобы беспокойные соседи из-за Твида не жгли его села, не угоняли скот и не творили бесчинств по эту сторону границы. Юношу редко можно было встретить вне пределов своих земель. Поговаривали, что он сколотил в своем замке отряд каких-то сорвиголов, которых шотландцы боятся как огня, и что, мстя за родителей, он совершает отчаянные набеги, а его клич внушает ужас по ту сторону границы.

И все же Элизабет встретилась со своим спасителем. Она тогда была уже помолвлена с богатым рыцарем из Уэльса Джоном Грэем Гроуби, отдаленным родственником мэра города Йорка. Шли приготовления к свадьбе, когда со стороны шотландской границы хлынули целые полчища всякого отребья в надежде поживиться у южных соседей. Нападение было столь неожиданным, что англичане не успели организовать достойный отпор и предпочли отсиживаться в своих замках.

Элизабет до сих пор помнила, какое смятение воцарилось тогда, как опустели деревни, как крестьяне, собрав нехитрый скарб и гоня перед собой скотину, спешили укрыться в лесах или за стенами замков своих сеньоров, как по опустевшим, размытым дождями дорогам с воинственным кличем проносились отряды шотландцев, предававших огню и мечу все, что попадалось на пути.

В Уорнклифе весь двор замка был заполнен беженцами-крестьянами, явившимися просить защиты у своего господина. Мосты были подняты, тяжелые решетки опущены, на стенах удвоены караулы, а в котлах день и ночь кипела смола, дабы было чем встретить непрошеных гостей.

Шотландцы действительно подбирались к самым воротам Уорнклифа, но на приступ не решились, хотя, казалось, поначалу к этому и шло. Уже были готовы таран и лестницы, когда что-то отвлекло врагов и в их рядах началось замешательство. Дозорные с башен сообщили, что из соседнего леса появились какие-то вооруженные всадники и с тыла напали на шотландцев. Сначала никто не мог разобрать, что же там происходит, но затем стало ясно, что эти смельчаки – бесстрашный отряд Бурого Орла, Филипа Майсгрейва.

Все то время, что замку угрожала опасность, Элизабет вместе со своей молоденькой беременной мачехой и капелланом проводила в часовне, моля небеса о защите. Однако, услышав о друге детства, она невольно встрепенулась и даже рискнула подойти к окну.

Элизабет мало что поняла из происходившего внизу, и лишь позже ей сообщили, что шотландцы, пораженные дерзкой вылазкой Майсгрейва, пришли в ярость и бросились преследовать его.

– Отец, а с ним ничего не случится? – заволновалась девушка.

– О, что может произойти с таким храбрецом! – воскликнул сэр Ричард, поднимая бокал за здоровье Филипа Майсгрейва.

У Элизабет сияли глаза.

– Он всегда был таким, – сказала она.

И вдруг, обернувшись к отцу, спросила:

– Отец, а отчего сэр Филип, а не мой жених пришел к нам на помощь в столь трудную минуту?

Сэр Ричард поперхнулся.

– Ты поразительно глупа, Лиз! Владения Грэя слишком далеко, а Филип Майсгрейв – наш сосед.

– Но, насколько я помню, сэр Джон Грэй сейчас как раз гостит у своего родственника в Йорке?

Сэр Вудвиль не знал, что ей ответить, и от этого еще пуще разгневался. Он заявил, что Элизабет – сущая гусыня и что лучше бы она занималась своим вышиванием или пряла, а не совалась в дела мужчин.

На другой день к воротам Уорнклифа прискакал на взмыленной лошади гонец. Сэр Вудвиль вышел на стену замка и осведомился, откуда он прибыл. Оказалось – из Нейуорта, и при нем послание хозяину Уорнклифа. Даже не распорядившись открыть ворота, сэр Ричард велел гонцу прикрепить послание к наконечнику стрелы и выпустить ее на стену.

Элизабет сошла в зал, где у камина капеллан читал своему господину письмо Майсгрейва:

«…Их силы все прибывают, и я молю небеса, чтобы Нейуорт устоял. Но сегодня шотландцы готовятся идти на штурм, поэтому я прошу вас, как соседа и друга моих родителей, отправить гонцов в близлежащие замки, чтобы мы могли выступить вместе и тем самым спасти Нейуорт. Надеюсь на Вас и молю о помощи.

Филип Майсгрейв, владетель Нейуорт-холла.

Писано отцом Кэвином, священником, в день Всех Святых – 1 ноября».

Сэр Ричард, взяв из рук капеллана послание, какое-то время повертел его в руках, а затем швырнул в камин.

– Пусть гонец едет восвояси. Уорнклиф не такая мощная крепость, как Нейуорт, и у нас нет лишних людей. Шотландцев столько, что, если я ослаблю хоть на йоту оборону замка, он падет, вздумай только они вернуться. Я слишком стар, чтобы начинать все сызнова.

Элизабет тогда едва сдержалась, чтобы не закричать. Вечером она не вышла к ужину и до глубокой ночи не вставала с колен, моля Бога помочь нейуортцам и их хозяину.

А потом донеслись слухи, что Нейуорт выстоял, а шотландцев потеснили. Сэр Ричард Вудвиль велел без промедления откупорить бочонок доброго вина и всем пить за победу английского Льва над шотландскими Месяцем и Звездой[7]. И хотя в замке веселились, а крестьяне погнали обратно в селения скот и повозки с поклажей, дочь старого рыцаря была задумчива и не принимала участия в увеселениях.

Через несколько дней, когда Элизабет пряла у себя в опочивальне, к ней, тяжело отдуваясь, поднялась нянька Бриджит.

– Вот, леди, ежели вы желаете полюбоваться на своего дружка и спасителя, то подите гляньте. Он там, в большом зале, и честит вашего батюшку на чем свет стоит.

Элизабет мигом сбежала вниз.

Едва войдя в зал, она поняла, что страсти там накалены до предела. Ее отец и молодой Майсгрейв говорили резко, отчаянно жестикулируя, и их большие тени, отбрасываемые светом камина, причудливо двигались на стенах.

Спрятавшись за квадратной колонной, Элизабет с изумлением глядела на Филипа Майсгрейва, которого знала так давно, еще с детства. Теперь это был настоящий воин, рослый и могучий, с шапкой светлых вьющихся волос и настолько похожий на своего отца, что Элизабет в первую минуту показалось, будто она видит перед собой покойного сэра Джона. Однако, несмотря на сходство и могучее телосложение, было видно, что Филип еще очень молод, хотя его синие глаза под темными бровями светились умом и были серьезны, как у немало повидавшего в жизни человека.

Опершись на длинный дубовый стол и подавшись вперед, он с жаром говорил:

– Всегда, когда вы нуждались в помощи из Нейуорта, вы получали ее. Вам ни в чем не отказывали, ибо, видит Бог, мы, приграничные жители, должны держаться сообща, если хотим отстоять свои владения. Когда вас, сэр рыцарь, постигло горе и старый Вудвиль-холл сгорел, мы оказали вам гостеприимство. Когда на ваши земли нападали бандиты из-за Твида, мы всегда поддерживали вас. Мои родители считали вас хорошим соседом, и перед смертью матушка велела мне во всем советоваться с вами, как с надежным другом. И что же?.. Ни разу с тех пор, как мне довелось стать хозяином Гнезда Орла, вы не оказали мне ни малейшей поддержки. Я был молод, наивен, я считал, что дела ваши еще не поправились и грешно лишний раз тревожить вас. Но ведь ваши дела давно уже в порядке! Отчего же, когда я один-единственный раз обратился к вам за помощью, вы поступили как трус и предатель?!

– Мальчишка, наглец! Не сметь!.. – рванулся вперед старый рыцарь.

Филип выпрямился.

– Сэр Ричард Вудвиль, я объявляю вам, что вы негодяй и трус! Если бы не ваши седины, я бросил бы вам перчатку в лицо, хотя уверен, что будь вы моложе годами, то и тогда уклонились бы от поединка, как презренный трус!

– Вон! Вон из моего дома! Щенок, дикарь, ты не пережил того, что пришлось пережить мне. Перед всей округой ты щеголяешь своим оружием, хвастаешь своими разбойничьими набегами, но ты ни разу не познал горечи бессилия и утраты. А я сполна изведал, что это такое. Теперь я стар, у меня дочь на выданье, малые сыновья и беременная жена. Как я мог рисковать?

Филип Майсгрейв усмехнулся:

– Да, я никогда не бывал побежден, но еще несколько дней назад был близок к тому. И если бы не помощь благородных друзей, я тоже вкусил бы горечь поражения и, пожалуй, лишился бы жизни. Вы же, сэр, струсили, причем струсили подло, ибо я отослал гонца к вам, когда шотландцы уже отступили от стен Уорнклифа!

Элизабет стояла, спрятав лицо в ладони. Ей было ужасно стыдно, ее щеки, уши, даже шея горели огнем. И, самое главное, она знала, что Филип Майсгрейв прав. Но вместе с тем ей было до боли жаль отца.

Сэр Ричард задыхался от гнева.

– Я велел тебе немедленно покинуть мой дом. Наглец! Я прикажу слугам отделать тебя, как паршивого щенка!

– Болтовня, – спокойно сказал Филип. – Вы на это не пойдете, ибо побоитесь мести с моей стороны. Итак, прощайте, малодушный сэр. И да убережет Господь ваших детей стать похожими на вас!

Он повернулся и двинулся прочь. Его шаги гулко отдавались в высоких пустых переходах. Сталь кольчуги позвякивала при каждом движении.

Сэр Ричард Вудвиль какое-то время глядел ему вслед, а затем со стоном рухнул в кресло.

Элизабет не выдержала и бросилась к нему:

– Отец! Отец!..

Она ничего не могла прибавить, ее душили слезы. Рыцарь отшатнулся от дочери:

– Боже правый! Лиз, ты подслушивала?

Элизабет молчала. Внезапно сэр Ричард оттолкнул ее от себя:

– Прочь! Уходи! Не смей показываться мне на глаза, низкая шпионка!

Девушка, рыдая, взбежала наверх.

После этого случая их отношения стали ровными и холодными. А потом нагрянул жених – нарядный шумливый Джон Грэй, и сэр Ричард увивался вокруг будущего зятя. Он явно торопил его со свадьбой, но Элизабет уже гораздо меньше нравился этот крепкий, пышущий здоровьем человек с громовым голосом и роскошной волнистой бородой. Не отдавая себе в том отчета, она непрестанно думала о Филипе Майсгрейве.

В один из серых туманных дней в начале зимы лорд Грэй с Элизабет и ее отцом отправились в местную церковь к обедне. Сэр Джон весьма гордился красотой юной невесты и старался как можно чаще появляться с ней в людных местах.

Элизабет помнила, что ехала на крупном буланом жеребце, в высоком дамском седле со спинкой и подлокотниками. На ней был плащ из бледно-лилового сукна, подбитый дорогим мехом, а ее светлые мягкие волосы были перевиты жемчужными нитями. Элизабет знала, как она хороша, и гордилась собой. В церкви она величественно прошла сквозь толпу и опустилась на колени между отцом и женихом, чувствуя на себе множество взглядов. Ей было трудно сосредоточиться на молитве, и она повернула голову. Неподалеку, опершись плечом о колонну, стоял Филип Майсгрейв и пристально рассматривал ее.

Элизабет побледнела, но не могла отвести от него глаз. На хорах затянули новый псалом, и девушка попыталась погрузиться в молитву, но не смогла. Взгляд Филипа преследовал и жег ее.

Позже, когда по окончании службы лорд Грэй собрался было подать невесте святую воду, молодой Майсгрейв опередил его и, зачерпнув из чаши, с вежливым поклоном поднес воду Элизабет. Страшась поднять глаза, девушка лишь слегка коснулась его крупной красивой руки с длинными пальцами.

На выходе из церкви она услышала, как жених спросил у ее отца, кто сей невежда, предложивший святую воду его невесте.

– Это и в самом деле невежда и дикарь, – ответил Вудвиль. – Но лучше держаться от него подальше.

Лорд Грэй принялся возбужденно шуметь, что проучит любого, кто станет увиваться вокруг его невесты, однако на том дело и кончилось.

Между тем приготовления к свадьбе шли полным ходом. Был назначен день, для невесты шилось роскошное подвенечное платье из нежно-розовой парчи, отделанное жемчугом и беличьими животиками. Мастерицы изводили немало воска, ночами унизывая крохотными жемчужинами длинный шлейф. А Элизабет сидела рядом и, глядя на все это великолепие, думала совсем о другом.

И все-таки ей суждено было встретиться с Филипом. Когда это случилось? Да, за два дня до свадьбы, во время охоты, которую устроил ее отец, чтобы развлечь зятя и его друзей.

Элизабет отбилась от кавалькады и не спеша ехала по лесной тропинке. Конь бесшумно ступал по мокрой, усыпанной листьями земле. За оголенные ветви деревьев клочьями цеплялся плотный серый туман. Шум охоты стих где-то вдали. Внезапно она услышала:

– Элизабет!

Девушка вздрогнула и оглянулась. Между могучими, черными от сырости стволами старых дубов она увидела всадника на белом коне.

– Я напугал тебя?

Она не отрываясь глядела на него. Воздух был пропитан сыростью, от влаги волосы Филипа завились колечками, а меховое оплечье плаща блестело от росы. Видимо, немало времени провел он в этом мокром лесу. Майсгрейв приблизился.

– Я давно хотел встретиться с тобой. Ты стала красавицей, Элизабет.

Она улыбнулась и протянула ему руку:

– Я рада тебе, Фил.

Они встретились так, словно не было долгих лет разлуки. Они ехали рядом, мирно беседуя, им было легко и хорошо вместе, и только приближающийся шум охоты заставил их очнуться. Элизабет почувствовала, что готова расплакаться, но сдержала себя.

– Боже мой, Фил, тебе надо ехать. Отец зол на тебя. К тому же я ведь невеста…

Филип, глядя в сторону, откуда доносился лай гончих, сказал внезапно охрипшим голосом:

– Матушка хотела, чтобы хозяйкой в Нейуорте стала ты. Что ж, она была права, а я увлекся, играя в героя. Я не спешил к тебе и теперь наказан.

Он взглянул на нее.

– Мы с твоим отцом стали врагами, а ты будешь женой другого. Мне же надо уходить. Прощай, Элизабет. И да хранят тебя Бог и все святые!..

Он резко повернул коня и ускакал. А она глядела ему вслед, пока силуэт всадника не растворился в тумане, и такая тоска сжала ее сердце, что она не смогла удержать слез.

Так, заплаканная, она и предстала перед женихом и охотниками. А через два дня Элизабет стояла перед алтарем, бледная и печальная. Она послушно произнесла «да» и позволила надеть себе на палец обручальное кольцо. Отныне она стала леди Грэй.

После свадьбы супруги недолго пробыли в Уорнклифе. Приданое невесты оказалось не так велико, как ожидалось, и это послужило причиной раздора между лордом и старым рыцарем. Забрав молодую красавицу жену, Джон Грэй увез ее к себе в далекий Уэльс, заявив, что нога его больше не ступит во владения тестя. И действительно, Элизабет так и не довелось никогда больше увидеть темных стен старого Уорнклифа.

Зато она стала хозяйкой обширного поместья, богатого, но невероятно запущенного. Элизабет с головой окунулась в новые обязанности. Ей пришлось провести осмотр всех кладовых, проследить, чтобы привели в порядок изрядно чадящие камины, заняться припасами и одеждой, заказать в Лондоне гобелены и непрерывно следить за вороватыми и нерадивыми слугами, которые давно отвыкли от хозяйской руки и были совершенно развращены бездельем.

Слава Богу, дел у нее хватало! К тому же у сэра Джона Грэя вечно гостили толпы захудалой родни, разорившихся друзей и просто прихлебателей, непонятно кем приходившихся хозяину. Поэтому в замке стоял нескончаемый шум, каждая трапеза превращалась в пир, любая верховая прогулка перерастала в травлю зверя или скачки, а перед закопченным камином главного зала вечно заключались пари, велись споры до хрипоты, и нередко дело доходило до того, что спорщики хватались за оружие. Все это было по душе Джону Грэю и страшно утомляло Элизабет, заставляя все реже вспоминать свое девичество и всадника на белом коне, возникшего из тумана.

К тому же она неожиданно для себя нашла удовольствие в плотской любви, и грубые, безыскусные ласки мужа стали доставлять ей упоительное наслаждение. Она смирилась с судьбой, привязалась к лорду Грэю, а когда поняла, что беременна, то и вовсе забыла о Филипе Майсгрейве.

Война Алой и Белой Розы не миновала и шумного замка сэра Грэя. В один из дней он явился в покои супруги в полном боевом облачении и объявил, что покидает ее, дабы сражаться за своего законного короля Генриха Ланкастера.

Элизабет в изумлении всплеснула руками:

– Друг мой, что вы говорите? Я ожидаю родов со дня на день, а вы покидаете меня в столь трудное время.

– Долг прежде всего, – произнес супруг. – Мое присутствие в замке в то время, когда вы разрешитесь от бремени, вовсе не обязательно. Замок хорошо укреплен, за его стенами вам нечего опасаться. К тому же здесь остаются мои троюродные братья – сэр Хью, сэр Джон и сэр Роб, а также мой шурин. Они позаботятся о вас. Я же отправляюсь на войну.

Фиалковые глаза леди Грэй, казавшиеся еще ярче на ее осунувшемся и подурневшем лице, наполнились слезами.

– Джон, о чем ты говоришь?! Я боюсь, мне страшно! Ведь я могу умереть. Молю тебя – ради всех святых, не покидай меня в эту минуту!

В ответ лорд Грэй разразился патетической речью, из которой следовало, что беременность – не болезнь, а естественное состояние женщины и что долг истинного рыцаря не цепляться за юбку, а обнажить меч за своего сюзерена, когда тот в беде. И он никогда не простит себе, если не примкнет к войскам Алой Розы, а станет отсиживаться за крепостными стенами. С этим он и отбыл.

А через несколько дней леди Элизабет разрешилась от бремени мальчиком. Роды прошли на удивление легко. Ее крепкое, здоровое тело с широкими бедрами и упругим животом было создано для материнства. Быстро оправившись, эта шестнадцатилетняя мать с некоторым удивлением разглядывала красный пищащий комочек, который назывался ее сыном. Она обнаружила в нем сходство с Джоном Грэем, и это ее несколько огорчило. Ибо она разочаровалась в супруге.

Два месяца прошли спокойно. Леди Элизабет не получала от сэра Джона никаких известий, но это ее не особенно волновало. Она полностью погрузилась в хлопоты материнства. Но однажды ночью замок окружили отряды вооруженных людей. Поднявшись на башню, Элизабет со страхом всматривалась в вереницы горящих внизу факелов.

Из темноты неслись хриплые звуки рога, какие-то голоса от имени герцога Йоркского требовали опустить мост и открыть ворота. Испуганная Элизабет бросилась к родственникам и приятелям мужа, но те лишь разводили руками и говорили, что Белая Роза ныне возобладала над Алой и лучше всего не оказывать никакого сопротивления.

В конце концов мост был опущен, и толпы вооруженных до зубов воинов ворвались в замок. Они вели себя как победители. Еще бы, ведь владелец замка сражался за Ланкастера! Воины требовали вина, мяса, по-хозяйски шарили в кладовых замка, хватали все, что им нравилось, срывали со стен гобелены, заворачивая в них серебряные подсвечники и посуду.

Элизабет с ребенком на руках и несколько служанок забились в дальний угол за камином и с ужасом следили, как хозяйничают в доме непрошеные гости. Но в самый разгар бесчинств, когда захмелевшие воины начали уже приставать к женщинам, в освещенный колеблющимся светом факелов зал вступила группа людей. Шедший впереди высокий, закованный в сталь рыцарь, оглядевшись по сторонам, громко приказал прекратить грабеж.

Заслышав его голос, Элизабет встрепенулась. А рыцарь, сняв и передав оруженосцу шлем, резким движением сорвал стальную кольчужную сетку, покрывающую его голову и плечи.

– Доблестные рыцари Белой Розы! – воскликнул он, и его твердый низкий голос достиг всех углов обширного зала. – Разве герцогу по сердцу, когда вы грабите тех феодалов, которые по доброй воле впускают его людей в свои владения? Разве не запрещает он творить беззакония в стенах тех, кто признает его власть?

– Но, Филип! – воскликнул один из прибывших ранее воинов. – Этот замок принадлежит Джону Грэю, который отчаянно сражался на стороне Маргариты. Пожалуй, не будет ничего худого, если мы поживимся добром врага.

– Прекрасно сказано, сэр Мэтью, – надвигаясь на говорящего, произнес Филип. – Но слова ваши приличествуют скорее грязному мародеру, чем рыцарю, носящему цепь и шпоры. Вторгнуться среди ночи в жилище женщины и, пользуясь ее беззащитностью, учинить разбой – вполне достойно вашей доблести. Со слабыми воюют только трусливые псы.

Сэр Мэтью с рычанием отшвырнул тюк гобеленов в сторону и обнажил меч.

– Ты ответишь за эти слова, Майсгрейв!

Филип также взялся за оружие.

– Отвечу всем, кто рискнет не подчиниться приказу Ричарда Йоркского и немедленно не покинет замок!

Сверкнули мечи, и воины, прибывшие с Майсгрейвом, встали рядом с рыцарем. Запахло схваткой.

Элизабет не глядя передала сына служанке и сделала несколько шагов вперед. Она не отрываясь глядела на Филипа. С разметавшимися по плечам кудрями, закованный в вороненую сталь, с мечом в руке, он казался ей прекрасным, как архангел Гавриил.

Но кровь не пролилась. То ли сыграло роль напоминание о приказе Йорка, то ли никто не захотел тягаться с таким искусным воином и его людьми. Мэтью, а потом и остальные воины, побросав награбленное, покинули зал.

Тогда Филип вложил меч в ножны и шагнул к Элизабет.

– Можешь быть спокойна. Больше этого не повторится. Я прослышал, что на твой замок собираются напасть, и, кажется, успел вовремя. Теперь все будет хорошо. Герцог благоволит ко мне, и я берусь добыть для тебя охранную грамоту.

Он снова говорил так, будто они расстались только вчера. В сердце Элизабет все перевернулось. Подойдя вплотную к Филипу, она жалобно попросила:

– Не покидай меня, мой Филип. Мне плохо без тебя…

Он несколько мгновений пристально глядел на нее.

– Сейчас я должен уехать. Но я вернусь. Если… Если ты будешь ждать меня.

– Тебя, тебя одного! Всегда. Пока не прервется дыхание…

Тогда он наклонился и осторожно поцеловал ее. И как же она была счастлива! Сейчас, когда минуло так много времени и свершилось столько перемен, у нее все еще сладко замирало сердце, когда она вспоминала те их встречи в течение нескольких долгих месяцев.

Это была греховная любовь, но, растворяясь в ослепительном упоении ласк Филипа, Элизабет забывала обо всем. Она раньше даже не подозревала, что ее тело способно испытывать подобное наслаждение. Супружеские объятия лорда Грэя казались ей теперь примитивными ласками мужлана, грубой плебейской дерюгой, в то время как нежная страсть Филипа Майсгрейва окутывала ее подобно нежному шелку. Сдержанная по своей природе, с Филипом Элизабет будто рождалась заново, и в ее теле расцветала новая, не осознаваемая ранее естественная природа женщины. Это и притягивало, и страшило. Элизабет таила от всех свою любовь и тайком бегала в церковь, стремясь замолить свой столь отрадный грех.

Но вскоре все изменилось. Удача вернулась к Ланкастерам, и Филип Майсгрейв вынужден был удалиться в свои северные владения. В замок возвратился сэр Джон, и все пошло по-старому. А у нее родился второй сын.

Война Роз все продолжалась. В это неспокойное время люди утешали себя, приговаривая: «Все переменится», и все действительно необратимо менялось. Лорд Джон Грэй Гроуби вновь отправился воевать, но на этот раз ненадолго. Ибо фортуна с пренебрежением отвернулась от партии Алой Розы, к власти пришел Эдуард Йорк, и началось то жуткое время, когда на дом Грэев посыпались всяческие невзгоды.

Лорд, жестоко изрубленный в одной из стычек, был доставлен в замок на носилках и теперь медленно умирал от ран, а леди Элизабет с двумя малышами на руках встречала у ворот все новых и новых посланцев короля, которые каждый раз конфисковывали что-нибудь из имущества или земель ее мужа в пользу казны либо подручных Эдуарда.

В это время, словно добрый гений, вновь появился Филип. Теперь он ничем не мог помочь семье Элизабет, ибо сам не получил никаких привилегий за службу Йоркам, но само его присутствие, сияющий любовью взгляд, его бережное отношение к ней ограждали Элизабет от бездны отчаяния.

После двухмесячных мучений лорд Джон скончался. Элизабет уронила несколько слез над его могилой и скоро успокоилась. И, хотя она чувствовала себя чудовищной грешницей, ощущение освобождения, испытанное ею после похорон мужа, было неописуемо. Теперь ничто не могло разлучить ее с Филипом Майсгрейвом, и они решили, что, как только минет срок ее траура, они соединят свои судьбы.

Элизабет казалось, что она ничем не заслужила подобного счастья и достаточно дуновения, чтобы все это развеялось, словно чарующий сон. Только когда рядом оказывался Филип, ее страхи исчезали сами собой. Но Филип часто и подолгу отсутствовал: на границе с Шотландией все еще шла война.

Оставаясь в одиночестве, она вновь томилась предчувствием беды. Подступала, хватала за горло нищета: владения лорда Грэя были почти полностью опустошены. И тогда Элизабет решила, что ей следует обратиться с мольбой о прощении к королю…

…Когда жизнь снова свела их с Филипом, они были уже чужими. Гордая, хмелеющая от сознания собственного величия королева – и ее молчаливый вассал с потухшими глазами и печальной улыбкой.

О, как она была жестока с ним! Господи, да она просто не сознавала меры своей жестокости! Ее надменный кивок при встрече или небрежно брошенное слово…

Когда Филип бывал во дворце, она особенно стремилась показать свою привязанность к Эдуарду, была подчеркнуто ласкова. Но ведь она знала, что их чувство еще не угасло и Филип молчаливо сносит все. Почему же его страдания доставляли ей странное удовольствие? Почему, когда он испросил позволения отбыть в свой родовой замок, она сделала все, чтобы Эдуард удержал его при дворе? А что за дикая мысль просватать за него Меган Перси? Господь Всемогущий!..

Тогда она считала, что поступает благородно. И только сейчас поняла, что его безучастное спокойствие приводило ее в неистовство. Она ждала бури, ведь Филип, казалось, должен был презирать ее. Где же тот прославленный Бурый Орел, которого она видела когда-то в замке своего отца, а позднее в поместье лорда Грэя? Но Филип оставался неизменно покорен и нелюдим… Ее любовь… Ее навсегда утерянная любовь…

Королева поднялась. Поленья в камине прогорели, стало прохладно. Кутаясь в меховую накидку, Элизабет прошлась по залу и, кликнув слуг, велела подбросить дров, затем подошла к высокому стрельчатому окну и долго вглядывалась в затянутый мглой вечерний город. Шпили башен и ряды крутых крыш Йорка выглядели размытыми и зыбкими сквозь пелену дождя. Одинокий колокол звал к вечерне.

Ей показалось, что Королевский совет сегодня чрезмерно затянулся. Словно отвечая ее мыслям, с улицы донесся шум, о плиты двора зацокали подковы. Королева немедленно распорядилась о вечерней трапезе, подумав, впрочем, что вряд ли Эдуард расположен ужинать. Если совет так затянулся, значит, снова какая-нибудь напасть, а в таких случаях король неизменно терял аппетит.

Эдуард капризен и избалован, а вокруг полным-полно недругов и злопыхателей. Едва ли не с первого дня их брака Элизабет решила стать королю идеальной супругой, дабы не упустить того, чего достигла. Всегда ровная, нежная, терпеливая, она должна любой ценой поддерживать в ветреном Эдуарде уверенность, что он не ошибся в выборе. Что ж, королева есть королева, и кому какое дело до того, что спрятано у нее в глубине сердца…

3

Братья

Эдуард вошел стремительно. За ним спешили слуги, но он отослал их грубым окриком. Молча обогнув кресло, где сидела королева, он остановился перед камином, замер, глядя на огонь.

Элизабет видела, что король измотан и раздражен, и ждала, пока он успокоится. Воцарилась тишина, прерываемая лишь гудением огня да завыванием ветра в трубе.

– Все идет хуже некуда, Элизабет, – сдавленным голосом сказал наконец король и устало потер лицо ладонями.

– На все воля Божья, – тихо ответила королева.

– Воистину. Но если еще полгода назад я считал, что трон наш прочен как никогда, то сегодня судьба отвернулась от меня и мы можем потерять и власть, и королевство, и саму жизнь.

Он выглядел изможденным. Элизабет подошла и ласково коснулась отливающих медью волос мужа.

– Не преувеличиваешь ли ты, мой дражайший?

– Нет, Элизабет, нет! Клянусь обедней, я в отчаянии. Подумать только! Казна пуста, люди ропщут, в стране голод, грабежи… Мои подданные сомневаются во мне, считая, что я своей мягкостью довел королевство до подобного положения. Некоторые области, почти целые графства выходят из повиновения, и там только и разговоров, что я узурпатор, а не законный король. Кент, Уорвикшир, Пемброк, Оксфордшир!.. По сути это лены Ланкастеров, и я ничего не могу поделать с ними. Святые угодники! А ведь еще не так давно я чувствовал себя хозяином своего королевства! Кое-кто из лордов и мой брат Глостер настаивают на военных экспедициях внутрь страны, чтобы покарать ослушников, но как я могу развязать войну сейчас, когда распря Роз наконец приутихла? Как я могу пойти на это, когда опасность ежеминутно грозит извне? Пришли вести, что Уорвик при посредничестве короля Луи собрал во Франции крупные силы сторонников Ланкастеров, вербует наемников. А тут еще наш сосед, коварная Шотландия, только и ждет, когда Ланкастер и Йорк вновь схлестнутся, чтобы обрушиться на нас с севера. О Господи, помяни царя Давида и всю его кротость!

Элизабет, дошло до того, что я не могу верить даже ближним. Лорд Стэнли, например, отмалчивается и сторонится меня. Ричард сообщил, что в его замке побывал посланец Уорвика, и чем закончился их разговор – знает один Бог. А брат Уорвика маркиз Монтегю, который так клялся в верности мне, так осуждал своеволие Делателя Королей, теперь, по сути, вышел из повиновения, укрылся в Уорвикшире и правит там самолично, объявив графство на военном положении. Второй брат Уорвика, архиепископ Йоркский, хоть и стал крестным отцом нашей дочери, но его молчаливое пренебрежение дает основания сомневаться в его лояльности. Лорд Экзетер открыто дерзит, добряк де Ла Поль постоянно угрюм и в явной растерянности. А Джаспер Тюдор, этот преданный пес Маргариты, который попросту игнорирует нас и совершает военные вылазки из своей крепости Харлех! Есть и другие, все эти Монтгомери, Стаффорды, Бофоры! Пошатнись мой трон хоть на мгновение, и они мигом переметнутся к проклятому Делателю Королей! О Уорвик! Когда я был мальчишкой, он многому научил меня, я звал его отцом, а теперь денно и нощно молю Господа, чтобы он покарал этого изменника и честолюбца. Ибо в Англии не будет покоя, пока один из нас не сойдет в могилу. Так будь же он трижды проклят, проклят, проклят!..

– Государь! – резко одернула его Элизабет.

Король говорил словно в забытьи, взвинчивая себя и срываясь на крик. Ей пришлось напрячь голос. Эдуард вздрогнул и опустил голову.

– И что же вы решили в совете? – спросила Элизабет.

– Они требуют, чтобы я отправился усмирять непокорные графства. Но я не хочу. Сердце говорит мне, что сейчас не время.

– А что Глостер?

– Он с остальными.

Элизабет усмехнулась:

– Remedium miserabile[8]. И если ты согласишься, ничего хорошего из этого не выйдет. Ты прав: стоит сейчас начать войну внутри страны, наши внешние враги, не колеблясь, как волки накинутся со всех сторон.

– А что же делать? Бетти, что посоветуешь ты?

Королева вздохнула и, отойдя, вновь опустилась в кресло.

– Попробуем по порядку, – негромко начала она. – In principio[9] следует подумать о пополнении казны.

Эдуард криво усмехнулся:

– Верно. Но из-за неурожая бароны отказались платить сеньориальную ренту. Простолюдины выжаты до предела, и мои шерифы выколачивают из них лишь малую часть налогов. Я не могу убедить парламент хотя бы уменьшить вес монеты, чтобы пополнить казну, ибо она и без того обесценена и это может привести к взрыву недовольства.

– Надо повысить пошлину на вывоз шерсти.

– Сделано дважды. В итоге мы только заморозили торговлю и вызвали раздражение у герцога Бургундского[10]. Купцы же припрятали товар и ждут не дождутся возвращения Уорвика.

– Возьми заем у ломбардцев[11].

– А-а, эти… С них и так уже три шкуры содрали в счет празднеств в честь рождения принцессы.

– Что ж, остриженную овцу дважды не стригут, – задумчиво проговорила королева известную поговорку. – Но послушай, что, если позволить евреям торговать в Англии? Со времен Эдуарда I этих христопродавцев не допускали к нашей торговле, однако сейчас можно сделать кое-какие послабления. По крайней мере, их предприятия принесли немалую выгоду государям на континенте.

– Но что скажут на это английские предприниматели? – с сомнением в голосе произнес король.

– Они ничего не посмеют сказать. Пусть помалкивают, ежели их не устраивают нынешние торговые пошлины.

Эдуард мгновение колебался, а затем взглянул на супругу с улыбкой:

– Вы отчаянная женщина, моя королева. Но, пожалуй, стоит рискнуть.

– А что вы скажете насчет продажи титулов разбогатевшим купцам и землевладельцам?

– О Боже, Бетт! Ты пугаешь меня. Как можно смешивать простолюдинов с благородным английским дворянством!

– Ну, эта река изрядно обмелела за время войны Роз. Половина старейших родов Англии истреблена в междоусобных войнах; ты сам, по примеру графа Уорвика, велел щадить лишь простой люд, но вырезать баронов. Так что, если за хорошую плату пополнить благородное сословие, тебя никто не посмеет осудить. Казна, казна!.. Помни о казне!..

Эдуард был поражен неожиданным ходом мыслей жены. Элизабет же коснулась всего: и налогов с дорог, и доходов от конфискованных владений, и рыночных цен, и займов от городов. Эдуард не верил своим ушам, ибо не среди первых лордов королевства, а здесь, в огромном пустом зале, состоялся подлинно королевский совет, и единственным его советником была королева.

– Бетт, я боготворю тебя!

Она лишь слегка улыбнулась и продолжала – не слабая женщина, томящаяся по ушедшей любви, но венценосная особа, европейская властительница, холодная и расчетливая, такая, какой она сама не знала себя, пока не оказалась на вершине власти.

Теперь речь шла о ближайших к королю вельможах.

– Ты говоришь, Монтегю бунтует, недовольный тем, что не поощрили его преданность? Что ж, он сердится на то, что ты отдал обещанный ему титул графа Нортумберленда лорду Перси. И конечно, Монтегю только и ждет момента, чтобы переметнуться на сторону своего старшего брата Уорвика, с возвращением которого рассчитывает вернуть утраченные позиции. Однако у тебя есть способ вновь расположить его к себе, да так, что он забудет о титуле лорда всего Севера.

– Что ты имеешь в виду?

Элизабет с улыбкой потерла висок.

– У Монтегю есть сын, прелестный семилетний малыш. У тебя – дочь. Обручи их.

– Святые угодники! Отдать первую невесту Англии за Невиля?..

– Зато после этого Монтегю будет предан тебе, как пес. Подумай, его сын станет претендентом на престол! А затем… О, я думаю, дальше этого дело не зайдет, потому что я нарожаю тебе кучу настоящих наследников – истинных Плантагенетов Йоркской ветви.

Эдуард вдруг просиял, а потом схватил тонкие кисти рук жены и стал осыпать их поцелуями.

Выждав, пока уляжется этот порыв, Элизабет продолжала. И чем дальше она шла в своих рассуждениях, тем легче становилось на душе у короля. Казалось, она продумала и учла все, что могло случиться.

– И почему, собственно, тебя так смущает нерешительность Ла Поля? Необходимо укрепить его веру, скорее всего, тоже через родство. Возьмем, например, твою сестру Бетти… Опять же Экзетер. Его крошке Мэри не исполнилось и трех лет. Вполне подходящая партия для моего старшего, Томаса.

По лицу короля промелькнула тень, ибо Элизабет уж слишком рьяно сочетала браком своих родственников со старой знатью, однако королева, казалось, не заметила его неудовольствия и горделиво произнесла:

– Полагаю, Экзетер не станет упорствовать в том, чтобы породниться со своей королевой.

Они возобновили разговор, вновь обсуждая, как упрочить свое положение среди знати, где и как изыскать деньги. Их совет затянулся допоздна. В стекла, схваченные свинцовыми переплетами, неистово хлестал дождь. Внезапно в тишине гулко прозвучали одинокие рукоплескания.

Оба вздрогнули, невольно оглянувшись. Припадая на одну ногу, к ним приближался горбун Глостер.

– Я в восторге, брат мой, я в неистовом восторге! Небо даровало вам лучшую супругу, какую только может пожелать смертный, а нам – добрую и мудрую королеву. Я поневоле услышал часть вашей беседы и просто не могу прийти в себя. Ваше величество, вы созданы, чтобы повелевать народами.

Ричард склонился в поклоне, ловя руку Элизабет. Эдуард с улыбкой взглянул на супругу, но королева была бледна.

– С каких это пор вы, Ричард, позволяете себе шпионить за своими государями?

– О, вы несправедливы, моя королева. Клянусь крестом, в который верю, у меня не было дурных намерений. Просто ваши величества отсутствовали за ужином, и за это время мне пришла в голову одна мысль. Вот я и отправился искать короля. Но здесь, у камина, я обнаружил вас в уединении, застал сцену семейного согласия и счастья, которого я, несчастный калека, лишен. И сердце мое затрепетало, я позволил себе несколько минут любоваться вами. Разве это грех? Однако, вняв смыслу ваших речей, о моя королева, я не удержался и зааплодировал.

Склоненный в поклоне, Ричард выглядел еще более горбатым. Тон его голоса казался самым что ни на есть простодушным, но Элизабет не верила ни единому слову и не могла скрыть гримасу презрения и гадливости. Ричард заметил это и вздохнул:

– Эдуард, любезный брат мой, твоя супруга слишком прекрасна, чтобы терпеть подле себя такого калеку, как я. А ведь я искренне ее люблю.

– В самом деле, Бетти, ты чересчур строга к Ричарду. Он наш брат, и ты должна любить его любовью сестры.

Королева молчала. Ричард воздел руки.

– Отвергнутым рыцарям всегда приходится страдать из-за холодности прекрасных дам. Особенно если у них за плечами вместо великих подвигов – горб. Однако сердцу не прикажешь. На холодность отвечают верностью и любовью. Поэтому, чтобы хоть немного расположить вас, сударыня, к несчастному горбуну, я рискну просить вас принять…

– Заранее благодарна, но я ничего не…

Слова застыли у нее на устах, когда Глостер, достав из-под камзола тисненый сафьяновый футляр, стремительным движением раскрыл его. На голубом атласе мерцало лунным отсветом ожерелье из жемчуга необычного кремового оттенка.

Элизабет замерла.

– О!..

Глостер протянул футляр.

– Я рад, что угодил моей королеве.

Элизабет взяла ожерелье. Она любовалась им, взвешивая на ладони, перебирая отборные жемчужины, и, наконец приложив к груди, взглянула на супруга.

– Вам нравится, ваше величество?

– Этот блеск гармонирует с тоном вашей кожи, дорогая. Вы прекрасны.

Он рассмеялся, тепло взглянув на брата.

– Вот видите, Бетт, как расположен к вам Дикон[12]. Даже я не смог бы так изысканно преподнести сей дар. А ведь бьюсь об заклад, что знаю этот жемчуг.

Ричард удержал на лице улыбку, лишь уголки губ слегка дрогнули. Он предпочел бы, чтобы Эдуард сохранил свое открытие при себе. Но король уже взял из рук супруги ожерелье и внимательно разглядывал.

– Клянусь Распятием, это, должно быть, тот удивительный жемчуг, который герцогиня Джоана[13] преподнесла нашей матери в день ее свадьбы. Но я слышал, что мать некогда заложила его ломбардцам. Хорошо, что ты его разыскал и выкупил, Дик. Такая роскошная вещь должна оставаться в семье.

Королева вздрогнула. Очарование ожерелья мгновенно развеялось, ибо королева разгадала коварный план Ричарда. Ее отношения со свекровью и так были на грани скандала, и нетрудно представить, как разъярится надменная Сесилия Йоркская, узнав, что ее жемчуг достался невестке не королевской крови.

Королева вздохнула, опуская жемчуг в футляр.

– Возьмите его, Ричард. Я благодарна за вашу любезность, однако прошу передать это ожерелье моей дражайшей свекрови.

– О государыня, – склонился Ричард, – наша мать – женщина в летах, она живет вне двора и не имеет причин украшать свой вдовий наряд подобным великолепием. Тогда как вы, женщина молодая и прекрасная…

– Вы меня избалуете, милорд. Ваша щедрость не знает границ. Сначала прекрасный иноходец, который, как оказалось, перекуплен вами у торговца, уже обещавшего его лорду Перси. Затем, перед самым праздником Троицы, – дивный персидский ковер, который незадолго до этого исчез из покоев епископа Линкольнского. Помнится, тогда вышел досадный инцидент, когда его преосвященство увидел ковер у меня. Поэтому, дорогой Ричард, я больше не рискую пользоваться вашим великодушием.

Но Глостер, хотя и понял, что его интрига раскрыта, продолжал настаивать, пока не вмешался король:

– Пустое, Бетт. Этот жемчуг словно создан для тебя. Доставь радость обоим Йоркам.

Элизабет со вздохом закрыла футляр. Королю она не могла перечить.

– Как скажете, ваше величество.

Про себя же решила, что ни при каких обстоятельствах не наденет это ожерелье.

Ричард был удовлетворен. Отпустив несколько любезностей, он повернулся к брату и стал серьезен.

– Мне необходимо поговорить с вами, государь.

Элизабет поднялась. Когда верный Глостер желал беседовать с братом, ей полагалось удалиться.

Какое-то время Ричард прислушивался к ее шагам, затем пересек зал и плотно прикрыл за королевой дверь, что разгневало Эдуарда.

– Это излишне, Дик. К тому же у меня от Элизабет нет тайн.

Ричард, зябко потирая руки, направился к камину. Пламя отражалось в золотом шитье его камзола, украшавшие платье драгоценности позвякивали при каждом движении. Король, облаченный в стеганый камзол из темного сукна, выглядел одетым гораздо проще, чем его брат.

– Видишь ли, Нэд, – начал Ричард, – я бесконечно ценю королеву. Я слышал, что она говорила, и отдаю должное ее уму. Однако принять подобные решения куда легче, чем выполнить их.

– Я добивался трона не для того, чтобы бояться трудностей!

– Однако до последнего времени ты их довольно ловко избегал. Вернее, не замечал. Но ты не мог не знать, что двор тревожат, а страну возмущают твои бесчисленные любовные связи и расточительные кутежи. Да и сама власть казалась тебе легкой забавой, пряной приправой к твоим утехам. Я не говорю уже о твоей скоропалительной женитьбе и том, что она повлекла за собой… Погоди гневаться! Мы братья, и я порой могу сказать тебе горькую правду. Кровь, пролитая мною ради утверждения Йоркской династии, и те усилия, которые я совершаю, чтобы облегчить твое правление, позволяют мне так поступать. Корона Йорков для меня священна, и я денно и нощно стремлюсь укрепить ее.

Эдуард задумчиво крутил перстень на безымянном пальце.

– Сегодня ты, Ричард, советовал мне начать военные действия против моих же вассалов. Но королева открыла мне глаза на гибельность этого предложения. Что ты скажешь об этом?

– Я объясню это тем, что в сложившейся ситуации такой выход представляется мне не лучшим, но приемлемым. Бездействовать нельзя. Явись сейчас из-за моря Уорвик с Маргаритой, нам не удержать корону.

Эдуард холодно глядел на брата.

– Что же ты посоветуешь мне, Ричард?

– Рrimo[14], в самом деле последовать советам Элизабет. А secundo[15]… Постараться осуществить один план. Рискованный, но в случае удачи нас ждет блестящий успех.

Ричард не спешил раскрыть карты. Стоя у камина, он как бы поглаживал ладонью высокие языки пламени.

– Так что же? – не выдержал король.

Не отрывая глаз от огня, Ричард заговорил:

– Я ушел с Королевского совета неудовлетворенным. Необходимо было найти выход, и я беспрестанно ломал себе голову над этим даже за ужином. Но когда подали рагу из угрей – любимое блюдо дражайшего изменника Ричарда Невиля, – мои мысли приняли иной оборот. Я начал размышлять об Уорвике, о его уязвимых местах. И тут меня осенило: Анна Невиль, его младшая дочь и любимица! – Король встрепенулся, но Ричард даже не поднял взгляд. – Я вспомнил, – продолжал он, – что Уорвик всегда мечтал о сыне, но небо отказывало ему в этом. Его супруга родила двух дочерей – Изабеллу и Анну. Старшая, красавица Изабелла, все время жила с матерью и почти не видела находившегося в постоянных разъездах отца, а затем вышла замуж. Дурнушка же Анна всегда была с отцом, он терпел все ее выходки, говорят, они ему даже импонировали… Короче, что и говорить о его чувствах, когда он так желал видеть ее королевой и твоей женой!

– К чему ты клонишь, Дик? – не выдержал король.

– Анна Невиль, – спокойно проговорил Ричард, – любимица Делателя Королей. И она по-прежнему уединенно живет в аббатстве Киркхейм. Как ты полагаешь, Уорвик сильно тоскует по ней?

– Что?

– Я говорю о единственной возможности влиять на Уорвика. Это должно быть понятно.

Эдуард выпрямился. Глаза его сверкнули.

– Я не желаю слушать тебя, Ричард! Ты предлагаешь противные Богу средства, бесчестящие мое рыцарское достоинство и корону. И это я слышу от родного брата!

– Успокойтесь, ваше величество. Я еще ничего не сказал.

Король беспокойно заерзал в кресле.

– Ну так говори!

Ричард неспешно подтолкнул узким носком башмака выпавшее из камина полено.

– Анна Невиль в наших руках, вернее – в ваших, государь, и она несовершеннолетняя, а в отсутствие отца вы являетесь ее опекуном, как сюзерен. Я не ошибаюсь? – Король едва заметно кивнул. – Уорвик любит дочь и в свое время надеялся выдать ее за первого из Йорков, – продолжал Ричард. – Но Господь судил иначе. Чем же его можно привлечь?

Эдуард задумчиво крутил перстень.

– Наш Уорвик жаден и честолюбив. Что, если мы пообещаем ему золото – много золота – и поманим титулом герцога?

– Неплохо. Но я сомневаюсь в успехе. Ричард Невиль сейчас невероятно силен. Он уверен в своей победе, и любой титул сможет преподнести себе сам, когда займет главенствующее место в парламенте.

От этих слов король поморщился, словно у него заныл зуб.

– А ведь прежде он любил меня. Это он научил меня метать копье и ездить верхом.

– До того, как ты оскорбил его, отвергнув его дочь. Эдуард, ты ранил его честь! В его непомерной гордыне пробита брешь, и эту брешь необходимо заделать. Одним словом, я предлагаю просватать дочь Уорвика если не за первого из Йорков, то за второго, то есть за меня.

Несколько мгновений Ричард наслаждался ошеломленным выражением лица брата.

– Ты шутишь? – наконец выдавил тот.

– Нисколько.

– Но ведь вы враги с Уорвиком, он ненавидит тебя больше, чем меня!

– Когда его дочь обретет титул герцогини Глостер и разделит со мной ложе, ненависть сменится если не любовью, то по крайней мере терпимостью.

– Нет, Ричард, нет! Ты отлично знаешь его. Он воспротивится такому союзу.

– Что ж, тогда мы предъявим оборотную сторону медали. Ежели леди Анна не станет герцогиней, то с ней вполне может случиться какая-нибудь беда.

Король рывком поднялся.

– Анна Невиль была моей невестой, она находится на моем попечении, а ты предлагаешь поступить с ней таким образом?

– Послушай, Эдуард! – вдруг порывисто шагнул к брату Глостер. Глаза его зловеще сузились. – Я предлагаю тебе единственный разумный выход. Уорвик слишком любит дочь. Он смирится, а ты останешься королем. В противном случае его войска преодолеют Ла-Манш, поднимут страну и восстановят на престоле Генриха Ланкастера – ведь недаром графа зовут Делателем Королей. Наш чуткий брат Кларенс вовремя успел перебежать на его сторону. А что станет с нами? В лучшем случае мы превратимся в изгоев, в худшем – нас ожидают Тауэр и плаха. Королеву и твою дочь упрячут в подземелье одной из крепостей, а tom carum caput[16] короля дадут подержать за волосы палачу. Видимо, тебе это больше по душе, нежели почести, власть, толпы людей, бегущих за твоим конем с криками: «Слава, слава королю Эдуарду!», склоненные головы первых лордов королевства и сияющие глаза прекраснейших дам Англии. Пришла пора выбирать.

Эдуард стоял опустив голову.

– Дик, – умоляюще проговорил он, – но я не могу…

Ричард крепко сжал плечо короля.

– Я твой союзник, я на твоей стороне. Случись что, меня не пощадят так же, как и тебя. И если я предлагаю это, то отнюдь не потому, что жажду заполучить в жены Анну Невиль. Просто in praesenti[17] иного выхода нет. Мы должны заставить проклятого Уорвика смириться.

Король устало опустился в кресло. Лицо его посерело.

– Ну же, решайся! – не выдержал Глостер.

Эдуард поднял тяжелые веки.

– Хорошо. Чего ты хочешь?

Ричард торопливо направился к двери зала и, распахнув ее, крикнул:

– Эй, кто там! Письменные принадлежности королю!

Когда перед Эдуардом появились складной столик, перья и бумага, а слуги удалились, Ричард принялся диктовать:

– «Высокочтимый граф наш Уорвик! Мы, Божьей милостью король Англии, Уэльса и Ирландии Эдуард IV… – Пока текли обычные слова благосклонного приветствия, Ричард, ковыляя, расхаживал взад-вперед, и его согбенная фигура то приближалась к камину, озаряясь пламенем, то сливалась с полумраком зала. – …Дочь ваша Анна пребывает в добром здравии. Однако мы неусыпно помышляем о ее судьбе, ибо она, достигнув того возраста, когда девице пора подыскивать супруга, продолжает оставаться в монастыре бенедиктинок аббатства Киркхейм. Зная, что в ваши планы не входило оставить леди Анну невестой Христовой, мы приняли решение и надеемся, что вы одобрите сей выбор. Брат наш, Ричард Глостер, воспылал к леди Анне столь сильной любовью, что пожелал сочетаться с ней узами брака, чему мы не намерены чинить препятствий. Сожалея о наших с вами разногласиях, которые вынуждают вас оставаться при дворе короля Людовика, мы ставим вас в известность, что если с вашей стороны не последует согласия на сей брак, то дочь ваша лишится королевской опеки и защиты. Дабы избежать этого, мы советуем вам до наступления лета оставить все начатые вами во Франции дела и прибыть к нашему двору, с тем чтобы присутствовать на церемонии бракосочетания брата нашего Ричарда Глостера с девицей Анной Невиль. Зная ваш нрав, мы предупреждаем, чтобы вы не противились нашей воле, а письмо это держали в тайне, ибо, клянусь Господом нашим Иисусом Христом и Пречистой Девой, если содержание его станет известно, судьба леди Анны может склониться к худшему. Если же вы, невзирая на наши увещевания, не поторопитесь вернуться ко двору, то с малюткой Анной могут произойти всякие беды…» Пиши, пиши!

Эдуард вскочил. Лицо его пылало.

– Ты дьявол во плоти, Дик! Я не стану этого писать!

Он отшвырнул перо.

Ричард, неуклюже горбясь, поднял его и подал брату.

– Дело почти сделано, ваше величество. Последняя часть письма окажется куда более приятной. Уорвик будет поставлен в известность о том, какие награды и привилегии ждут его по возвращении в Англию.

– Да он не станет этого читать! Или ты забыл, как он нетерпелив и вспыльчив? Он ославит меня на всю Европу как человека, растоптавшего рыцарскую честь. Наша знать отвернется от меня, а в его войска вольются толпы желающих расправиться с королем-негодяем.

Он уже хотел было разорвать бумагу, но Ричард с удивительной ловкостью успел выхватить ее.

– Скажи, Эдуард, ты успел полюбить свою дочь-принцессу?

– Recto quidem…[18] И получи я такое письмо…

– Ты пребывал бы какое-то время в ярости, но захотел бы ты подвергать опасности ее жизнь?

Король промолчал. Тогда Ричард вновь положил перед ним перо и бумагу.

– Я не стану писать, – упрямо произнес Эдуард. – Я слишком рискую, отправляя послание через всю Англию.

Глостер возвел глаза к небу, а затем, склонившись к брату, негромко сказал:

– Понимаешь, Нэд, важнейшее условие удачи в этом деле —чтобы послание попало к Ричарду Невилю тайно и доставил бы его не королевский гонец, а tanquam privatus[19]. А уж Уорвик не так глуп, поверь мне, чтобы предать письмо огласке. Разве что сорвет зло на посланце.

– Значит, гонец обречен?

Глостер кивнул. Однако король все еще нервничал.

– Но подумай, Дик, пересечь всю Англию с таким письмом!.. Господи помилуй, что, если гонец исчезнет, а послание попадет в чужие руки?

Глостер снова подошел к камину. Его горбатая тень на стене, казалось, выросла до самых сводов. Эдуард, всегда снисходительно относившийся к брату из-за его увечья, теперь глядел на него с ужасом.

– Человек, который доставит письмо, – негромко проговорил горбун, – должен быть надежен как скала. Iustus et propositi[20]. Вручая ему послание, ты должен быть уверен, что он скорее умрет, чем расстанется с ним, пробьется через любые препятствия и в срок предстанет перед Уорвиком. И таким человеком тебе придется рискнуть, ибо вся ярость Делателя Королей полной мерой обрушится на него.

Эдуард смотрел в пол.

– Мне трудно решить. Но я вижу, Ричард, что у тебя кто-то есть на примете.

Глостер, не оборачиваясь, кивнул. Кивнула и его огромная тень.

– Да. Это Филип Майсгрейв.

– Майсгрейв?!

Теперь герцог повернулся.

– Я давно заметил, что тебе, Эдуард, не по вкусу этот homo novus[21], этот Бурый Орел, и что ты едва выносишь его подле себя. К тому же, заранее прости, я нахожу, что и для королевы будет лучше, если он окажется подальше. Но так как ты не можешь услать первого рыцаря, не оскорбляя… Разве выполнить особую миссию не повод спровадить его?

Эдуард задумчиво повторил, растягивая слова:

– Гонец к Уорвику заранее обречен…

– Это так. Но не твоя вина, если медведь Невиль, взбесившись, разделается с ним. Избавиться от Майсгрейва во всех отношениях полезно. С другой стороны, для роли гонца нет лучшего человека. Он предан дому Йорков и доказал это, сражаясь с самого начала за Белую Розу. Он чтит короля и свято верен вассальной присяге. Он связан клятвой, а главное, мало кто может тягаться с ним в воинском искусстве. Говорят, что и люди его под стать ему. В его отряде самые отъявленные головорезы, причем каждого он проверил лично. Более того, его мать родом из-за моря и он неплохо изъясняется по-французски.

– Довольно. Я согласен.

Глостер чуть подтолкнул руку брата.

– Да, но сначала – письмо.

Лицо короля омрачилось, однако он послушно вернулся к бумаге.

Наконец послание было готово. Король в последний раз обмакнул перо, но тут его рука замерла.

– Я хочу посоветоваться с королевой.

Ричард едва сдержался.

– Брат, – мягко сказал он, – чем меньше людей будут знать об этом письме, тем лучше. Королева умна, однако она женщина и не поймет всех выгод нашего плана. Потом Майсгрейв… Лучше ей не знать.

Ричард красноречиво развел руками. И этот аргумент перевесил. Король поставил подпись и поднес письмо к огню, подсушивая чернила, а затем скрепил его печатью. Если бы в этот миг он взглянул на брата, то увидел бы на его лице выражение брезгливого презрения.

Когда все было готово, Ричард принял послание из рук Эдуарда.

– Finis coronat opus[22]… И будет надежнее, если письмо пока останется у меня. До того, как вручить его рыцарю Майсгрейву.

Король не возражал. Ричард склонился в низком поклоне.

– Мне пора. Время позднее, я утомил вас, ваше величество. Да и королева, наверное, заждалась…

Выйдя от короля, Ричард едва не пустился в пляс. И ему было отчего торжествовать. Ибо теперь все нити интриги были у него в руках.

Эдуард глупец, законченный глупец! Он собственными руками создал великолепную возможность погубить себя. Такое письмо само по себе способно уничтожить его, лишить чести, короны и, наконец, самой жизни. Король, который не гнушается шантажом, который сыплет низкими угрозами в адрес одной из первых леди Англии, не сможет усидеть на троне, особенно когда власть его так непрочна. Ричард же, не навлекая на себя подозрений, предпримет все, чтобы содержание этого письма достигло ушей английской знати. Остается сделать еще один ход. Жениться на Анне Невиль – и тогда судьба трона вскоре окажется в его руках. Для этого все готово, и у него немало сторонников.

Подданные Эдуарда отвернутся от короля. Кларенс, изменчивый и подлый, не пользуется популярностью, и окажется, что путь к власти свободен. Ну а поскольку женой Ричарда станет Анна Невиль, сам Делатель Королей, несмотря на их обоюдную неприязнь, встанет на его сторону, желая сохранить корону для своей любимицы. Да, разумеется, по закону трон должен наследовать второй Йорк, то есть Кларенс. Но есть Уорвик и есть Анна, а значит, корона уготована Ричарду.

Стать королем, безраздельно править этой страной… Ричард остановился и на миг прикрыл глаза… Да, именно в этом заключалась его тайная жгучая мечта, с которой он ложился спать и вставал, с которой не расставался ни на минуту. На что он рассчитывал, этот калека, пытаясь обойти своих крепких, здоровых, полных жизни братьев? На удачу, на фантастический случай, на дьявольскую хитрость? Наиболее одаренный умом из братьев Йорков, он от рождения был ущербен, и из всего, к чему он стремился в жизни, самым желанным была корона. Он был младшим, но сознавал, что создан, чтобы стать первым. Он презирал нерешительного и развратного Эдуарда, ненавидел лицемерного, бросающегося из одной крайности в другую Джорджа Кларенса. Он был последним в семье, и поэтому свой путь к власти прокладывал в тишине и тайне. И теперь старший Йорк попался. Ловушка захлопнулась. Ричард сделает все, чтобы отвести от себя подозрения: письмо уйдет по назначению, но следом поскачут его, Ричарда, люди, с тем чтобы тайно перехватить послание.

Эдуарду конец. Англия не потерпит королем человека, которого презирают. Достаточно вспомнить судьбу последнего Плантагенета Ричарда или горький удел Эдуарда II[23]. Когда же неугодного монарха обесславят и лишат трона, сам Уорвик приложит все усилия, чтобы корона досталась его дочери Анне. А с ней и Ричарду. Приручить же этого медведя следовало. Конечно, какое-то время он будет рвать и метать, но потом поневоле смирится.

Теперь – дурнушка Анна… Жаль, конечно, что она не так хороша, как ее сестра Изабелла, однако то, что она носит имя Невилей и сердце графа Уорвика принадлежит ей, возместит недостающее.

Ричард отправился в свои покои. Здесь все было устроено на широкую ногу, как он и любил: стены затянуты расшитым золотыми цветами бархатом, пол устлан пушистыми коврами, а великолепная мебель черного дерева с тонкой резьбой украшена инкрустациями из перламутра и слоновой кости.

В первый миг казалось, что покои пусты, но вот одна из ковровых портьер приподнялась и низкий, хриплый голос осведомился:

– Что-нибудь угодно, милорд?

Перед Глостером стоял крепко сбитый мужчина лет тридцати пяти с обветренным грубым лицом и подрезанной аккуратным квадратом бородой. Это был Джон Дайтон, поверенный и правая рука Ричарда Глостера. Он повсюду сопровождал своего господина, однако редко где показывался, и о нем почти ничего не знали. Тем не менее этот плебейского вида человек за какие-то особые заслуги был в особой милости у брата короля, и тот даже добился для своего верного слуги рыцарского пояса, а также выгодно женил на наследнице Тонвилей.

Сейчас Дайтон стоял перед герцогом, заложив большие пальцы рук за пояс. В его повадке не было и тени угодливости, однако Ричард знал, что никто не предан ему так безоглядно, как этот возвысившийся до рыцаря простолюдин.

– Пока ничего не нужно, Джон, – сказал Ричард. – Однако уже совсем скоро мне не обойтись без тебя.

Господин и слуга обменялись понимающими улыбками. Глостер, не таясь, спрятал письмо в потайное хранилище, а затем распорядился:

– А сейчас принеси бумаги.

У Ричарда вошло в привычку не ложиться спать, пока дела не приведены в порядок. И ему еще предстояло просмотреть последнюю корреспонденцию, которую ему поставляли осведомители, разбросанные по всей Англии.

Едва ли не половину кабинета герцога занимал стол красного дерева, на который Дайтон вывалил целую кипу бумаг, пергаментных свитков и табличек. В нем еще жил крестьянин, и бумаги, заключавшие в себе судьбы целого королевства, вызывали у сэра Джона священный трепет, он с почтением наблюдал, как легко управлялся с ними его молодой господин.

Сейчас, склонившись над очередным пергаментом, Глостер был действительно хорош. Лицо его дышало умом и азартом. Он вчитывался в бумаги, сравнивал, сопоставлял, что-то отмечая на полях, либо, склонившись над столом, стремительно писал. В тишине слышались лишь скрип пера да потрескивание дров в камине. Джон Дайтон бесшумно двигался по комнате, то подкладывая поленья в камин, то снимая нагар со свечей. Глостер ничего не замечал. Он работал с донесениями. Изучив одни, откладывал их в сторону, другие, пробежав глазами, небрежно отправлял в огонь.

Из тьмы раздался одинокий удар колокола. Ричард поднял глаза от бумаг и вздохнул.

– Завтра разбудишь меня рано, – буркнул он, не глядя на Дайтона.

Затем поднялся и, приволакивая ногу, направился в опочивальню.

4

Сватовство

Как было велено, Джон Дайтон разбудил герцога чуть свет. Его светлость поднялся моментально. В отличие от медлительного и ленивого старшего брата Ричард не любил терять ни минуты. Он тут же принялся сыпать распоряжениями: какого коня оседлать, кто с ним поедет, какой подать камзол, что нужно сделать в его отсутствие.

В возникшей вокруг герцога суматохе один Джон Дайтон не спешил: сидя на низком табурете возле камина, он ворошил кочергой остывшие за ночь угли. Лишь когда Ричард похлопал его по плечу, весело возвестив, что едет свататься, на лице приближенного появилось некое подобие интереса. Вопрос уже был готов сорваться с его уст, но тут влетел брадобрей с серебряным тазиком, теплой водой и нагретыми полотенцами, и Дайтон промолчал.

Пока брадобрей брил и завивал Ричарда, тот велел принести ларец розового дерева с тончайшей инкрустацией. В нем лежали ожерелье и серьги из огненно-красных рубинов в оправе чеканного золота. Брадобрей с немым восхищением уставился через плечо герцога на это великолепие. Ричард придирчиво оглядел драгоценности и неожиданно рассмеялся:

– Что, сэр Джон, недурны побрякушки?

Дайтон равнодушно пожал плечами.

– По мне, все побрякушки одинаковы.

– Это потому, что ты мужлан и ничего не смыслишь в драгоценностях. Однако смею заверить, что при взгляде на подобную роскошь ни одна девица не останется равнодушной. Особенно девчонка, которая несколько лет провела в монастыре.

Герцог явно торопился: едва брадобрей окончил подкручивать вниз длинные черные волосы милорда, как тот с удивительной для его искривленного тела проворностью стал собираться. Но не удержался, чтобы еще раз взглянуть на драгоценности.

– Жаль только, что мне не удалось приобрести изумруды, – пробормотал он. – Блеклые, как болото. Припоминаю, именно этого мерзкого цвета были глаза у дурнушки Анны Невиль.

Дайтон, как раз подававший герцогу высокие сапоги для верховой езды, даже выронил один из них.

– Что вы сказали, милорд? Анна Невиль?

Ричард расхохотался.

– Ага, даже тебя, мой невозмутимый Джон, проняло это известие? Видел бы ты, как отвисла челюсть у моего венценосного братца, когда я сообщил, что собираюсь просить ее руки. Но, крест честной, что вас так поразило? Ей пятнадцать, она богата, знатна. Ведь никто не разевал рот от удивления, когда Кларенс женился на Изабелле Невиль.

– Да, но в ту пору Уорвик не был врагом короля Эдуарда, – хмуро буркнул Дайтон.

– А уж это, милейший, не твоего куцего ума дело.

Когда все было готово, герцог оглядел себя с ног до головы.

– Ну как, гожусь я на роль жениха? – Он негромко зло рассмеялся.

Во всем, даже в одежде, Глостер продумывал до мелочей каждую деталь. Его длинный камзол из пурпурного, расшитого золотом атласа был скроен так, чтобы хоть отчасти скрыть недостатки фигуры. Пышные буфы рукавов скрадывали кривую линию плеч, узорчатая золотая цепь на груди отвлекала внимание от горба. Каблуки сапог были различной высоты, чтобы несколько скрыть хромоту. Голову герцога венчала небольшая, усыпанная самоцветами шляпа, а на плечи ему Дайтон накинул черный бархатный плащ с пышным меховым воротником.

– Теперь пора, – бросил Глостер, на ходу натягивая перчатки.

Во дворе, в сыром предрассветном тумане, позевывая и кутаясь в плащи, толпилась немногочисленная свита герцога. Ричард стремительным рывком вскочил на белоснежного красавца скакуна в золоченой наборной сбруе и с места пустил его в карьер.

Аббатство Киркхейм, в стенах которого пребывала младшая дочь графа Уорвика, располагалось в пятнадцати милях севернее Йорка, и герцог, щадя коня, перешел на мерную рысь.

В последний раз он видел Анну Невиль семь лет назад. Это была худенькая нескладная дурнушка, веснушчатая, большеротая, с узкими невыразительными глазами и жесткими, вечно растрепанными волосами. Она была на редкость неловкой, вечно что-то задевала, роняла, однако при этом вовсе не стеснялась, а, наоборот, веселилась и постоянно хихикала, не смущаясь своего щербатого рта.

В редкие ее приезды ко двору она успела настроить против себя всех. У дочери Уорвика были на редкость дурные манеры. Сидя за столом, она чавкала, несла жуткую чушь, причем, выросшая среди солдат отца, не стеснялась пускать в ход любое крепкое словцо. Насколько Ричард помнил, она не ходила, а носилась вприпрыжку, по-мальчишески насвистывая, и, если начинала болтать, никто не мог вставить ни слова. Когда одна знатная дама попыталась угомонить ее, Анна по-площадному обложила ее, посулив вдобавок, что, как только станет королевой, первым делом велит четвертовать ее. Придворных шокировало поведение девочки, но все молчали, так как за ней стояла тень ее грозного отца. Однако сам Уорвик словно не замечал взбалмошных выходок Анны. Он с обожанием поглядывал на нее, и удивительно, сколько нежности выражало тогда его обычно недоброе лицо.

Любопытно, смирила ли святая обитель хоть отчасти эту дикарку? Впрочем, Глостер был уверен, что в любых обстоятельствах сумеет справиться с дюжиной таких, как взбалмошная Анна Невиль.

Оторвавшись от своих мыслей, Ричард вдруг обнаружил, что впервые за все эти дни тучи разошлись и день занимается по-весеннему свежий и ясный. Доброе предзнаменование, решил он и дал коню шпоры.

Кавалькада вынеслась на холм, и герцог и его свита увидели расположенное в долине над рекой аббатство Киркхейм. Обитель находилась среди округлых йоркширских холмов, поросших прекрасным буковым лесом. К древним стенам вел старый арочный мост, помнивший еще времена тамплиеров. Послеполуденное солнце мягко озаряло шпили и колоколенки, обширные внутренние дворы, окруженные крытыми галереями, высокие выбеленные стены с бойницами. Воздух в долине гудел и колебался от колокольного перезвона. У ворот аббатства толпились нищие и калеки.

Наконец копыта коней загрохотали по деревянному настилу моста. Монастырский двор был вымощен плоскими плитами и чисто выметен. Облаченные в темные рясы монахи склонились в поклоне перед герцогом, а по широкой деревянной лестнице уже спускался сам настоятель – отец Ингильрам.

– Ваше высочество! Ваше высочество! Benedico, benedicо![24]

Герцог легко соскочил с седла. Великолепный наездник, на земле из-за хромоты он казался неуклюжим. Приземистый тучный аббат и горбатый герцог были почти одного роста.

– Пойдемте к вам, святой отец! – воскликнул Глостер, по-приятельски подхватывая аббата под руку. – И распорядитесь подать обед. Не люблю поститься, а ваша кухня, если мне не изменяет память, пользуется доброй славой.

Пока аббат отдавал распоряжения, Глостер ожидал его в жарко натопленной комнате.

Опустившись в широкое, обитое штофом кресло, он огляделся и присвистнул. Эта комната скорее напоминала покои хорошенькой женщины, нежели духовного лица. Повсюду ковры, бахрома, легкая резная мебель. Глостер усмехнулся. Нет, его преподобие Ингильрам не в состоянии отказаться от своих мирских привычек. А ведь несколько лет назад это стоило ему епископского посоха.

Тогда речь шла о том, кому возглавить Йоркскую епархию. Ингильрам, принадлежавший к одному из знатных семейств Северной Англии, был в числе основных претендентов, однако многие священнослужители высказывались против него, обличая аббата в сластолюбии, чревоугодии и в иных грехах, которые несовместимы со столь высоким саном. Тогда Ингильрам поклялся всеми святыми, что одолеет дьявольские искушения, однако это не помогло. В дело вмешался Уорвик, и епископом Йоркским был избран его родной брат Джордж Невиль, имевший духовное звание.

Глостер знал: отец Ингильрам люто ненавидит нынешнего епископа и, поскольку между Уорвиком и королем Эдуардом вспыхнула вражда, лелеет надежду на смещение епископа. Между тем Эдуард ничего не имел против Джорджа Невиля, хотя после измены Уорвика и забрал у него большую государственную печать, лишив также и должности канцлера. Тогда Ингильрам почти торжествовал, однако, когда Эдуард позволил Джорджу Невилю совершить обряд крещения своей дочери, вновь потерял надежду. С отчаяния он вернулся к своим мирским привычкам, но, и греша, продолжал мечтать, что рано или поздно брат изменника Уорвика будет лишен своего поста, а он, настоятель одной из крупнейших северных обителей, получит долгожданный сан.

Сейчас аббат Ингильрам стоял подле герцога Йоркского, улыбался и всем своим видом излучал готовность услужить. Был он человеком крайне изнеженным. Его объемистый живот скрывала шелковая сутана, отороченная пышным мехом и вышитая мелкими жемчужинами, а волосатые, беспрерывно шевелящиеся пальцы были унизаны перстнями, стоимость которых могла составить половину графства. Монашеский капюшон аббата был откинут, открывая круглую, как шар, голову с венчиком черных, зачесанных на лоб волос и свежевыбритой тонзурой. Лицо на первый взгляд могло показаться простоватым и добродушным, но, приглядевшись повнимательнее, можно было заметить, что заплывшие жиром глазки Ингильрама глядят проницательно и лукаво. Сейчас они напряженно пытались прочесть на лице могущественного брата короля, с чем тот пожаловал в аббатство, ибо сей молодой горбатый герцог никогда ничего не предпринимал без дальней цели.

Тем временем подали обед. Ингильрам постарался угодить гостю, и теперь перед проголодавшимся Ричардом возвышался румяный пирог с олениной, компанию которому составили тушеные фазаны, рябчики в миндальном молоке, всевозможные паштеты и мягкие белые сыры с тмином. В высоких графинах плескалось превосходное вино.

Герцог пригласил аббата разделить трапезу и, энергично жуя, повел разговор издалека. Заговорил об установившейся наконец-то погоде, о здоровье короля Эдуарда, о делах аббатства, о голоде, угрожавшем провинции.

Настоятель сначала ел понемногу и помалкивал, следя за важным гостем. Однако отец Ингильрам был слаб, еда и питье кружили ему голову, и в конце концов он распустил пояс и принялся уплетать за обе щеки, вытирая руки о скатерть и болтая с герцогом о делах:

– Вы говорили о голоде? Увы, толпы оборванцев отираются вокруг монастыря, клянча подаяние. Из благочестивых побуждений я творю милостыню, но вовсе не обязан кормить и поить всех бездельников, которые не сумели позаботиться о себе с осени. А вот наши амбары полны. Мои монахи не бездельничают: солонина, вино, мука – всего в изобилии. Обновлена церковь, починены крыши, построен новый подъемный мост. Ах, ваша милость! При таком опыте под моей рукой мог бы процветать не только монастырь, но и целая епархия. – Глостер деликатно ушел от обсуждения этой темы, однако аббат снова и снова гнул свое. – Как могло случиться, что родной брат злейшего врага короля значится его духовным наставником и епископом Йорка?! Поистине люди порой не ведают, что творят. За что ни возьмется Невиль, все идет прахом. А расходы, Господи, какие расходы! Ехеmpi gratia[25], куда девались средства, предназначенные для сиротских приютов? Я скажу вам. Они пошли на пополнение епископской библиотеки. А пожертвования на больницы для бедных?

– Ваше преподобие, – мягко перебил Глостер. – Но ведь и вы доброхотные даяния прихожан не всегда расходуете по назначению.

И Ричард обвел рукой покои аббата. Тот отложил крылышко фазана и с оскорбленным видом выпрямился в кресле.

– Клянусь крестом, в который верю, эти траты необходимы для поддержания престижа аббатства. Раrvo contonus[26] – вот мой девиз. Церкви же нужна роскошь, дабы чернь, чувствуя свое ничтожество, склонялась пред нею.

– Не думаю, что черни случалось толпиться в этих покоях, – с сомнением заметил Глостер. – Однако, святой отец, я привез с собой бумагу, в которой записаны мои пожертвования в пользу монастыря. Взгляните на нее и скажите, заслужил ли я этими ничтожными подношениями милость нашей святой матери-Церкви и вправе ли именоваться ее смиренным сыном?

Ингильрам пробежал глазами перечень пожертвований, и лицо его расплылось.

– И я, и мои монахи готовы до скончания века поминать вас в своих молитвах, сын мой.

– Аминь, – жуя, кивнул герцог.

Однако аббат ожидал, чего пожелает брат короля за свое благодеяние.

Наконец Ричард отбросил салфетку и спросил, не сводя с настоятеля своих жгучих черных глаз:

– Вам ведь любопытно, отче, что привело меня в Киркхейм?

Настоятель пожал плечами.

– Человек несовершенен. Как узнать, что творится в душе другого, пока тот не разомкнет свои уста?

– Великолепно сказано, преподобный. Но от вас у меня секретов нет. Я прибыл сюда ради малютки Невиль.

Он обернулся. Аббат какое-то время растерянно смотрел на него, затем судорожно сглотнул.

– Я мог бы догадаться.

Ричард усмехнулся:

– Так как она поживает? Все так же varium et mutabile[27]?

Ингильрам замялся, крутя перстни на пальцах.

– Признаюсь… Мой грех. Но пока леди Анна была невестой короля Эдуарда, я уделял ей немало внимания. Но потом… Видите ли, у племянницы епископа Невиля ужасающий характер. Так что, когда государь – да благословит Господь священную особу его величества – на свое счастье обвенчался с леди Элизабет, я прекратил посещения женской обители и более не виделся с леди Анной. Но она по-прежнему живет в аббатстве и, судя по всему, вполне готова принять постриг. По крайней мере, мать Бриджит предлагала ей отрешиться от мира и посвятить себя небесам.

– Что? Эта дикарка и… монахиня? Слабо верится. Однако, думаю, вам, отче, стоит проводить меня к самой леди Невиль. Монахиня… Гм.

Они вышли на широкий монастырский двор. Мимо сновали монахи в капюшонах, пощелкивая четками и бормоча молитвы. Солнце светило по-весеннему, в глубоких лужах отражалось небо. Под навесами темнели аккуратно сложенные поленницы. Двое монахов-трудников в подоткнутых до колен подрясниках возились у свинарника, и ноздри Ричарда защекотал крепкий навозный дух.

Миновав основные постройки Киркхеймского аббатства, герцог и его сопровождающий спустились к реке, где в стороне от мужской обители за высокой беленой стеной располагался женский монастырь сестер-бенедиктинок. За стеной виднелись крытые черепицей скаты крыш, деревья фруктового сада, высокий шпиль с ангелом на шесте. Темные дубовые ворота были наглухо закрыты, но рядом с ними находилась калитка, к которой и направился аббат Ингильрам со своим высокородным спутником.

Однако внутрь их впустили не сразу. Лишь когда сама мать-аббатиса вышла им навстречу и настоятель объяснил, кто его спутник, она, не вымолвив ни слова, жестом пригласила их войти.

Едва взглянув на нее, Ричард, несмотря на молодость кое-что понимавший в людях, ощутил, сколь велика разница между настоятелями мужской и женской обителей. Если отец Ингильрам был сластолюбив и сговорчив, то мать Бриджит выглядела подлинной фанатичкой, суровой и непримиримой. К отцу Ингильраму она относилась с явным пренебрежением, была немногословна и крайне нелюбезна.

В женском монастыре царила тишина. Продвигаясь за настоятельницей по узким и мрачным, но идеально чистым коридорам, Ричард поразился, насколько здешняя обстановка отличалась от веселого гомона мужской обители. Лишь одна монахиня с опущенной головой повстречалась им на пути, скользнув тихо, как тень, и едва ответив на благословение отца Ингильрама. На Глостера она даже не посмотрела. Герцог оглянулся, желая узнать, не проявит ли она обычное для монахини любопытство, но нет – та даже не повернула головы. Что ж, Уорвик знал, что делал, оставляя здесь дочь. Только в такой обители могли укротить строптивый характер Анны.

Между тем они вошли в небольшую полутемную приемную, и мать Бриджит предложила им присесть. Только тут она сухо осведомилась, чему обязана столь высокой чести. Так же, как ранее аббату Ингильраму, Глостер передал ей список пожертвований и даров, желая расположить к себе аббатису, а уж затем разузнать у нее то, чего не смог выяснить у аббата. Но настоятельница, пробежав глазами пергамент, лишь легким кивком выразила свою благодарность.

Все в ней раздражало Ричарда, и он решил перейти прямо к сути дела.

– Насколько мне известно, в вашей обители уже несколько лет пребывает дочь графа Уорвика.

Лицо аббатисы казалось бесстрастным, однако при упоминании о леди Анне по нему мелькнула легкая тень. Лишь на мгновение, но Ричард заметил и был поражен. Словно застывший лик изваяния озарился светом нежности. Потеплели глаза, дрогнула складка тонких губ.

Он продолжил:

– Отец сей девицы долгое время находится на континенте, но я, его родственник и кузен, считаю своим долгом поинтересоваться, как поживает моя двоюродная племянница.

Аббатиса ничего не ответила, продолжая молча перебирать четки.

– Вы не поняли вопроса, матушка? – несколько раздраженно осведомился герцог.

Тут она взглянула ему прямо в глаза.

– Мы, посвятившие себя Христу и его матери Деве Марии, живем уединенно и не интересуемся мирскими делами. Однако и до нас дошли вести, что отец Анны ныне непопулярен в глазах короля Эдуарда. И это принуждает меня ответить высокому гостю, что отчет о вверенной мне девице я могу дать только самому графу или человеку, который явится с полномочиями от него.

Ричард покачал головой.

– Я не совсем понял вас, преподобная мать. Однако хочу заметить, что прибыл я издалека не ради праздного любопытства, а по велению короля. И если он пожелал узнать о леди Анне, узнать, как она жила, изменился ли ее нрав, как она отреагировала на расторжение помолвки, – то вы должны дать мне об этом полный отчет.

– А я повторяю, – сухо ответила настоятельница, – что ответ за леди Анну я буду держать только перед ее отцом.

Ричард чуть закусил губу. Его холеные пальцы нервно затеребили рукоять дорогого кинжала.

– Сущий вздор, матушка. И то, что вы проявляете неповиновение, опасно для вас. Вы рассчитываете на защиту Церкви? Не надейтесь. Никто не пожелает поддержать строптивую монахиню, неприязненно относящуюся к дому Белой Розы. И уж раз я прибыл сюда, то смею вас заверить: если бы Анна находилась не просто в монастыре, а в самой неприступной твердыне Севера Англии, я встретился бы с ней. Что бы мне ни пришлось для этого предпринять.

Последние слова он произнес таким странным тоном, что настоятельница перестала перебирать четки и взглянула на сидевшего перед ней юношу с заметным волнением.

– Это женская обитель, – только и сказала она.

– Однако, насколько мне ведомо, ваш устав не возбраняет воспитанницам монастыря свиданий с близкими. Мне же необходимо увидеться с дочерью Делателя Королей!

С этими словами он подошел к взволнованной аббатисе и властным жестом протянул ей футляр с украшениями для Анны.

– Передайте это юной леди и подготовьте ее к свиданию со мной. И ради всех святых, матушка, не заставляйте меня терять терпение.

Мать Бриджит нехотя повиновалась, но, словно в отместку, заставила их долго ждать. Ингильрам начал было извиняться за аббатису, потом стал открыто осуждать ее, причем явно злился, а настоятельницы все не было. Наконец, когда терпение герцога истощилось и он уже был готов сам пойти на поиски Анны, мать Бриджит вернулась в приемную. Лицо ее стало еще суше, и она спокойно вернула Ричарду драгоценности.

– Моя подопечная благодарит, но не желает принимать подношения от врагов ее отца.

Герцог опустил голову, желая скрыть досаду и злость.

– Матушка Бриджит, – вкрадчиво начал он. – Я еще добр. Поэтому прошу вас sine more[28] устроить нам встречу, независимо от воли самой Анны. Иначе я попросту велю своим людям обыскать обитель и притащить ко мне милейшую кузину на веревке. Вы ведь не желаете ей подобного унижения?

– О Пречистая Дева! – широко перекрестилась настоятельница. Поразмыслила минуту и как-то утомленно добавила: – Видит Бог, я стремилась до конца исполнить свой долг.

– Это так, ибо ваш первейший долг – повиноваться законному государю.

– Я уступаю, милорд, потому что не имею возможности вам противостоять. Следуйте за мной.

Она повела Ричарда по шедшей вокруг всей обители галерее. Отсюда сквозь проемы окон Ричард видел хозяйственные дворы и огороды, на которых трудились монахини. Среди их черных одеяний кое-где виднелись серые облачения воспитанниц и послушниц.

Неожиданно совсем рядом раздались звонкие голоса и смех. Между колоннами мелькнули какие-то фигуры, а под ноги аббатисе бросился пушистый рыжий котенок. За ним устремились три послушницы. С разбегу они едва не сбили с ног настоятельницу.

Смущенные девушки замерли. Затем две из них попятились, а третья, склонившись, подхватила на руки котенка. Когда она выпрямилась, Ричард понял, что перед ним дочь Уорвика. Сходство с Делателем Королей было разительным. Ричард втянул ноздрями воздух, – бутон распустился, и дурнушка превратилась в красавицу.

Аббатиса, сделав знак другим воспитанницам удалиться, подошла к Анне.

– Прости меня, дитя, – мягко сказала она, – но этот господин настаивает на встрече с тобой.

Она испытывала неловкость, и голос выдавал ее. Анна в упор взглянула на Глостера.

– С каких это пор кто ни попадя может врываться в женский монастырь и требовать выполнения своих условий? – Голос ее звенел. – Я вижу, мир перевернулся, если творится подобное.

По всей видимости, характер строптивой Анны не изменился. Но герцог внезапно заметил, что не слишком рассержен, потому что будущая герцогиня Глостерская пришлась ему по вкусу.

Аббатиса положила руку на локоть девушки.

– Я вынуждена повиноваться, Анна. Его светлость прибыл по велению короля Эдуарда – да продлит Господь его дни.

Голос ее был полон печали и слегка дрожал. Ей было стыдно за свою слабость.

Анна поглядела на нее с сочувствием.

– Матушка, я ни в чем вас не упрекаю. Что бы вы ни решили, я подчиняюсь.

Аббатиса вздохнула.

– Следуйте за мной.

Анна, все еще не отпуская котенка и не глядя на Ричарда, двинулась за ней. Герцог замыкал шествие.

Подняв щеколду, аббатиса отворила низкую тяжелую дверь, и они очутились в небольшом помещении, скорее в часовне, так как на стене висело распятие, перед которым горели четыре лампады. Скудный дневной свет слабо проникал сюда через забранное решеткой узкое окно.

Взяв небольшие песочные часы, аббатиса перевернула их.

– Полчаса более чем достаточно для беседы с воспитанницей монастыря.

Она вышла. Ричард и Анна остались под каменным сводом часовни, и герцог бесцеремонно стал разглядывть девушку.

Она не была красива той правильной красотой, какой славилась ее сестра, и не обладала столь яркой внешностью, как Элизабет Грэй. Однако лицо ее светилось тем внутренним светом, который отличает живую, сильную душу. К тому же она была и прехорошенькая.

Пятнадцать лет… Анна Невиль была высокой, пожалуй, излишне высокой для своего возраста. Под платьем из тонкой шерсти проступала худенькая фигура – свидетельство юности и подвижности, а отнюдь не слабого здоровья. У девушки были длинные ноги, узкие бедра, округлая маленькая грудь. Худышка – если бы глаз не очаровывала плавная соразмерность всех линий. Круглое, как у подростка, лицо, чуть вздернутый капризный носик, рот несколько великоватый, но пухлый и свежий, как у ребенка. Очарованию девушки не вредили даже легкие веснушки. А глаза… Когда-то они казались Ричарду блеклыми. Однако сейчас он видел удивительно красивые, редкостного ярко-зеленого цвета очи, сияющие, как орошенные чистой утренней росой листья, в оправе удлиненного миндалевидного разреза…

Анна была похожа на Уорвика. Ее изогнутые, подобно крыльям сокола, брови и высокий чистый лоб подчеркивали это сходство. Капюшон глухого платья девушки был откинут, и Ричард мог любоваться ее пышными волосами густого темно-каштанового отлива.

Хотя он разглядывал ее довольно бесцеремонно, Анна не смутилась и, продолжая гладить котенка, вопреки этикету заговорила первой:

– Его светлость герцог Глостер не нуждается в рекомендациях. Его горб и кривые плечи выразительнее всяких эмблем и девизов выдает в нем Йорка младшего.

Ричард развел руками:

– Увы, достойная девица. Природа не столь благосклонна ко мне, как к вам. Я таков со дня рождения, и бремя, которое Господь возложил мне на спину, всегда со мной. Однако вы, клянусь вечным спасением, изменились ut flos in septis nositur hortis[29].

Он склонился в поклоне. Губы Анны чуть дрогнули. «Она, пожалуй, тщеславна и падка на лесть», – решил Ричард и тут же рассыпался в цветистых комплиментах. Но вскоре умолк, заметив, что Анна не слушает его. Опустившись на каменную скамью, она играла с котенком.

Какое-то время девушка будто не замечала его, но затем откинула упавшую на лоб прядь волос и повернула лицо к герцогу.

– Что же вы замолчали?

– Вы ведь не слушаете. Это животное занимает вас больше, чем злополучный калека.

Анна встала.

– Я согласилась выслушать вас, милорд, не для того, чтобы убедиться, что вы достойны занять кафедру риторики в Оксфорде. К чему столь пышное красноречие? Вы ведь преодолели столько миль вовсе не за тем, чтобы обольстить меня.

– Вы так полагаете? – усмехнулся Глостер.

– Да. Не будь я дочерью Делателя Королей, я бы ни за что не удостоилась внимания герцога Глостерского. Вы хотите говорить со мной об отце?

«Она неглупа», – с досадой подумал Ричард, вслух же сказал:

– Прекрасная леди, вы заблуждаетесь. Я прибыл сюда отнюдь не ради Ричарда Невиля, и я действительно намерен очаровать вас.

Анна расхохоталась:

– Боюсь, милорд, ваше красноречие будет истрачено впустую.

– Очень жаль. Я не хотел бы проявлять принуждение в отношении дочери человека, которого высоко ценю.

– А еще и боитесь. Не будь этого, вы не явились бы сюда.

Ричард с улыбкой глядел на нее.

– В Англии не так много людей рискнули бы назвать Ричарда Йорка трусом.

– Значит, у меня есть для этого основания!

Ричард продолжал улыбаться, однако глаза его сухо заблестели. «Неужели ей что-то известно? Нет! Не может быть, чтобы Уорвик, столько лет молчавший, открылся перед малолетней девчонкой».

– Миледи, – холодно заметил он, – своей дерзостью и упрямством вы очень походите на графа. Однако сейчас вы напоминаете мне лисенка, вздумавшего тягаться с волкодавом. Да будет вам известно, что я прибыл сюда, чтобы увезти вас, ибо наш государь и брат, а ваш сеньор и опекун, изъявил желание отдать вас мне в супруги.

– Что?!

Анна сначала побледнела, а потом расхохоталась:

– Боюсь, Эдуард Йорк не все обдумал, отдавая подобное распоряжение. Мой отец скорее даст руку на отсечение, нежели согласится, чтобы его дочь вышла за Ричарда-горбуна. И пусть король вспомнит, кто добыл ему корону и кто может лишить его не только престола, но и головы, ежели так обойдутся с Анной Невиль!

– Увы, миледи, вы переоцениваете возможности своего отца. Он далеко за морем и не в силах повлиять на короля. К тому времени, когда он соберет войско и прибудет в страну, все уже свершится.

– Этого не будет! – девушка гордо вскинула голову. – Никакими силами вы не сможете заставить меня сделать это. Да я скорее выброшусь из окна, нежели отдам себя подлецу, отличившемуся на Сендельском мосту!

Выкрикнув это, она тут же запнулась. Давным-давно отец строжайше запретил ей касаться этой темы. Но сейчас…

Она взглянула на Глостера и невольно отшатнулась. Перед ней стояло чудовище. Исчезли куртуазные манеры, лукавая улыбка, осмысленный взгляд. Бледный до синевы, с пылающими, как адские угли, глазами, раздувающимися ноздрями, искаженным ртом, он шагнул вперед, пошатываясь, и его скрюченные пальцы потянулись к ней. Из груди Ричарда вырвался глухой рык.

Анна, отступив к стене, с ужасом глядела на него.

– Я убью тебя! – захрипел Ричард. – Здесь и сейчас!

Он сделал еще шаг, и рука его легла на рукоять кинжала. Тихо, но твердо Анна сказала:

– Убей меня, пес, но если тебе удалось скрыть свою вину за гибель брата, а значит, и за своего отца, то смерть дочери Уорвика ты не сможешь утаить.

Поразительно, но ее слова достигли слуха Ричарда. Он судорожно втянул воздух и опустил голову. Когда же он поднял ее, лицо его было почти спокойно, и лишь в глазах тлела ярость.

– Тем хуже для тебя, девчонка. Теперь тебе не уйти от меня. Ты нужна мне и как свидетельница, и как заложница. Невиль смирится, а ты станешь моей. И сейчас же. Чтобы у тебя не было пути назад.

Он хищно усмехнулся, и с неожиданным проворством оказавшись у дверей часовни, закрыл ее на засов. Затем повернулся и, неспешно расстегивая пояс, направился к Анне.

Прижимая к себе котенка, девушка во все глаза смотрела на Ричарда. Шаг, еще шаг, отскочила и покатилась золоченая пуговица…

И в это мгновение Анна швырнула котенка в лицо Глостеру. Котенок отчаянно мяукнул и выпустил когти. Ричард отшатнулся, хватаясь за глаза. В следующую секунду Анна резко и точно, движением заядлой драчуньи изо всех сил ударила насильника ногой в пах. Герцог охнул. Он не был готов к такому обороту дел.

Хватаясь за ушибленное место, Ричард согнулся, подался вперед и, втянув в легкие воздух, уперся лбом в стену. На какой-то миг ему стало не до дочери Уорвика. Когда же, скрежеща зубами, он выпрямился, то позади громко хлопнула дверь. Лязгнул засов, и послышались торопливо удаляющиеся шаги. Герцог оглянулся. В часовне он остался один.

Глостер замер. Ярость буквально захлестнула его. Он был побежден и унижен. В бешенстве он бросился к двери, но та не поддавалась.

– Проклятье! – прорычал он.

Не зная, как быть, он мерил ногами часовню, пока на глаза ему не попался забившийся в угол котенок. Желая хоть на ком-то сорвать злость, Ричард метнулся к нему. Злосчастный зверек бросился прочь, и горбун несколько минут носился по часовне, пока не настиг его. Котенок шипел и царапался, но герцог несколько раз с размаху ударил его о стену, а затем с силой отшвырнул бездыханное тельце.

Все это хотя бы отчасти успокоило его. Однако положение было глупейшее.

В это время раздались легкие шаги, затихшие у двери. Ричард догадался, что явилась аббатиса и остановилась в раздумье, увидев запертую снаружи дверь. Пришлось окликнуть настоятельницу.

Мать Бриджит подняла засов и отшатнулась от стремительно вылетевшего из часовни Ричарда. Лицо герцога было исцарапано, и аббатиса невольно заглянула ему за спину, но, не увидев Анны, перевела изумленный взор на Глостера.

– Я намерен, – сухо объявил Глостер, – увезти Анну Невиль из обители. Два часа на сборы. Молчать! – рявкнул он, едва аббатиса собралась было возразить, и торопливыми шагами направился прочь.

В богатых покоях настоятеля аббатства он продолжал это беспрерывное бешеное движение. Пожалуй, никого так не ненавидел Ричард в своей жизни, как эту соплячку. Дело не в том, что она взяла над ним верх, оставив в дураках. Ей была известна его тайна. Теперь Анна должна либо принадлежать ему душой и телом, либо умереть. В любом случае – исчезнуть, как исчезли почти все, кто стал свидетелем его трусости и предательства.

Чтобы хоть немного унять себя, Глостер прижался лбом к холодной каменной стене и прикрыл глаза. В его памяти вставали события тех дней…

…Хлестал дождь. Его отец, великий Ричард Йорк, глава партии Белой Розы, восседая на коне, наблюдал с холма за ходом битвы с воинством ланкастерцев. Рядом с ним находились Ричард, тогда еще подросток, Уорвик и еще три рыцаря.

Внезапно на взмыленном коне примчался лазутчик Уорвика с вестью, что Маргарита Анжуйская отправила в замок Сендель своих людей, чтобы захватить любимца Йорка – его раненого сына Эдмунда. Забрало на шлеме отца было поднято, и Ричард видел, как тот смертельно побледнел. Первым порывом Йорка было без промедления скакать в сторону Сенделя. Но он сдержал себя усилием воли. Он не мог сейчас покинуть армию, ибо его исчезновение сочли бы бегством. Тогда его взгляд обратился к тем, кто находился рядом.

– Уорвик, Ричард и вы, друзья! Не жалейте коней, во весь опор скачите в замок Сендель. Спасите Эдмунда. Господом всемогущим заклинаю вас, сделайте все, что только возможно!

Ему не пришлось повторять дважды. Все пятеро пустили коней во весь опор. Они неслись галопом по лужам и рытвинам, полным сырой грязи. Дождь хлестал им в лицо. Под Ричардом был прекрасный конь, и, опередив остальных, он первым подъехал к замку.

Копыта прогрохотали по мосту, и, подняв голову, Ричард заметил в одном из окон кудрявую голову Эдмунда. Слава Богу, они успели! Ричард спрыгнул прямо в грязь и понесся наверх. Эдмунд спешил ему навстречу. Они обнялись. Ричард знал, что если его братья Эдуард и Джордж холодны с ним, то Эдмунд всегда искренне любил брата-горбуна. И он был горд, что сейчас спасает старшего брата.

Вместе они выбежали во двор, где Уорвик уже держал за поводья коней. Сломя голову они бросились прочь из замка, но было уже поздно. Десятка полтора воинов, с головы до пят закованных в сталь, преграждали им дорогу.

Силы были явно неравны. Гарнизон замка, состоящий всего из нескольких человек, не мог оказать им существенной помощи, хотя и поспешил к воротам.

Уорвик выхватил меч, слабо мерцавший в бледном свете дождливого дня.

– Англия и Йорк! – вскричал он и ринулся в самую гущу врагов.

Он был прирожденным бойцом. Его меч обрушивался на латы противников с сокрушительной силой, и двое из них, не выдержав натиска, почти сразу рухнули на землю. Эдмунд, несмотря на ранение, кинулся к нему на подмогу. Ричард с тремя рыцарями также выхватили мечи. Забрала их шлемов заливали струи дождя, но они наседали и вскоре оказались в глубокой арке ворот у моста. Ричард видел, как пали двое рыцарей Йорка. Но и противники несли потери. Теперь их оставалось семеро против троих.

Уорвик одной рукой правил конем, другой отражал и наносил удары. Наконец, свалив еще одного ланкастерца, он вырвался на мост, увлекая за собой почти висевшего в седле Эдмунда. Ричард и последний из рыцарей оказались в окружении. Неожиданно рыцарь, отшвырнув меч, навалился разом на двух противников. Между воинами королевы образовался просвет.

– Скачите, ваша светлость! – отчаянно крикнул он Ричарду и захрипел, ибо сразу несколько копий пронзило его.

Ричард дал шпоры коню. Но поздно – кто-то успел на ходу подрезать сухожилия его лошади, и он рухнул вместе с конем на землю.

Не передать всего ужаса, который он испытал тогда. Позор, плен, гибель!..

Однако, заметив, что младший брат упал, Эдмунд вырвал повод своей лошади из руки Уорвика и с криком понесся назад, сшибаясь с воинами Алой Розы. Поступок был таким нелепым, что те растерялись и на миг оцепенели.

– Ричард! – звал Эдмунд, свешиваясь с седла и протягивая брату руки.

Ричард уцепился за него. Но раненый брат был слаб, а Ричард в свои четырнадцать достаточно силен. Он вцепился в истекающего кровью брата, повис на нем и рывком выдернул из седла. Эдмунд упал. Ричард тотчас переступил через него и, прыгнув на коня, галопом понесся прочь. Эдмунд остался у врагов.

Дождь все неистовствовал. Ричард мчался по мокрому полю, еще не понимая, что с ним происходит, и, лишь завидев впереди шатры лагеря Белой Розы, немного успокоился.

Остановив коня, он снял шлем. Холодная вода остудила голову, но его тут же вновь обдало жаром. Да, у него не было выбора. Вернее, был: либо он, либо Эдмунд. Однако то, что он сделал… Тогда, на Сендельском мосту, он не думал о чести. Ему только хотелось спастись. Но теперь у Ричарда внезапно пересохли губы.

– Господь всемогущий, ради милосердия! – простонал он. Позор, несмываемый позор! Если станет известно, что произошло, он обречен влачить жизнь изгоя… В лучшем случае в него будут тыкать пальцами и зубоскалить, в худшем – забросают камнями. Герб Йорков навеки опозорен, а его имя станет нарицательным для труса и подлеца.

Ричард поднял глаза на шатер отца. Гнев великого Йорка будет страшен. Ричард в оцепенении не трогался с места. Его конь нетерпеливо переступал с ноги на ногу и мотал мокрой гривой, отфыркиваясь. Наконец что-то заставило Ричарда оглянуться.

Через поле шагом ехал Уорвик. Его белый конь был до седла забрызган грязью. Ричард с ужасом глядел на графа. Но если Уорвик будет молчать?.. Кто может узнать? О солдатах Маргариты он сейчас не думал. Кто станет их слушать? Но Уорвик! Одно его слово – и все кончено.

Ричард машинально провел рукой по луке седла, нащупывая арбалет. Если сейчас он убьет Уорвика, никто не узнает о его позоре. Однако ни стрел, ни арбалета при нем не было. Это же конь Эдмунда! Тогда, вконец отчаявшись, Ричард соскочил с коня и пешком двинулся навстречу Уорвику.

– Сэр Ричард Невиль! – окликнул он графа.

Уорвик даже не глянул в его сторону. Он попытался объехать Ричарда, но тот перехватил его лошадь под уздцы.

Сейчас, по прошествии многих лет, Ричарда по-прежнему жег стыд при одном воспоминании о том, как он тогда унижался перед Уорвиком, как молил, как ползал на коленях в грязи, обнимая ноги графа в стременах. Но тогда он думал только об одном – любой ценой заставить графа молчать.

Уорвик, поначалу не желавший даже слушать его, наконец промолвил:

– Встань, Ричард! Тошно смотреть, как ты, словно червь, извиваешься по земле. Я не стану говорить о твоем бесчестии, даю слово. Но не думай, что твои стенания тронули меня. Нет. В моих глазах отныне ты полное ничтожество, трусливый раб, лживо назвавшийся рыцарем. Но я буду молчать, потому что служу дому Йорков и не желаю, чтобы на солнце их герба[30] лежало такое пятно… К тому же твой отец и братья достойные воины, они не должны пострадать из-за тебя.

Потом он пришпорил коня и проскакал мимо Ричарда, обдав его грязью.

С тех пор они не обменялись ни словом. Уорвик сдержал клятву, и о событиях на Сендельском мосту никто не узнал. Правда, доносились какие-то слухи из городских низов, но Ричард, разведав, что их распускает один из уцелевших в той схватке воинов Маргариты, послал разыскать его и уничтожить.

После этого водворилась тишина. Однако стоило появиться при дворе Уорвику, как всегда уверенный в себе Ричард сникал. Когда же Невиль превратился во врага Йорков, Ричард впервые вздохнул с облегчением, а вскоре мысль о том, что с помощью Анны он сможет подчинить себе Уорвика, начала кружить ему голову. Но оказалось, что Анна знает все, а значит, держит его в руках…

Ричард встрепенулся, когда в дверь постучали. На пороге стоял Джон Дайтон.

– Милорд, я только что из женского монастыря. Настоятельница сообщила, что Анну Невиль никто не может найти.

– Что?!

Ричард вцепился Дайтону в воротник и наклонил его к себе.

– Иди, Джон, иди и поставь весь монастырь с ног на голову! Возьми людей, если понадобится. Но учти – Анна должна быть здесь. Найди ее, даже если она прячется под юбкой аббатисы.

Вскоре прибежал и запыхавшийся Ингильрам.

– Ваша светлость! Милорд!.. Взгляните, что творят ваши люди! Они ворвались в женскую обитель и до смерти напугали монахинь. Мать Бриджит в ярости и грозит пожаловаться королю на бесцеремонное вторжение.

Ричард только скривил рот.

– Аббатиса Бриджит сама вынудила меня к этому, не подчинившись приказу. Я намерен увезти девицу Невиль, и никто не помешает мне в этом!

– Но, ваша светлость, она и в самом деле не может найти леди Анну!

Ричард с усмешкой взглянул на аббата:

– Бог мой, неужели вы считаете, что воспитанница могла улетучиться из обители in fimo[31]?

Ингильрам горестно хлопнул себя по бедрам и вышел. Ричард спокойно велел готовиться к отъезду. Однако время шло, но поиски не дали результатов. Герцогу пришлось отужинать в аббатстве, отстоять вечернюю мессу. Несколько раз прибегал Дайтон, прося указаний, появлялись отец Ингильрам и аббатиса.

Стемнело. Ричард приказал принести свечи и грустно усмехнулся. С отчетливой ясностью он понял, что проиграл. Анна Невиль действительно исчезла.

5

Досточтимый Ингильрам

В первый понедельник после дня Святого Патрика[32] на город Йорк средь бела дня опустился густой белый туман. В десяти шагах уже ничего нельзя было разглядеть, а сырость так и пронизывала насквозь. Редкие прохожие, поплотнее кутаясь в плащи, спешили укрыться у разогретых камельков, и улицы опустели.

В обширном дворе епископского дворца, облокотясь на метлу, стоял худой монах. Вглядываясь в сгустившийся туман, он раздумывал: стоит ли мести двор, если все равно не разглядеть, чист он или грязен. Приближающийся перезвон бубенцов заставил его прервать размышления. Прямо на него из тумана выплыл паланкин с золоченым передком, запряженный парой мулов. Несколько мгновений монах, разинув рот, созерцал, как из него, опираясь на плечи слуг, неуклюже выбирался аббат Ингильрам. Монах оставил метлу и со всех ног бросился сообщать о прибытии гостя.

Ступив на твердую землю, Ингильрам тщательнее задернул кожаные занавески паланкина, видимо затем, чтобы сырость не проникла внутрь, и украдкой оглянулся. К нему уже спешил управляющий епископа. Ингильрам шагнул ему навстречу.

– Доложите епископу Йоркскому о моем прибытии, – надменно потребовал он. – Передайте, что дело не терпит отлагательства.

– Будет исполнено. Прошу вас, святой отец, следуйте за мной.

Поднявшись по высоким каменным ступеням, они оказались под сводчатым порталом епископского дворца.

«Все это могло бы быть моим», – с горечью подумал аббат, вдыхая всей грудью устойчивый запах ладана, стоявший в этих покоях.

Дворец епископа представлял собой огромное здание, выстроенное в готическом стиле – со сводчатыми галереями, каменными розетками, ажурными башенками, стрельчатыми окнами. На всем лежала печать величия и великолепия. Тяжеловесный и громоздкий старый дворец Йорков, пожалуй, заметно уступал в роскоши владениям епископа.

Аббат Ингильрам ожидал приема в просторном зале. Его подбитая мехом сутана скользила по отполированным плитам пола.

– Да, все это могло бы стать моим, – бормотал он, разглядывая стенную роспись, позолоту под потолком, цветные витражи. – И вопреки всему станет моим! Рrofuto![33]

Он усмехнулся. Его маленькие глазки недобро вспыхнули.

Опять появился управляющий.

– Его преосвященство работает в библиотеке. Он приказал проводить вас прямо туда.

Библиотека епископа Невиля располагалась на самом верху высокой квадратной башни. Здесь его преосвященство имел возможность трудиться над своими трактатами, изучать старинные рукописи. В библиотеку вела узкая винтовая лестница, проложенная в толще стены. Ингильрам, непривычный к таким восхождениям, проклял все на свете. Несколько раз он останавливался, прислонившись к стене, и хватал ртом воздух. Перед глазами у него плыли круги, подбитая мехом сутана липла к спине, по щекам струился пот.

«Неужели проклятый Невиль каждый день карабкается в этакую высь? Крест честной! Когда я стану здесь хозяином, немедленно прикажу замуровать эту крысиную нору».

Подобрав полы сутаны и отдуваясь, аббат продолжал восхождение. Наконец-то площадка и тяжелая кованая дверь. Толкнув ее, он очутился в длинной сводчатой галерее, где размещалось епископское книгохранилище.

Здесь царила тишина. Вдоль стен тянулись дубовые полки, сплошь уставленные неимоверным количеством рукописей, глиняных табличек и фолиантов в кожаных переплетах. Самые ценные книги были прикованы к своим местам, чтобы их не могли украсть. Отцы Церкви, философы, поэты, землеописатели… Первые переводы Библии на саксонский и французский, толстые латинские словари чередовались с произведениями античных авторов; исторические хроники мирно соседствовали со светскими романами; здесь же технические наставления, чертежи, таблицы… Сотни, сотни книг.

Аббат Ингильрам огляделся. Несколько монахов за столами-пюпитрами усердно скрипели перьями, склонившись над огромными фолиантами. Свет падал на них сквозь узкие окна с прозрачными стеклами. Немного в стороне, у облицованного темным мрамором камина, в старом кресле под балдахином восседал сам епископ Невиль. Перед ним располагался складной столик, на котором лежала книга в белом переплете.

Когда аббат вошел, епископ словно нехотя поднял глаза от книги.

– Salve in nomine sancto[34], – сказал он.

– Salve et vos[35], – ответил Ингильрам.

Епископ указал аббату на стоящий перед ним табурет:

– Прошу, преподобный отец. Что привело ко мне столь редкостного гостя?

Ингильрам сел, но еще несколько минут тяжело дышал, не в силах начать разговор. Подперев рукой щеку, епископ терпеливо ожидал.

Его преосвященство Джордж Невиль был высоким и сухощавым, с тонким умным лицом. Венчик каштановых волос обрамлял его чисто выбритую макушку. Вопреки моде он носил длинную окладистую бороду. Брови, будто очерченные сажей, сходились на переносице, а под их глубоким сводом сверкали ярко-зеленые кошачьи глаза Невилей. Как и прочие монахи, епископ был облачен в сутану, но поверх нее была надета лиловая бархатная пелерина, опушенная горностаем, а на груди покоился усыпанный драгоценными камнями крест на золотой цепи.

Аббат Ингильрам, отдышавшись, выразительно покосился на сидящих в стороне монахов.

– Ваше преосвященство, дело, которое привело меня к вам, следует держать в глубокой тайне. Я рискую поплатиться головой и поэтому хотел бы побеседовать с вами remotis[36].

По тонким губам епископа скользнула усмешка. Он знал, что Ингильрам страстно мечтает занять его место, не гнушаясь при этом клеветой и интригами, и посему пропустил мимо ушей его замечание.

– Говорите, святой отец, свободно. Я полностью доверяю этим людям.

Аббат Ингильрам сердито засопел и придвинул табурет поближе к епископу.

– Видите ли, я прибыл сюда, рискуя жизнью. И хотя мои намерения чисты и благородны, я могу за это пострадать.

От него исходил едкий запах пота. Епископ невольно отклонился, но Ингильрам придвинулся еще ближе.

– Речь идет о вашей племяннице, леди Анне.

Епископ перестал улыбаться.

– Насколько мне известно, она пребывает в женской обители вашего аббатства?

– Она бежала, – негромко и внушительно сказал аббат.

Епископ повернул лицо к камину, машинально теребя наперсный крест.

– Вы намерены еще что-то сообщить мне? – осведомился он.

– О, разумеется, – шепнул Ингильрам, снова покосившись на монахов.

– Все свободны, – хлопнул в ладоши епископ и, выждав, когда за последним монахом захлопнется дверь, повернулся к гостю. – Я слушаю вас, святой отец.

Ингильрам поведал, как несколько дней назад в аббатство прибыл Ричард Глостер, стал выспрашивать об Анне Невиль и пожелал встретиться с ней.

– О чем они говорили и что там произошло, никому не известно. Но с этой встречи Глостер вернулся сам не свой. Видели бы вы его! Крест честной! Этот уравновешенный и всегда любезный юноша больше походил на разъяренного пса.

Далее аббат сообщил о том, что горбун повелел выдать ему дочь Уорвика, которая между тем таинственно исчезла из монастыря. Услышав об обыске, учиненном в женской обители, епископ нахмурился.

– Я непременно доложу об этом королю!

– Ваше преосвященство забывает, что герцог действовал по приказу его величества.

– Не верю! – резко возразил епископ. – Эдуард Йорк – достойный сын Церкви. Я никогда не поверю, чтобы с его ведома творились подобные бесчинства.

Внезапно он круто повернулся к аббату.

– Святой отец, насколько мне известно, вы ярый приверженец герцога Глостерского. Отчего же теперь вы рисуете его в столь мрачном свете?

– Я всегда утверждал, – начал Ингильрам, – что его светлость герцог на редкость умудренный для своих лет вельможа. К тому же меня восхищало, что он, обделенный физически, сумел победить свою немощь и стать блестящим рыцарем и кавалером. Не скрою, что и многочисленные пожертвования в пользу аббатства также расположили меня к нему. Но… – тяжело вздохнул аббат, – когда я доведу свой рассказ до конца, вы поймете, что заставило меня изменить мнение о нем.

Епископ жестом попросил его говорить.

– Когда леди Анну так и не удалось разыскать, Глостер впал в полное отчаяние. Три дня он не покидал стен аббатства, а его люди рыскали кругом, словно ищейки. В конце концов он призвал меня к себе и повелел, чтобы, как только мне что-либо станет известно о вашей племяннице, я тотчас же сообщил ему. После этого он отбыл, оставив несколько человек, которые и по сей день вынюхивают везде, где только мыслимо, следы леди Анны. – Аббат умолк, чтобы перевести дух, и продолжил: – В нескольких милях от аббатства в отдаленной долине стоит уединенная часовня. Там, в лесной тиши, ведет отшельническую жизнь причетник нашего монастыря отец Бенедикт. Творя неусыпно посты и молитвы, он приумножает славу аббатства, но в стенах обители бывает крайне редко. И вот недавно он явился ко мне и сообщил, что Анна Невиль находится у него. Да, именно так, ваше преосвященство! Оказывается, ваша племянница уже давно узнала дорогу за пределы монастыря. При женской обители есть большой сад, окруженный высокой неприступной стеной. В нескольких местах она заросла плющом и диким виноградом столь густо, что под ними почти не видно каменной кладки. Так вот, леди Анна научилась взбираться по гибким лозам на стену, а оттуда спускалась вниз и гуляла в соседнем лесу.

– Боже правый! – воскликнул епископ. – Что я слышу, святой отец? Быть не может, чтобы девица из благородного рода Невилей, подобно дикому животному, лазала по стенам…

– Увы, это так, – ответил Ингильрам. – Леди Анна удивительное создание. Она не останавливается там, где оробела бы любая другая девица. Я беседовал с послушницами, и они сознались, что знали о том, что Анна время от времени убегает в лес. Она приносила им ягоды или орехи, а один раз даже подобрала где-то зайчонка. Вот во время одной из таких прогулок леди Анна и набрела на келью отца Бенедикта. Он накормил ее и был так добр, что с тех пор леди Анна стала частенько посещать отшельника, а он, многогрешный, догадываясь, кто она и откуда, не только не порицал ее, но даже готовил к ее приходу какое-нибудь бесхитростное лакомство или подарок.

И вот недавно отец Бенедикт явился ко мне и, убедившись, что нас никто не слышит, сообщил, что леди Анна находится у него. Она прибежала к нему очень взволнованная и умоляла приютить ее. На его расспросы отвечала, что в монастырь прибыл frater Regis[37] Ричард-горбун, который собирается увезти ее, дабы насильно сделать своей женой. Когда же девушка заупрямилась, герцог попытался ее обесчестить. Лишь присутствие духа и воля Господня позволили леди Анне избежать насилия и скрыться. Но она уверена, что, если вернется в аббатство, ее тут же выдадут Глостеру и он, прикрываясь именем короля, сотворит все, что ему заблагорассудится.

Несколько дней леди Анна прожила в лесу, но отец Бенедикт, рассудив, что долго так продолжаться не может, вчера на рассвете прибыл ко мне испросить совета, как ему быть. Признаюсь честно, я был в великой растерянности. Вроде бы ех оfficiо[38] мне следовало вверить Анну герцогу Глостеру. Однако после того, что поведал отец Бенедикт, я не знал, на что решиться. Отослав ее к королю, я бы тем самым передал девушку Ричарду. В том, что, пользуясь отсутствием ее могущественного отца, с девушкой собираются поступить бесчестно, я не сомневался. Оставить ее у себя было не менее опасно, ибо я мог накликать на аббатство гнев Ричарда, Анну же все равно не спас бы. Тогда я решил, что следует укрыть девушку у ее дядьев – у лорда Монтегю либо у вас. Но маркиз Монтегю в последнее время находится на подозрении, да и живет в замке Уорвика – далеко отсюда. Тут я подумал о вас. Вы живете уединенно, король доверяет вам, у вас обширные владения. Вы сможете надежно спрятать племянницу, и поэтому я доставил ее к вам.

Ингильрам опустил голову, давая понять, что его рассказ окончен. Епископ встал. Несколько минут он в раздумье расхаживал по библиотеке. Аббат из-под опущенных век наблюдал за ним. Внезапно епископ вышел из задумчивости:

– Господи Иисусе! Вы, кажется, сказали, что привезли ее сюда? Но это немыслимо! Ее узнают!

– Успокойтесь, ваше преосвященство. Ваша племянница неглупая девушка. Она сделала все, чтобы ее не узнали. Хотите повидаться с ней?

У епископа побледнели губы.

– Где она?

– Ожидает в моем паланкине.

– Творец всемогущий! Приведите ее! Нет, постойте… Это безумие. Анна здесь… Неужели вы думаете, что Ричард, с его проницательностью, не приставил соглядатаев и к моему дому? Ему немедленно доложат.

– Ваше преосвященство, велите ее позвать, а затем мы все обсудим.

В голосе аббата звучала уверенность. Джордж Невиль какое-то время смотрел на него, а затем хлопнул в ладоши. Когда явился слуга, аббат о чем-то негромко переговорил с ним, и тот поспешно вышел.

В зале библиотеки повисла тишина. Епископ продолжал расхаживать, нервно перебирая янтарные четки. Ингильрам, придвинув табурет поближе к камину, щурился на огонь.

Скрипнула дверь. Невиль резко оглянулся: через порог легко переступил худощавый паренек. Пальцы его рук были небрежно засунуты за пояс, он негромко насвистывал, но, увидев епископа, смутился и поспешил отдать поклон.

Епископ недоуменно взглянул на аббата. Ингильрам удовлетворенно улыбался.

– Дядюшка! – негромко сказал паренек. – Дядюшка, разве вы меня не признали?

Джордж Невиль онемел. Перед ним стояла Анна. Дочь великого Уорвика в одежде мальчишки! Узкие черные штаны обтягивали ее ноги, на девушке был простой кафтан из серого сукна и зубчатое оплечье с капюшоном, длинный конец которого спускался сзади почти до пояса.

– Дядюшка, это же я, Анна!

Епископ долго вглядывался в эти слегка оттянутые к вискам зеленые глаза. Такие же глаза были и у его брата, Делателя Королей. Да и у него самого. Зеленые кошачьи глаза Невилей…

Анна приблизилась.

– Dеus faciat salvam benignitatem39, – промолвила она на прекрасной латыни.

– In saecula seculorum40, – как завороженный, ответил Джордж Невиль.

– Аmen.

Анна коснулась губами перстня епископа. Затем выпрямилась и безудержно расхохоталась.

– Ну же, дядюшка, опомнитесь! Это я, та девочка, которую вы когда-то учили грамоте и бранили за отсутствие христианского смирения.

– Я и сейчас побранил бы вас за это, Анна! Разве не известно вам, девице, что для женщины великий грех носить штаны и шапку? Бог создал вас женщиной, а вы, вопреки Его воле, стремитесь принять мужской облик. Это сущая ересь и противно церковным законам.

– Увы, дядюшка, соnfiteor41. Но, видит Бог, иного выхода не было. Отец Бенедикт раздобыл для меня этот наряд, и в нем я беспрепятственно проникла к аббату Ингильраму. Более того, я даже повздорила с одним из слуг Глостера, пообещавшим отрезать уши мне, то есть той самой Анне Невиль, которую разыскивают по всей округе и которую Ричард-горбун избрал себе в супруги.

Тут глаза девушки потемнели.

– Простите, ваше преосвященство, но мне не обойтись без вашей помощи.

– Я слушаю тебя, дитя мое.

Анна опустилась на стул у камина и отбросила капюшон. Епископ перекрестился, ибо волосы девушки были коротко обрезаны, едва прикрывая уши и длинной челкой ложась до бровей.

Перехватив взгляд епископа, Анна улыбнулась.

– Не гневайтесь, дядюшка. Если бы у меня был иной выход… Но я обязана была стать мальчишкой.

Анна сейчас действительно очень походила на мальчика-подростка – худенькая, с веснушчатым, задорно приподнятым носиком, ямочками на щеках. И все же епископ отметил, что его племянница очень похорошела с тех пор, как он видел ее в последний раз.

Тут его внимание отвлек аббат Ингильрам. Поднявшись, он заявил, что его миссия завершена и теперь ему пора возвращаться в аббатство, дабы никто из оставленных там Глостером людей ничего не заподозрил. Епископ также встал.

– Благодарю, святой отец, что вы сберегли Анну Невиль.

– Надеюсь, это зачтется мне в чистилище? – лукаво осведомился Ингильрам.

– Я буду поминать вас в своих молитвах, досточтимый отец. Да пошлет вам Господь всяческих благ.

Анна выпрямилась:

– Прощайте, святой отец. Я никогда не забуду того, что вы сделали для меня. И помните: в доме Невилей вы всегда найдете добрых друзей.

Так, напутствуемый и благословляемый, аббат Ингильрам покинул епископскую библиотеку. Однако он еле сдерживался, чтобы не расхохотаться. Все сошло как он и предполагал. Проклятый Невиль оказался в западне! Что ж, пусть леди Анна немного поживет у благочестивого дядюшки, а затем он, Ингильрам, с чистой совестью отпишет герцогу Глостеру, что разыскиваемая им девица скрывается у епископа Невиля, из чего следует, что духовный отец Йоркской епархии состоит в сговоре со своим мятежным братом. Посмотрим, долго ли после этого удержит Джордж Невиль епископскую митру. Ну а тогда… Тогда никто и ничто не помешает ему, достойнейшему Ингильраму из рода Дакров, стать могущественным епископом города Йорка!

6

Епископ принимает решение

Эту ночь Джордж Невиль долго не покидал свой кабинет. Он отпустил всех секретарей, оставив лишь пажа для мелких услуг, и мальчик, сидя в прихожей, слышал, как его преосвященство мерит шагами кабинет, вздыхает и бормочет молитвы.

«И чего ему не спится? – размышлял паж, сидя у узкого окошка на сундуке. – Почитай, часа два минуло, как с башен подали сигнал гасить огонь, а его преподобию хоть бы хны. А я тут сиди, как сыч. То вина подогретого подай, то свечей принеси. Спать пора, святой отец!»

Неожиданно скрипнула дверь. Паж тут же вскочил и вытянулся.

– Тони, дружок, – позвал Невиль. – Ступай, подкинь дров в огонь, а то что-то зябко.

Когда паж выполнил просьбу и удалился, епископ подошел к камину и протянул ладони к огню. Ныла поясница, и, подождав, пока пальцы согреются, он принялся усиленно растирать ее.

– Что же делать, что же делать?.. – непрерывно бормотал он, ибо куда больше, чем поясница, его беспокоил вопрос, как поступить с племянницей.

После того как аббат Ингильрам ушел, епископ еще долго беседовал с Анной в библиотеке. Девушка сообщила, что решила не только облачиться в мужскую одежду, но и принять новое имя.

– У моего отца, – говорила она, – есть вассал, некий Хьюго Деббич. Сейчас он, скорее всего, находится с отцом во Франции, но у него есть сын Алан. Он старше меня и уже несколько лет как постригся в монахи в каком-то отдаленном монастыре. Об этом мало кто знает, вот я и решила взять его имя.

Епископ находил Анну достаточно разумной и предусмотрительной. Но в то же время его тревожили бьющая через край энергия и непоседливость племянницы.

В библиотеке она первым делом принялась ходить вдоль полок, изучая их содержимое, пока не протянула руку к одной из книг.

– Это сочинение сеньора Марко Поло. Я давно хотела ознакомиться с ним. Вы не будете возражать, дядюшка?

Но епископ сурово одернул ее:

– Нет. И учти, дитя, в моем доме, дабы не вызвать подозрений, ты будешь на положении служки или пажа. А никому из них не дозволяется и пальцем касаться книг. Если я стану разрешать тебе больше, чем другим, это вызовет пересуды, что в теперешнем нашем положении крайне опасно.

Он вызвал слугу.

– Отведи этого отрока в келью в угловой башне. Пусть ожидает там моих распоряжений.

Но уже через час, отправляясь в собор к вечерне, епископ обнаружил Анну беззаботно разгуливающей по двору.

– Мастер42 Алан! – строго окликнул ее епископ. – Кажется, я приказал вам ожидать распоряжений в отведенной вам келье.

Сердитый тон дядюшки подействовал на Анну. Она попятилась.

– Простите, ваше преосвященство. Но я нестерпимо скучал один и…

– Отправляйтесь без промедления к себе! – прервал Анну дядя.

Но через некоторое время он все же велел отнести к ней в келью сочинения Марко Поло. Может, хоть они удержат Анну в четырех стенах.

Пробило полночь. Снова заморосил мелкий дождь. Где-то вдали одиноко лаяла собака. Епископ опустился в глубокое кресло у камина, поставив ноги в вышитых туфлях на массивную скамеечку из литого серебра.

– Оставлять ее здесь никак нельзя, – пробормотал он.

Он помнил, что в последнее время у него появилось несколько новых слуг, и нельзя поручиться, что кто-либо из них не является шпионом герцога Глостера.

Епископ подумал, что мог бы отправить Анну в один из отдаленных приходов или монастырей. Но если Глостер так заинтересован в том, чтобы найти ее, то наверняка установит тайное наблюдение за всеми епископскими владениями. Обращаться к Монтегю или к сестре Элеоноре43 также небезопасно: первый под подозрением, вторая слишком на виду. Есть, правда, и дальние Невили, но все они из-за Уорвика панически боятся опалы и могут ответить отказом.

Разумеется, можно тайно снять для племянницы скромный домик, где она могла бы жить в тишине, и, пожалуй, к этому решению Джордж Невиль склонялся более всего. Но и здесь крылись ловушки. Во-первых, епископ опасался неуемного нрава Анны, того, что, не усидев взаперти, она начнет выходить и ее кто-нибудь опознает. А во-вторых, и это главное, епископа смущало, что нельзя сказать определенно, насколько долго придется скрывать племянницу от посторонних глаз. Если власть Йорков укрепится, то и этому плану грош цена.

Можно, конечно, постричь Анну в монахини и таким образом избежать притязаний Ричарда Глостера. Посвященная Богу девица уже не сможет стать чьей-либо женой. Однако епископ опасался, что дело тут вовсе не в желании Глостера обвенчаться с ней, а в стремлении Йорков влиять на Уорвика. К тому же, глядя на племянницу, ему не очень-то верилось, что она по доброй воле примет монашеский постриг. Девица, которая лазает по монастырским стенам, как кошка, чтобы хоть на часок оказаться в миру, – отнюдь не ценное приобретение для скромной обители. Но вместе с тем это наиболее безопасный выход, и следовало потолковать об этом с племянницей.

Однако на следующий день судьба уготовила ему неожиданное событие.

Едва епископ успел покончить с утренней трапезой, как ему сообщили, что во дворец прибыла королева.

Спустившись в сводчатый зал для аудиенций, Невиль застал там ее величество. Закутанная в широкий белый плащ, Элизабет понуро стояла у окна. Как только епископ вошел, она поспешила ему навстречу.

– Хвала Иисусу! – воскликнула королева, склоняясь и целуя перстень епископа. – Простите, святой отец, что потревожила вас столь рано. Но тяжкий грех мучает меня, и я пришла исповедоваться, дабы облегчить душу.

Епископ жестом пригласил ее в исповедальню, размышляя, отчего ее величество предпочла обратиться к нему, а не к своему духовнику.

Королева Элизабет опустилась на колени. Ее лицо слабо белело за решеткой исповедальни.

– Я грешна, святой отец, ибо неверна супругу своему… Нет, я не совершила плотской измены, но я на краю падения. Стоит мне остаться одной, как все мои помыслы устремляются к другому, тоска и томление овладевают мной. А сейчас этому человеку грозит опасность. Его отправляют с тайным поручением к вашему брату, и, насколько я поняла, с этим связана большая опасность. Это ясно из слов его величества, и я трепещу.

– Назовите имя этого человека, дочь моя, – неожиданно попросил епископ.

– Сэр Филип Майсгрейв.

– Продолжайте, ваше величество.

С этого момента Джордж Невиль весь обратился в слух, а королева, увлеченная исповедью, пропустила странный для священнослужителя вопрос.

Тем временем Анна Невиль переминалась с ноги на ногу у одного из больших готических окон, выходящих из зала во двор. Дознавшись со слов слуг, что во дворец епископа прибыла Элизабет Грэй, Анна, подталкиваемая любопытством, прибежала сюда. Ей не терпелось хоть одним глазком взглянуть на прославленную красавицу, лишившую ее короны.

Неожиданно ее окликнули. Анна оглянулась. В другом конце зала толпилась группа пажей, и один из них делал ей знаки приблизиться. Девушка, с неохотой отойдя от окна, направилась к ним.

– Ты кто такой? – спросил ее один из пажей.

Дочь Уорвика не была приучена к подобному обращению.

– А кто ты такой, чтобы так бесцеремонно обращаться к незнакомцу, не зная его рода и титула?

Пажи захохотали.

– Милорд, видать, королевской крови! – давясь смехом, сказал другой паж. – Слушай, ты теперь служишь у епископа, а часть денег, что мы получаем за услуги, мы отдаем вот ему.

И он указал на могучего детину в ливрее пажа, которому, впрочем, давно пора было расстаться с этим званием и подумать о другой, более соответствующей его комплекции должности.

– Будешь его слушаться во всем.

Анна с головы до ног оглядела своего будущего начальника.

– А если я не соглашусь?

Смешливый паж искоса взглянул на предводителя. Тот усмехнулся, и, прежде чем Анна успела опомниться, звонкая затрещина свалила ее на пол.

Девушку затопила слепящая волна гнева. Она, дочь великого Уорвика, в жилах которой течет кровь одного из благороднейших родов Англии, получила оплеуху от какого-то пажа-переростка!.. Не сознавая, что делает, Анна вскочила и, схватив с ближнего поставца глиняную статуэтку какой-то святой, запустила ею в обидчика. Тот еле успел увернуться. Ударившись о стену, статуэтка разбилась вдребезги. В тот же миг пажей словно ветром сдуло.

Где-то рядом хлопнула дверь. Вбежал брат-ключарь.

– Святые угодники! Не успел этот щенок появиться тут, как уже набедокурил. А ну-ка иди сюда!

Схватив Анну за ухо, он грубо поволок ее. Девушка визжала и пыталась вывернуться, но ключарь крепким пинком водворил ее в отведенную ей келью.

– Посиди-ка тут, мошенник. Разбить статую святой Моники! Я доложу обо всем его преосвященству, пусть он решает, как поступить с тобой.

Когда гнев Анны утих, она не на шутку заволновалась. Она прибыла сюда тайно, просить защиты и покровительства, но только и делает, что обращает на себя внимание, вызывая неудовольствие дяди. Что, если и в самом деле ему станет известно о сегодняшнем происшествии?

Через час, когда ее пришли звать к епископу, Анна стояла на коленях перед распятием. Лицо девушки было мокрым от слез.

Поднимаясь в кабинет его преосвященства, она полагала, что ее ждет взбучка. Однако епископ молча поставил племянницу против света и принялся пристально разглядывать.

«Бедра у нее узкие, и под кафтаном грудь незаметна. Но все же я велю купить ей одежду из кожи или войлока, которые лучше скроют очертания тела. Движения Анны порывисты, как у мальчишки-подростка, да и в штанах она чувствует себя так, словно всю жизнь их носила. Голос у нее низкий, с легкой хрипотцой. Так обычно говорят мальчики лет четырнадцати. Рот великоват, а этот веснушчатый легкомысленный нос никак не выдаст ее пола. Вот только глаза и эти длинные загнутые ресницы…»

– Дитя мое, если тебе придется немного подстричь ресницы, ты ведь не будешь от этого сильно страдать?

Анна, ожидавшая выговора за свой проступок, растерянно уставилась на дядюшку.

– Как прикажете, ваша милость…

Епископ встал и удовлетворенно потер руки. Затем, что-то вспомнив, повернулся к девушке.

– Кстати, что это мне говорили…

– О дядюшка!

И, прежде чем епископ задал свой вопрос, Анна со слезами на глазах во всем повинилась. К ее великому изумлению, угрюмый и чопорный Джордж Невиль рассмеялся.

– Все же хорошо, – вытирая выступившие от смеха слезы, проговорил он, – что они приняли тебя за паренька. Однако впредь помни, что ты не принцесса из благородного дома Невилей, а несчастный, бесприютный мальчонка, которому еще не раз придется сносить затрещины и оплеухи.

Анна не отрываясь смотрела на епископа.

– Дядюшка, ради Пречистой Девы Марии, не мучайте меня! Я ведь вижу, что вы уже решили, как со мной поступить.

Епископу пришлась по душе проницательность племянницы. Положив руку ей на плечо, он спросил:

– Что, Анна, если бы я предложил тебе отправиться к отцу?

Словно солнечный луч глянул в окно – так осветилось лицо девушки. Но уже в следующий миг в ее глазах мелькнуло недоверие.

– Силы небесные! Возможно ли это? Ведь он во Франции, за морем. Он враг Йорков!

– Ну-ка, садись рядом, – пригласил епископ.

И он посвятил девушку в план, который возник у него во время исповеди королевы Элизабет.

Целый час провели за беседой дядя и племянница. К тому времени, когда все детали были обговорены, раздался благовест, сзывающий к мессе.

– Мне пора отправляться в собор, – сказал епископ. – А ты… Скажи, Анна, тебе случалось ездить верхом?

Девушка улыбнулась:

– Меня учил этому отец.

– Просто великолепно!

Епископ вздохнул и осенил себя крестным знамением.

– Ну а теперь с Божьей помощью я постараюсь поговорить с этим Филипом Майсгрейвом.

7

Рыцарь у камина

Епископ Невиль служил литургию в великолепном соборе Йорка Минстере. Со своего возвышения он видел внизу море плеч и голов прихожан. Среди пылающих свечей и курений ладана мерцала расшитая золотом и драгоценностями одежда знати. Прихожане из простонародья толпились за их спинами. Взгляд епископа скользил по лицам, пока он не приметил рослого молодого мужчину слева от алтаря, и все оставшееся время службы епископ старался не потерять его из виду. Это был Майсгрейв. Он стоял в свите королевской четы, но, как отметил про себя епископ, заметно выделялся среди остальных придворных. И хотя рыцарь держался невозмутимо, все же Невиль решил, что жизнь при дворе еще не наложила на него тот особый отпечаток высокомерия и цинизма, столь характерный для окружения Эдуарда IV. Складывалось впечатление, что Майсгрейв томится и скучает при дворе, вдали от вересковых пустошей, где на скале высится его Нейуорт-холл, а лучники с башен замка окидывают взглядами лесистые гряды Чевиотских гор.

После службы, когда прихожане стали расходиться, его преподобие отправил монаха, чтобы тот передал рыцарю приглашение к ужину.

Филип Майсгрейв прибыл вовремя. Он казался спокойным, хотя его преподобие и знал, что в глубине души тот недоумевает, чему обязан неожиданным вниманием епископа Йоркского.

Была пятница, постный день, и к столу подавали лишь рыбные блюда. Великолепный осетр, норвежская треска, свежий тунец и нежнейшая паровая форель – все было приготовлено мастерски и приправлено тонкими соусами. В кубках искрилось гасконское вино, густое и золотистое.

Епископ Невиль, всегда воздержанный в еде, лишь слегка прикасался к пище, в то время как его сотрапезник отдавал должное изысканному ужину, порой выжидающе поглядывая на его преподобие. Тогда епископ слегка кивал, словно подбадривая и благословляя сэра Филипа продолжать ужин.

«Какой аппетит! – невольно думал его преосвященство. – Какие зубы, какой желудок! Вот кто не страдает, подобно мне, от болей в печени и скверного пищеварения».

Вошел слуга, чтобы поправить свечи и подбросить дров в камин. Пахло воском, ладаном, корицей и лекарственными травами.

Закончив, сэр Филип омыл по придворному обычаю кончики пальцев розовой водой и, вытирая их льняным полотенцем, заметил:

– Ваш посыльный сообщил, что преподобный отец желает побеседовать со мной, вы же пока довольствовались тем, что предоставили мне возможность убедиться в превосходстве епископской кухни перед королевской.

– Да, сын мой, мне необходимо кое о чем вас попросить.

– Попросить? Разве у могущественного епископа Йоркского могут быть основания о чем-то просить бедного рыцаря с окраины королевства?

– Это некоторое преувеличение. Ваша женитьба оказалась небезвыгодной, к тому же, я слышал, вы в чести при дворе.

– Первая милость, какую оказал мне Эдуард Йорк, – отнял у меня возлюбленную.

– Но он дал вам взамен леди Меган Перси, богатую наследницу славного и могущественного рода.

На это сэр Филип ответил саркастической усмешкой.

В камине обрушились поленья, взметнулся столб искр, осветив открытое, горделивое лицо рыцаря. Епископ, прищурясь, взглянул в него.

«А ведь я, пожалуй, склонен поверить, что король ревнует к нему Элизабет и отсылает сэра Филипа от двора только по этой причине».

У рыцаря было смуглое лицо с крепким подбородком, чуть впалыми щеками и резко очерченными скулами. Длинные светло-русые волосы мягко вились от сырого вечернего воздуха и, обрамляя лицо, ниспадали на лоб и плечи. Черты лица его были соразмерны и приятны, а взгляд глубоких темно-синих глаз, казалось, проникал в самую душу. Между густыми прямыми бровями рыцаря пролегла глубокая борозда – след тревожных раздумий. Это был тот тип северного воина, в жилах которого смешалась кровь норманнов, саксов и шотландских племен. Лишь смуглость кожи Филипа свидетельствовала о примеси более южной крови его матери-француженки.

– Я слышал, вас отправляют к графу Уорвику?

Подняв бровь, Филип вопросительно взглянул на епископа.

– Это так.

– Когда вы едете?

Минуту помолчав, воин ответил:

– Через три дня.

«Правдив. Скверный придворный».

– Я уверен, – начал епископ, – что король сделал верный выбор. Я слышал, вы свободно изъясняетесь на языке своей матери.

– Вполне.

– Кроме того, вы искусный воин, чрезвычайно преданный королю, а о вашем отряде ходят легенды. Послание короля в надежных руках.

Филип немного подался вперед, не сводя пристального взгляда с епископа.

– Но ведь о моей поездке за Ла-Манш известно считанному числу лиц. Откуда же вы, родной брат врага короля, можете знать о ней?

– О, сын мой, нет таких событий, происходящих при дворе, которые не становились бы известны Церкви, – с улыбкой парировал епископ.

– Это не ответ.

– Уж не намекаете ли вы, чтобы я, глава епархии, исповедовался перед вами, сэр рыцарь?

Филип откинулся в кресле и какое-то время размышлял.

– Должен ли я сообщить королю, что вам известно о моей поездке? – спросил он наконец.

Епископ встал и прошелся по комнате. Углы ее тонули во мраке, лишь стол у камина и выпрямившийся в кресле рыцарь оставались освещенными. Унизанной перстнями холеной рукой Джордж Невиль провел по своей душистой бороде и неспешно заговорил:

– До меня не раз доходили слухи об удивительной отваге, с какой вы, сэр рыцарь, ведете войну на границе с Шотландией, и, еще не зная вас, я проникся к вам уважением. Порасспросив, я выяснил, что в юности вы остались сиротой, но смогли в это тяжелое время отстоять свои родовые владения и честь. Теперь по милости королевы Элизабет вы стали придворным лордом, приближенным короля, а это значит, что время рыцарской доблести для вас миновало. Тот круг, где вы сейчас вращаетесь, обязывает к лести, поклонению и хитрости, и, как муха становится жертвой хитроумной паутины, так и вы невольно оказались в сети интриг коронованных особ. Увы, сын мой, такова жизнь у трона, и тот, кто не принимает этих законов, неизбежно гибнет. Подобная участь может ожидать и вас, и здесь вам не помогут ни редкостное искусство владения оружием, ни отчаянная храбрость. Вот, скажем, вы, сэр Филип, с горечью заявили, что в награду за верную службу Эдуард лишил вас дамы сердца. Королям, как известно, не перечат, в ваших же словах звучал упрек. Достаточно прознать об этом его величеству – и былому сопернику не миновать опалы. Далее. Вы, если не ошибаюсь, решили известить короля, что его тайные планы стали ведомы брату его заклятого врага. Господь всемогущий! Я верой и правдой служу Церкви и надеюсь, что на этой ниве изволением Всевышнего смогу сделать еще много доброго. Однако, если вы начнете наговаривать Эдуарду на меня, мне грозит заточение, паства моя лишится пастыря, а сам я в конце концов – головы. Впрочем, есть средство обезопасить себя… – Он повернулся к сэру Филипу. – Вам, я думаю, нравится епископский дворец, сэр? Не правда ли, если не считать Минстера и городской ратуши44, это красивейшее здание в Йорке? Прекрасная архитектура! Святые отцы, хозяйничавшие здесь до меня, строили прекрасно, я же только кое-что усовершенствовал. Между прочим, стоит мне слегка нажать на эту пружину под распятием, и плита, на которой стоит ваше кресло, опустится и вы окажетесь в месте, о котором лучше не упоминать без нужды. Мне показалось, вы вздрогнули? – Епископ легко взмахнул рукой. – Не волнуйтесь, сын мой. Я не стану этого делать. Я просто даю вам понять, что не всегда стоит так открыто говорить о том, что думаешь. Ибо это, видит Бог, может сослужить вам худую службу.

Филип какое-то время молчал, не сводя взгляда с епископа.

– Должен ли я считать, что вы говорили как доброжелатель?

Епископ поднял глаза и перекрестился.

– Эти слова шли от души.

– В таком случае либо вы во мне нуждаетесь, либо по каким-то неясным для меня причинам вы, ваше преподобие, испытываете ко мне расположение.

Епископ опять провел рукой по бороде. По его тонким губам скользнула усмешка.

– И то и другое, сын мой, и то и другое…

Рыцарь встал и шагнул к камину. Его широкая спина почти скрыла пламя.

«Какая мощь! – невольно подумал епископ. – Хорошо иметь такого воина на своей стороне».

– Ваше преосвященство, – не оборачиваясь, сказал Филип. – Я отправляюсь во Францию, где ваш брат экипирует войско, чтобы обрушиться на Эдуарда Йорка. Мне надлежит доставить ему послание. Вы же… – Он кивнул своим мыслям. – По всей видимости, вы хотите, чтобы я передал Уорвику какое-то известие. Но не будет ли это изменой моему королю, которому я присягнул на верность?

– Эдуард Йорк оказал мне великую честь, не лишив своих милостей после того, как мой брат Ричард перешел на сторону Ланкастеров, – с достоинством парировал епископ. – Я не намереваюсь выступать против короля Эдуарда. Это дело военных, духовные особы обязаны блюсти мир, ибо в Писании сказано: «Beati pacifici…»45 И я всем сердцем молю Господа о том часе, когда пресекутся кровавые распри и покой осенит детей Божьих в этой стране.

– Чего же вы хотите от меня?

– Весьма небольшой услуги, сын мой.

Джордж Невиль не спеша опустился в кресло и, отпив глоток из высокого чеканного кубка, проговорил:

– Во Франции, сэр Филип, в стане моего брата находится некий сквайр Хьюго Деббич. В Англии его земли конфискованы в пользу короны, как ланкастерца, а его сын, четырнадцатилетний мальчик, остался без крова и пропитания. Из простого милосердия я решил отправить отрока к отцу, ибо юноша пребывает в бедственном положении. Хьюго Деббич в свое время оказал мне немало услуг, и было бы справедливо отплатить ему добром.

– Преподобный отец, – возразил Филип, – известно ли вам, что путь наш лежит через бунтующую страну, через бурное море и в пути нас подстерегает немало опасностей? Не лучше ли определить отпрыска почтенного сэра Хьюго в одну из вверенных вам обителей и таким – куда более надежным – способом оказать услугу его родителю?

– Мне известно, что путь ваш нелегок, – со вздохом сказал епископ. – Но, я думаю, грешно разлучать сына с отцом. Мальчик всей душой рвется к нему. Оставить при одной из обителей?.. Видели бы вы этого сорвиголову! Он и неделю не выдержит строгого монастырского устава, а делать ему поблажки я не намерен, дабы не вводить в искушение других монахов. К тому же… пути Господни неисповедимы, и кто поручится, что Хьюго Деббич сможет вернуться в эти края и обнять сына?

Рыцарь молчал. Лицо его казалось изваянным из бронзы.

«Он что-то заподозрил!» – Чтобы прервать размышления Филипа, епископ хлопнул в ладоши, вызывая слугу.

– Приведите сюда Алана, – приказал он. – Вы, сэр Филип, сами сейчас убедитесь, какое это неглупое и живое существо. К тому же он неприхотлив и не станет вам большой обузой. Отлично держится в седле, я дам ему доброго коня, а вы получите известную сумму на дорожные расходы. Ну вот, я уже слышу его голос.

И в самом деле, из-за дубовой двери донеслись звонкий голос и безудержный смех, странно прозвучавший среди торжественной тишины епископских покоев.

Филип невольно обернулся. Дверь распахнулась, и появился тот, кого называли Аланом. Не входя, подросток привалился к косяку двери, заливаясь смехом. За ним маячила фигура испуганного монаха-прислужника, в руках которого дымилась погасшая свеча. Переступив порог, Алан пересек покой и просто рухнул в кресло, в котором перед тем сидел Филип Майсгрейв.

Епископ резко поднялся.

– Quid de symbolo? 46 – сурово осведомился он, невольно покосившись на Филипа, с интересом глядевшего на подростка.

– Там… Свеча…

Больше мальчик не мог вымолвить ни слова, заходясь от хохота.

Вошедший следом монах торопливо начал пояснять:

– Ваше преосвященство, сквозняк задул свечу, я оступился впотьмах, упал…

Мальчишка все покатывался со смеху.

– …И скатился по лестнице, – закончил монах.

– Я едва успел отскочить! – выдохнул Алан. – Святой отец запутался в сутане, не удержался на повороте и кувыркался по ступеням до тех пор, пока его не изловили стражники внизу. – Мальчик даже всхлипнул от смеха.

Такое поведение в присутствии духовного лица было вопиющим. Епископ нахмурил брови и, подойдя к племяннице, с силой встряхнул ее за плечи:

– Опомнитесь, сын мой! Ведите себя пристойно, ибо что может подумать о вас этот рыцарь?

Смех застыл на устах Анны. Только сейчас она заметила этого высокого синеглазого человека, строго глядевшего на нее. Она растерялась под этим взглядом и, словно ища поддержки, обернулась к дяде. Лицо епископа оставалось сумрачным. Он подошел к Филипу Майсгрейву.

– Сын мой, позднее я передам для содержания юноши достаточную сумму, пока же возьмите вот это.

И он вложил в руку рыцаря увесистый кошель. Филип подбросил его на ладони, монеты соблазнительно звякнули. И все же что-то во всем этом было не так.

Неожиданно в сумраке раздался голос мальчика:

– Ради всего святого, сэр, возьмите меня с собой! Именем Христа и его Пречистой Матери умоляю вас. Я не буду помехой в пути и стану вести себя тихо, как мышка. Ем я мало, могу долго не спать и выдержу любую скачку. Мой отец научил меня многому. Если понадобится, смогу приготовить ужин, вычистить оружие или разбить палатку. А еще я неплохо стреляю из арбалета. – Не зная, что еще добавить, мальчик развел руками и внезапно упал перед рыцарем на колени. – Увезите меня во Францию, сэр рыцарь! Мне нестерпимо оставаться здесь слабым и беззащитным, и я очень хочу к отцу. Разве это худое дело – соединить отца и сына? А если я окажусь совсем плох, лучше бросьте меня на дороге. – В его глазах стояли слезы.

Сэр Филип, взяв мальчика за плечи, одним движением поднял его с колен.

– Для начала твоему отцу следовало научить тебя не плюхаться перед первым встречным на колени.

Это прозвучало как пощечина. Анна выпрямилась.

– Может, отец и воспитывал меня не как должно, но лишь ему я дам отчет о своем поведении и не намерен выслушивать упреки от первого встречного.

Филип склонился, разглядывая это гневно вспыхнувшее лицо. Глаза мальчика, по-женски красивые, смотрели прямо и твердо.

– А ты мне нравишься, паренек, – вдруг сказал рыцарь и потрепал Анну по щеке. – Из тебя в свое время получится настоящий рыцарь, если перестанешь лить слезы. Ты поедешь со мной!

Сэр Филип улыбнулся. Странно было видеть такую нежную и светлую улыбку на этом обветренном суровом лице.

Потом он заговорил с епископом. Анна же опустилась на подставку у камина и подбрасывала в него дрова, а когда огонь разгорелся, не отрываясь глядела на рыцаря, на его мягкие кудри, сильную стать, вспоминая его прикосновение – прикосновение огрубевшей от меча и конских поводьев руки, которая только что так ласково коснулась ее щеки.

Потом Филип Майсгрейв собрался уходить, сообщив, когда ей следует прибыть к нему. Неожиданно для епископа и для себя самой Анна вызвалась посветить ему факелом и сопровождала рыцаря до тех пор, пока он не вскочил в седло во дворе и не скрылся под аркой ворот.

Она даже не расслышала, как к ней тихо подошел епископ, лишь чуть вздрогнула, когда он положил ей на плечо руку.

– Вы готовы отпустить меня с этим рыцарем, дядюшка?

Епископ взял из ее рук факел.

– Он честный человек, а в наше полное лжи и коварства время это много значит. К тому же у меня нет иного выхода. Как бы ловко я ни прятал тебя, вокруг полно предателей, готовых в любую секунду отдать тебя Йоркам. Оставить тебя здесь нет никакой возможности.

Анна зябко поежилась. Считанные дни оставалось ей провести возле родного человека, чтобы затем вверить себя незнакомому рыцарю Майсгрейву.

– Ora pro nobis47, дядюшка, – тихо сказала она.

8

Поздним вечером

Филип Майсгрейв неторопливо ехал по ночному городу, перебирая поводья. Конь ступал шагом. Было тихо, лишь слышались щелчки падающих с крыш капель да хлюпала уличная грязь под копытами. В воздухе висела сырая сумрачная мгла. Только кое-где свет масляного фонаря выхватывал вывеску лавчонки или ступени дома богатого горожанина.

Откуда-то со стороны донеслось бряцание оружия. Освещая туманную мглу коптящими факелами, прошла городская стража, нараспев повторяя одно и то же:

– Стража идет! Все спокойно. Почивайте с миром!

Филип попридержал лошадь, пропуская стражу, а затем, свернув за угол, оказался у своего дома. Это было высокое, гладко оштукатуренное строение, украшенное резьбой на дубовых рамах, с покатой тростниковой крышей. Массивные ворота вели во внутренний двор. Створки их были слегка приоткрыты, рядом с воротами стоял пожилой коренастый слуга, поджидая хозяина. Чтобы скоротать время, он что-то наигрывал на пастушьей свирели.

Спрыгнув с седла, Филип бросил ему поводья.

– Надеюсь, леди Меган уже уснула, Бен?

– Нет. Служанки уговаривали ее лечь, но она заявила, что не отойдет ко сну, пока не дождется вас, сэр Филип.

При свете небольшого фонаря Бен видел, что господин хмурится. Он даже по-приятельски похлопал рыцаря по плечу.

– Хорошо, что мы вскоре едем, сэр. Весь этот женский визг!.. Сил нет.

– Ты не должен так говорить о моей супруге, дружище, – заметил рыцарь.

– Как прикажете. Но я знал вас еще мальчонкой, и никогда вы не выглядели таким мрачным, как в последний год.

– Это уж мое дело, – сухо бросил рыцарь, проходя мимо.

Его городской дом был богат и уютен. Дубовые полы чисто выметены, на беленых стенах висели в ряд оружие и начищенные миски. Лестница из мореного дуба вела наверх, а у каждой двери горел небольшой медный светильник.

Приподняв тяжелую портьеру, Филип ступил в просторную комнату, стены которой были завешены гобеленами, а пол устлан тростником. Здесь было тепло. Филип сбросил плащ и подошел к высокому креслу, где, откинувшись на спинку, уснула леди Меган Майсгрейв, не дождавшись супруга. Рыцарь немного постоял, глядя на нее. Губы Меган были приоткрыты, на лбу и переносице блестели бисеринки пота. Дышала она ровно и глубоко.

Филип негромко вздохнул. Он никогда не любил эту женщину. Он получил ее как ценный дар, из тех, какими награждают вассала за преданную службу. Если взглянуть иначе – Элизабет уплатила выкуп за свою измену. И это было бесконечно унизительно. Возможно, поэтому он с первого дня испытывал глухую неприязнь к Меган, хотя та, вероятно, и заслуживала лучшего отношения. Если поначалу Меган стремилась почаще напоминать мужу, что она из Перси, могучих властителей Пограничья, была надменна и капризна, то позднее ее чувство к мужу переросло в любовь столь страстную, что иногда Филип даже с сожалением вспоминал их прежние, натянутые отношения.

Он не мог полюбить Меган, она раздражала его своим слепым обожанием. Филип старался быть мягким с женой, но при первом удобном случае торопился покинуть дом, скрыться от Меган. Даже узнав, что она ждет ребенка, он остался холоден. Филип видел, что жена мучается, испытывал к ней жалость и сострадание, но не более того. Его изводили ее слезы, ее ласки, ее неотвязное внимание, а в довершение всего – ее ревность. Дошло до того, что она стала посылать служанок шпионить за ним.

Вздохнув, Филип оглядел комнату. С тех пор как Меган стала его женой, он был окружен непривычной для себя роскошью. Как родственник Перси, он вынужден был купить этот дом и обставить его с ужасающей расточительностью. Затем, заложив часть земель, полученных в приданое, он смог привести в порядок свой замок Нейуорт, сильно пострадавший от набегов северян. Перестройка замка дала ему возможность надолго отлучаться из дома. Филип с удовольствием жил бы по-прежнему в своем пограничном замке, охотился на холмах, осушал болота и разводил скот, вершил бы суд среди своих вилланов.

Но то время миновало. Его светлая звезда, Элизабет, поднялась на столь недосягаемую высоту, что не осталось никакой надежды вернуть старое…

Филип наклонился и коснулся плеча жены.

– Ты бы шла к себе, Меган.

Она моментально проснулась. Жадно схватив его руку, осыпала ее поцелуями.

– Ну что ты, Меган, – сказал он, осторожно отнимая руку. – Успокойся. Уже поздно. Иди спать.

– Я так ждала тебя, – сказала она, обнимая Филипа.

Ростом она была гораздо ниже мужа, и, чтобы поцеловать его, ей пришлось встать на носки и притянуть к себе его голову.

– Я прикажу подать ужин.

– Благодарю, не стоит. Я был у его преосвященства епископа Йоркского, и он меня отменно попотчевал.

– Но я велела приготовить блюдо из оленьих языков во французском вине на меду. Их разогреют и мигом подадут.

Филип пожал плечами.

– Ради бога, Меган. Я вовсе не хочу есть.

– Но, Филип, мне так хочется. Прошу тебя!

– Меган, я совершенно сыт.

Услышав нетерпение в голосе мужа, леди Меган сердито прищурилась:

– Я не верю тебе. С какой стати епископу засиживаться с тобой допоздна? Здесь замешана дама!

– Оставь эти глупости.

– Я чувствую, я знаю!

– Меган, успокойся.

– О я несчастная! – Леди Меган уже рыдала. – Святая Дева и ангелы небесные! За что мне посланы такие муки, когда за любовь и преданность мне платят изменой и ложью! А ведь я ношу под сердцем твое дитя, Филип! Опомнись!

Она заламывала руки, лицо ее залилось слезами.

– Ты уже много ночей пренебрегаешь мною, ты забыл, что я твоя жена перед Богом и людьми!

– Меган, ты разбудишь слуг.

– Плевать! Пусть все знают, как поступает с женщиной из рода Перси какой-то ничтожный Майсгрейв!

Филип отвернулся, застыл у камина, скрестив руки на груди. Утешать сейчас Меган – все равно что подливать масла в огонь. И, сдержав себя, он невозмутимо глядел на язычки пламени, перебегавшие по еловым поленьям.

Меган наконец взглянула на мужа. Его точеный красивый профиль, освещенный светом камина, отчетливо выступал на фоне темной комнаты. Роскошные кудри мягко ложились на виски и плечи.

Меган перестала плакать.

– Господи, Филип, я так тебя люблю!

Он поморщился, словно от зубной боли, и, резко повернувшись на каблуках, покинул комнату. Леди Меган зарыдала с новой силой.

Филип вышел во двор, глубоко вдохнул сырой ночной воздух. Перейдя двор наискосок, он направился к служебным постройкам, где заметил свет. Там, под навесом у конюшни, при свете небольшой глиняной лампы трое его людей резались в карты – эта игра совсем недавно вошла в моду и пользовалась огромной популярностью. В азарте игроки забыли обо всем на свете и даже не заметили, как рыцарь оказался рядом с ними.

– Что, не спится?

Все трое разом встрепенулись. Ответил Бен, тот самый, что принимал у сэра Филипа коня. Сейчас, при свете пламени, было видно, что это грузный пожилой мужчина, коренастый и крепкий. У него был крохотный курносый нос и широкая, с проседью, борода, волосы ровно пострижены.

– Должен же я, сэр, отыграться у Гарри!

Он кивнул в сторону живого кудрявого паренька с некрасивым, но необыкновенно лукавым лицом. Тот ухмылялся, показывая все тридцать два зуба.

– Старый Бен азартен, как французский петушок, – съязвил он, тасуя карты.

Гарри Баттс был сыном старого слуги из Нейуорта. Шутник, балагур и острослов, он часами мог потешать челядь и не терял чувства юмора даже в самой сложной ситуации. Невзирая на то, что Гарри не был хорош собой, женщины его обожали, да и сам он не пропускал ни одной юбки. У него были большие карие глаза и мясистый, сильно вздернутый нос с крупными ноздрями. Он улыбался задорно и весело, обнажая свои неровные желтоватые зубы.

Рядом с Гарри, ссутулясь, сидел его старший брат Фрэнк Баттс. И хотя братья были очень похожи, однако, в отличие от неугомонного Гарри, Фрэнк был на диво спокоен и рассудителен. Он был чрезвычайно силен и часто подрабатывал тем, что за деньги дрался на кулаках, гнул голыми руками подковы, валил за рога быков. У Фрэнка были холодные серые глаза и такие же, как у брата, крупные зубы. Обычно он выполнял при Филипе Майсгрейве роль оруженосца и ухаживал за его конем.

Фрэнк поднялся.

– Если вас, сэр, беспокоит гнедой, то сегодня был лекарь и сказал, что ничего страшного нет. Но я на всякий случай поставил его в отдельное стойло. А Кумир в порядке. Я расседлал его и задал корма.

– Спасибо, Фрэнк. Я схожу к нему, а ты оставайся.

В темной конюшне стоял теплый дух навоза и сухой соломы. Пройдя вдоль ряда стойл, в которых сонно переминались лошади, Филип направился в угол, где стоял Кумир, любимец рыцаря. Слишком легкий и изящный для турниров, он был хорош в бою, когда требуются ловкость и послушание, годился для быстрых набегов и долгих переходов, то есть как раз для той жизни, которую вел Филип у себя дома, на границе.

Этого скакуна он добыл в стычке с предводителем клана из Среднего Пограничья – болотистого труднодоступного края в низинах у подножия Чевиотских гор. Тогда это был горячий, плохо объезженный конь, молодой и злобный. Филип поначалу хотел от него избавиться, но потом ради забавы взялся объездить и, когда конь покорился и привязался к нему, решил оставить его для себя.

Кумир был серой в яблоках масти, с длинной черной гривой и пышным хвостом. Сразу бросались в глаза удлиненный корпус, крутая шея, стройные мускулистые ноги. Сдержанные, но полные скрытой мощи движения благородного животного указывали, что эта лошадь может без усилия выдержать любую скачку.

Филип потрепал коня по холке, и тот, шумно вздохнув, положил на плечо хозяина голову. Он был предан как собака, никого, кроме Филипа, к себе не подпускал, шел на свист, замирал по мановению руки или ложился в стороне, если нужно было укрыться. Майсгрейву никогда не доводилось видать столь разумного коня.

– Ну-ну, дружище, – бормотал он, лаская жеребца. – Скоро в дорогу, что-то ты застоялся, заскучал…

Где-то в соседнем стойле лошади начали грызться, донеслось визгливое ржание. Проснувшийся конюх сердито гаркнул:

– А вот я тебя! Это не лошади, а исчадия адовы!

Филип вернулся к дому. Там было тихо и темно. Перешагивая через спавших вповалку слуг, он пробрался в небольшую комнату, где по углам тлели жаровни с раскаленными углями. В спальню идти не хотелось, и, опустившись на ларь возле одной из жаровен, рыцарь протянул к теплу ладони. Он перебирал в памяти разговор с Джорджем Невилем.

«Епископ, похоже, лукавит. Не стал бы он так хлопотать о каком-то мальчишке. Видно, этот Алан Деббич важная птица, а может, именно он должен что-то передать Уорвику. Долг велит мне сообщить обо всем королю либо герцогу Глостеру».

Тут он вспомнил умоляющие глаза Алана.

«Кажется, мальчишке приходится туго и он действительно стремится к отцу. Но что, если он замешан в какой-то интриге? Люди Йорков не знают милосердия. А мне никогда не доводилось быть предателем… Однако клятва вассала… Я ведь служу Йоркам».

Тут он горько усмехнулся.

«Я всегда шел на жертвы ради величия дома Белой Розы. И что же? Король меня ненавидит, это так. Но он мой сюзерен, и я буду служить ему до последнего вздоха. Он волен распоряжаться моей жизнью и моим мечом, но не моей совестью. Я подчиняюсь и отправляюсь во Францию, и только мне решать, стоит ли сообщать милорду Глостеру, что к моему отряду примкнул несчастный бродяжка. Да и что в том дурного? Разве лишь то, что за него хлопотал брат Уорвика. Но если епископу верит король, я тоже не вижу причин сомневаться в нем».

Он еще долго так сидел, пока угли не подернулись пеплом и не начала стыть спина. Под окном снова раздалась перекличка ночной стражи.

Филип потянулся. Было далеко за полночь. Он подумал, что Меган давно спит и он может проникнуть в опочивальню без скандала.

В этот миг он ощутил легкое колебание воздуха. Жаровня зачадила, и Филип понял, что позади него отодвинули занавесь на двери. Он оглянулся.

Придерживая одной рукой тяжелый полог, в дверном проеме возникла фигура, с головы до ног закутанная в широкий белый плащ.

– Ты не ждал меня? – мягко прозвучал знакомый голос.

Филип медленно поднялся. Сердце прыгало прямо в горле. Перед ним стояла королева.

Видя, что рыцарь в замешательстве, она переступила порог и огляделась.

– У тебя хороший дом. Леди Меган прекрасная хозяйка, и ты должен быть благодарен мне, Филип.

Рыцарь молча придвинул Элизабет кресло. Королева села и откинула капюшон. Ее прекрасные волосы были уложены в некое подобие короны и покрыты золотой сеткой. Блестящие глаза в полумраке казались огромными, а кожа при слабом свечении углей отливала перламутром.

Не спеша, по обыкновению чуть растягивая слова, королева заговорила:

– Я возвращалась из монастыря святой Елизаветы, моей покровительницы. Его величество уже примирился с тем, что оттуда я приезжаю поздно. Дорога ведет мимо твоего дома, и я заметила старого Бена у ворот. Он сказал мне, что ты еще не ложился, и провел в эту комнату.

Она умолкла, выжидая, но Филип никак не реагировал на ее слова. Стояла удивительная тишина, лишь где-то далеко протяжно выла собака.

Не выдержав молчания, Элизабет спросила:

– Отчего ты не спросишь, что привело меня сюда?

– Государей не спрашивают. На все их воля.

Элизабет едва заметно кивнула:

– Ты прав.

И опять повисла тишина. Элизабет сжала подлокотники кресла так, что заныли пальцы. Она ожидала совсем иной встречи. Ведь она, королева Англии, презрев все на свете, ночью, тайно пришла к простому рыцарю!

Она указала на ларь, где он прежде сидел:

– Присядь. Мне нужно поговорить с тобой.

– Благодарю, но вассал не должен сидеть в присутствии своей королевы.

Он остался стоять. Элизабет вздохнула.

– Мне стало известно, что ты получил тайное поручение от короля, которое тебе передал герцог Глостер. Поручение почетное, но крайне опасное. Филип, ты ведь везешь послание графу Уорвику?

Филип молча поклонился.

– Ты должен отказаться от этого поручения, – твердо сказала королева.

Майсгрейв развел руками.

– Ваше величество лучше меня знает, что это невозможно.

– Бывают случаи, когда невозможное становится возможным. Придумай что-нибудь, Филип. Сошлись на волнения на границе, на ослабленный гарнизон Нейуорта, на близость родов у супруги, на плохое здоровье, наконец.

Он смотрел в сторону.

– Это исключено, ваше величество. Я уже дал согласие. Через три дня я уезжаю, и для этого все готово.

– Через три дня… – медленно повторила королева. Она встала и прошлась по комнате.

– Ты везешь послание, за которое отвечаешь головой. Но ты должен знать, что король неспроста не воспользовался обычным гонцом. Мне неведомо, что в письме, но с тех пор, как оно запечатано, король сам не свой. Они писали его вместе с братом, а Ричард способен на все. – Она повернулась к Филипу. – Я должна узнать, что в этом письме!

Рыцарь чуть улыбнулся.

– Если король предложит вам прочесть…

– О нет! В том-то и дело, что Эдуард, всегда советующийся со мной, держит его в секрете. Мне ничего не удается добиться. Единственное, что я знаю, – это то, что человеку, везущему письмо, грозит опасность. Филип! Только ты можешь мне помочь. Я должна разобраться во всем, поэтому ты должен встретиться со мной, когда письмо будет у тебя. Назови время, укажи дорогу, и я буду ждать тебя в миле от Йорка.

– Боже упаси, ваше величество! Я не могу сделать то, о чем вы меня просите. Это страшный грех… К тому же письмо запечатано королевской печатью.

– Это не важно. Печать короля часто бывает у меня в руках, так что я смогу, сломав старую, наложить новую.

Филип не ответил. Склонившись над угасающей жаровней, он раздул угли, а затем, не поднимая головы, проронил:

– Я никогда не сделаю этого. Это бесчестно по отношению к моему государю, которому я присягнул на верность. Я слишком недолго состою при дворе, чтобы оказаться способным на такие сделки. – Он выпрямился, но по-прежнему стоял к королеве спиной. – Я ошибался, когда думал, что вам, ваше величество, чужда страсть к интригам.

Королева стремительно шагнула к нему.

– Богом клянусь, что делаю это только ради тебя! Мне страшно… Ты в большой беде.

– Надеюсь, вам известно, что Майсгрейв способен постоять за себя?

– Но не в борьбе против сильных мира сего.

Филип пожал плечами.

– С тех пор как я ношу рыцарскую цепь и шпоры, я не совершил ничего, что могло бы запятнать мою честь. Не сделаю этого и сейчас.

– Даже если…

– Нет, я не нарушу слова.

Королева вздохнула со всхлипом, как обиженный ребенок. Затем, сняв перстень с голубым алмазом, протянула его Майсгрейву.

– Возьми. Когда окажешься в Лондоне, у тебя могут возникнуть трудности с кораблем. Сейчас пора бурь, и не всякий кормчий согласится выйти в море. Но если ты покажешь этот перстень капитану Джефрису по кличке Пес – его легко найти в таверне «Золотая чаша» на Лондонском мосту, – тебя отправят незамедлительно. Джефрис командует каравеллой «Летучий», которую подарил мне король.

– Благодарю вас, ваше величество.

– Прощай.

Королева направилась к выходу. Филип придержал полог, открывая ей путь. Однако Элизабет медлила. Ей хотелось, чтобы Майсгрейв хоть на мгновение удержал ее, но он молчал, и тогда, поддавшись какому-то безотчетному порыву, она изо всех сил обняла его. На какой-то миг счастье прошлых дней снова нахлынуло на нее. Но лишь на миг. Она почувствовала, как Майсгрейв крепко сжал ее запястья и развел обнимавшие его руки.

– Ваше величество, опомнитесь!

Она подняла к нему залитое слезами лицо, но Майсгрейв остался безучастным.

– Ты больше не любишь меня, Фил?

Рыцарь не ответил, и это вселило в нее надежду.

– Мне порой так плохо без тебя. Я тоскую по твоим рукам, прикосновениям, поцелуям… Ах, Филип, иногда я просто жажду чувствовать тебя рядом!..

Не отвечая, Филип отошел от нее. Отвернулся. Но королева, давясь от слез, сгибаясь от истомы, приблизилась и прижалась лбом к его плечу, нежно и робко провела ладонью по его груди.

Тогда он глухо проговорил:

– Уходите, ваше величество. Вы сами все погубили. Я… Я никогда не смогу вас простить!

В его голосе слышалась ярость.

– Филип…

– Уходите!

Она медленно надела капюшон и скользнула в дверь. Что ж, прошлого не воротишь, и этот покорный, молчаливый рыцарь победил…

9

В путь

Назначенный для отъезда день выдался по-весеннему солнечным и ясным. Отворив узкое окошко, Филип Майсгрейв глядел на улицу. В комнату врывались веселый гомон птиц, вопли водоноса, скрип колес, звон металла в соседней кузне. Рядом с рыцарем за прялкой сидела Меган. Недавняя ссора супругов была забыта, и леди Майсгрейв беззаботно щебетала. Филип изредка рассеянно отвечал, но мысли его были далеко.

На усыпанный свежим аиром пол ложились блики света. Леди Меган, не прекращая сучить нить, говорила о том, как она не любит отлучек мужа и лучше бы он пореже ездил в Нейуорт, потому что там всегда неспокойно. Она и мысли не допускала, что супруг собирается совсем в иное место, а он не счел необходимым ее разубеждать.

В доме все знали, что хозяин со своими воинами скоро покинет Йорк, но Филип ни одной живой душе не обмолвился, куда лежит его путь. Герцог Глостер потребовал, чтобы отъезд на юг совершился без лишнего шума, и в этом, несомненно, был резон.

Филип снова выглянул в окно. Солнечные часы на фасаде противоположного дома показывали девять – время, когда велено было явиться протеже епископа.

«Что-то парень не торопится», – отметил рыцарь и, оставив жену, спустился во двор. Но едва он вышел из дома, как в открытые ворота въехал Алан Деббич на прекрасной золотисто-рыжей кобыле в сопровождении верхового слуги, ведущего на поводу вьючного мула. Оказавшись во дворе, Алан осмотрелся. Он не заметил Майсгрейва, который, заслонившись рукой от солнечных бликов, разглядывал его.

При свете дня паренек показался ему чересчур хрупким. И хотя из-за плеч у него выглядывал арбалет, а седельные колчаны были полны тяжелых стрел, Алан выглядел не слишком воинственно, однако в седле держался ловко и привычно.

На нем был костюм для верховой езды из темно-коричневой замши с суконным наплечьем, на ногах – сапоги с голенищами выше колен. На голове мальчика красовалась серая войлочная шляпа с длинным козырьком и загнутыми сзади полями, лихо украшенная петушиным пером. Одной рукой он держал поводья, а конем правил коленями, причем в движениях не чувствовалось ни малейшего напряжения. Лошадь как будто шла сама по себе. А лошадка-то была чистопородная андалузская кобыла с гибкой шеей, сухой изящной головой и стройными, как тростник, ногами. Ее холеная светло-рыжая шерсть переливалась на солнце, словно атлас.

«Такая красавица стоит немалых денег, – отметил про себя Филип. – Должно быть, бедному сироте пришлось растрясти мошну. Если, конечно, епископ не поскупился и здесь». Филип усмехнулся. Мысль о том, что значит для Джорджа Невиля этот Алан Деббич, не давала ему покоя.

Кто-то из толпившихся во дворе ратников Майсгрейва подошел к мальчику и стал довольно бесцеремонно разглядывать его. Но Алан не смутился, а, склонившись с седла, заговорил первым. Было похоже, что он не новичок в солдатской среде, когда же острый на язык Гарри попытался подшутить над ним, мальчик парировал так, что воины взорвались громовым хохотом, а Гарри смущенно надвинул на глаза шапку.

Филип направился к ним. Солдаты тотчас расступились. Алан соскочил с седла и учтиво поклонился.

– Я прибыл, как вы и велели, сэр, к девяти.

– Вижу.

Филип кивнул в сторону слуги с навьюченным мулом:

– А это кто такой?

– Как кто? Мы отправляемся в дальнюю дорогу, и я, как положено, взял с собой слугу. С ним моя поклажа.

– Тебя всем этим снабдил епископ?

– Конечно.

– Его преподобие очень добр к тебе.

– О да! Да продлит Господь его дни!

– Ну, я не так добр. И если ты по-прежнему желаешь ехать с нами, отошли слугу и мула обратно. Учти, что я и мои воины берем лишь столько, сколько помещается в заплечном мешке или в чересседельных сумках. Только необходимое. – И, отвернувшись от пытавшегося что-то возразить Алана, Майсгрейв обратился к солдатам: – Ну, кто хочет поразмяться?

Вызвалось сразу несколько желающих, но Филип выбрал троих, кивком отозвав в сторону.

Между тем Анна Невиль принялась перекладывать в небольшую кожаную сумку то, что, как она считала, может пригодиться ей в первую очередь.

– Грубиян, – сердито бормотала она. – Откуда тебе знать, что я леди и не могу обходиться той жалкой кучкой вещей, которой удовлетворится простой солдат?

Она развернула и встряхнула просторный войлочный плащ, хорошо предохраняющий от дождя и ветра, и принялась раздумывать, не займет ли он слишком много места. Раздавшийся позади лязг мечей заставил ее оглянуться.

Филип Майсгрейв, обнаженный по пояс, с двумя мечами в руках отбивал удары троих наступавших на него молодцов. Лицо его, обычно спокойное, даже несколько сумрачное, сейчас дышало каким-то мальчишеским задором. Он мгновенно парировал удары, наступал, уклонялся, налетал, сшибался и вновь наступал. Его длинные кудри разметались по плечам, на щеках пламенел румянец.

Вокруг рыцаря и его соперников образовалось кольцо зрителей. Чья-то широкая спина закрыла Майсгрейва от Анны, но девушка нетерпеливо оттеснила ее обладателя и оказалась в первом ряду зрителей. Не отрываясь, как зачарованная, глядела она на сражавшихся, видя одного лишь сэра Филипа. Его вдохновенное лицо, точные движения, сильное, словно отлитое из бронзы тело – все казалось ей необыкновенным. Прожившая долгое время среди одних лишь женщин, монахов и отшельников, она была поражена и ослеплена красотой и силой этого человека. Ее сердце учащенно билось, в горле стоял ком.

Сталь сшибалась со сталью, высекая длинные белые искры. Стремительным движением клинка Филип выбил оружие у одного из противников. Наградой ему были громкие одобрительные возгласы. Вскоре и другой, отступая под неудержимым натиском рыцаря, не устоял на ногах и под громкий хохот зрителей во весь рост растянулся на земле. Против Филипа остался лишь белобрысый юноша лет восемнадцати с миловидным бледным лицом.

Отбросив один из мечей и ловко фехтуя другим, Майсгрейв стал стремительно наступать. Казалось, юноша не устоит и минуты против столь опытного противника. Но его выручала ловкость. Он не раз оказывался то сбоку от рыцаря, то даже за ним. Тогда Филипу приходилось резко поворачиваться, теряя темп, и начинать атаку снова. Наконец ему все же удалось прижать юношу к стене. Мечи их скрестились. Майсгрейв нажал, и их лица оказались рядом – мокрые, раскрасневшиеся от борьбы. Филип вдруг улыбнулся и, выпрямившись, отшвырнул меч.

– Отлично, Оливер! Твой отец может гордиться тобой.

Усталое лицо юноши осветилось довольной улыбкой, а стоявшие рядом с Анной воины стали весело поздравлять какого-то коренастого пожилого ратника.

– Смотри, Бен, твой сын устоял сегодня против самого Бурого Орла!

Кто-то положил руку на плечо Анны.

– Что, понравилась тебе наша потеха?

Это был Гарри Баттс.

– Очень. Я бы и сам так хотел, да слишком еще слаб. Зато я умею стрелять из арбалета.

– Ты? – Гарри захохотал. – По-моему, ты годишься только, чтобы зубрить латынь да выводить прописи. Не за этим ли ты и понадобился сэру Филипу?

– Может быть, – задумчиво ответила Анна, не сводя глаз с рыцаря.

Она видела, как он натянул рубаху и что-то коротко сказал одному из воинов. Тот, схватив гнутый рог, затрубил, раздувая щеки, и воины побежали строиться.

Воспользовавшись тем, что Майсгрейв один, Анна подошла к нему и, тронув за локоть, сказала:

– Я сделал то, что вы приказали мне, сэр.

Даже не взглянув на нее, сэр Филип бросил:

– Хорошо, но мне сейчас не до тебя, малыш. Побудь в стороне, пока я отдам своим людям кое-какие распоряжения.

Через минуту во дворе стоял строй отряда Майсгрейва. Сидя на тумбе у ворот, Анна с любопытством разглядывала этих людей. Здесь были и седые ветераны, и совсем мальчишки, угрюмые, подозрительного вида субъекты и еще не утратившие лоска обедневшие джентри48.

Сэр Филип, не повышая голоса, произнес:

– Вы все знаете, что уже несколько дней мы готовимся к отъезду. Я отправляюсь сегодня, сейчас же. Но со мной едут не все. Я отберу из вас человек десять, остальные же двинутся в путь через пару дней. Их поведет Освальд Брук. Те же, кого я назову сейчас, пусть останутся на месте и ждут.

Лица солдат, как по команде, оживились. Видимо, им, как и их хозяину, не терпелось поскорее убраться подальше от душных городских стен.

Сэр Филип выкликал:

– Фрэнк Баттс. Ты, старина, ступай готовь Кумира. Ну и, конечно, Гарри. Мне будет скучно без его шуток. Теперь – Том Малый и Том Большой.

Воины заулыбались, когда от строя отделилась престранная пара: здоровенный, заросший до самых глаз бородой детина, чьи глыбообразные плечи и узловатые руки свидетельствовали о геркулесовой силе, и маленький плешивый человечек, из-под кольчуги которого ниспадала до пят темная заношенная ряса. Пальцы его перебирали четки, а лицо, в отличие от лица его угрюмого товарища, было само лукавство. Трудно было найти более непохожих людей.

Следующим Майсгрейв вызвал некоего Шепелявого Джека, кряжистого курчавого малого с выступающими верхними зубами. Затем рыцарь назвал Угрюмого Вилла, и Анна увидела человека могучего телосложения с изувеченным лицом: один багрово-коричневый рубец тянулся от уха до подбородка, другой – вдоль всего носа, а на лбу зияла вмятина величиной с голубиное яйцо.

Следом из строя вышли одетый не без щегольства молодой джентри Патрик Лейден, дворянин из обедневшей многодетной семьи, который продавал свой меч за деньги, потом Бен Симел, служивший ратником еще у старого Майсгрейва, и его юный сын Оливер, с которым еще недавно фехтовал сэр Филип.

Майсгрейв назвал еще двоих, а остальных отпустил, приказав через пару дней под началом своего помощника Освальда Брука ехать в Нейуорт. С ними же сэр Филип отправлял письмо капеллану Нейуорта, где объяснял, отчего он еще некоторое время не сможет прибыть в Гнездо Орла.

Отдав распоряжения, Майсгрейв поднялся в дом и стал облачаться в дорогу. Он надел простые, но прочные латы с набедренниками и налокотниками, водрузил на голову шлем с налобником, но без забрала, со спускавшейся сзади до плеч стальной пластиной. На грудь повесил золотой ковчежец с реликвией – он не расставался с ним со дня памятного турнира. Когда слуга прикреплял рыцарю шпоры, в дверь заглянула Меган Майсгрейв.

– Я велела собрать тебе в дорогу провизию. Только то, о чем ты вчера меня просил.

– Спасибо, голубушка.

Сегодня он старался быть поласковее с женой. Майсгрейв чувствовал себя виноватым оттого, что ему приходилось лгать, зато леди Меган сияла. Опустившись на складной стул, она с нежностью ловила каждый его взгляд. Сэр Филип не медлил. Уже готовый в дорогу, он наспех выпил поднесенную ему служанкой чашу бульона и вышел во двор. Леди Меган, ухватившись обеими руками за железный налокотник мужа, спешила следом.

Здесь Майсгрейва ждала неожиданность. Отобранные им воины не стояли, как было заведено, подле своих коней, а, столпившись, что-то горячо обсуждали. Филип незамеченным приблизился к ним.

Посреди кружка стояли друг против друга Гарри Баттс и Алан Деббич. В руках у каждого был арбалет.

– Так учти, – наставительно говорил Гарри, – ты сам предложил пари. И если я окажусь лучше, твоя лошадь перейдет ко мне.

– Не спорь с ним, малыш, – дружелюбно заметил щеголеватый Патрик Лейден. – Гарри стреляет как сам дьявол. Он заберет твою красавицу, а его лохматая кобылка и неказиста, и с дурным нравом.

Щеки Алана пылали.

– Он посмел назвать меня никчемным сосунком, и я не успокоюсь, пока не докажу, на что я годен. И если мой выстрел окажется лучше, он будет всю дорогу прислуживать мне, чистить мои сапоги, седлать и расседлывать коня и делать все прочее, что полагается слуге!

Гарри захохотал.

– О, ясное дело, господин! Если я обнаружу, что вы из тех легендарных стрелков, которые жили раньше в лесах старой доброй Англии и за сто шагов шутя попадали в мелкую монету, я в вашем распоряжении.

– Смотри не проиграй, Гарри, – хмыкнул Шепелявый Джек. – Мальчишка зря такой лошадью рисковать не станет.

– Мальчишка просто хвастун, – мрачно бросил Угрюмый Вилл.

– Хватит болтать! – выступил вперед Фрэнк Баттс. – Начинайте.

Гарри и Алан тотчас вложили болты49 в арбалеты и потянули рычаги50.

– Первым пусть стреляет Гарри, – скомандовал Фрэнк. – Он затеял спор, ему и начинать.

Гарри весело подмигнул и прицелился куда-то вверх. Филип проследил за его взглядом. Мишенью служил флюгер на соседнем доме. Над крутой черепичной крышей на длинном шпиле виднелась тонкая стрелка, указывавшая направление ветра. Уперев в плечо арбалет, Гарри метил в нее.

– Учти, ветер, – предупредили рядом.

Гарри спустил пружину. Стрела пропела и звонко ударила в шпиль под самой стрелкой.

– Молодец, брат! – хлопнул по плечу Гарри Фрэнк. – Мастерский выстрел. – Он повернулся к Алану: – Теперь ты.

Мальчик шагнул вперед. Лицо его было сосредоточенным. Стало тихо. Приложив арбалет к плечу, он долго целился, затем раздался щелчок спущенной пружины, стрела взвилась и ударила во флюгер так, что стрелка завращалась и остановилась, указывая направление, противоположное ветру.

Кто-то восхищенно присвистнул, а затем раздались восторженные возгласы:

– Ну и малыш!

– Ох и выстрел, клянусь Святой Троицей!

– Гарри, Гарри, ты нашел себе нового господина!

Но тут кто-то заметил стоявшего позади Майсгрейва.

– Милорд!

Все оглянулись.

– Простите, сэр, – выступил вперед Гарри. – Мы тут немного замешкались. Маленькое пари…

– Которое ты проиграл. Что ж, ступай в услужение к мастеру Алану.

Анна тряхнула челкой. Глаза ее блестели.

– Вы видели, как я стреляю?

Ей хотелось, чтобы этот строгий рыцарь похвалил ее. Но он даже не глянул в ее сторону.

– Пора! – скомандовал он.

Когда все уже были верхом и Филип разворачивал коня к воротам, с крыльца дома долетел истошный женский вопль. Филип оглянулся.

Леди Меган, простирая к нему руки, рыдала во весь голос. Она сама не могла понять, что с ней происходит. Ведь муж не раз покидал ее, и она привыкла воспринимать это как неизбежное. Но сейчас, когда он, даже позабыв проститься, устремился прочь, ей на мгновение показалось, что она видит его в последний раз.

Майсгрейв и сам ощутил укол совести. Разве Меган виновата, что была и осталась чужой для него? Кто знает, вернется ли он, а в ее чреве его, Майсгрейва, дитя.

Он развернул коня и, подъехав, склонился к ней с седла, обнял за плечи и поцеловал.

– Прощай, Меган! Да хранит тебя Господь, моя дорогая…

И больше ни слова. Он дал коню шпоры и стремительно покинул двор. Отряд последовал за ним.

Леди Меган, заломив руки, продолжала рыдать на крыльце.

10

Неизвестный всадник

Как сладко слышать перестук копыт! Как свеж и легок воздух в это солнечное утро! Полный дыхания весны, он сильнее доброго вина кружит голову и покалывает грудь. Грива лошади колышется в такт поступи, но Анна не пускает в ход шпоры, с трудом подавляя желание рвануться во всю прыть навстречу ветру.

Наконец-то она покидает ненавистный Йорк! Прочь интриги и гнусные козни – она едет к отцу, во Францию, и чувствует себя свободной, как птица. Жизнь кажется ей дивным сном, полным приключений и чудес. Подумать только – леди из гордого и могущественного рода Невилей тайком едет через всю Англию, и ни одна живая душа, кроме епископа Йоркского, не ведает, кто этот мальчишка с арбалетом за плечами. Пожалуй, таких приключений не переживала ни одна сказочная принцесса.

Вдоль дороги стояли еще голые раскидистые дубы, под которыми уже пробивалась молодая трава. На полях в бороздах голубели полоски талой воды, а в лесу у дороги попадались кустики фиалок. Вдали виднелись вращающиеся крылья ветряных мельниц, а на ясном голубом фоне небес у горизонта всплывали вышки колоколенок.

Спутники Анны скакали рядом – кто в длинной кольчуге, кто в куртке из буйволовой кожи, обшитой металлическими бляхами. Впереди на пятнистом, как барс, коне ехал Майсгрейв. Анна отвела взгляд. В душе она побаивалась рыцаря, но что-то неодолимо влекло ее к нему, и она то почти нагоняла его, то сдерживала коня и вновь смешивалась с остальными всадниками.

Поначалу, когда они выехали из Йорка и направились на север, Анна растерялась, хотела обратиться к Майсгрейву, узнать, отчего они едут в противоположную сторону. Но, опередив ее вопрос, рыцарь развернул коня и обратился к своим людям:

– Я ввел вас в заблуждение, друзья. Сейчас мы изменим направление и выберемся на дорогу, ведущую на юг.

И он коротко изложил суть поручения короля.

– Что ж, ясно, – сдвигая на затылок каску, сказал Гарри Баттс. – Королевская воля. Раз дело тайное, то и говорить не о чем. Поворачиваем коней.

Теперь они двигались легкой рысью, чтобы не утомлять коней, ибо путь предстоял дальний и проделать его следовало как можно быстрее.

Девушка с жадностью втянула воздух. Пахло древесными соками, горьковатым дымком. По обе стороны от дороги лежали пустынные поля, и только кое-где в темных рощах виднелись тростниковые кровли деревенских домов или зубчатые башни усадеб.

Сокращая путь, отряд свернул с торной дороги на узкую извилистую просеку, иногда спускавшуюся в лощину, где мокрые комья земли летели из-под копыт, и бока лошадей сразу потемнели от грязи. Здесь, обогнав остальных, к Майсгрейву подскакал ехавший до сих пор замыкающим Угрюмый Вилл.

– Сэр, я должен кое-что сообщить.

– Говори.

Дорога пошла на подъем, копыта коней скользили по сырой земле.

– Когда мы выезжали из Йорка, я обратил внимание на стоявшего у ворот коренастого человека с необычной, как будто подрубленной, бородой. Собственно, смотрел-то я не столько на него, сколько на его шляпу из прекрасного зеленого фетра. Я бы и сам не прочь заиметь такую. А между тем я заметил, что он пристально следит за нами. Когда мы миновали заставу, я оглянулся и встретился с ним взглядом. Он тотчас надвинул шляпу на глаза и скрылся за углом. Что-то мне в нем показалось странным, но вскоре я выбросил его из головы… Однако после того, что вы сказали о приказе короля… В общем, когда мы сворачивали на эту просеку, я оглянулся и увидел на холме всадника. На нем была ярко-зеленая фетровая шляпа.

Он умолк. Филип какое-то время ехал молча.

– Спасибо, Вилл, – сказал он наконец. – Сейчас нам предстоит переправа через Уз. Там мы немного задержимся, а ты будь повнимательнее. Если заметишь этого человека, значит, за нами действительно следят. А если нет, то, скорее всего, это был кто-то из людей Глостера, которому поручили наблюдать за нашим отъездом.

Они выехали на хорошо укатанную грунтовую дорогу, что вела с севера на юг. Купцы, доставлявшие по ней свой товар в северные графства, старались содержать ее в порядке. Здесь Майсгрейв вновь придержал коня, чтобы позволить преследователю настигнуть их. Теперь они двигались почти шагом.

В отличие от захмелевшей от чувства свободы Анны Филип взирал на окружающее без воодушевления. Наоборот, душа его томилась, когда он смотрел на пустынные нивы, где валялась раздутая падаль, видел вереницы смахивающих на скелеты калек и побирушек, бредущих вдоль дорог, наблюдал, как стаи воронья с карканьем поднимаются с виселиц, стоявших на каждом перекрестке и отнюдь не пустовавших.

Раздавшийся сзади дружный хохот дружинников заставил рыцаря оглянуться. Алан Деббич, окруженный ратниками, что-то рассказывал им во весь голос.

«Как скоро, однако, парнишка сошелся с моими людьми… Даже ершистый Гарри, который своими колкостями обычно допекает любого новичка, кажется, проникся к нему симпатией. Это редкий дар. Может, здесь и кроется причина того, что епископ принял такое участие в его судьбе».

Солдаты снова захохотали. Майсгрейв невольно прислушался.

– Обвенчался один йомен51 с прехорошенькой девицей. Стали они жить ладно и счастливо. Но со временем начал йомен подозревать, что у его женушки завелся приятель. И вот, чтобы ее проверить, он сказал ей, что решил совершить паломничество к гробу святого Томаса Кентерберийского. Супруга не очень расстроилась и быстро собрала его в дорогу. Но йомен не ушел, а спрятался в ближнем лесочке и, дождавшись темноты, прокрался к дому и заглянул в окошко. Смотрит, а рядом с его женой сидит огромный лучник с руками, как у Самсона, и с плечищами Голиафа. Обнимает он его жену, а она ласково так спрашивает: «Скажи, Джон, что бы ты сделал, если бы сейчас явился мой супруг?» Лучник только хмыкнул и молча завязал узлом железную кочергу. Увидев это, йомен закинул за плечи котомку и стал продираться сквозь кусты, бормоча на ходу: «Кто же из паломничества так скоро возвращается? Нет-нет, я человек благочестивый, так что, пока не поклонюсь святым мощам, вы меня и близко не увидите».

Взрыв смеха заглушил последние слова Алана. Весело хохотали братья Баттсы, грузный Бен Симел вытирал выступившие от смеха слезы, ухал гигант Том, а Том Малый просто повалился на холку коня. Даже по мрачному, изуродованному шрамами лицу Угрюмого Вилла скользнуло некое подобие улыбки.

Между тем они спустились к реке, через которую был переброшен горбатый каменный мост, столь древний, что, наверно, его возводили еще в кельтские времена. На переправе королевские стражники взимали с проезжих плату. Здесь уже толпился народ, ибо сборщик мостовой пошлины, человек медлительный и любопытный, норовил поболтать с каждым путником.

Однако, завидев приближающегося рыцаря с отрядом, он заставил проезжих посторониться, так как знатные особы не терпели проволочек и, кроме того, оставляли щедрую мзду. К его удивлению, рыцарь неторопливо пристроился в очередь. Сборщик недоуменно пожал плечами, решив, что рыцарь скуп и бережет кошелек.

Между тем, сдерживая коня, Филип оглянулся на Угрюмого Вилла. Тот подъехал ближе. По его обезображенному лицу мелькнула тень разочарования.

– Увы, сэр. Вы видели, что дорога здесь лесистая и петляет, так что если за нами кто-то и крадется, то вряд ли он держится близко. Наши следы отлично видны на сырой земле, и преследователю этого наверняка достаточно. Но я один раз отчетливо слышал ржание лошади позади нас. Может, стоит вернуться и взглянуть?

Филип задумался. Ему вовсе не хотелось задерживаться по столь мелкому поводу. С другой стороны… Он помнил то, что герцог Глостер сказал ему о характере поручения, а также слова Элизабет об опасности, которая может им грозить.

– Что ж, поезжай, Вилл. Мы подождем здесь.

Гигант развернул коня и ускакал.

В отряде Майсгрейва не было заведено задавать вопросы. Поэтому никто не проявил любопытства по поводу внезапного отъезда Угрюмого Вилла. Только Анна удивленно завертела головой, но, увидев, что все остались спокойны, принялась наблюдать, как через мост переправляется обоз. Худая, с выпирающим крестцом кляча с трудом втаскивала на высокий въезд телегу с поклажей. Вцепившись в ободья колес, погонщики старались помочь ей, но измученная лошадь лишь жалобно ржала и билась в упряжке.

Филип Майсгрейв тоже какое-то время следил за переправой, но вскоре его внимание привлек пестро разрисованный фургон, запряженный парой сытых лошадей. Сам фургон был ветхим и разболтанным, а яркая раскраска говорила о том, что его владельцы всего-навсего бродячие фигляры. Об этом свидетельствовали и красочные лохмотья его хозяев, и заметные за пологом фургона музыкальные инструменты, и понуро сидевший на цепи у заднего колеса облезлый медвежонок. Зверь был истощен, да и сами жилистые акробаты выглядели утомленными и голодными.

Но Филипа заинтересовало не это. В фургоне, возле чумазого мальчика-возницы, сидела прехорошенькая смуглая девушка. У нее были пышные иссиня-черные волосы, столь редкие в Северной Англии, а над верхней губой темнел легкий пушок. Девушка сидела с печальным лицом, подперев кулачком подбородок и зябко кутаясь в серый плащ, из-под которого выглядывали оборки ее цветастой юбки. Несмотря на усталый вид, она все же была очень хороша, и Филип невольно залюбовался ею.

Неожиданно девушка подняла ресницы, и темные как ночь глаза взглянули на рыцаря. Какой-то миг они смотрели друг на друга, затем девушка улыбнулась. Словно солнечный луч озарил ее лицо, блеснули жемчужные зубы. Лицо Майсгрейва осталось невозмутимым. Он лишь слегка тронул поводья и подъехал туда, где трое фигляров что-то втолковывали сборщику пошлины.

Оказалось, что в соответствии с правилами они собирались дать представление вместо платы за проезд, но сборщик вдруг заупрямился, ядовито заметив, что раз у них нашлись денежки на таких лошадок, то и пошлину они смогут заплатить. Разгорелась перепалка. Актеры доказывали, что сегодня они еще не заработали ни гроша, но сборщик не стал их слушать и велел стражникам гнать бродяг прочь.

Филип оглянулся. Девушка-фиглярка не сводила с него глаз.

– Сколько должны заплатить эти люди?

Сборщик удивленно взглянул на рыцаря и назвал цену. Ни слова не говоря, Филип бросил ему монету. Обрадованные акробаты кинулись благодарить, а сборщик стал торопить их, чтобы они проезжали и не задерживали добрых людей.

Филип заметил рядом с собой Алана. Мальчик внимательно следил за происходящим, но рыцарь лишь мельком взглянул на него и продолжал наблюдать за девушкой-фигляркой, которая проезжала мимо, грациозно покачиваясь на козлах от движения фургона. Когда фургон уже въезжал на мост, она оглянулась и, прижав пальчик к губам, послала рыцарю воздушный поцелуй. Филип усмехнулся углом рта.

Анна отъехала прочь и, опустив голову, стала задумчиво гладить холку лошади. Она не отдавала себе отчета в том, насколько сильно задело ее самолюбие внимание рыцаря к случайной красотке.

Почему ей не все равно?! Она не могла понять, отчего вдруг так скверно стало у нее на душе. Ведь эта девчонка в отрепьях – всего-навсего бродяжка, а Майсгрейв, с которым Анну свел случай, исчезнет из ее жизни так же внезапно, как и появился, едва только она встретится с отцом. Глубоко вздохнув, Анна подняла голову и вдруг воскликнула:

– Силы небесные! Смотрите!

По дороге из лесу лениво трусила лошадь Угрюмого Вилла. Всадника на ней не было.

Тотчас весь отряд, повернув коней, поскакал назад. Они ехали довольно долго, но ничего подозрительного не обнаружили.

Неожиданно ехавший последним юный Оливер окликнул рыцаря.

– Постойте, сэр! Здесь на земле видны следы лошади. Это Угрюмого Вилла, я точно знаю, потому что у его буланой задняя левая подкова треснула. Он еще сегодня утром сокрушался, что не успел ее перековать. Но здесь следы и другого коня. Они гораздо крупнее.

Через несколько минут, идя по следу, воины поднялись на косогор.

– Смотрите! – воскликнул кто-то из них.

На небольшой круглой поляне, сплошь изрытой следами копыт, лицом вниз лежал человек. Воины спешились. Первым спрыгнул с коня Малый Том. Перевернув лежавшего, он охнул и, сложив ладони, опустился на колени, шепча молитву. Перед ними был Вилл.

Филип приблизился.

– Кто же это так с тобой обошелся, дружище?

Застывшие, присыпанные землей глаза Угрюмого Вилла глядели в небо. Узлы шрамов на его иссиня-бледном лице казались багровыми.

– Господи, ну и удар! – пробормотала Анна.

Она одна оставалась в седле, глядя на убитого ратника, на его плечо в разорванной кольчуге, страшно рассеченное наискось от шеи до самой подмышки.

Наконец Большой Том глухо сказал:

– Это худой знак. Не успели мы и через Уз перебраться, как одного из нас не стало. Видит Бог, немногие вернутся из этой поездки.

Филип положил руку на седло.

– Нам пора. Вернемся к переправе и дадим сборщику денег, чтобы он проследил за погребением Вилла и заказал мессу. Было бы, конечно, лучше, если бы мы все сделали сами, но надо спешить.

Потом они долго скакали молча. Ехали весь день, лишь порой замедляя шаг коней, чтобы перекусить на ходу.

Анна вскоре почувствовала, как отвыкла от таких долгих перегонов. Она устала, стали ныть мышцы, но она старалась держаться изо всех сил. Кроме того, девушка была голодна. Когда попутчики, достав из сумок припасы, принялись жевать на ходу, Анна не выдержала и подъехала к Майсгрейву.

– Сэр, разве мы не сделаем остановку, чтобы отобедать по-людски?

– Нет.

Анна ощутила досаду. Пренебрежительная сухость рыцаря ранила ее. Как и равнодушие остальных спутников. Ей хотелось плакать, оттого что никто не обращает на нее внимания, никто не потрудился предупредить ее о том, что следует взять в дорогу провизию, и вообще никому нет до нее дела.

«Когда же будет этому конец? – думала она. – Лошади в мыле. Давно пора дать им передохнуть, и нам не мешало бы. Дева Мария, как я устала, я больше не выдержу и минуты!»

И все же она продолжала скакать наравне со всеми: сцепив зубы, спускалась с холмов, поднималась на кручи, приподнявшись на стременах, неслась по ровной дороге, переправлялась вброд через разлившиеся речушки.

Солнце зашло, и почти сразу заморосил мелкий дождь. Темнело. Анна уже почти не смотрела по сторонам, не замечала, как изменилась местность. Все реже встречались заставы королевской стражи, все чаще они проезжали мимо заброшенных ферм, развалившихся церквушек. С полей тянуло едкой гарью, нигде не было видно ни души.

Майсгрейв придержал коня, и теперь кавалькада двигалась шагом. Рыцарь осматривался в поисках места для ночлега. Но вокруг по-прежнему было пустынно.

«Как бы не пришлось заночевать под открытым небом», – мелькнуло у Анны.

Дорога свернула в лес, и за стволами деревьев стало совсем темно. Кони и люди вяло двигались по раскисшей дороге.

Внезапно Кумир вскинул голову и, заржав, прибавил ходу. Филип взбодрился. Очевидно, где-то поблизости жилье. И действительно, вскоре среди деревьев мелькнул огонек. Повеселевшие ратники пустили коней рысью, а когда деревья расступились, у утомленных путников вырвался вздох облегчения, ибо перед ними несомненно была придорожная харчевня: об этом свидетельствовал смутно видневшийся шест с клочком сена, привязанным на конце, – знак ночлега и гостеприимства.

Харчевня представляла собой длинное приземистое строение, стоявшее чуть поодаль от дороги. Это был довольно убогий приют, сложенный из необтесанных бревен. Маленькие окна были затянуты бычьим пузырем, а соломенная крыша сплошь покрылась мхом от сырости и времени. Вокруг харчевни стоял крепкий частокол, за которым темнели всякого рода хозяйственные пристройки.

Фрэнк Баттс первым соскочил с седла и, схватив дверной молоток, несколько раз гулко ударил в ворота. Ответом был заливистый лай спущенных на ночь псов.

Через некоторое время ворота осторожно приотворились и выглянул хозяин – лысый толстяк в засаленном фартуке. Придерживая за ошейник громадного волкодава, он настороженно вглядывался в поздних гостей, не спеша отворять.

– Что с вами, любезный хозяин? – сурово спросил Филип. – Вас не паралич разбил? Впустите нас немедленно.

Хозяин засуетился. Низко кланяясь и улыбаясь, он распахнул ворота, бормоча что-то о неспокойных временах и о том, что поневоле приходится быть осторожным.

Анна въехала в ворота последней. Сквозь усталую дремоту она увидела унавоженный двор, двух мулов, жующих у кормушки под навесом, распряженную телегу с брошенными на землю оглоблями. Все тело девушки ныло, ей казалось, что, как только она ступит на землю, ноги ее подломятся и она непременно упадет.

Вдруг рядом раздался голос Филипа:

– Эй, Гарри, плут, ты куда пошел?

– Как куда, сэр? У меня, клянусь всеми святыми, кишка кишке кажет кукиш, а я уже слышу запах похлебки с чесноком.

– Да ты, любезный, никак забыл, что проиграл пари? Иди-ка, послужи мастеру Алану.

Анна с благодарностью оглянулась на голос, но увидела лишь мелькнувший в дверном проеме силуэт рыцаря. Однако эта забота словно прибавила ей сил. Она выпрямилась и довольно легко сошла с лошади. И тут же застонала. Окаменевшие мышцы нестерпимо болели, ноги после верховой езды не распрямлялись, и она могла только жалко ковылять.

– Что, туго? – спросил, беря у нее повод, Гарри. – Однако, мастер Алан, если честно, вы молодцом держались. Я ожидал, что вы взвоете уже на полпути.

Ведя на поводу лошадь Анны, он направился под навес. Гарри выглядел так, словно и не было многочасовой скачки. Анна с завистью посмотрела ему вслед и поплелась к дому.

Внутри постоялый двор оказался таким же неприглядным, как и снаружи. При свете чадящего факела Анна увидела длинный нескобленый стол, тянувшийся от двери до самого очага, почерневшие от копоти балки, грязь и паутину по углам.

«Здесь наверняка полным-полно клопов и блох», – с досадой подумала девушка.

Едкий чад от очага смешивался с резким запахом сохнущих кожаных сапог и ароматом чесночной похлебки. Ратники Майсгрейва и сам рыцарь, сидя за столом, уже уплетали за обе щеки, а в углу вповалку спали какие-то люди.

Мимо Анны прошла высокая краснощекая женщина, неся охапку соломы для вновь прибывших. Анна, как зачарованная, двинулась за ней и, едва женщина свалила солому на пол, тут же рухнула на нее и уснула.

Последнее, что она услышала, был хриплый голос старого Бена, склонившегося над ней:

– Эй, мастер Алан, а ужин? Вы что же, не будете есть?

Пробормотав что-то невнятное, Анна повернулась на другой бок и окончательно провалилась в глубокий сон.

11

Нападение

Ей показалось, что она только что закрыла глаза, как кто-то стал грубо трясти ее за плечо:

– Эй, мастер Алан, вставай! Вставай, лежебока!

Анна раскрыла глаза и увидела слабый дневной свет, проникавший в открытую дверь харчевни.

– Что, уже утро?

Будивший ее Гарри засмеялся. Она лежала в пустом углу одна. Все остальные уже сидели за столом, с нетерпением поглядывая на хлопотавшую у очага хозяйку. В ногах у путников, деловито кудахтая, сновали куры. Дым от очага слоями висел под закоптелым потолком.

Анна встала и, позевывая, вышла на улицу. После сырой мглистой ночи день занимался хмурый и ветреный. Посреди двора на куче навоза горланил белый петух с выщипанным хвостом.

Девушка отметила, что все кони – и ее в том числе – уже под седлом. Ополоснув лицо холодной водой из бадьи, она вернулась в харчевню, где хозяйка, вооружившись оловянным черпаком, наливала в миски дымящуюся похлебку, в которой плавали кусочки мяса.

Анна с жадностью набросилась на еду. После вчерашнего дня ей казалось, что она в жизни не пробовала ничего вкуснее, чем эта несоленая мутная похлебка. Утолив первый голод, она стала есть спокойнее, поглядывая по сторонам. Кроме ратников, в харчевне находились еще четверо: трое угрюмых крестьян и тощий парень с коробом каких-то нехитрых товаров. Коробейник сидел в самом дальнем углу, держа свой лоток у ног и настороженно поглядывая по сторонам. Увидев, что Анна смотрит на него, он нахмурился и поглубже затолкал под лавку свое добро.

Анне стало смешно. Уж не думает ли этот тощий бродяга, что ей приглянулся его хлам? В этот миг она внезапно ощутила, что кто-то разглядывает ее. Повернувшись, Анна заметила, что сидящий напротив Бен не сводит с нее пристального взгляда. Девушка почувствовала, что краснеет, и, опустив глаза, вновь принялась за еду. И вдруг все в ней помертвело. В ее ложке лежало нечто, слишком напоминающее человеческое ухо.

Анна закричала и вскочила так резко, что опрокинула лавку. У нее началась настоящая истерика.

Сначала все изумленно уставились на нее, но затем Филип подошел и с силой встряхнул ее за плечи.

– Там! – промычала Анна, указывая трясущейся рукой на свою миску. – Там!..

Внезапно ее скрутил спазм. Зажав рот, она бросилась вон из харчевни.

Никто не мог понять, что случилось, пока наблюдавший до этого за Анной Бен не наклонился через стол и, придвинув к себе ее миску, не поболтал в ней. Побледнев как полотно, он показал всем свой улов.

В харчевне воцарилась тишина. Сомнений не оставалось – перед ними было человеческое ухо, небольшое, скорее всего детское.

Охнув, осел без сил Патрик Лейден, торопливо перекрестился Малый Том, а Большой Том, судорожно икнув, как и Анна, кинулся вон. И сейчас же перепуганный коробейник закричал что было сил:

– Я так и знал, что в этой дыре нечисто! О Пречистая Дева! А ведь с вечера я был тут один, и кто знает – может, следующая похлебка варилась бы из моих мослов!

Один из крестьян, также осенив себя крестным знамением, утвердительно закивал:

– Все может быть. Недаром поговаривают, что трактирщик Боб со своей краснорожей разбойницей губят путников. Дернул же черт остановиться тут!

В этот миг сама хозяйка ступила в круг и, взглянув на предъявленную ей часть человеческого тела, сделала крестное знамение.

– Бог его знает, может, мясо и вправду человечье. Мне откуда знать? Роб его в городе купил.

– Лжешь, дрянь! – вопил коробейник. – Я сам видел, какой нож точил твой хозяин, когда я только явился и отогревался у вашего очага. Такой нож годится только разбойнику!

– Молчать! – рыкнул Филип и пристально взглянул в глаза хозяйке.

Однако она держалась как скала. Беспрерывно крестилась и отплевывалась, утверждая, что знать ничего не знает, мясо, мол, куплено в городе и хозяин наверняка может указать, у кого.

– Но не могла же ты не заметить ухо, когда разделывала мясо? – наступая на нее, спросил Бен.

– И что такого, и не заметила. Встала-то я затемно и, чтобы не будить гостей, огня не зажигала.

В этот миг Шепелявый Джек вдруг растолкал обступивших женщину воинов и, перепрыгнув через стол, схватил за шиворот пытавшегося боком выскользнуть из харчевни хозяина.

– Куда это ты, бестия, собрался? Выкладывай все как есть.

Хозяин повел себя совсем иначе, чем супруга. Едва стальные пальцы Джека сжали его шею, он повалился на колени и, стеная и заливаясь слезами, стал умолять пощадить его и, тыча пальцем в жену, твердить, что во всем виновата она, именно она уговорила его добывать провизию таким путем – мол, место у них глухое, а пережить лихие времена как-то надо.

Хозяйка лишь зло процедила сквозь зубы:

– Дурак! И угораздило же меня выйти за такое ничтожество!

Но хозяин даже не глядел на нее. Обхватив закованные в стальные поножи колени Майсгрейва, он рыдал и молил о пощаде.

У Филипа напряглись скулы, глаза потемнели.

– Фрэнк, веревку! – глухо сказал он.

В это время Анна, немного придя в себя, без сил сидела на земле у бадьи под стеной харчевни. Ее желудок избавился от ужасной пищи, но чувство омерзения не проходило. В горле стоял ком. Она слышала доносившиеся со двора голоса, рыдания и бешеный собачий лай, но ей было все равно, что там происходит. Наконец, когда шум уж очень усилился, она встала и, пошатываясь, направилась во двор.

Первое, что она увидела, – в руках Бена Симела и Шепелявого Джека извивался и бился хозяин харчевни. Он голосил что есть мочи, то зовя на помощь, то моля о пощаде. Ворота были распахнуты, а на суку большого дуба возле ворот с деловитым видом восседал Фрэнк Баттс, спуская вниз веревку с уже готовой петлей. Под дубом стояла хозяйка со связанными за спиной руками. Малый Том, в кольчуге и рясе, топтался рядом с ней и, перебирая четки, читал по латыни молитву.

Анна схватила за руку стоявшего рядом юного Оливера.

– Силы небесные, что они делают, Оливер?

Юноша лишь мельком глянул на нее.

– Они творят правосудие.

– Но разве они имеют право? Это же не вилланы сэра Филипа, это свободные люди!

– Это исчадия ада, а не люди, – буркнул Оливер. – Сэр Филип может их казнить. В худшем случае ему придется заплатить за это штраф.

Анна во все глаза смотрела, как дочитал молитву и отошел в сторону Малый Том, как надел на шею женщине петлю Фрэнк Баттс. Девушка вдруг с ужасом подумала, что у ее добрых попутчиков руки по локоть в крови, а те стычки и набеги, в которых они участвуют на границе, не просто состязания в ловкости и удальстве. Каждое их движение подтверждало, что им не раз приходилось проделывать подобное.

Майсгрейв махнул рукой, Фрэнк Баттс вышиб из-под ног женщины табурет, и грузное тело забилось в воздухе. Глаза хозяйки харчевни выкатились из орбит, лицо посинело, изо рта вывалился язык, а по телу волной прошла отвратительная дрожь. Наконец оно неподвижно застыло, раскачиваясь из стороны в сторону.

Анна прикрыла глаза. Долго, ох, слишком долго жила она за монастырскими стенами, забыв о царящей в этом мире жестокости.

Хозяин корчмы, умолкший было, пока совершалась казнь, едва его подтолкнули к дереву, заголосил с новой силой и стал так сопротивляться, что только втроем удалось поставить его на колени. После этого он смирился с неизбежным и затих.

Вскоре все закончилось, и Майсгрейв отдал приказ выступать. Анна первой вскочила в седло и вздохнула с облегчением, лишь когда злополучный постоялый двор остался далеко позади. Впрочем, не одна она была в таком настроении. В отличие от вчерашнего дня, сейчас воины ехали молча, лишь порой кто-то подгонял лошадь или отпускал крепкое словечко, когда по лицу хлестала ветка либо вылетевший из-под копыта ком земли разбивался о латы.

У развилки дорог возвышался небольшой каменный крест, покосившийся и позеленевший, поставленный здесь, видимо, еще на заре христианства. Майсгрейв резко осадил коня и, соскочив на землю, преклонил колени. Его примеру последовали и все остальные. Вокруг было тихо, лишь издали доносился чуть различимый лисий лай. Анна, как и все, горячо молилась. Внезапно ее внимание привлек какой-то шум позади. Гарри Баттс, Патрик Лейден и сам Майсгрейв, насторожившись, поднялись. Вскоре стали ясно различимы звуки – топот копыт и бряцание стали.

Майсгрейв обменялся взглядами со своими воинами, и в ту же минуту все оказались в седле. И вовремя, ибо на повороте дороги показался довольно большой отряд, не замедляя хода скакавший прямо на них. При виде людей Майсгрейва ехавший впереди рыцарь в шлеме с опущенным забралом перевел копье в боевое положение. Сомнений не оставалось – это нападение, налет без предупреждения, такой, какие совершают разбойники, когда намерены лишь убивать.

Филип мгновенно пришпорил Кумира и, держа копье наперевес, двинулся навстречу неизвестному рыцарю. Однако, когда они уже были готовы сшибиться, незнакомец резко свернул в сторону и Майсгрейв очутился в самой гуще его воинов.

«Ловушка!» – только и успел подумать Филип, отражая щитом удары. Один из них пришелся по шлему. Шлем выдержал, но на какой-то миг все поплыло у него перед глазами. Спас его Кумир, вынесший хозяина из кольца врагов.

Филип тряхнул головой, развернул коня и поскакал назад, где его люди уже вступили в яростную схватку с противником.

Когда на дороге вспыхнул бой, Анна растерялась. В этот момент рядом оказался старый Бен – схватив ее лошадь за повод, он поскакал от дороги.

– Побудьте здесь! На вас нет доспехов, – торопливо бросил он, останавливаясь за деревьями, и тут же во весь дух пустился назад.

У развилки дорог шла настоящая битва. Лязг мечей, глухие удары, стоны, фырканье и ржание коней. Нападавших было вдвое больше, однако они заметно уступали в искусстве боя воинам Майсгрейва, которые отбивались столь ловко, что вскоре кровь противников окрасила свежую траву и не один конь, потеряв всадника, с испуганным ржанием унесся прочь.

На Филипа Майсгрейва наседали сразу трое латников, и выдерживал их натиск он только благодаря своему блестящему умению владеть мечом да прекрасной выучке Кумира: пока его хозяин действовал оружием, он кусал и лягал коней противников.

Улучив момент, Филип крикнул неизвестному рыцарю, чтобы тот остановил своих людей и сразился с ним один на один, как и подобает носящим рыцарский пояс, но тот без единого слова продолжал атаковать одного из людей Майсгрейва, прозванного Молчаливым Эдмундом, и минуту спустя страшным ударом наискосок разрубил его на глазах Филипа почти пополам.

Схватка затягивалась. Вскоре пал еще один из ратников Майсгрейва. Однако отряд неизвестного рыцаря нес куда большие потери. И тем не менее они продолжали биться. В какой-то момент трое из нападавших насели на отчаянно отбивавшегося Малого Тома, и ему пришлось туго. Один из противников, замахнувшись тяжелой булавой, ринулся на воина-монаха, но оружие скользнуло, и удар пришелся по голове лошади. Несчастное животное рухнуло как подкошенное. Малый Том кубарем покатился по земле.

– Держись, братишка! – вскричал Том Большой, пробиваясь к нему.

Но было поздно. Малый Том сумел увернуться от одного из противников, ускользнуть от другого, однако встречи с третьим было не избежать. Малый Том отчаянно закричал и выставил меч в слабой надежде отвести смертельный удар. Но удара не последовало. Чужой воин бессильно рухнул к его ногам. Из спины у него торчала короткая тяжелая стрела.

Малый Том сдвинул на затылок каску и вытер лоб. Только теперь он заметил, что на земле лежат еще несколько воинов, сраженных меткими выстрелами.

В этот миг стрела настигла предводителя нападающих, вонзившись между пластинами левого плеча. Он взмахнул рукой и покачнулся в седле. К нему бросился Майсгрейв, но неизвестный рыцарь быстро развернул коня и понесся прочь.

– Остановись, негодяй! – крикнул Филип, но рыцарь уже скрылся в лесу.

Его воины начали так же поспешно покидать поле боя. Ратники Майсгрейва устремились было в погоню, но рыцарь удержал их:

– Мы не в Чевиотских горах. Нам не нужна добыча, наше дело – доставить королевское письмо.

В воздухе просвистела еще одна стрела, и ехавший последним воин чужого отряда вскрикнул и свалился с лошади. Все оглянулись.

– Так вот кто это! Вот он, благодетель! – вскричал Малый Том.

В стороне от развилки дорог верхом на толстой дубовой ветке сидел Алан с арбалетом в руках.

В самом начале стычки Анна растерянно следила из-за деревьев за боем. Но вскоре первое чувство страха прошло. Даже наоборот: она ощутила, как в ней закипает воинственная кровь ее отца, и испытала досаду на свое бездействие в такую минуту. За ее спиной висел арбалет, колчаны были полны болтов, но как воспользоваться ими отсюда, из-за деревьев, когда ратники Майсгрейва и нападающие перемешаны, словно карты в колоде?

Вот тогда ее внимание и привлекла эта нависающая над дорогой толстая ветка. Подъехав ближе, Анна встала на седло, а уж оттуда по стволу добралась до ветки. Сверху все было видно как на ладони, и, не раздумывая, она повернула рычаг арбалета.

Теперь же, улыбаясь и болтая ногами, она смотрела на столпившихся внизу ратников. Дочь графа Уорвика не испытывала ни малейшего раскаяния оттого, что отправила в мир иной несколько душ, а слова похвалы казались ей сладостными, как нектар. Малый Том приплясывал под деревом, а Том Большой помог ей спуститься на землю.

В это время к Майсгрейву подошел Оливер.

– Сэр, взгляните, каким ударом убит Молчаливый Эдмунд.

Рыцарь подъехал к телу ратника. Он видел, как было дело, и сейчас глядел на страшную рану, которая рассекла плечо, лопатку, ребра, почти отделяя руку от тела.

– Святой Боже! – невольно схватился за нагрудный крест Патрик Лейден. – Сэр, похоже, это тот, кто свалил Угрюмого Вилла.

– Нас преследуют, сэр, – подытожил Фрэнк Баттс, устало снимая шлем вместе с кольчужным подшлемником. Его волосы были мокрыми от пота. – Надо искать другую дорогу, иначе нас ожидает еще не одно нападение.

Где-то в стороне раздался слабый стон. Один из латников неизвестного рыцаря еще дышал. Спрыгнув с коня, Фрэнк склонился над ним.

– Кто твой хозяин, пес?! – встряхнув несчастного, резко спросил он.

Тот охнул, изо рта у него хлынула кровь, и, забившись в судорогах, латник испустил дух.

– Надо было полегче, – заметил Гарри.

Сам он сидел согнувшись, и вместо обычной улыбки на лице его было написано с трудом сдерживаемое страдание.

– Что с тобой? – спросил Майсгрейв.

– Сущая безделица. Удар, не прорвав кольчугу, вдавил ее вместе с подкольчужницей в мышцы. Пуп Вельзевула! Жжет, как огнем.

– Ехать сможешь?

Гарри наконец улыбнулся.

– О сэр Филип, я уже не в возрасте мастера Алана, когда всякий пустяк кажется концом света.

– Не возводи напраслину, Гарри! – оборвал его Филип. – Алан держался молодцом. Его меткости мы отчасти обязаны тем, что все так скоро кончилось.

Щеки Анны вспыхнули от удовольствия.

– Это не совсем так, сэр. Ведь главный разбойник ушел.

– Ушел… Думаю, и нам следует поспешить. Но сперва надо позаботиться о телах наших товарищей.

Голос подал Шепелявый Джек:

– Сэр, мы близ Шеффилда, а я из этих мест. Помнится, тут поблизости находится монастырь Вифлеемских Младенцев. Будет лучше, если мы без промедления двинемся в путь, а братьев из обители попросим позаботиться о погибших.

Вскоре они действительно выехали к небольшому монастырю, где сообщили о случившемся. Монахи сокрушенно качали головами, жаловались на неспокойные времена. Но, получив деньги от рыцаря, остались довольны и благословили путников в дорогу.

Филип был молчалив. Поэтому так странно выглядела вспышка его неожиданного гнева, когда почти у самого Шеффилда, едва они подъехали к сторожевой башне, Филип стал бушевать, говоря, что охранники плохо несут свою службу, если на него, рыцаря и посланца короля, почти на подступах к городу нападают какие-то неизвестные.

– Вы еще хорошо отделались, сэр, – невозмутимо ответил ему начальник охраны. – Молите святого Николая, покровителя странников, чтобы вам и в дальнейшем так везло, ибо вскоре вы окажетесь в Ноттингемском графстве, где немало обедневших баронов разбойничает на дорогах, прикрываясь тем, что они приверженцы партии Йорков или Ланкастеров.

Филип внешне никак не отреагировал на это предупреждение и, когда они миновали город, где изготовлялись лучшие в Англии клинки из доброй шеффилдской стали, направил свой отряд по дороге, уходившей в дебри старого Шервудского леса.

Тут его нагнал Бен Симел.

– Что-то не похоже это на вас, милорд. Вы так набросились на этого солдафона…

– Так надо, Бен. Если за нами следят, то пусть знают, что мы и далее движемся по Большой Южной дороге. А нам тем временем следует подыскать иной путь.

Но пока они продолжали ехать под раскидистыми буками Шервудского леса, где некогда хозяйничала ватага легендарного Робина Гуда… Да и теперь, похоже, не все было спокойно. Ибо не проехали они и пары миль, как над небольшим оврагом им преградил путь многочисленный отряд конников. Всадники сидели на довольно хороших лошадях, но сам вид людей – худые хмурые лица, неважное обмундирование и то, как решительно они загородили дорогу, – указывало на то, что это просто вооруженная банда. Однако возглавлял их рыцарь в добротных доспехах, только шлем его был снят, открывая молодое наглое лицо с рассыпавшимися ниже плеч тонкими светлыми волосами. Ни герба, ни девиза на его щите не было, однако рыцарь не преминул представиться:

– Мое имя Лайонель Уэстфол, я рыцарь из Ноттингемшира и служу Белой Розе.

– Я тоже служу Белой Розе, – ответил Филип. – Мое имя Филип Майсгрейв, и сейчас я еду по поручению короля Эдуарда.

Лицо сэра Лайонеля осветилось хищной улыбкой.

– Я так и думал, сэр, что вы попадетесь на мою уловку. На самом деле я верен Ланкастерам, а такие, как вы – прихвостни узурпатора Эдуарда, – засадили законного государя в Тауэр, а его королеву с сыном заставили скитаться на чужбине. Что ж, сэр рыцарь, думаю, вы не будете против заплатить за проезд, и, уж будьте уверены, ваши деньги послужат доброму делу и будут переправлены тем, кто готовит все для возвращения Маргариты Анжуйской.

Анна даже ахнула. Наглость и ложь говорившего были просто вопиющими. Этот разбойный рыцарь, пользуясь многочисленностью своего отряда, попросту хотел ограбить путников. Но еще больше поразило ее, что Филип послушно отстегнул от пояса кошелек и, словно раздумывая, подбросил его на руке. Неужели отважный Майсгрейв решил уступить этому негодяю?

– Алан, дружок, подъезжай-ка ко мне, – неожиданно окликнул ее Филип.

Сэр Лайонель, продолжая ухмыляться, смотрел, как самый юный из спутников остановленного рыцаря приблизился к своему господину и тот что-то негромко сказал ему. Наверняка сейчас заставит мальчишку передать кошелек. Так же думали и его люди, завидев, что рыцарь развязал стягивающие кошель тесемки. Они тоже начали улыбаться, однако улыбки их тут же сменились гримасами злобы, когда юный стрелок неожиданно навел на их предводителя заряженный арбалет.

– Держи его на прицеле, Алан!

В тот же миг Филип швырнул целую пригоршню серебра в низину у дороги.

– Собирайте свое серебро, славные последователи веселого Робина!

Они медлили лишь миг. Потом, забыв о своем находившемся под прицелом предводителе, спешились и кинулись в заросли, стали рыскать по земле, торопясь и отталкивая друг друга.

– Плохо платите своим людям, сэр разбойник, – с иронией заметил Майсгрейв. – Они готовы оставить вас за горсть серебра. Ну-ну, не дергайтесь. Мой Алан стреляет не хуже легендарного Локсли, и вам не следует давать повод для того, чтобы я велел ему спустить крючок.

Рыцарь побледнел от гнева, когда люди Майсгрейва проследовали мимо него. Последними проехали Алан и Майсгрейв, однако люди сэра Лайонеля и не глянули в их сторону, занятые сбором денег. Даже раздавшиеся уже позади проклятия разбойного рыцаря и его требования двинуться в погоню не заставили их прервать свое занятие.

Анна, привстав на стременах, во весь дух скакала за Майсгрейвом, и душа ее ликовала. Майсгрейв не обошелся без нее, он похвалил ее, и она, по сути, его спасла.

– Вы довольны мною, сэр? – спросила она, когда они перешли на мерную рысь и она подъехала ближе к Филипу.

Не сводя глаз с дороги, он только чуть кивнул.

Она была довольна и этим.

Однако рыцарь был все же озабочен начавшимися неприятностями. Поэтому при первом же повороте он велел отряду свернуть с тракта.

– Мы уже дважды проявили себя в пути, дважды оставили знак, что проезжали тут. И теперь, думаю, нам следует свернуть с дороги и сделать крюк, чтобы сбить преследователей со следа.

– Уж не думаете ли вы, сэр, – начал Бен Симел, – что этот разбойник Лайонель…

– Не думаю, а вот то, что мы везем письмо короля и оно кого-то интересует, заставляет меня искать другую дорогу.

12

Линкольн

Анна проснулась, едва начало светать, но вставать еще не хотелось. В тесной келье монастыря, где они остановились на ночлег, было сыро и холодно, и девушка, свернувшись калачиком под тонким одеялом, наслаждалась блаженным теплом, которое удалось сберечь за ночь.

Было удивительно тихо. Вглядываясь в небольшое полукруглое окно, она вспоминала, как вчера они набрели на эту лесную обитель и попросили гостеприимства. Монахи отвели келью только для Майсгрейва, предложив остальным заночевать в сарае, однако Бен Симел почему-то уговорил настоятеля предоставить келью и молоденькому стрелку отряда. Может, кого-то из спутников и подивило такое поведение Симела, но они были утомлены и не расспрашивали. А Бен даже умудрился раздобыть где-то теплой воды, целый ушат которой и принес мнимому Деббичу.

Тут уж Анна не могла удержаться от вопроса:

– Вы жалеете мою юность, считаете неженкой или решили, что я заслужил награды?

По суровому лицу старого солдата скользнула едва заметная улыбка.

– И то, и другое, и третье… мастер Алан.

Пожалуй, Анне стоило поразмыслить над его странным поведением, однако она была так рада помыться и провести ночь в уединении, что решила отложить вопросы на потом.

За окном вразнобой орали петухи, Анна услышала, как в келье за стеной встал Майсгрейв и, кликнув Фрэнка, начал облачаться в дорогу. Полежав еще немного, она тоже поднялась и, продернув крючки в кольца, затянула шнуровку на рубахе. Затем сладко, до хруста в суставах, потянулась. После вчерашнего сытного ужина, после того как ей удалось наконец вымыться и спокойно провести ночь, она чувствовала себя бодрой и способной выдержать любую скачку.

Дверь скрипнула, и Анна рухнула в постель, накрывшись одеялом. На пороге возник Майсгрейв. Он был уже в доспехах.

– Ты проснулся? Поторапливайся, мы выступаем.

На востоке багровела полоса зари. Монах-конюх уже вывел лошадей во двор. Из широких дверей повалили ратники – они на ходу застегивали поножи, затягивали пояса, нахлобучивали шлемы. Монах-прислужник вынес им обычный монашеский завтрак – по кружке эля и ломтю хлеба.

Последним появился Майсгрейв. Рядом с ним семенил настоятель. Анна уже сидела в седле, успокаивая горячую лошадь, и слышала их разговор. Настоятель монастыря не мог оторвать глаз от поблескивавшего на груди рыцаря золотого ковчежца с реликвией.

– Вам не боязно, сын мой, возить с собой столь бесценное сокровище? Королевство раздроблено, ваш путь опасен. А сия реликвия…

У него не хватило слов, и он вновь взглянул, как ковчежец трется о грубую кожу куртки Филипа.

– Вы бы оставили ее в аббатстве на хранение, и наша братия всякий раз поминала бы вас в своих молитвах.

Филип усмехнулся уголками губ.

– А не кажется ли вам, преподобный отец, что эта реликвия и хранит нас в пути?

Аббат не нашелся что ответить, а Анна подумала: будь у Майсгрейва, как посланца короля Эдуарда, хоть какая-нибудь грамота, свидетельствующая о его миссии, то она охраняла бы их куда надежнее.

Похоже, настоятеля несколько обидел отказ рыцаря, потому что на предложение Филипа дать им проводника для переправы через реку Трент он ответил отказом. Сказал, что река вблизи аббатства широко разлилась в половодье, брода нет и им лучше всего добраться до дороги на Линкольн: переправа там надежно налажена, и им не составит труда перебраться на южный берег. По сути, это вынуждало отряд сделать огромный крюк, но, поразмыслив, Филип согласился.

– Так мы теряем день, – объяснил он своим людям, когда они уже ехали по заболоченной тропе вдоль заводей реки, – однако это наверняка собьет преследователей со следа и мы сможем дальше продвигаться спокойно.

Новый день только занимался, а небольшой отряд уже преодолел немалый путь. Теперь они ехали по землям богатого графства Линкольншир, благосостояние которого зиждилось на животноводстве. Руно линкольнширских овец настолько славилось, что почти все население здесь занималось овцеводством. На обширных болотах также добывали тростник, которым покрывали крыши в доброй половине графств Англии. Однако ехать по землям сырого и болотистого края, да еще в весеннюю пору, было совсем не просто.

Дорога была чудовищной. Вернее, ее не было вообще, а берега реки, вдоль которой они двигались, были затоплены разливом. Ивы стояли в воде, порой из ее глади выступали даже кровли хижин. Лошади вязли, преодолевая сплошные заросли камыша. Часто приходилось ехать в объезд, петляя в чащобах.

Путь оказался на редкость утомительным, однако светило солнце, дул теплый ветер, и у всадников было приподнятое настроение. Они болтали, обменивались шутками, пересмеивались.

У Анны тоже было легко на душе, хотя ветка кустарника больно оцарапала ей щеку, а когда они вброд переходили через разлившийся ручей, она набрала полный сапог воды. Однако она уже начала свыкаться с бесконечной ездой верхом, нывшие поначалу мышцы уже не беспокоили ее, но главное – рядом все время был Майсгрейв, они разговаривали, и рыцарь порой вынужден был ехать так близко, что колени их соприкасались. Анну всякий раз при этом бросало в дрожь, она замирала, боясь взглянуть на Филипа, но Майсгрейв, раздосадованный тем, что они теряют столько времени на блуждание среди болот и заводей, ничего не замечал. Лишь однажды, оглянувшись, он небрежно спросил:

– Чему ты все время улыбаешься?

Анна покраснела.

– Мне хорошо с вами, сэр Филип.

Но как раз в этот момент Кумир потерял подкову и захромал, а путь им преградила новая заводь, и рыцарь пропустил ее слова мимо ушей. Зато их услышал следовавший за Анной Бен. Обгоняя их на подъеме, он лишь мельком покосился в ее сторону и чему-то усмехнулся в бороду.

Анна опять задумалась о странном поведении этого солдата. Она не могла объяснить его внимание к себе, но чувствовала, что старый Бен иначе, чем остальные, относится к ней. Этот испытующий взгляд, эта трогательная забота…

В памяти всплыли всякие мелочи: вот он придержал ей стремя, когда она садилась в седло, в пути делился с ней едой, а главное – разве не он вчера увел ее в безопасное место во время кровавой схватки у придорожного креста? В чем же дело? Анна была уверена, что ничем себя не выдала, – об этом свидетельствовала та бесцеремонность, с какой вели себя с ней прочие ратники. Они даже нужду справляли при ней, не давая себе труда отойти в сторону, а следовательно, не сомневались в том, что она – парень. Но этот Бен… И Анна решила при первом же удобном случае поговорить с ним.

Наконец дорога стала выравниваться и они выехали на хорошо проложенный линкольнский тракт. Путники ускорили ход коней и к закату уже подъезжали к славному городу Линкольну.

Линкольн был четвертым по значению городом королевства. Он располагался на возвышенной местности, над которой на холме стоял замок. Вокруг раскинулись предместья и сам город – с легкими шпилями, рядами крыш, легким, словно сотканным из каменного кружева, главным собором. Улицы Линкольна круто поднимались вверх, так что у большинства городских строений одна сторона первого этажа возвышалась на несколько футов над поверхностью, а другая уходила под землю. Дома эти были полностью или частично из камня, что говорило о достатке горожан. Зачастую строения были увенчаны башенками, фасады рассечены узкими стрельчатыми окнами, с кровель спускались водосточные трубы, которые оканчивались скалящимися головами чудовищ. Улицы здесь были вымощены мелким круглым булыжником, подковы коней звонко цокали по нему, высекая искры.

И в то же время Линкольн был большой деревней. Из-под ног лошадей с кудахтаньем разбегались куры, на подворьях мычала скотина, жадно похрюкивали свиньи, бродившие повсюду в поисках отбросов. В просветах между домами виднелись капустные грядки и пасущиеся козы.

Но Анне город понравился. Она с любопытством разглядывала крытые галереи, под которыми они проезжали, глазела на шумную толпу. В воздухе смешивались запахи сена, навоза, горелого торфа, а порой и аромат сдобного печенья. Мимо пробегал мальчик-лоточник, и, не сходя с коня, Анна купила у него круглые вафли – они были еще теплые.

На повороте узкой улочки она нагнала Майсгрейва и, тронув стременем его стремя, спросила:

– Как долго мы пробудем здесь, сэр?

– Не знаю, сколько времени займет у нас отдых и перековка лошадей. Следует также купить провизии в дорогу, ибо мы потеряли сегодня немало времени, поэтому, думаю, завтра будем двигаться без остановок.

Дома наконец расступились, и путники выехали на главную площадь города. Здесь толпились лоточники, громко расхваливавшие свой товар, призывно голосили точильщики, сновали монахи в темных одеяниях, околачивались в поисках заказов писцы с чернильницами за поясом. Напротив городской ратуши собралась довольно большая толпа горожан, глазевших на представление бродячих артистов.

Майсгрейв хотел было уже свернуть в узкий проулок, где заметил вывеску постоялого двора, но что-то привлекло его внимание к бродячим фиглярам. За высокими женскими чепцами и войлочными шляпами зрителей виднелся бок пестро размалеванного фургона. Доносились звуки виолы и бубна, гул и аплодисменты. Раздвигая толпу конем, Филип подъехал к месту, где выступали бродяги. Трое фигляров жонглировали кольцами, на виоле играла прелестная черноволосая девушка, а между ними забавно кувыркался маленький медвежонок.

Гарри Баттс весело воскликнул:

– О сэр! Клянусь брюхом Господним, это те же самые фигляры, за которых вы так великодушно заплатили у переправы через Уз. А девчонка-то, черт побери, настоящая красотка! Взгляните, сэр, эта малютка с вас глаз не сводит!

Действительно, едва заметив рыцаря, девушка что-то сказала своим товарищам, и те заулыбались Майсгрейву, возвышавшемуся над толпой на коне.

Теперь пришла пора выступать девушке. Передав виолу одному из фигляров, она взяла пару кастаньет и стремительно закружилась. Ее цветастое, расшитое мишурой платье вспорхнуло, стали видны изящные, ловкие ножки. К протяжным звукам виолы и звону бубна присоединилось задорное щелканье кастаньет.

Девушка плясала, и ее округлые смуглые руки, как гибкие змеи, взлетали над головой, полная грудь соблазнительно двигалась за вырезом корсажа, бедра маняще покачивались. Зрители взирали с восхищением, в особенности их мужская половина. Ибо было в этой гибкой черноволосой девушке нечто, что горячило кровь и очаровывало. В ней не было и следа той чопорности и важности, которую предписывалось хранить добропорядочным горожанкам. Однако танцевала она явно для одного зрителя – для синеглазого рыцаря, который, облокотясь о луку седла, с улыбкой смотрел на нее.

Анна Невиль, оставаясь в стороне, кусала от досады губы. Она с полувзгляда узнала эту плясунью и теперь хмуро глядела, как Филип Майсгрейв улыбается той.

Наконец кастаньеты умолкли. Пестрая юбка опала мягкими складками до самой земли. Еще тяжело дыша и улыбаясь, плясунья во все глаза смотрела на Майсгрейва. Он поманил девушку пальцем, и она приблизилась.

Анна сквозь зубы процедила:

– Не годится рыцарю, носящему цепь и шпоры, якшаться с первой попавшейся девкой.

Возле нее на короткогривом вороном сидел Патрик Лейден. Скинув шлем, он тряхнул длинными, почти до лопаток, соломенными волосами.

– Ты не прав, Алан. Эти веселые податливые девицы словно созданы для того, чтобы скрашивать нашу жизнь. У меня, например, во владениях сэра Филипа есть прелестная возлюбленная – пухленькая молодая вдовушка. Я ночую у нее, когда свободен от службы, и даже прижил с ней дочь. Э-э, да что с тобой говорить, ты сам еще дитя…

И он наклонился, чтобы бросить монетку фигляру, обходившему зрителей со шляпой. Анна же, злясь на весь свет, с надменным видом отвернулась от актера.

Сэр Филип опустил в шляпу монету, продолжая о чем-то беседовать с танцовщицей. Вскоре и остальные актеры столпились вокруг них, весело болтая и подшучивая. Затем путники отправились на постоялый двор, и Анна обнаружила, что и бродячие актеры решили остановиться там же. Когда они вошли внутрь, Майсгрейв задержался, чтобы дождаться эту уличную плясунью.

В зале для гостей – довольно просторном помещении с низкими полукруглыми арками – было людно. В громадном очаге весело пылали толстые поленья, языки пламени лизали днище большого закопченного котла. Пахло рыбой, людским потом и свежей смолой от потрескивающих факелов. За длинными деревянными столами сидели за трапезой постояльцы. В глубине помещения две лестницы вели наверх, под самую крышу.

Рыцарь и его свита расселись за стоящим у окна столом. Возмущенная Анна увидела, что и актеры по приглашению Филипа присоединились к ним, а рыцарь заказал щедрое угощение и вдоволь эля. Он снял шлем и доспехи, на его кожаном жилете отпечатались следы панциря. Рядом с ним восседала смеющаяся плясунья, и рыцарь небрежно обнимал ее одной рукой.

– Наш господин сегодня весел, – лукаво подмигнув, заметил Гарри. – Видимо, и нам удастся передохнуть и повеселиться как следует.

И он ущипнул румяную служанку, водрузившую на стол большой кувшин с элем.

– И слава Богу! – вмешался Бен Симел, сидевший по правую руку от Анны. – Лишившись Элизабет Грэй, хозяин ходил словно в воду опущенный.

Достав из дорожной сумки небольшую свирель, он принялся негромко наигрывать.

Анна растерянно взглянула на него.

– Элизабет Грэй? Вы говорите о королеве?

Бен лишь покосился на нее, продолжая наигрывать нехитрый мотив. Кое-кто из ратников стал напевать:

Священник под вечер заехал в село,

Отведал перцовой и тминной

И к полночи еле забрался в седло

Спиной к голове лошадиной.

«Куда подевалась твоя голова?..

Чтоб черт подцепил тебя вилкой!..

И как без нее ты осталась жива,

Пока я сидел за бутылкой,

Которая булькает: буль, буль, буль,

Которая булькает: буль, буль, буль…»

Сидевший по другую сторону от Анны Патрик Лейден щедро плеснул ей в кружку эля.

– Ты что, малыш, ничего не слыхал о сэре Филипе и леди Грэй? Об этом же шумела вся Англия.

– Нет. Я ведь долго жил в монастыре, куда редко доходят вести из внешнего мира.

Патрик осушил кружку и вкратце изложил историю любви Филипа Майсгрейва и Элизабет.

– Пожалуй, мы как никто знаем, каково ему пришлось. Сэра Филипа и прежде нельзя было назвать весельчаком, а тут он и вовсе замкнулся. Грешным делом, мы осуждали его за то, что он, будто телок на привязи, кружит у трона.

– Неужели он так любил ее? – медленно спросила Анна. – Ну а супруга сэра Филипа?

Патрик допил вторую кружку и отер губы тыльной стороной ладони.

– Она ему как чужая. И нам не госпожа – всего один раз побывала в Нейуорте, да и то второпях, чтобы скорее вернуться назад в Йорк. Я очень ценю сэра Майсгрейва и как воина, и как господина, но стоит ли так изводить себя из-за женщины, даже такой прекрасной, как Элизабет Грэй! Поэтому хорошо, что ему глянулась эта милашка, пусть хоть она попробует утолить его тоску.

Анна молчала. Ей казалось непостижимым переплетение их судеб. Она утратила корону Англии из-за некоей Элизабет Грэй, которую внезапно полюбил король, а Филип потерял во все той же Элизабет возлюбленную. И вот теперь судьба свела их, отвергнутых…

Анна подняла глаза и едва не вскрикнула. Щеки ее зарделись от стыда и гнева. Она неотрывно смотрела, как Филип Майсгрейв, притянув к себе плясунью, властно и ласково оглаживал ее плечи, прикасался к груди. Та же не имела ничего против, льнула к рыцарю, смеялась, и глаза ее поблескивали.

Подали еду. В деревянные миски разлили рыбную похлебку. Посреди стола появились глубокое блюдо с горячей ячменной кашей, плошка тертого чеснока и теплые пироги в придачу.

И ратники, и фигляры набросились на еду с жадностью. Слышались лишь перестук деревянных ложек да дружное чавканье. Анна не сводила глаз с танцовщицы. Та ела, словно голодный зверек, хватая все подряд без разбору и запивая элем. По ее подбородку стекали темные струйки.

Анна выпрямила спину и стала жевать с изысканной, изящной медлительностью, хотя здесь, среди этих весело набивающих животы и балагурящих солдат, под закоптелым потолком харчевни, такая церемонность казалась совсем неуместной.

Утолив голод, никто не хотел расходиться. Смеялись, хором горланили под аккомпанемент свирели Бена песенку о пьяном монахе. Весельчак Гарри, сидя подле своего невозмутимого брата, сыпал шутками. Он усадил с собой двух разбитных служанок и, обняв, веселил их так, что сдобные груди девушек под холщовыми платьями прыгали, грозя прорвать застиранную ткань.

Одна Анна сидела с сумрачным лицом. Она смотрела на другой конец стола, видела, как сильная рука рыцаря, на которой блистал перстень с алмазом, покоилась на гладком плече плясуньи. Они не обращали внимания на стоящий вокруг гомон, всецело поглощенные друг другом.

«Я его ненавижу! – вдруг подумала Анна, не сводя глаз с Майсгрейва. – Если бы я знала, что так будет, я скорее бросилась бы в объятия горбуна Глостера».

Она не отдавала себе отчета в том, что сгорает от желания оказаться на месте актерки, чтобы Филип так же, как эту девушку, обнимал ее, чтобы его дыхание касалось ее щек. Но это было где-то в глубине. Впрочем, если бы ей сказали об этом, она совершенно искренне возмутилась бы, вспомнив о своем происхождении, о фамильной гордости Невилей. Однако сейчас Анна оставалась слабой, сгорающей от ревности девчонкой, которая еще не понимает, что влюблена по уши.

– Э-э, мастер Алан, ты что-то совсем скис!

Уже изрядно подвыпивший Патрик Лейден вновь налил ей полную кружку эля.

– Пей, малыш. Этот эль хорош, хотя и не так, как в погребах Нейуорта. А хочешь, я закажу тебе вина?

Анна сначала думала отказаться, но, еще раз взглянув в сторону увлеченного плясуньей рыцаря, согласно кивнула. Патрик тут же сделал заказ, и, когда вино принесли, Анна с каким-то вызовом взяла кружку обеими руками и выпила залпом почти всю. Едва не задохнулась, ставя кружку на стол.

– Да ты молодец! – вскричал Патрик. – Эй, Гарри, Бен, Джек! Вы только посмотрите на мастера Алана! Он и это умеет! А ну-ка, еще разок!

На коленях у Гарри Баттса уже примостилась одна из служанок. Другую у него переманил Патрик. Глядя, как Лейден наливает вино Алану, она хихикнула:

– Какой красивый мальчик! Ручки – как у девушки. По ним одним видать благородную кровь.

Анна метнула в ее сторону свирепый взгляд. Сейчас она ненавидела всех женщин, сколько бы их ни было на свете.

Неожиданно вмешался Бен:

– Хватит ему, Патрик.

– А я хочу! – упрямо сказала Анна, беря кружку. В отчаянии она была готова на любую выходку.

– Нет! – остановил ее руку Бен. И уже тише добавил: – Не стоит, мисс… или, простите, леди.

Анна, замерев, пристально посмотрела на него. Спорить было бессмысленно, она это сразу поняла. Видно, этот коротко стриженный солдат оказался самым проницательным. Но ведь он молчит и, видимо, никому еще не успел обмолвиться о том, что узнал.

– Когда вы догадались? – вполголоса спросила девушка.

– Не сразу. Вы хорошо держитесь, да и штаны носите так, словно вас никогда не хлестала по щиколоткам юбка.

Бен положил на стол свои крупные сильные руки.

– Помните постоялый двор тех людоедов? Когда мы туда только прибыли, вы были так утомлены, что, не притронувшись к ужину, повалились на солому. Я тогда пытался растормошить вас, но услышал в ответ: «Оставьте меня! Я устала». Вот я и заподозрил тогда… Потом стал приглядываться. Ну и понял, что вы – женщина, притом дама благородных кровей. Как сказала девка, что сидит возле Патрика, у вас слишком маленькие, нежные руки. Пореже снимайте перчатки. В остальном можете положиться на меня. Я не знаю, кто вы, могу лишь догадываться, но, клянусь Богоматерью, не многие люди вызывали у меня такое уважение, как вы, девушка.

Анна слушала его словно сквозь туман. Выпитое вино кружило ей голову. Внезапно, повернувшись в сторону, где сидел Майсгрейв, она с силой стукнула кулаком по столу. Танцовщица уже сидела на коленях у рыцаря, ее длинные смоляные волосы смешались с кудрями Филипа, они целовались, не обращая внимания на окружающих.

– Она же шлюха, шлюха! – почти простонала Анна.

Шепелявый Джек весело взглянул на нее.

– О, да мастер Алан уже пьян! Иди-ка сюда, паренек. Здесь медвежонок. Глянь-ка, какая занятная зверюга!

Вокруг царило лихорадочное веселье. По просьбе ратников актеры заиграли какую-то разудалую мелодию. Невесть откуда появилось с десяток бойких румяных девиц, и вскоре прямо между столами завертелись пары. Хохот, визг и стук деревянных подошв смешались со звуками свирели и виолы. На огне адски трещала сковорода с готовым вспыхнуть салом. Почти все ратники, за исключением Бена, оставшегося рядом с Анной, пустились в пляс.

От толпы отделились Гарри и одна из служанок. Анна слышала, как он упрашивал ее:

– Ну не упрямься, моя ягодка, пойдем же…

Девушка слегка упиралась:

– Да нет, нет, ничего не выйдет. Хозяин послал меня в погреб. Я должна нацедить вина.

– И прекрасно, земляничка. Я спущусь с тобой. Вот возьму и помогу бедной девушке.

– Но там же темно…

– Великолепно, вишенка, нечего больше и желать.

Анна пребывала в трансе. Она видела, как Майсгрейв поднялся и, увлекая за собой плясунью, направился куда-то наверх по лестнице. Анна вдруг выругалась по-солдатски, а затем, плеснув вина в огромную кружку, стала пить, пока не осушила ее до дна.

Ей хотелось уйти, забыться, утопить в вине обиду и боль. И вино – слава ему! – подействовало: вскоре в ушах зазвенели колокольчики, ей стало бездумно весело и все безразлично.

Потом Анна распевала песни, обняв одной рукой Малого Тома, а другой – Фрэнка Баттса. Она хохотала как сумасшедшая, весело отплясывала с какими-то девицами, даже полезла было драться с Шепелявым Джеком. А поскольку Джек тоже был изрядно навеселе, то и он начал засучивать рукава.

Вмешался Бен. Отправив Оливера успокоить Джека, он подхватил Анну на руки и, несмотря на ее отчаянное сопротивление, отнес девушку в отведенную им для ночлега комнату. Там она вдруг расплакалась, как дитя, и стала бранить Майсгрейва. Но едва только голова Анны коснулась подушки, она тут же провалилась в глубокий сон.

Именно в это время, когда первые звезды зажглись на небе, а на улицах стал смолкать шум, мимо гостиницы, бряцая железом, проехал довольно большой отряд всадников. Впереди на покрытом попоной в шахматную клетку коне ехал рыцарь в полном боевом вооружении. Это был их преследователь – Джон Дайтон.

13

Пожар

Анна не поняла, что ее разбудило. Грохот, толчок, все завертелось…

Она сидела на полу и мотала головой, не соображая, что происходит. Раздавались частые удары колокола, какие-то крики.

Ей понадобилось несколько минут, чтобы до нее дошло, что она скатилась с перевернутой лежанки. В комнате, кроме нее, никого не было.

Набат не умолкал… Кажется, она стала понимать. Взглянув в окно, Анна увидела колышущиеся розовые блики на переплете рамы. Так и есть – где-то горит.

Ползая по полу, Анна разыскала сапоги, которые заботливо стащил с нее Бен, и, с усилием натянув их, пошатываясь, направилась к выходу.

В зале для гостей было пусто, в очаге чадили угли. Дверь была отворена настежь, во дворе собралась толпа постояльцев. Оглушительно гудел набат, а мимо двора с ведрами и бадьями в одном направлении бежали люди. Над островерхими крышами домов небо багровело заревом.

Всклокоченный хозяин гостиницы объяснял постояльцам:

– Горит у северных ворот. Там дома сплошь деревянные, и огонь может добраться до жилища епископа, но, думаю, далее не пойдет. Даст Бог и Пресвятая Дева, все обойдется.

Анна заметила в стороне Майсгрейва. Он был в рубахе с распущенной шнуровкой, так что открывались его шея и мускулистая грудь. За его широким поясом девушка заметила цилиндрический кожаный футляр. Но не задержала на нем взгляда, засмотревшись на льнувшую к Филипу взволнованную плясунью.

Рядом с Анной появился Бен, протянул кружку прохладного сидра.

– Вот, выпейте. Сразу полегчает.

И, глядя, как она пьет, смущенно добавил:

– Вы, наверно, ушиблись? Большой Том неуклюж. Это он опрокинул вашу лежанку, когда выбегал.

В это время раздался голос Майсгрейва:

– Не годится сидеть сложа руки в такую минуту, надо помочь.

Он быстро зашагал в сторону зарева. И хотя он обращался только к своим людям, почти все постояльцы потянулись следом. Анна, вернув кружку Бену, тоже кинулась за ним, успев краем глаза заметить, что плясунья осталась стоять возле хозяина гостиницы.

Линкольн был торговым речным городом, и в широкой заводи реки Уитем хватало воды для борьбы с огнем. Однако пожар разгорелся на северной окраине города, далеко от реки, так что приходилось таскать воду ведрами, загружать в бочки, которые устанавливали на телеги и везли в сторону объятых пламенем домов.

Анна, торопясь за своими спутниками, оказалась подле охваченного огнем дома, за которым пылали и другие постройки; было светло, как днем. В лицо ей пахнуло жаром. Вокруг суетились люди, куда-то бежали, толкались, кто-то рыдал, грозно гудело пламя.

Анна вдруг потеряла своих. Ее грубо потеснили, когда мимо пронесли носилки с обгоревшим человеком. До Анны долетел тошнотворный запах горелой плоти. Пробежали люди с мешками песка, который они высыпали прямо на огонь. Из соседнего дома с криками и плачем выносили какие-то пожитки. Анна кинулась помогать им. Потом она оказалась в цепочке людей, которые, выстроившись от самой реки, передавали ведра с водой. Она увидела на одной из занимавшихся пожаром покатых кровель смельчаков, пытавшихся сбить пламя, и узнала среди них Гарри Баттса.

– Гарри! – закричала девушка. – Гарри, спусти вниз веревку.

Он не сразу ее услышал, но, заметив, быстро понял, что она задумала. И когда Баттс спустил сверху длинный конец веревки, девушка стала привязывать к ней ведра, которые тут же поднимали наверх. Гарри что-то крикнул ей сверху и жестом показал – она молодец. И что странно: надменная принцесса из дома Невилей радостно засмеялась этой простой похвале.

Однако особенно долго веселиться повода не было. Гудел набат, выло пламя. Анна увидела, как высокая изможденная монахиня тащит под уздцы упирающуюся лошадь, запряженную в возок, на котором стояли бочки с водой. Большой Том и Маленький Том, как всегда неразлучные, толкали телегу, помогая лошади втащить на крутой подъем поклажу. В толпе часто виднелись фигуры монахов. Они тушили пожар, помогали пострадавшим, носили воду. Порой над толпой появлялся на коне сам епископ Линкольнский. Был он простоволос, его крест сбился за спину, но он зорко следил за всем, давал четкие указания.

Анна носилась как одержимая. Иногда ей казалось, что от жара у нее лопнет кожа. Одежда ее была прожжена в нескольких местах, она кашляла от гари, но продолжала таскать какие-то тюки, передавать ведра с водой. Пару раз она замечала в толпе Майсгрейва. Один раз он оказался совсем близко от девушки – вел под уздцы испуганно бьющуюся лошадь, запряженную в повозку, на которой сидели, сбившись в кучу, плачущие дети. Рядом шли две монахини, успокаивая их. Анна бросилась было за своим рыцарем, но в этот миг откуда-то выскочила с отчаянным визгом свинья, кинулась прямо под ноги. Девушка кубарем перелетела через нее, шлепнулась на землю, ушиблась и скатилась по короткому крутому склону.

Ее обдало жаром. Рядом полыхал нависающий над улицей дом. Анна стала приподниматься, но… Замерев, она глядела, как прямо над ней кренится и ползет огромная, объятая пламенем балка. Анна смотрела на нее, застыв, не в силах двинуться, словно во сне. Она закричала… Или ей это только показалось?

Спасло Анну лишь то, что в последнюю секунду балка зацепилась за стропила и, перевернувшись, отскочила в сторону, обрушившись на землю в каких-то двух шагах от девушки. На нее дождем посыпались искры. Послышались испуганные крики, и кто-то с силой схватил ее за ворот, почти отшвырнув прочь. Она оглянулась, не веря, что спасена. Над ней склонился Майсгрейв.

– Ты в рубашке родился, парень, – улыбаясь, сказал он. – Клянусь небом, еще минуту назад я считал тебя уже мертвым.

На Анне дымилась одежда. Она хотела что-то сказать, но вдруг, глядя на место, где только что лежала, зашлась беззвучным трясущимся смехом. А через миг уже рыдала, размазывая слезы и сажу по лицу. Майсгрейв пытался ее успокоить, сначала просто что-то говорил, потом довольно грубо встряхнул. У Анны даже клацнули зубы.

– Смотри на меня, Алан! Ты меня слышишь?!

Она заморгала, напуганная его грубостью. Видела в отблесках пожара его лицо – ровный нос, резкую линию скул, растрепанные длинные кудри. И глаза, которые глядели остро и внимательно.

– Тебе нечего бояться, малыш. Ты мне веришь?

Он улыбнулся, и она тоже улыбнулась в ответ, даже чуть качнулась к нему, едва не зажмурившись, когда он чуть потрепал ее по щеке.

– С вами я ничего не страшусь, мой рыцарь!

– Вот и славно. А теперь…

Он огляделся.

– Эй, Бен! Сюда. Я поручаю тебе мальчишку. В конце концов, я дал слово епископу Йоркскому довезти его в целости и сохранности, а этот пострел того и гляди сиганет от избытка лихости в огонь.

Филип пошел прочь, не ведая, какими глазами глядит на него «пострел». Да он уже и забыл о пареньке. Вокруг ревело пламя, в небо взмывали жгучие вихри искр, когда рушились здания. Слышались крики, плач. Воздух пропитался гарью, дым выедал глаза.

Мимо рыцаря прошел высокий сутулый мужчина с длинными сильными руками. Его кожаная куртка была прожжена во многих местах, стриженная квадратом борода опалена. Это был Джон Дайтон.

Когда начался пожар, человек Глостера также принял участие в его тушении. Во время сутолоки он не раз оказывался рядом с Майсгрейвом, но в сумятице не узнал его. И сейчас он прошел почти вплотную, даже не взглянув на рыцаря. Его внимание привлекла пронесшаяся мимо лошадь, волочившая за собой обломанное дышло. Дайтон свернул за угол и увидел зацепившуюся за выступ каменного дома повозку с бочками, полными воды. Рядом никого не было – видимо, возница побежал звать подмогу.

– Однако… – буркнул Джон Дайтон и, подойдя к повозке, попытался взвалить на спину одну из бочек.

В другое время силачу Дайтону это вполне бы удалось, однако сейчас его мучила полученная в недавней схватке рана в плече. И, рванув было бочку, он невольно застонал, ставя ее на место.

– Я помогу вам, мистер, – раздался рядом спокойный голос.

Дайтон обернулся и замер. Прямо перед ним был тот, кого он искал.

– Я помогу вам, – повторил рыцарь, и Дайтон даже кивнул, словно еще не веря своим глазам.

Они и впрямь вместе подняли бочку, сделали несколько шагов, как вдруг взгляд наемника упал на выглядывающий из-за пояса Майсгрейва футляр. Письмо короля! Он потянулся невольно за ним. Один рывок… Но Майсгрейв уловил движение. Миг – и его рука уже легла поперек пальцев незадачливого вора.

Неизвестно, что произошло бы в следующую секунду, но тут рядом появился бегавший за подмогой возница с помощниками, они приняли у них бочку. Майсгрейв и Дайтон поглядели друг на друга, и рука Дайтона непроизвольно скользнула по бедру, словно ища рукоять меча. Проклятье! Оружие он оставил в доме епископа, где остановился на постой. Но Майсгрейв уже заметил его движение и стал отступать. Он тоже был безоружен.

И тут Дайтону неслыханно повезло. Вновь вернулся возница с подмогой, но на этот раз трое крепких парней, которых он привел, оказались людьми Дайтона. Они были при мечах, и сэр Джон, не раздумывая, указал им на Филипа.

У рыцаря было всего несколько мгновений, когда трое вооруженных воинов решительно двинулись к нему. Все, что он смог успеть, это, оттолкнув незадачливого возницу, поднять другой бочонок и метнуть его в наступавших.

Один из них был сбит сразу. Он успел лишь слабо застонать: бочка привалила его, качнулась и застыла, удерживая на земле. Этого оказалось достаточно, чтобы Филип смог подскочить и выхватить из разжавшихся пальцев поверженного меч.

В переулке смешались тени и отблески пожара. Филип, напружив мышцы, внимательно следил за движениями нападающих. Их было двое – и еще один, тот, что приказывал. Его тоже нельзя было упускать из виду. Но сперва… Филип ловко отбил первый выпад, потом второй, начал отступать к стене. Он понял, что наседавшие были опытными бойцами. К тому же в кольчугах, а он в одной рубахе, и вскоре его левая рука окрасилась кровью. Противники вновь и вновь наступали на него, и он отступал, уклонялся, маневрировал, мгновенно разворачиваясь, искусно закрываясь мечом. Сквозь гул набата и шум пожарища звенели удары мечей, сталь сшибалась со сталью, высекая белые искры.

Дайтон наблюдал со стороны и даже головой покачал, дивясь ловкости этого Бурого Орла. И тут же чертыхнулся, когда Филип резанул его человека. И как! Сделав ложный выпад, отвел меч противника в сторону и молниеносным движением вонзил ему клинок под горло. И при этом еще лягнул ногой тут же подскочившего сзади второго наседавшего. Это уже совсем не по турнирным правилам, но как действенно! Наверняка первый рыцарь королевства обучился таким приемам у диких шотландцев в Чевиотских горах. И Дайтону ничего не оставалось, как, надев шлем павшего ратника, взяв его оружие, поспешить на подмогу своему человеку.

Свежий противник заставил Майсгрейва отчаянно защищаться. Он опять был ранен, и это неожиданно разъярило его. Вновь схлестнулись мечи, и рыцарь даже потеснил нападавших, они отступили из переулка и теперь сражались среди объятых пламенем домов. Оказавшиеся рядом люди оторопело глядели на схватку. Только кто-то вскрикнул, когда Майсгрейв резким выпадом поразил очередного противника.

Теперь он бился один на один с воином в шлеме. Филип отметил, что это тот, кто пытался украсть письмо. Он так и не разглядел его в сумраке, да и теперь, когда все было освещено, видел перед собой только опущенное забрало шлема да опаленную светлую бороду незнакомца. Однако то, что перед ним мастер боя, рыцарь понял сразу. Особенно когда тот чуть не уложил Майсгрейва коварным косым ударом.

«Так он мог бы разрубить меня от ключицы до ребер!» – отскакивая, отметил Филип. Он задыхался, был утомлен и окровавлен, а его страшный противник оставался неуязвим. Филип понимал, кто перед ним. Определил по выпаду, каким ранее были убиты его люди, и по тому, что понял: нападавшему нужно письмо короля.

Но тут со всех сторон раздались крики, Филип и его противник невольно оглянулись и тут же кинулись в разные стороны. А на то место, где они только что сражались, со страшным треском и гудением огня рухнул прогоревший высокий дом. Гигантский столб искр вихрем взметнулся в небо, полыхнуло жаром. Филип стоял, заслонясь ладонью от огня и пытаясь разглядеть, где его противник. Успел ли отскочить или его погребла огненная лавина? Но в любом случае рыцарь больше не желал с ним сражаться. Он повернулся и пошел прочь, только теперь заметив, что небо над городом посветлело. Наступало утро.

В это время Анна Невиль, Бен Симел и его сын Оливер стояли в длинной веренице людей, передавая по очереди ведра с водой. Грязные и усталые, они почти машинально выполняли движения, переговариваясь с горожанами. Люди говорили, что огонь в верхней части города уже погашен и горят только нижние кварталы.

Внезапно позади них раздались душераздирающие вопли. Большой деревянный дом в три этажа был объят пламенем. Но наверху, под самой крышей, в распахнутом окне виднелась фигурка ребенка. Малыш кашлял от дыма и отчаянно кричал, потрясая крохотными ручонками. Несколько человек удерживали его мать, готовую броситься в горящий дом.

– Сыночек мой!.. – взывала несчастная. – Сыночек! Пустите меня к нему!..

Анна невольно кинулась к ней, заметалась между женщиной и объятым пламенем домом. Заметив молившуюся неподалеку монахиню, девушка тоже упала на колени. Дом горел, и теперь ребенка могло спасти только чудо.

И неожиданно людям показалось, что такое чудо возможно. Какой-то человек, накинув на себя конский чепрак, решительно шагнул навстречу летевшим из открытой двери языкам пламени.

– Облей меня, Оливер!

Анна узнала Бена Симела. Она видела, как бледный словно полотно Оливер облил водой отца, как старый воин, быстро перекрестившись, бросился в пламя. Как будто разозленный вторжением, огонь загудел еще сильнее, затрещал, сыпанул искрами. Люди невольно отшатнулись, даже голосившая мать попятилась. Только Оливер кружил у самого огня, желая найти лазейку и кинуться за отцом. В конце концов кто-то схватил его за локти и оттащил в сторону. Это был Фрэнк Баттс.

Столпившиеся у горевшего дома люди напряженно ждали. Многие шептали молитвы. Мать ребенка, всем телом подавшись вперед, не спускала глаз с окна, в котором все еще виднелась фигурка ее малыша. Она первая вскрикнула, когда около ребенка возникла накрытая попоной фигура Бена. Схватив дитя, он исчез с ним в дыму. Люди смотрели на дом, ждали…

И тут слитный вопль вырвался из многих глоток. Обгорелые стропила не выдержали тяжести крыши, раздался оглушительный треск, и дом медленно осел. Передняя стена рассыпалась, на секунду мелькнула фигура человека, прижимающего к себе ребенка… В тот же миг дом рухнул, пламя взметнулось и осело.

Люди внизу попятились, лица их исказил ужас. Несчастная мать какое-то время смотрела на огонь, а затем упала без чувств. Оливер же словно лишился рассудка.

– Отец! Отец!

Он с криком вырвался из рук Фрэнка и побежал к дышащим жаром руинам.

– Стой! Остановите его!

Анна, оказавшаяся на пути юноши, не смогла предпринять ничего лучшего, как кинуться ему под ноги. Оливер споткнулся об нее, упал, а когда стал подниматься, его уже схватили, удержали. Но он все еще рвался и кричал. Потом разом затих, глядя на огонь. Его отпустили. Но юноша уже не двигался. Словно обессилев, он опустился на колени. Его светловолосая голова поникла.

Анна плакала. Слишком много горя было вокруг. Она страдала из-за погибшего в огне ребенка, она жалела верного Бена, на помощь которого могла бы рассчитывать. Ей было жалко лежащую без чувств молодую мать, жалко потрясенного Оливера…

Девушка невольно подползла на коленях к осиротевшему юноше, снизу вверх заглянула ему в лицо. Оно словно окаменело, глаза плотно закрыты, между опаленными бровями залегла напряженная складка. Анна всхлипнула.

– Оливер… Так нельзя. Заплачь, миленький. От слез тебе станет легче.

Сейчас она говорила как женщина, забыв на миг о своей роли мальчишки. Но, возможно, именно такая, по-женски мягкая, доброта и нужна была юноше. В голосе Анны звучали участие и теплота, и сердце Оливера дрогнуло. Он потянулся к Анне, ткнулся головой ей в плечо. В его груди что-то мучительно перевернулось, и юный воин, не сдержавшись, заплакал, словно дитя.

Поглаживая его волосы, Анна шептала бессмысленные слова утешения. Через плечо юноши она видела, как стали сходиться ратники Майсгрейва, узнавали, что случилось, молча склоняли головы. Шустрый Гарри даже отвернулся, пряча слезы, вытер глаза и обычно такой ироничный Патрик Лейден.

А потом она увидела Майсгрейва. Рыцарь шел к ним, тяжело переступая через завалы, в руке его был меч, рубаха порвана и окровавлена. Заметив рыдающего на плече Алана Оливера, Филип спросил, что случилось, и, узнав ответ, замер. Анне даже показалось, что она видит на лице Майсгрейва ту же маску безысходной скорби, что и у Оливера. Но рыцарь легче справился с собой.

– Бен, старина, – тихо произнес он. – Как же так?..

Он медленно перекрестился. Потом подошел к Оливеру и положил руку ему на плечо.

– Мужайся, мой мальчик. Будь тверд. А теперь идем. Ибо, что бы ни случилось, мы не должны забывать о своем долге.

14

Дорога

Кони всхрапывали от долгой скачки и задыхались. Моросил мелкий, как мука, дождь. Отряд Майсгрейва вот уже много часов быстрой рысью двигался на юг. Копыта лошадей выбивали глухую дробь по плитам старой римской дороги.

В то утро, сразу после пожара, едва они вернулись на постоялый двор, Майсгрейв велел спешно собираться в дорогу. Это вызвало удивление. Люди еле держались на ногах, кое-кто был обожжен, одежда у всех была грязная и пропиталась сажей и гарью. Большой Том заметно прихрамывал, у Гарри багровели щека и скула, а Шепелявый Джек нянчил свои покрытые волдырями ладони.

Обычно приказания Майсгрейва были равносильны закону. И хотя в пути допускались мелкие вольности и поблажки, рыцарь никогда не позволял перечить ему. Однако на этот раз, хоть возражений и не последовало, никто не двинулся с места. Все угрюмо молчали. Тогда Майсгрейв завернул рукав и показал рубленую рану от меча чуть выше локтя, на которую он лишь недавно положил немного корпии.

– На меня напали во время пожара. И спасся я лишь по чистой случайности. Один из нападавших, судя по всему, тот человек, который следует за нами со своими людьми от самого Йорка. Ежели мы выедем прямо сейчас, пока еще никто не опомнился, мы сумеем оторваться от них. Тогда и передохнем.

И вот уже много часов подряд они гнали коней, лишь порой переходя на рысь, чтобы дать им отдышаться. Майсгрейв казался железным – он словно не чувствовал тяжести доспехов, не был голоден и утомлен до предела, не ощущал боли от кровоточащей раны.

Анна ехала бок о бок с Оливером. Как-то само собой вышло, что она взялась опекать его. Во время сборов помогла затянуть кольчугу, во дворе подвела лошадь. И теперь они все время держались рядом. Анна покосилась на юношу. На нем поблескивал шлем отца. Налобник был опущен и скрывал верхнюю часть лица. Щеки Оливера были мокрыми, и Анна не могла понять, то ли это дождевая влага, то ли слезы.

Девушка вздохнула и поежилась. Холодный дождь сыпал не переставая. Сегодня утром, пока Гарри седлал ее коня, она сбросила вчерашний, насквозь пропаленный камзол и надела этот, из черной кожи, туго перетянув его в талии широким поясом. На плечи девушка накинула широкий войлочный плащ.

Поднялся сильный ветер, немного разогнавший тучи. Дождь поутих. Отряд ехал по вершине пологого холма. Внизу расстилалась волнистая, простиравшаяся до самого горизонта равнина, вся в буковых рощах и крутых пригорках, между которыми лежали полоски полей.

Анна вновь пришпорила лошадь, которая и без того была в мыле. Какая-то тяжесть давила ей душу.

«Мы едем четвертый день, а смерть словно крадется по нашим следам, утаскивая то одного, то другого. Чей черед завтра, а может, уже и сегодня?»

Анна чувствовала, что гибель любого из этих людей причинит ей боль. Она знала их всего несколько дней, но эта изнурительная дорога и пережитые вместе опасности сблизили их, они стали ей понятными. Пожалуй, даже более понятными, чем подруги по монастырю, о которых она почти не вспоминала с тех пор, как покинула тихое аббатство и пустилась в этот головокружительный путь.

Девушка снова окинула взглядом окружавших ее ратников, и сердце ее сжалось от дурного предчувствия.

«Кто из них?» – невольно задавала она себе один и тот же страшный вопрос.

Она видела Оливера, затем перевела взгляд на скачущего впереди Майсгрейва. Полы его широкого плаща развевались, как бурое знамя. А вот и Патрик Лейден. Его панцирь сверкал даже при свете хмурого дня. Патрик был опрятен и, как заметила Анна, не упускал возможности начистить до блеска свои доспехи. Все его снаряжение – от носков высоких сапог из красной испанской кожи до отполированного шлема – отличалось каким-то щегольским изяществом.

Ехавшие следом братья Баттсы рядом с ним казались едва ли не замарашками. Их чешуйчатые панцири потемнели от смазки, почти одинаковые стальные каски были надеты поверх старых кольчужных наплечников. И лошади у них были одной и той же темно-гнедой масти с длинными, почти до земли, черными хвостами. Со спины братьев можно было бы перепутать, если бы Фрэнк не выглядел гораздо массивнее Гарри.

За ними на коренастом кауром жеребце трясся Большой Том, рядом с ним – довольно комичная фигура, Том Малый, болтающийся в огромном, не по мерке, седле на высокой рыже-пегой кобыле. Анна знала, что Большой и Малый – побратимы, не раз попадали вместе в жуткие переделки, но, выручая друг друга, остались целы и невредимы. Они и свадьбу сыграли в один день, а их невесты были сестрами-близнецами.

Замыкал отряд Шепелявый Джек. Его горбоносый рыжий конь сдавал – хрипел и задыхался. Стальная каска с широкими полями затеняла худое, со впалыми щеками лицо воина. Верхние зубы Джека сильно выдавались вперед, так что верхняя губа нависала над нижней, как у зайца. Анне казалось, что от этого он и шепелявил.

Путники миновали покрытый нежной голубоватой зеленью ольшаник на вершине холма и стали спускаться. Кони шли тяжелой рысью. В долине среди лугов извивалась небольшая речка с дуплистыми ивами по берегам. За переправой дорога раздваивалась. Та, по которой они ехали, римская мощеная, уходила на юг, другая же, проселочная, огибая рощи и возвышенности, вела на запад.

У реки виднелась приземистая каменная башня с осыпавшейся кладкой. Подъемный мост висел высоко над водой. На шум из башни вышел, на ходу нахлобучивая каску, мостовой стражник. По-видимому, его оторвали от трапезы, и он, что-то дожевывая, стал опускать бревенчатый пролет, однако Майсгрейв остановил его.

– Погоди, добрый человек. Скажи, куда ведет этот путь? – и он указал рукой в железной перчатке на римскую дорогу.

– В Кембридж, сэр. Это прямая кембриджская дорога.

Филип кивнул.

– А другая?

– Эта на Лестер.

Филип снова кивнул и, показывая на белеющие за рощей на холме высокие стены, спросил:

– А это что за строение?

– О, это богатый цистерцианский монастырь. Он-то и взимает пошлину за проезд по этому мосту.

Филип на мгновение задумался, а затем, достав из кошеля деньги, вложил в ладонь стражника несколько золотых монет. Тот обомлел от неожиданной щедрости, а рыцарь сказал:

– Это для того, чтобы ты направлял любого, кто будет расспрашивать о нас, по кембриджской дороге. Кто бы ни спросил, скажешь, что мы во весь опор устремились на юг. А мы пока погостим в монастыре. Если сделаешь, как я приказал, то вечером получишь еще столько же.

Стражник расплылся в кривозубой ухмылке:

– Как не понять, благородный сэр рыцарь. Времена-то нынче беспокойные. То Йорки, то ланкастерцы… Все исполним, как велено, клянусь спасением души.

Майсгрейв со своими людьми пересек луг и поднялся к монастырю – укромной, отгороженной от мира высокими стенами обители с изящной церковью и многочисленными службами. Здесь решили наконец-то сделать остановку, отдохнуть и подкрепиться самим, дать отдых и корм лошадям.

Спрыгнув у монастырской конюшни с седла, Анна уже по привычке бросила повод Гарри. Но ее остановил Майсгрейв:

– Погоди, Алан. Пусть братья-монахи поскорее окажут ему помощь.

Повернувшись к младшему Баттсу, он спросил:

– Что, не до шуток, бедняга Гарри?

Тот уныло развел руками.

– Хороши шутки. Такие рубцы от ожогов остались – ни одна красотка меня теперь любить не станет.

Вся его щека от скулы до подбородка была покрыта сочащимися багровыми волдырями. Анна смотрела на него с жалостью и невольным восхищением – какое же нужно мужество, чтобы молча сносить такую боль! Гарри заметил этот взгляд и, попытавшись улыбнуться, сказал:

– О, если хоть одна девчонка глянет на меня как мастер Алан, значит, не совсем уж я и пропащий. Э-э, да что там! Плюну на любовь и подамся в монахи…

По приказу Майсгрейва Анна задержалась на конюшне – проследить, чтобы послушники-конюхи как следует растерли лошадей и задали им овса. Кони были в мыле, и лишь Кумир выглядел так, словно совершил легкую прогулку.

«Удивительное животное!» – подумала Анна, любуясь конем. Она стояла, прислонившись к косяку двери, охваченная полудремой от усталости. Старый монах с пушистым седым венчиком вокруг тонзуры мягко взял ее за локоть и провел узким коридором в трапезную, где под низкими сводами уже сидели ее спутники.

Рядом с Анной снова оказался Оливер, и девушке стало даже неловко от того, как она набросилась на еду, в то время как юноша едва прикасался к пище. Впрочем, остальные с такой же жадностью поглощали кашу, стуча ложками о дно деревянных тарелок.

Ратники уже сбросили доспехи, и их прожженная во многих местах, пропахшая дымом одежда напоминала о событиях минувшей ночи. Анна заметила, что у Гарри и у других воинов уже появились чистые повязки с целебными мазями, а у Шепелявого Джека перебинтованы обе ладони, и он ест, неуклюже держа ложку кончиками пальцев.

И тут Оливер, отложив ложку, вытащил из-за пазухи свирель отца и тихонько наиграл на ней резвый мотивчик «Пьяного монаха». Залихватская мелодия прозвучала печально. Свирель словно всплакнула о своем хозяине.

Перестук ложек, как по команде, умолк. Повисла тишина. Никто не поднял глаз на Оливера, как будто стыдясь своей живой силы, своего жадного желания жить. Коротко вздохнув, Оливер отложил свирель и вышел из комнаты. Минуту спустя за юношей последовал Майсгрейв.

Фрэнк Баттс тяжело проговорил.

– Оливер рано остался без матери. Старина Бен заменил ему всю семью, упокой, Господи, его добрую душу.

Внезапно глухо прозвучал голос Большого Тома:

– Когда погиб Угрюмый Вилл, я сказал, что еще не раз отпоют отходную по нашим солдатам.

Его побратим разозлился:

– Я бы на башке твоей отзвонил за упокой! Что ты каркаешь? Можно подумать, у себя в Пограничье мы каждый день не рискуем жизнью. Много ли таких в Гнезде Орла, кто, служа Майсгрейвам, дожил до седых волос?

– Да нет, – согласился Большой Том. – Служить у хозяина рискованно, зато и почетно.

– И небезвыгодно, – добавил Патрик Лейден. – Своим солдатам сэр Филип платит по три пенса в день, сюда же еда и кров, да и все то, что возьмешь во время набега.

– А если кто отдает Богу душу, – заметил Шепелявый Джек, – семья не пойдет побираться.

– У Бена был только Оливер, – угрюмо сказал Фрэнк. – Я слышал, как сэр Филип заказал настоятелю три молебна за упокой души Бена Симела. Хотя то, что сделано, – сделано по Божьему изволению, и Бен, спасая чужое дитя, заслужил прощение грехов и место в раю.

Скрипнула дверь. Вернулся Майсгрейв, и трапеза возобновилась.

После еды стало клонить в сон, и монахи повели путников отдохнуть. Анна шла позади всех по узкой галерее, глаза ее слипались, и от усталости она спотыкалась через шаг. Издали доносилось негромкое протяжное церковное пение. Миновали какую-то приотворенную дверь. В полумраке часовни перед распятием молился Оливер. Анна подошла к нему.

– Тебе тоже надо отдохнуть. Побереги себя.

Но юноша только отрицательно качнул головой.

Добравшись до кельи, Анна тщательно вымылась прохладной водой, которую услужливые монахи оставили для путников. Потом надела чистую рубаху и рухнула в постель, обхватив набитую сухой травой подушку, от которой исходил дурманящий дух…

Понимая, что люди бесконечно утомлены, Майсгрейв дал всем поспать подольше, рассчитывая после этого ехать всю ночь. Сам же поднялся раньше других, расспросил про дорогу, купил у монахов кое-какой снеди и целебных мазей и лишь после этого велел будить отряд.

Сборы были короткими, но с выступлением задержались, решив исповедоваться и получить отпущение грехов у доброго настоятеля.

На дворе снова моросил дождь, ближние поля и рощи затянулись мглистой пеленой. Было уныло, глухо, сыро. С полей тянуло холодным ветром. В такую слякоть не хотелось никуда ехать. Хорошо бы, попивая подогретый эль, провести время у теплого камелька, в котором весело потрескивают дровишки! Заходя ненадолго в исповедальню, путники потом закутывались в плащи, надевали каски и шли на конюшню к своим лошадям.

Последней исповедовалась Анна, задержавшись дольше остальных. Когда же, получив наконец отпущение грехов, она накинула на плечи свой длинный войлочный плащ и вприпрыжку сбежала по лестнице, отец-настоятель, приоткрыв узкую створку окошка, долго вглядывался в отъезжающих. И хотя священнослужитель выглядел невозмутимым, он был глубоко взволнован исповедью девушки.

Подумать только, этот лихой паренек в высоких сапогах с отворотами и арбалетом за плечами – женщина! Добрый настоятель даже перекрестился, когда она, схватившись за луку седла, рывком вскочила на коня и с гиканьем погнала его по склону холма, догоняя остальных.

Когда отряд спустился к переправе, Филип узнал от мостового стража, что не успели они отъехать, как по их следам примчался отряд во главе с закованным в броню рыцарем, который сидел на коне, покрытом шахматно-клетчатой попоной. Этот рыцарь подробно расспросил стражника об отряде Майсгрейва, и тот, как и было велено, направил преследователей по кембриджской дороге.

Майсгрейв вознаградил усердие стража и, проехав мост, во главе своего маленького войска направился по дороге на Лестершир.

Вокруг простиралась пустынная равнинная местность. Зарослей было мало, только редкие живые изгороди окружали бесконечные поля, засеянные ячменем, горохом и фасолью. Вдоль дороги на целые мили растянулись пастбища, по которым бродили тощие коровы и отары овец. Эта земля казалась плодородной, поэтому Анну удивили нищенские крестьянские домики: крошечные лачуги, сложенные из смеси глины, соломы и навоза.

К ночи они миновали Лестер, главный город графства, и продолжали ехать дальше, сделав только две короткие остановки, чтобы задать корма лошадям.

Под утро дождь утих. Путники достигли леса и теперь двигались по размытой лесной тропе. Было тихо, только с деревьев со звоном падали капли да чавкала грязь под копытами лошадей. Темень стояла такая, что Майсгрейв велел зажечь факелы. Он оглядывал местность, надеясь увидеть какие-нибудь признаки жилья, где бы они могли сделать привал, хотя вряд ли в этой глуши можно было рассчитывать встретить человеческое жилье.

Но вскоре они выехали на лесную поляну, на которой стояла полуразрушенная часовня. Крыша ее кое-где провалилась и поддерживалась замшелыми остатками стен. Над порталом возвышалась крохотная колоколенка с надтреснутым колоколом. Ветер раскачивал его, и, когда порыв оказывался достаточно сильным, колокол звонил.

– Ну что ж, какая ни есть, но крыша, – сказал Майсгрейв и, взяв из рук Патрика факел, шагнул под своды часовни.

Тотчас с отвратительным писком над ним заметалась целая стая летучих мышей, едва не погасив пламя. Отмахнувшись от них, Майсгрейв поднял огонь повыше и огляделся. В часовне было довольно сухо, лишь кое-где на выщербленном каменном полу поблескивали лужицы.

Через полчаса жарко пылал костер, и озябшие воины, разместившись вокруг, уплетали вяленую рыбу, репу и лепешки. От мокрых дров валил густой едкий дым, частью уходивший в отверстия в крыше, частью висевший под сводами и разъедавший глаза. Перекусив, оба Тома, братья Баттсы и Оливер растянулись прямо на каменном полу часовни и тотчас уснули, не потрудившись даже снять доспехов.

У костра остались чистивший оружие и обувь Патрик Лейден и Анна, которая никак не могла согреться и куталась в плащ, придвинув озябшие ноги в мокрых сапогах чуть не к самому огню.

Филип вышел на воздух. Небо уже серело. Близился рассвет. После продымленной часовни приятно было вдохнуть прохладный лесной воздух. На поляне, насытившись двойной порцией овса, положив головы на шеи друг друга, дремали усталые кони. У стены, опершись на копье, стоял Шепелявый Джек. Филип окликнул его:

– Если почувствуешь, что засыпаешь, разбуди следующего. Только Оливера не трогай. Парень не спал в монастыре.

Когда он вернулся в часовню, дым по-прежнему клубами плавал под крышей. Воины храпели. Патрик Лейден, аккуратно сложив свое снаряжение под стеной, посапывал на куске седельного войлока.

Филип заметил, что Алан все ворочается на камнях, пытаясь закутаться поплотнее. Рыцарь присел рядом.

– Что, не спится?

Из-под плаща смотрело усталое, осунувшееся лицо мальчика. Зубы его выбивали дробь.

– Никак не согреешься, малыш?

Алан сокрушенно покачал головой:

– Все такое мокрое. Да и эти чертовы камни…

Филип усмехнулся и потрепал паренька по голове. Затем вышел и вернулся с пушистой волчьей шкурой. Выбрав у огня место поровнее, он разостлал ее и кивком подозвал к себе Алана:

– Иди сюда. Вместе теплее. Давай сюда плащ.

Анна приблизилась. Она так растерянно смотрела на рыцаря, что он рассмеялся.

– Что же ты? Не бойся, не съем.

Он улегся и, потянув Анну за руку, уложил ее рядом. Голова девушки оказалась у него на плече. Филип поплотнее укутал ее полой плаща и приобнял.

Анна лежала вытянувшись в струнку, боясь пошевелиться. Она была буквально оглушена этой негаданной близостью.

Филип негромко сказал:

– Ты молодец, мастер Алан. Впервые увидев тебя у епископа Йоркского, я принял тебя за неженку аристократа, но теперь так не считаю. Ты умеешь побеждать и страх, и голод, и усталость. Я наблюдал за тобой и остался доволен. А еще я видел, как ты менял повязки моим людям. Ты умеешь врачевать?

– Я долго жил при аббатстве Киркхейм, сэр. Там и выучился.

В костре потрескивало и шипело. Филип сонно пробормотал:

– Киркхейм… Богатое аббатство. Говорят, там по сей день пребывает первая невеста короля, Анна Невиль. Ты не встречал ее там?

У девушки в горле запершило.

– Нет, – сипло выговорила она.

Филип больше ни о чем не спрашивал ее, и через минуту по его ровному дыханию Анна поняла, что рыцарь спит. Она же ничего не могла с собой поделать – сна как не бывало.

Лежа рядом с человеком, к которому ее неудержимо влекло и за которым она готова была последовать хоть в преисподнюю, Анна улыбалась в темноте. «Что бы подумала об этом моя добрая настоятельница, матушка Бриджит? Но, Господь всемогущий, я ни капли не раскаиваюсь в этом. Более того, нигде и никогда не было мне так хорошо и покойно, как сейчас, рядом с Филипом…»

Девушка счастливо вздохнула. Она слышала мерные удары сердца Майсгрейва, а его дыхание касалось ее волос. Анна осторожно положила ладошку на его широкую грудь. Быть с ним так близко, спать в его объятиях… Сильный уставший мужчина, рядом с которым она лежит… Но ведь он-то и не догадывается, что возле него молодая женщина. А если б знал, то как бы поступил?

Анну охватило любопытство, страх сменился каким-то сладким томящим чувством. Сердце часто забилось, дыхание стало прерывистым. Она поглубже вздохнула, заставляя себя успокоиться.

«Когда судьба разлучит нас и я опять стану принцессой из рода Невилей, а ты простым рыцарем из Пограничья, я буду всегда помнить эти минуты, вспоминать, как мы лежали так близко и ты согревал меня теплом своего тела. Но это время еще впереди, а пока – я счастлива, я просто счастлива!»

Неожиданно Анна вспомнила вчерашнюю плясунью. Но воспоминание прошло стороной – она видела, как небрежно рыцарь простился со своей мимолетной возлюбленной. Танцовщица подбежала к уже сидевшему в седле Майсгрейву и, умоляюще улыбаясь, стала что-то торопливо говорить. Рыцарь кивнул и хотел было ехать, но девушка опять удержала его. Тогда Майсгрейв не спеша отсчитал несколько монет и высыпал их в ее ладонь. Девушка замерла. Похоже, не этого она ждала от всадника, но Филип, больше не взглянув на нее, выстроил свой отряд и пришпорил Кумира.

Анна потерлась щекой о плечо спящего рыцаря. Сейчас, когда они были далеко и ревность угасла, она могла согласиться с тем, что плясунья была на редкость хороша, а согласившись, простила Филипа.

Рассвело, загомонили лесные птицы. Анна видела, как, едва держась на ногах, вошел Шепелявый Джек, растолкал Большого Тома и, отправив его в караул, повалился спать. Анна лежала тихо, как мышонок, а минуты счастья текли и текли, пока она не уснула.

Разбудила ее поднявшаяся вокруг возня. Анна села, сонно тараща глаза. Ратники торопливо собирались в дорогу. Девушка сладко потянулась и поискала глазами Майсгрейва. Уже в доспехах и шлеме, он стоял рядом с конем. Мельком взглянув на нее, рыцарь приветливо подмигнул ей и стал отдавать какие-то распоряжения.

Снова весь день прошел в скачке. Ближе к полудню опять стал накрапывать дождь. Сделали остановку на постоялом дворе. Расспросив дорогу, они узнали о том, что вступают на земли, где бароны, сторонники Алой Розы и приверженцы Белой Розы, ведут настоящую войну, совершая набеги на владения соседей, жгут селения, угоняют скот, а заодно не гнушаются и разбоем на дорогах. Но путникам на этот раз повезло, и к вечеру безо всяких происшествий они достигли графства Нортгемптоншир.

Ночь застала их в пути. Вокруг не было ни единого огонька. Это было совсем некстати, так как дождь все усиливался, поднялся ветер, который превратился в настоящий ураган. Грохотал гром, молнии рассекали аспидное небо. Дорога петляла между лесистых холмов и вскоре совсем затерялась. Теперь путники двигались наугад. Их лошади брели, поминутно оскальзываясь и испуганно шарахаясь, – небо, казалось, обрушивалось прямо на головы.

– Проклятье! – цедил сквозь зубы Майсгрейв. – Недоставало еще заблудиться в такую собачью погоду!

Полыхнула молния, и в ее призрачном свете Майсгрейв увидел невдалеке высохшее черное дерево, на котором ветер раскачивал тело висельника. Тотчас вновь все затопила тьма и прогрохотал чудовищной силы гром. Конь под Майсгрейвом присел на все четыре ноги и испуганно заржал. Рыцарь погладил его по мокрой шее.

– Успокойся, дружище. Не все так плохо. Если там на ветке болтается какой-то грешник, значит, вблизи есть и жилье тех, кто надел на него петлю. Выручай, приятель!

Благородный конь, почувствовав, что поводья отпущены, навострил уши и двинулся в сторону, увлекая за собой остальных лошадей. Всадники пересекли топкое поле и оказались у подножия поросшего соснами холма. При новой вспышке молнии Майсгрейв разглядел, что здесь прячется крохотная деревушка: дюжина лачуг, ограды из жердей, покосившаяся церквушка.

Филип спешился и постучал в первую же хижину. Через какое-то время за дверью мелькнул тусклый свет и сиплый старческий голос осведомился, кто в столь позднее время тревожит сон добрых христиан.

– Открой нам, добрый человек. Мы честные люди и сбились с дороги, а погода – сам видишь, какова. Клянусь, мы не причиним тебе зла, а если пустишь переночевать, то и вознаградим на славу.

Дверь осторожно приотворилась, показалось благообразное морщинистое лицо старика, державшего в высоко поднятой руке фонарь. Увидев мокрого до нитки рыцаря и толпящихся за ним людей, старик сокрушенно покачал головой:

– Простите, добрые люди. Я бы с превеликим удовольствием впустил вас к себе, но наш барон строжайше запретил принимать каких-либо путников. Любого, кто окажет гостеприимство в наших краях, ждет суровое наказание.

– Что за безбожный у вас господин, отдающий подобные приказы?

– О сэр рыцарь! Мы, ничтожные поселяне, не должны сетовать на своего хозяина. Но право оказывать гостеприимство имеет лишь он, причем за немалую плату. Если вы поедете вдоль деревни и минуете этот сосновый лесок, то окажетесь прямо у замка Фарнем.

– Благодарю за совет, добрый человек. Но скажи, чьи это земли и кто ваш господин?

– Наш сеньор – богатый и могущественный барон сэр Мармадьюк Шенли, да хранит его Господь.

Дверь захлопнулась, и Филип вернулся к ратникам. При звуках этого имени в его памяти всплыли залитое солнцем ристалище в Йорке и рыцарь, упорно пытающийся вырвать из его рук победу.

Когда люди Майсгрейва узнали, в чьих владениях находятся, они озадаченно переглянулись.

– Клянусь обедней, – начал было Фрэнк Баттс, – я бы не стал искать гостеприимства у сэра Мармадьюка. Не лучше ли нам позаботиться об ином крове?

Филип на мгновение задумался. Ветер хлестал, налетая свирепыми порывами, так что окрестные сосны почти стлались по земле. Измученные кони стояли свесив головы и опустив уши.

– Нет. Вперед! – сказал рыцарь, прыгнув в седло. – В конце концов, и мы, и наши лошади без сил, а погода не располагает к дальним прогулкам. Замок барона Шенли – единственное близкое пристанище. Сэр Мармадьюк носит рыцарскую цепь и шпоры, и он не посмеет дурно поступить с путниками, попросившими его о гостеприимстве.

15

Замок Фарнем

Для Анны Невиль имя Мармадьюка Шенли не значило ровным счетом ничего. Девушка шаталась в седле от усталости и думала лишь о том, как бы поскорее оказаться под крышей, обогреться и перекусить. Ее плащ, который так долго защищал ее от дождя, сейчас насквозь промок, и Анна чувствовала, как ледяные струи затекают за шиворот. Зубы выбивали дробь, она так озябла, что не чувствовала ног в стременах. И все же, когда при вспышке молнии она увидела очертания черной крепости на фоне озарившихся небес, ей стало не по себе.

Ветер нес дождевые потоки почти горизонтально. Кони, скользя, с трудом вскарабкались по крутому откосу и остановились у рва, над которым сумрачной тенью нависал подъемный мост. Филип протрубил в рог, пытаясь перекрыть завывание ветра и шум дождя. Из-за ворот не доносилось ни звука. Казалось, никому нет дела до путников. Закрывшись полой плаща от ветра, Анна вглядывалась в безлюдные башни и кровли, сливавшиеся в бесформенную громаду. Однако в трех окнах замка мерцал свет.

Майсгрейв протрубил второй раз, затем еще. Наконец с лязгом отворилось решетчатое окошко надвратной башни и грубый голос спросил, кто трубит у стен замка.

– Я Филип Майсгрейв, рыцарь Бурого Орла из Нортумберлендских земель, со своими людьми. Я заблудился в здешних краях, поэтому из-за непогоды вынужден просить в вашем замке убежища.

Послышался скрежет опускаемой решетки, наступила тишина.

– Словно «убирайтесь ко всем чертям», – недовольно пробурчал Большой Том.

– Сэр Мармадьюк и на турнире не отличался куртуазными манерами, – заметил Патрик Лейден. – Чего же ожидать от него в его собственном замке?

Дождь лил и лил. Майсгрейв начал терять терпение и готов был уже повернуть усталого Кумира навстречу непогоде, когда наконец мост, гремя и бряцая железом, начал опускаться. В тот же миг завизжала поднимаемая решетка и тяжелые ворота отворились. Путники въехали под темную арку, где их ожидали несколько слуг с бронзовыми фонарями. Путников провели через узкий мощеный двор, где у них приняли лошадей, затем еще через один двор и, наконец, через полукруглую башенную арку ввели в третий, в котором возвышался донжон.

Тут произошло нечто, наложившее еще более мрачный отпечаток на все происходящее. Когда они вступили под свод башенной арки, неожиданно раздался жуткий вой и какое-то существо на четвереньках бросилось им в ноги. Оно было приковано цепью, но все же сумело дотянуться до шедшей с краю Анны и обхватить ее сапог. Девушка завизжала и отскочила, прячась за спину Майсгрейва, однако и сам рыцарь, и его спутники от неожиданности попятились.

– С нами крестная сила! – перекрестился Малый Том.

К стене был прикован человек в грязных лохмотьях, с ниспадающими на лицо космами слипшихся волос. Этот живой скелет встал на колени и принялся мычать, размахивая руками. Свет фонаря выхватывал из тьмы его изможденное, серое как земля лицо. Вместо глаз зияли две гноящиеся багровые раны.

– Кто этот несчастный? – обернулся к стражникам Майсгрейв.

Бородатый копейщик, приподняв фонарь, с усмешкой разглядывал прикованного калеку.

– Ерунда. Один юродивый, которого хозяин кормит из милости.

– Хороша милость – посадить на цепь!

– А куда его девать? У него порваны сухожилия под коленями, он немой и слепой к тому же. Здесь хоть с голоду не подохнет.

Пока стражник говорил, несчастный калека, приподнявшись и повернув лицо в сторону, откуда доносились голоса, указал жестом внутрь замка и стал натужно мычать, отчаянно размахивая руками.

– Кажется, он что-то пытается сказать… – пробормотала Анна.

– Да он полоумный! – недовольно буркнул бородатый солдат. – А вам следует поторопиться. Барон ждет.

С недобрым предчувствием путники двинулись дальше, а несчастный калека, натягивая цепь, рванулся было следом, упал, и до Анны донеслись его рыдания, которые чуть погодя, когда они уже поднимались по лестнице, сменились воплями и стенаниями. Судя по всему, солдаты барона наградили несчастного хорошими пинками.

Анна шепнула Майсгрейву:

– Не показалось ли вам, сэр, что лохмотья бедняги когда-то были сутаной священника?

Филип пожал плечами.

– Не знаю, что и думать об этом.

По винтовой лестнице они поднялись на второй этаж и, распахнув двустворчатую дверь, оказались в просторном сводчатом зале, освещенном красноватым пламенем камина. Возле огня в широком кресле, обтянутом пестрым бархатом, восседал хозяин замка. Когда гости вошли, он поднялся и сделал несколько шагов им навстречу.

Сэр Филип снял шлем.

– Мир вам во Христе, милорд, – поздоровался он.

Барон Шенли стоял заложив большие пальцы рук за пояс и расставив толстые, сильные ноги. Он лишь слегка кивнул в ответ на приветствие.

Анна с любопытством разглядывала хозяина. У него была абсолютно лысая, сверкающая, как голая кость, голова, сидевшая на столь короткой шее, что казалось, будто она растет прямо из плеч. Лицо барона было багровое, припухшее, с узкими щелками глаз, прячущихся под кустистыми бровями, а нижняя губа была надменно выпячена.

Одет Шенли был весьма затейливо, в длинный темно-красный бархатный камзол, шитый золотыми фениксами, который свободно облегал его грузную фигуру. Широкий пояс с золотой пряжкой туго стягивал массивный живот барона. С пояса свисал длинный кинжал с украшенной драгоценными камнями рукоятью.

– Известно ли вам, джентльмены, – низким голосом начал барон, – что все, кто надеется на приют в Фарнеме, должны уплатить за постой?

Филип, усмехнувшись, кивнул.

– Да, до нас дошли слухи, что барон Шенли превратил родовой замок в заезжий двор и берет плату за ночлег.

Сэр Мармадьюк оскалился в хищной улыбке.

– А до меня дошел слух, что Филип Майсгрейв, первый рыцарь Англии, бывает столь учтив, что, едва оказавшись под чужим кровом, спешит надерзить хозяину. Однако я не злопамятен. А если вам что-то не по нраву – не смею удерживать. Путь открыт, кони ваши еще не расседланы.

Анна видела, как побледнел Майсгрейв и как гневно сверкнули его глаза.

«Что ж, теперь снова под дождь», – уныло подумала девушка. Словно отвечая ее мыслям, налетел такой порыв ветра, что вверху с грохотом распахнулось окно и в зал ворвались потоки дождя.

Шенли кивком приказал одному из слуг закрыть окно. Филип оглянулся на спутников. Они стояли понуро опустив плечи, но рыцарь знал, что ни один из них не упрекнет его, если он уведет их отсюда. Однако следовало беречь силы людей, да и сам он был изрядно утомлен. И он сдержал себя.

– Хорошо. Каковы ваши условия?

– По серебряному шиллингу с простого ратника и по два с благородных господ.

Воины изумленно переглянулись, а Гарри даже присвистнул.

– Но ведь это же неслыханно! – возмутился Патрик Лейден.

Сэр Мармадьюк снова оскалился в улыбке.

– Если что-то не так, всегда есть выход.

И снова Майсгрейву пришлось смириться. Барон миролюбиво заметил:

– Вы не раскаетесь, если остановитесь в Фарнеме. Здесь вас ждут роскошные постели и сытная еда. А вашим лошадям я велю засыпать двойную порцию овса, замоченного в вине. Деньги, однако, вперед.

Анна видела, как алчно сверкнули глаза Мармадьюка Шенли, когда Филип выложил перед ним серебро. «Благородный барон сейчас больше походит на презренного барышника, чем на того, кто носит цепь и шпоры…»

Сэр Мармадьюк осведомился, желает ли Майсгрейв отдельные покои или останется со своими людьми, и, услышав ответ, согласно кивнул.

– Но… – кинул он взгляд на стоявших поодаль ратников Майсгрейва, – разве с вами нет женщины? Мне показалось, что внизу я слышал женский вскрик.

У Анны упало сердце. Сняв шапку, она выступила вперед.

– Простите, милорд, но это кричал я. Меня напугал тот калека-священник, что сидит у вас на цепи.

Она пристально следила за лицом Шенли и заметила, что при слове «священник» по нему скользнула тень.

– Священник? Почему ты решил, мальчик, что этот убогий – священник?

– Ну как же, сэр, разве на нем не сутана?

Сэр Мармадьюк ничего не ответил, но лицо его выразило недовольство. Он повернулся к слуге и, не отвечая Анне, распорядился:

– Мартин, отведи гостей в круглую башню. Им надо высушить одежду и передохнуть перед трапезой. – И затем добавил: – В Фарнеме принято ужинать поздно, так что сегодня я буду иметь удовольствие пировать в вашей веселой компании.

И он опять улыбнулся своей жуткой, похожей на маску смерти улыбкой.

Несколько слуг, светя факелами, провели гостей через узкий коридор, в толстых стенах которого были вырублены бойницы. Анна заметила, что в замке не было видно никакой другой челяди, кроме закованных в латы стражников.

«Какое мрачное место… – размышляла девушка. – Ни суеты слуг, ни женских голосов, ни смеха. Только вой ветра в бойницах да бряцанье металла».

Коридор завершался крутыми, высеченными из грубо отесанного камня ступенями. Поднявшись, гости миновали окованную железом дверь и оказались в пустом круглом помещении. Анна увидела голые каменные стены, узкие окна в их толще, несколько покрытых циновками лежанок. В большом камине лежали сухие дрова, растопка и береста. Зажав кремень и трут в коленях, слуга высек огонь и раздул его маленьким мехом.

Когда Майсгрейв и его люди остались одни, они тут же принялись стаскивать мокрые сапоги, доспехи и одежду. В трубе завывал ветер, загоняя обратно клубы дыма, и копоть смешивалась с запахом пота, отсыревшей кожи и мокрого железа.

Камин разгорелся, и наконец-то можно было согреться. От мокрого платья валил пар, а ратники в одних рубахах и коротких штанах, повеселев от тепла и отбросив подозрения, обменивались шутками и подставляли теплу то один бок, то другой.

Анна не могла себе этого позволить. Она лишь сбросила плащ да села поближе к огню.

– Ты что не разденешься, мастер Алан? – спросил Шепелявый Джек.

Анна независимо хмыкнула.

– Вот еще! Плащ уберег меня от непогоды, и я промочил лишь сапоги. – И она протянула ноги к огню.

На самом деле ее кожаный камзол был совершенно сырой, и девушка тоже была бы не прочь просушить его у огня. Она не очень удобно чувствовала себя среди полуголых мужчин. Анна сидела спиной к ним, слушая их грубые шуточки, и боялась оглянуться. Когда колокол позвал к ужину и в дверях появился воин-прислужник, девушка вздохнула с облегчением.

Барон Шенли не солгал, обещая путникам сытный и обильный ужин. Стол был уставлен рыбой, дичью, мясом домашнего приготовления, овощами, вареньем, не говоря уже о караваях хлеба, всевозможных лепешках, вине, эле и простокваше.

Наскоро прочитав молитву, они готовы были тут же приступить к трапезе, но сэр Мармадьюк остановил их жестом:

– Еще минуту. Подождем моего младшего брата Джозефа. Я никогда не приступаю к ужину без него. Но предупреждаю: какое бы впечатление ни произвел на вас Шенли-младший, ведите себя сдержанно.

«Интересно, что же это за братец?» – подумала Анна, с любопытством оглядывая зал.

Убранство его поразило девушку сочетанием выставленного напоказ богатства и полнейшей безвкусицы. Не беленные, должно быть, полстолетия стены были как попало увешаны пестрыми шерстяными коврами, гобеленами на библейские сюжеты, попадались и роскошные сирийские ковры с пышным ворсом. Прямо на них вперемешку были приколочены различные охотничьи трофеи: запыленные кабаньи головы, шкуры волков, затянутые паутиной оленьи рога. Рядами тянулось дорогое оружие – мечи из голубоватой стали, скрещенные копья, щиты, – тоже покрытое пылью.

Несмотря на то что в огромном камине на груде багровых углей громоздилось целое дерево, в зале было сумрачно и сыро, а из углов попахивало собачьей мочой. К своему удивлению, в нише у окна, образующей как бы отдельное помещение, девушка заметила пяльцы для вышивания и точеное креслице, на котором лежала алая бархатная подушка.

«Никогда бы не поверила, что в этом замке есть хозяйка, – подумала Анна. – Что ж она не следит за порядком?»

Еще девушка заметила, что хозяин замка не сводит глаз с Майсгрейва. Вернее, с ковчежца на груди рыцаря. Причем его взгляд был полон лютой злобы.

В это время где-то в глубине замковых переходов хлопнула дверь и донесся неестественно громкий смех. В этом смехе было что-то настолько необычное и жуткое, что путники невольно переглянулись и покосились на барона. Но тот оставался спокойным даже тогда, когда дверь отворилась и в зал стремительно вошли двое мужчин. Первым шел слуга с угрюмым крестьянским лицом, а за ним, завывая и хихикая, бежал вприпрыжку богато одетый юноша.

Анне стало не по себе. Перед ними был совершенный идиот. Бледное, покрытое болячками лицо, огромный незакрывающийся рот, из углов которого текли струйки слюны, жидкие, растущие пучками волосы. Под длинными, лишенными ресниц веками блуждали крохотные глазки, остроконечная сплюснутая голова была откинута. И еще – руки, ужасные, сверхъестественно короткие руки, на которых было всего по четыре толстых пальца.

Идиот при виде Мармадьюка Шенли издал радостный вопль и, неуклюже покачиваясь, бросился к нему. Сэр Мармадьюк провел рукой по его покрытой проплешинами голове.

– Господь ниспослал мне такого брата, на то Его воля.

Он смотрел на идиота с нежностью, в то же время испытующе поглядывая на гостей. Но тут и Шенли-младший обнаружил присутствие чужих и, спрятавшись за спиной брата, стал панически вопить, указывая на них своей четырехпалой, похожей на лапу пресмыкающегося рукой.

Анне стало дурно. Неужели им придется сидеть с ним за одним столом?

Так оно и вышло. Барон приказал явившемуся вместе с Джозефом слуге усадить юношу на место, и тот немедленно запихнул в рот идиота кусок стерляди в соусе. Почувствовав вкус рыбы, калека приутих и стал разевать рот всякий раз, как слуга подносил ему пищу, причем тому приходилось проворно отдергивать руку, ибо Шенли-младший все время пытался укусить его за пальцы.

Барон, его гости и кое-кто из приближенных хозяина, сидевших за нижним столом, также принялись за еду. Неожиданно Майсгрейв спросил у хозяина:

– А разве леди Шенли не выйдет к ужину?

Шенли бросил недовольный взгляд на Майсгрейва.

– Нет. Баронесса вот уже несколько месяцев тяжело больна и не выходит.

«Я бы тоже слегла, доведись мне пожить под этим кровом», – подумала Анна.

Надо ли говорить, что кусок застревал у девушки в горле и она невольно завидовала своим более хладнокровным спутникам, преспокойно поглощавшим яства. Повизгивание полоумного, его возня и гнилостный тошнотворный запах совершенно лишили Анну аппетита. Она с трудом заставила себя проглотить несколько кусочков хлеба и выпить кружку простокваши.

К своему ужасу, девушка вскоре заметила, что идиот проявляет к ней особый интерес. Он не сводил с нее глаз, сопел и тряс головой. Неожиданно вырвавшись из рук прислужника и обежав стол, он с торжествующим возгласом вцепился в ее плечи. Его ликующий вопль слился с криком девушки. Она в ужасе схватила за руку Майсгрейва, продолжая кричать. Филип вскочил и рывком отшвырнул идиота.

– Успокойся, Алан. А вы, милорд, угомоните своего брата.

Он загородил собой Анну, ибо идиот, вращая глазами, снова потянулся к ней.

– Адам, уведите Джозефа, – медлительно распорядился барон.

Однако Шенли-младший упирался и вопил, когда слуга вытаскивал его из зала; эти крики еще долго были слышны в пустых переходах замка.

– С Джозефом такое случается редко, – спокойно заметил сэр Мармадьюк. – Вообще-то он довольно безобидный малый. Но сейчас весна – время, когда он особенно неспокоен.

Анна дрожала после пережитого испуга. Майсгрейв успокаивающе положил руку на ее плечо:

– Все, Алан. Будь мужчиной.

Но это было сейчас труднее всего. Никогда еще она не чувствовала себя столь уязвимой. Девушка едва дождалась, пока прошедший в молчании ужин подошел к концу и слуги барона поднесли им воду для омовения пальцев.

Но замок Фарнем еще не раскрыл всех своих тайн. Когда рыцарь и его ратники в сопровождении барона и слуг вышли из зала, сквозняк отворил одну из боковых дверей и из глубины покоев до них долетел слабый женский крик.

– Помогите! – кричала женщина. – Если вы добрые христиане, молю вас, помогите!

Барон Шенли резко шагнул в сторону и, с силой захлопнув дверь, повернулся к Майсгрейву. Тот остановился.

– Что значит этот крик, милорд?

Глаза Шенли сверкнули.

– Вас, видимо, волнуют семейные дрязги в чужом доме?

– Дрязги меня не касаются, – сухо ответил Филип. – Однако сейчас я отчетливо слышал, как женщина взывала о помощи.

– Вздор! Очевидно, Джозеф где-то столкнулся с леди Шенли. Хотя баронесса и давно живет в Фарнеме, она все еще боится моего брата не меньше, чем ваш мальчишка-паж.

Майсгрейв не ответил, всем своим видом выражая недоверие. Тогда Мармадьюк Шенли, глядя на него, опять оскалился своей страшной улыбкой.

– Вам ведь достаточно моего слова, что ничего серьезного не происходит и я сам во всем разберусь?

Какое-то мгновение Филип глядел на него, затем, не произнеся ни слова, повернулся и двинулся дальше. Барон не последовал за ним.

Вернувшись в отведенную им комнату, воины, прежде чем улечься, коротко переговорили.

– В этом замке что-то нечисто, – пробурчал всегда подозрительный и ворчливый Большой Том. – Клянусь мессой, здесь чувствуешь себя еще более неуютно, чем под проливным дождем.

– Ну и отправляйся под дождь! – хмыкнул Шепелявый Джек. – По крайней мере, мы хоть сытно поужинали и нас ждет сухая постель.

– Если только нас не перережут еще до рассвета, – заметил Патрик Лейден. – Такое уже случалось во время войны Роз под небом старой Англии.

– Не думаю, – спокойно возразил Филип Майсгрейв. – Барон Шенли, конечно, способен на любое злодеяние, но законы гостеприимства в Англии святы, как и рыцарская честь.

– Так думаете вы, сэр, – сказал Гарри Баттс, которому Анна в этот момент меняла повязку. – Вы, не нарушивший закона гостеприимства даже когда непогода пригнала к дверям Нейуорта вашего злейшего врага – шотландского рыцаря Делорена. Но Мармадьюк Шенли совсем из другого теста. От него можно ожидать всего.

– И зачем, милорд, вы явились к столу с ковчежцем, который получили за победу на турнире? – спросил Шепелявый Джек. – Барон не мог отвести от него глаз.

Майсгрейв кивнул.

– Возможно, вы и правы. Но мы уже здесь, и следует позаботиться о нашей безопасности. Поэтому ложитесь в одежде и держите оружие наготове. На двери нет ни замка, ни засова, и мы не можем запереться. Придется по очереди сторожить за дверью, чтобы предупредить остальных в случае опасности. Хотя, как знать, может, наши страхи напрасны.

Он повернулся к Алану.

– Ты что молчишь, Алан? Тебя, видно, сильно напугал этот Джозеф Шенли?

– Уф! – передернулся Шепелявый Джек. – Я бы тоже заголосил, если бы это исчадие ада вцепилось в меня. На месте барона я держал бы его за семью замками и никому не показывал. А вы, видать, глянулись ему, мастер Алан?

Анна вздохнула.

– Клянусь всеми смертными грехами, мне действительно стало не по себе в этих когтистых лапах. Но сейчас я думаю о другом. У меня из головы не идет тот женский крик. И я не верю ни единому слову барона. – Все умолкли, раздумывая о словах Алана. – Вы подозреваете, – продолжала Анна, – что барон способен на любые преступления, и в то же время поверили ему на слово, хотя в криках той несчастной было куда больше истинного чувства, чем в его словах. И мне стыдно, что столько сильных, хорошо вооруженных мужчин думают лишь о своей шкуре, когда слабой женщине грозит опасность.

Филип рывком поднялся.

– Твой упрек, Алан, основан на догадках, ответ же Шенли звучал вполне убедительно. К тому же он полноправный хозяин в своем замке, тогда как нам всего лишь оказана милость пребывать под этим кровом.

– Но голос, милорд! Она ведь молила о помощи!

Филип задумчиво перебирал звенья цепочки ковчежца.

– В любом случае мы не имеем права шататься по замку и вынюхивать, что здесь происходит, – сказал он.

Анна вскинула голову.

– Это лишь предлог, сэр! Уловка труса, чтобы отсидеться с оружием за толстой дверью, не вмешиваясь в неприятности.

Анна на миг забыла, что она не только Алан Деббич, мальчишка, но и мужчина, отвечающий за свои слова.

Майсгрейв слегка побледнел.

– Конечно, все мы редкостные трусы по сравнению с вами, сэр храбрец. Что ж, явите нам пример мужества – ступайте сейчас за дверь и проведите пару часов на страже. Насколько я припоминаю, вам еще не приходилось исполнять эту обязанность.

Анна заколебалась. По правде сказать, этот сумрачный замок внушал страх, и ей вовсе не улыбалось оказаться в полном одиночестве в его темных переходах. Однако отступать было поздно. Майсгрейв оставался непоколебим. Молчаливым кивком он указал ей на дверь. Под насмешливыми взглядами ратников девушка нехотя поплелась к выходу.

По темным коридорам гуляли пронизывающие сквозняки. Тьма стояла как в преисподней. В соседней башне глухо ухал филин, доносилось тихое попискивание мышей. Анна опустилась на корточки. Ей было холодно, страшно и хотелось вернуться в освещенную светом очага дымную комнату, где готовились ко сну ее спутники.

«Что, если появится привидение? – сложив пальцы крестом, холодела от страха девушка. – В таких старинных крепостях наверняка обитают целые полчища призраков. Однако лучше уж призрак, чем Шенли-младший. Будь у меня такой родственничек, я прятала бы его в самой дальней башне. Но сэр Мармадьюк явно гордится им. Выставляя напоказ его безумие и безобразие, он словно стремится бросить вызов здоровым и красивым людям, которых не терпит! И все оттого, что зло вошло в его плоть и кровь. Несчастная леди Шенли! Каково ей жить с таким супругом, если с ним вообще возможно жить?..»

Анна вспомнила долетевший из глубины замка женский крик, слепца на цепи, который как будто пытался предупредить их о чем-то. Что здесь происходит?

Девушка внимательно вглядывалась в плотный сумрак. Глаза ее свыклись с темнотой, и она отчетливо различала сводчатый проход. Порой до ее слуха доносились какие-то шорохи, и тогда она крепче сжимала рукоять кинжала. Чтобы немного приободриться, она несколько раз с воодушевлением прочла шепотом «Раter noster»52.

Филин все кричал в соседней башне. Анна только начала было успокаиваться, как в проеме бокового прохода мелькнул слабый свет. Девушка медленно поднялась. Свет приближался, послышались осторожные шаркающие шаги. Анна прижалась к стене и выхватила кинжал. Ее сердце билось тяжелыми толчками, и ей казалось, что его стук выдает ее. Вот свет уже стал виден у самой ниши двери, за которой находились люди Майсгрейва.

Наконец девушка различила крепкую фигуру и бородатое лицо Адама – прислужника, который присматривал за слабоумным братом барона. Он осторожно продвигался вперед, держа в руке масляную лампу, в которой трепетало слабое пламя. Дойдя до поворота, Адам оглянулся и помедлил минуту, словно желая удостовериться, что за ним никто не следует. Пламя слепило его, и он не видел притаившуюся в нише Анну. Когда он был уже совсем близко, девушка сделала стремительный шаг вперед.

– Еще одно движение, и тебе конец! – Прямо в лицо прислужнику смотрело длинное узкое лезвие.

Адам вздрогнул от неожиданности, а затем немного поднял лампу, осветив паренька.

– Не надо шуметь, господин, – глухо произнес он. – Никто не должен знать, что я здесь.

– Чего ты хочешь?

– Тише, тише… Мне нужно поговорить с сэром рыцарем.

Видя, что паж не двигается с места и взгляд его недоверчив, он пробормотал:

– Страшное преступление совершается в этих стенах. Барон задумал уморить свою жену голодом.

– Что?

Анна не поверила собственным ушам.

– Да-да, – закивал прислужник. – Леди Дебора должна умереть, и барон уже подыскивает себе новую супругу. Он распускает слухи, что леди тяжко больна, на самом же деле он изводит ее голодом. Никто не бывает в нашем замке, но теперь само небо послало вас, чтобы спасти баронессу. Ради Бога, добрый господин, позвольте мне переговорить с сэром Филипом, ведь я пришел сюда, рискуя жизнью.

Анна колебалась, не зная, верить ли этому человеку. Наконец она решилась и, осторожно приоткрыв дверь, впустила его, затем растолкала спавшего ближе всех Малого Тома и велела ему занять ее место. Майсгрейв проснулся с трудом.

– Выслушайте этого человека, сэр, – сказала Анна.

Прислужник поклонился.

– Мое имя Адам. Сколько помню себя, я служу этому дому, и вот уже семь лет в мои обязанности входит смотреть за полоумным братом барона. Вы скажете, что слуга должен быть предан своему хозяину? Однако так вышло, что предан я не ему, а хозяйке. Она бесконечно добра. Как-то барон разгневался на меня, но леди Дебора заступилась, и его неукротимый гнев обрушился на жену. Меня никто никогда не жалел, и с той поры я готов жизнь за нее положить. И то, что барон готовит ей страшную участь… Мне это невыносимо.

– В чем причина жестокого отношения барона к жене? – спросил Майсгрейв.

– Барон ненавидит женщин. Он хороший господин для собственных слуг и дружинников, которых подбирает по своему вкусу, но женщин готов живьем съесть. Леди Дебора его вторая супруга, но и с первой госпожой… Не вдаваясь в подробности, скажу, что и она не прожила долго.

Адам сокрушенно вздохнул.

– Прошу вас, сэр рыцарь, верьте мне! Ибо за каждое слово, что вы сейчас услышали, барон Шенли залил бы мне глотку жидким свинцом. Но мне нестерпимо жаль эту почти девочку, нашу нынешнюю госпожу.

Филип и Анна переглянулись.

– Не кроется ли здесь ловушка? – засомневался рыцарь.

Адам осенил себя крестным знамением.

– Пусть мой ангел-хранитель покинет меня в день Страшного суда, если я кривлю душой!

Филип встал и неторопливо застегнул пояс с мечом.

– Что ж… В замке сейчас все спят, и ты проводишь нас к леди Шенли. Если твои слова подтвердятся… Кстати, где сейчас твой подопечный?

– Джозеф в своих покоях. Когда мне необходимо отлучиться, я пою его маковым отваром, и он засыпает сном младенца.

При упоминании о брате барона Анна невольно поежилась. Филип же только кивнул и принялся будить Фрэнка Баттса. Коротко объяснив суть дела, он велел ему вооружиться и сопровождать их. Анна настояла, чтобы взяли и ее.

– Чем же не угодила барону его новая супруга? – спросила девушка у Адама, пока Фрэнк облачался.

– Сэр Мармадьюк поначалу был даже почтителен с ней – настолько, насколько он может быть почтителен с дамой. А потом… Словом, леди Дебора слишком хороша собой, и барона обуяла ревность. Потому-то он и заточил ее в Фарнеме, но и здесь ей не было покоя – беспрерывная слежка и подозрения. Она находила утешение лишь в беседах с капелланом замка отцом Бонифацием. Разумеется, сэр Мармадьюк решил, что у них какие-то шашни. Как-то их застали наедине, и с тех пор хозяин словно с цепи сорвался. Он приказал вырвать у отца Бонифация язык, ослепить и искалечить его. Вы, наверное, видели его – на цепи перед въездом в третий двор. А леди Дебора с тех пор обречена. Она томится в одном из каменных мешков замка, ее никогда оттуда не выпускают и почти не кормят. Она настолько слаба, что тает прямо на глазах. В случае ее смерти всех оповестят, что она скончалась от тяжкого недуга.

Они вышли в коридор. Было тихо. Держа лампу, Адам уверенно продвигался по извилистым переходам. Время от времени он замирал, прислушиваясь, а затем продолжал свой путь. За ним, всматриваясь в сумрак, следовал Майсгрейв; его рука лежала на рукояти меча, он был готов к любым неожиданностям.

Анна понимала, какой опасности они подвергаются, пробираясь ночью по этому зловещему лабиринту, и что их ждет, если барон поймет, что его преступление раскрыто. Вряд ли сэр Мармадьюк пожелает просто посадить их в подземелье и потребовать выкуп. Нет, без крови не обойдется. Она оглянулась на шедшего позади Фрэнка. Тот был, как обычно, невозмутим. Его кольчуга негромко позвякивала при каждом шаге, но Анне казалось, что этот звук проникает во все закоулки замка.

Они поднялись по узкой винтовой лестнице, вырубленной в толще стены.

– Это здесь, – шепнул старый слуга, останавливаясь перед глубокой дверной нишей.

Взяв у него лампу, Филип подошел к двери. Трехдюймовые доски из мореного дуба, к тому же обитые коваными железными полосами. Дверь запиралась тремя крепкими засовами, которые выдвигались из стены и входили в специальные гнезда на противоположной стене.

«За такой дверью можно держать дракона, а не слабую, измученную женщину», – подумалось Филипу.

– И давно она находится здесь? – спросил он.

– С праздника Богоявления. Месяца три, не меньше. Прежде два раза в день ей приносили хлеб и воду, потом – только раз. Ну а сегодня ее лишили и этого. Несчастная леди Дебора! Такой холод, а у нее нет огня!

Он подошел к двери и негромко окликнул:

– Миледи! Леди Дебора! Это я, старый Адам. Ответьте ради Христа!

Тишина. Тонко подвывал ветер в трубе, да филин по-прежнему неистовствовал в башне. Слуга растерянно взглянул на рыцаря. Тогда Филип наклонился к двери и воззвал:

– Леди Дебора! Вы слышите нас? Отзовитесь!

Ни звука.

– Силы небесные, неужели она умерла? – воскликнула Анна.

Тогда Филип стал отодвигать один засов за другим.

– О, ради Бога, осторожно! – встрепенулся старый слуга. – Дверь скрипит…

В тот же миг раздался пронзительный визг петель, и этот звук показался оглушительным. Подняв выше лампу, Филип осветил узкую сырую келью, в которой стоял пронизывающий холод. Посреди кельи на полу без движения была распростерта женщина с разметавшимися светлыми волосами.

– Иисусе!

Анна невольно рванулась к ней.

– Она дышит, сэр, она жива!

Девушка приподняла голову несчастной и положила ее к себе на колени. При этом раздался негромкий металлический лязг. Адам наклонился и скорбно покачал головой.

– Взгляните, сэр.

От кольца в стене тянулась цепь, оканчивавшаяся у лодыжки женщины. Железный, отполированный до блеска браслет протер чулок, и под ним виднелась багровая кровоточащая полоса.

– Неужели он приковал ее потому, что боялся, как бы она не сбежала? – возмутилась Анна.

Филип покачал головой:

– Увы, это только жестокость.

Он повернулся к Фрэнку:

– Твоя фляга с тобой?

– Она всегда со мной, – ответил Фрэнк, вытаскивая из-за пояса небольшую кожаную бутыль с вином.

Разомкнув губы узницы, Майсгрейв стал по капле лить ей в рот вино. Поначалу она не подавала никаких признаков жизни, но затем с ее уст сорвался слабый стон и она стала жадно глотать жидкость. Анна придерживала ее голову, с жалостью разглядывая леди Шенли. Хотя баронесса была крайне истощена, Анна нашла ее красивой. У нее были длинные ресницы, высокий лоб, мертвенно бледный профиль светился, словно изваянный из мрамора.

Леди Шенли вздохнула и открыла прозрачные глаза. Анна встретилась с ней взглядом.

– Кто ты, девочка? – слабо проговорила несчастная женщина.

Анна вздрогнула.

– Я не девочка. Мое имя Алан Деббич. Я состою в свите сэра Филипа Майсгрейва.

Дебора Шенли повернула голову и взглянула на мужчин:

– Я услышала звуки рога у замка и стала звать на помощь. Кричала до тех пор, пока не лишилась сознания.

– Да, миледи, мы услышали ваш зов. А этот достойный человек указал нам путь.

Только теперь баронесса заметила Адама и слабо улыбнулась ему.

– Молю Бога и Пречистую Матерь наградить вас, храбрые мужи, за то, что вы откликнулись…

Она вздрогнула и приподнялась на локтях.

– А где барон? – Глаза ее расширились. – Он хочет моей гибели. Он медленно, мучительно убивает меня. Барон приревновал меня к достойному отцу Бонифацию, хотя наш капеллан годится мне в отцы. Отец Бонифаций имел неосторожность с добротой относиться ко мне. Где он? Что с ним сталось? Я ничего не знаю о нем с тех пор, как Мармадьюк Шенли заточил меня здесь.

– Он жив, – коротко ответил Майсгрейв. – Но должен заметить, миледи, что вы избрали себе довольно странного мужа.

– Избрала!.. Я осталась сиротой, и мои опекуны сами решили, кому меня отдать. Но лучше бы я умерла в день свадьбы, чем пережить все, что выпало на мою долю.

Она попыталась еще что-то сказать, но внезапно отчаянно вскрикнула и лишилась чувств. Дверь распахнулась – на пороге стоял барон Мармадьюк Шенли. В его руке, потрескивая, пылал факел, а за стеной толпились вооруженные до зубов ратники. Блеснул волчий оскал улыбки барона.

– Клянусь когтями дьявола, я вижу, что гости распоряжаются в Фарнеме как полноправные хозяева!

Майсгрейв поднялся на ноги.

– Вы ответите за это злодеяние, милорд!

– Вы полагаете? – усмехнулся барон. – Я так не считаю. Мой замок умеет хранить тайны и служит отличным склепом для тех, кто мне не по нраву. Так уже бывало, так случится и теперь. Никто из вас не выйдет отсюда. Я велю замуровать эту дверь, и ни одна живая душа не узнает, куда подевались благородный сэр Майсгрейв и его спутники.

Он поднял факел, чтобы осветить сжавшегося в дальнем углу прислужника. Тот был бледен как труп. Улыбка сползла с лица барона, и черты его исказились звериной злобой.

– Значит, это ты, старый пес, столько лет евший мой хлеб, ты, которому я так доверял?..

Тот медленно осел на колени.

– Молю о милосердии, милорд! Пощадите!

Он дрожал точно в лихорадке, не сводя глаз с лица хозяина. Но сэр Мармадьюк лишь ощерился. И, прежде чем кто-либо успел опомниться, он выхватил кинжал и молниеносным движением перерезал слуге горло. Кровь потоком хлынула из страшной раны, и несчастный, хрипя, выкатив глаза, ничком рухнул на пол. В тот же миг Филип оказался рядом с Шенли, неуловимо точным движением заломил ему руку с кинжалом за спину и, когда барон от боли и неожиданности разжал пальцы, перехватил еще дымящийся от крови кинжал и приставил его к шее барона.

Все это произошло в мгновение ока. Люди сэра Мармадьюка рванулись было на помощь хозяину, но Фрэнк, обнажив меч, загородил проход.

– Ни с места, грязные скоты! – вскричал Майсгрейв. – Ни с места, или я отрежу голову вашему господину.

Барон Шенли окаменело стоял, бешено вращая глазами. Он не мог выдавить ни слова.

– Теперь здесь приказываю я, – сказал Филип. – Прежде всего унесите леди Дебору. Она слаба и не может оставаться в этом склепе. Живее!

Никто не шелохнулся. Тогда Майсгрейв нагнулся к уху барона:

– Вам пойдет на пользу, если они подчинятся.

– Делайте, что он приказывает! – прошипел сэр Мармадьюк.

От его надменности не осталось и следа. Он опасливо косился на Филипа.

Ратники барона повиновались. Двое из них подошли ближе к лежавшей без чувств баронессе и нерешительно затоптались на месте.

– Сэр, только наш господин знает, где находится ключ от замка на цепи.

Филип задумался. Освободить Шенли хоть на миг было опасно. Он взглянул на Фрэнка Баттса.

– Фрэнк, ну-ка попробуй.

Ратник вложил меч в ножны и склонился над цепью. Какое-то время он рассматривал ее, а затем, набрав побольше воздуху, с силой рванул. Цепь не поддалась. Фрэнк виновато покосился на Майсгрейва и, сцепив зубы, стал еще и еще раз пытаться разорвать цепь.

Анна и ратники барона с удивлением наблюдали за ним. Наконец звенья с лязгом разъединились. По лбу Фрэнка струился пот, руки дрожали от напряжения. Люди сэра Мармадьюка невольно отступили, пораженные такой силой, двое из них подхватили леди Дебору и мигом унесли.

– А теперь убирайтесь, дайте нам с бароном пройти! – приказал Майсгрейв. – И помните: никаких лишних движений, ибо в противном случае я не пощажу ни его жизни, ни своей, ни ваших грешных душонок.

Солдаты отступили к выходу. За ними двинулся Майсгрейв, все так же удерживая руку барона и щекоча его горло лезвием кинжала. За ним последовали Анна и Фрэнк.

В таком порядке они и двигались. Филип ни на миг не ослаблял бдительности и, когда Шенли сделал попытку вырваться, так крепко прижал острие к его горлу, что кожа лопнула и тонкой струйкой брызнула кровь.

Стук собственного сердца отдавался у Анны в ушах. Она следила за мельчайшими движениями окружавших их ратников барона и смогла чуть расслабиться, только когда они, миновав ошалевшего Малого Тома, оказались у себя в башне. Фрэнк Баттс и Малый Том перекрыли двери.

– Эй, парни, а ну-ка свяжите покрепче нашего гостеприимного хозяина, – негромко распорядился рыцарь, и вскочившие с постелей ратники с изумлением уставились на Мармадьюка Шенли.

– Я, наверное, еще сплю! – воскликнул Гарри. – Неужели гордый барон удостоил нас визитом?

– Шутки в сторону! Вяжите его. Да не слишком туго: от жизни этого животного зависит наша собственная. Теперь же, сэр Мармадьюк, распорядитесь, чтобы ваши люди оседлали наших коней и поставили их у крыльца.

– Рано или поздно я все равно отомщу, клянусь преисподней! – проскрежетал барон.

– О мести поговорим позднее, а теперь повинуйтесь, ибо, клянусь крестом, в который верю, если вы станете упрямиться, я прикажу своим людям изжарить вас в камине, хотя потом мне, возможно, и придется умереть в стенах вашего замка-мышеловки.

Барон невольно покосился на гудящее в камине пламя и приказал седлать лошадей для опасных гостей.

– Алан, – обратился затем Филип к девушке, – возьми в сумке Малого Тома коробку с письменными принадлежностями.

Он начал диктовать. Письмо было адресовано королю Эдуарду. Рыцарь сообщал о том, как барон Мармадьюк Шенли зверски обошелся со своим капелланом и как собирался погубить жену.

– По закону я не имею права вмешиваться в семейные дела сеньориального владетеля, – диктовал Филип, – но, как христианин, я взываю к вам, государь: спасите несчастную даму и покарайте злодея.

Письмо было окончено. Анна накапала воску, и Майсгрейв приложил к нему свою печать.

– Сэр Патрик! Письмо везти тебе. Ты дворянин, и тебе будет легче добиться аудиенции у короля.

Мармадьюк Шенли все это время сидел неподвижно, не сводя пылающих глаз с лица Майсгрейва. Но рыцарь словно не замечал его. Раздался стук в дверь: люди барона пришли сообщить, что лошади приготовлены.

– С Богом, – напутствовал Филип, надев шлем и обнажив меч. – Фрэнк, Гарри! Вы поведете это животное. И помните: если кто-либо попытается освободить барона, немедленно зарежьте его, как взбесившегося борова.

Они отправились – небольшая, ощетинившаяся мечами кучка людей, в центре которой со скрученными за спиной руками шел сам хозяин замка. Вдоль стен дымно горели факелы, освещая эту странную процессию. За ними так же медленно продвигались ратники сэра Мармадьюка. Они были вооружены и ожидали только знака своего господина. Но Шенли все время чувствовал два острия: одно у самого горла, другое – под ребрами. Он смирился, ибо очень дорожил своей жизнью.

Наконец они оказались во дворе. Дождь закончился, но ветер все еще бушевал, и под его порывами жалобно скрипели флюгера на башнях. В темноте воины различали лишь смутные силуэты противников, и это было им на руку, ибо, не будь ветра и такой тьмы, люди барона могли бы перестрелять их из арбалетов.

В считанные секунды воины оказались в седлах. По приказу Майсгрейва Фрэнк перекинул через седло связанного барона. Тот забеспокоился:

– Куда вы меня везете? Мне плевать, где вы меня прирежете – здесь или в поле… Слуги, эй, слуги!

Фрэнк успел зажать ему рот. Филип обернулся.

– Слово рыцаря, что, когда мы окажемся вне досягаемости, я отпущу вас хоть к дьяволу в преисподнюю. Слышите меня, сэр Мармадьюк? Я отпущу вас, хотя, клянусь Пречистой Девой, с наслаждением выпустил бы вам кишки.

Барон умолк.

Вооруженный отряд на рысях вылетел из замка. Когда они проезжали под аркой, где был прикован изувеченный священник, Анна не удержалась и крикнула на ходу:

– Святой отец, мы спасем и вас, и леди Дебору!

На миг ей послышался звон цепей, затем – лишь стук копыт и посвист ветра, когда они пустили коней в галоп.

16

Схватка на болоте

Близ селения с покосившейся каменной церковью Филип осадил коня и обратился к Патрику Лейдену.

– Здесь мы расстанемся, дружище. Мы продолжим наш путь, а ты возвращайся ко двору. Бери письмо и не мешкай. И да хранит тебя Господь!

Патрик коротко поклонился, затем повернул коня и, пустив его рысью, исчез в темноте. Расставание прошло быстро и сухо, и у Анны невольно сжалось сердце, когда она подумала о том, что Патрику в одиночку придется проделать весь тот опасный путь, который им довелось одолеть вместе.

Между тем небольшой отряд рысью удалялся от страшного замка Мармадьюка Шенли. Время от времени Анна поглядывала на барона, которого по-прежнему вез Фрэнк, перекинув через седло коня, тяжело ступавшего под двойной тяжестью. Путники проехали осиновую рощу, потом дорога неожиданно кончилась, и перед ними открылось обширное голое пространство. В предрассветных сумерках тускло мерцала вода. Ветер раскачивал камыш. Вперед уходила бескрайняя заболоченная равнина, сплошь покрытая мхом и осокой, где озера перемежались с гиблыми торфяными трясинами.

– Проклятье! – пробормотал Филип.

Он повернул коня вдоль края болот, надеясь отыскать какую-нибудь тропу через топи.

Коней не торопили – всадники приглядывались к дороге. Стало светать. Куда ни глянь, везде простирались серовато-коричневые пустоши с зыбкими зелеными лужайками. Кое-где темными пятнами выделялись купы деревьев. Обнаружив, что его враги оказались в затруднительном положении, Мармадьюк Шенли не мог скрыть своей радости. Заметив это, Майсгрейв подъехал к барону.

– Не рано ли праздновать, барон? Я дал слово, что отпущу тебя, и я так и сделаю, но при условии, что ты укажешь нам путь через болота.

– А если мне неведом этот путь?

– Не лги, сэр Мармадьюк. Эти болота находятся на твоей земле, и ты должен знать здесь каждую пядь.

– Вы дали слово, Майсгрейв, что, как только окажетесь в безопасности, вернете мне свободу. Вы клялись рыцарской честью, милорд!

– Да, но пока я не чувствую, что нахожусь в безопасности.

– А если я укажу путь через трясины, тогда вы отпустите меня?

– Да.

Мармадьюк Шенли кивнул:

– Продолжайте ехать в том же направлении. Скоро вы наткнетесь на тропу через болота.

Действительно, меньше чем через милю они увидели петляющую среди темных кочек заброшенную дорогу. Она была очень древней. Когда-то широкая и надежная, теперь она представляла собой узкую, поросшую травой тропу, во многих местах залитую темной болотной водой.

– Это и есть тот путь, о котором вы говорили? – спросил Майсгрейв.

– Как видите. Другого нет. Местные жители нередко пользуются этой дорогой, чтобы не пускаться на десятки миль в объезд.

Филип покачал головой. Не нравились ему эти заводи на дороге.

– Вы дали слово! – требовал сэр Мармадьюк.

Филип согласно кивнул.

– Фрэнк, отпусти его, но веревок не режь. Эта тропа не так уж и надежна, поэтому и слово я сдержу лишь наполовину.

Фрэнк, не долго думая, схватил барона за бархатные штаны и рывком сбросил с лошади. Мармадьюк Шенли упал на землю и тут же стал извиваться, пытаясь встать, но его руки были туго скручены за спиной, а ноги спутаны в лодыжках.

– Гром и молния! Вы не можете так бросить меня, сэр!

Филип криво усмехнулся.

– Может, вам портшез предоставить, милорд? – Помрачнев, он добавил: – Вы останетесь связанным, ибо иначе тотчас поспешите за подмогой. А насколько я могу судить, мы не сможем передвигаться по этой дороге так, чтобы уйти от погони. Не думаю, чтобы вы, сэр, умерли с голоду. Крестьяне, собирающие хворост, или ребятишки, охотящиеся за выдрами, вскоре наткнутся на вас.

И, развернув Кумира, он повел свой маленький отряд по тропе. Анна ехала последней. Через некоторое время она оглянулась и увидела, что Мармадьюку Шенли удалось подняться и он короткими скачками продвигается в сторону замка.

«Далеко он, конечно, не ускачет. Но на месте Майсгрейва я бы не торопилась отпускать его».

День вступал в свои права. В воздухе плясали тучи насекомых. С болот поднимался сероватый туман. Легкий ветерок морщил воду. В некоторых местах дорога была вполне сносной, но иногда они могли передвигаться только пешком, ведя лошадей на поводу, потому что обширный участок дороги был покрыт темной водой и приходилось двигаться по илистому зыбкому дну, чувствуя, как под ногами колышется почва. Лошади прижимали уши, приседали и беспокойно ржали. Временами то один, то другой всадник тревожно оглядывался.

Анна с трудом взобралась на лошадь, и то время, которое она провела в седле, казалось ей блаженным покоем по сравнению с тем, когда приходилось брести по колено в болотной жиже, таща за собой испуганно рвущееся и упирающееся животное. Девушку шатало от усталости, в конце концов она оступилась и по грудь провалилась в болото. По счастью, рядом оказался Гарри, который схватил ее за шиворот и вытащил на гать.

– Ну и хорош же ты, мастер Алан! Нипочем бы не узнал в тебе того щеголя, который так лихо въехал на наш двор в Йорке.

Он еще мог шутить. И Анна нашла в себе силы улыбнуться, хотя больше всего сейчас ей хотелось плакать. Она была утомлена и чувствовала себя несчастной, ее одежда насквозь промокла, в сапогах хлюпала холодная вода.

Гарри придержал ей стремя, и она тяжело плюхнулась в седло. Лошадь, напуганная вынырнувшей водяной крысой, заупрямилась. Анна едва сдержала ее. Породистая андалузка не привыкла блуждать по топким болотам, и девушке приходилось прилагать все силы, чтобы укротить ее и благополучно провести по узкой тропе. От напряжения у нее ныли спина и руки, повод сделался горячим и влажным.

Впереди возвышался небольшой, заросший лозняком островок. Тропа вела прямо к нему. Внезапно Майсгрейв зло чертыхнулся. В тот же миг Анна увидела, что к островку ведет еще одна дорога – новая, построенная из крепких бревен гать, лишь кое-где притопленная весенним паводком.

Путники выехали на твердый берег и остановились. Филип не сводил глаз с другой тропы.

– Дьявол! Барон намеренно направил нас окружным путем. И я не удивлюсь, если его люди окажутся здесь с минуты на минуту.

Малый Том, продравшись сквозь кустарник, выбрался на дальний конец островка и крикнул:

– Милорд! Дальше тоже ведет довольно хорошая гать. Может, нам стоит поторопиться?

Филип промолчал, вслушиваясь в тишину. Вскоре и его спутники отчетливо различили плеск воды, лязг металла, голоса. Из зарослей камыша показался большой вооруженный отряд. Впереди на великолепной пегой лошади ехал рыцарь в тяжелых доспехах. На его щите виднелась бычья голова. Мармадьюк Шенли!

– Господи, над нами десница Твоя!

У Анны похолодело сердце. Их была всего горстка на этом клочке суши среди болот, вокруг же – ни души. Анна беспомощно взглянула на Майсгрейва.

– Нам следует поспешить, сэр.

Филип покачал головой.

– Поздно. Они быстро нагонят нас или перестреляют из арбалетов. Здесь же мы под прикрытием кустов, стрелы нам не страшны. Все, что мы можем сделать, это вынудить их вступить в бой, причем удерживая за собой твердую почву и не давая им сойти с гати.

Он повернулся и приказал Анне отойти в тыл, держа арбалет наготове на случай, если их попробуют окружить.

Воины замерли, приготовив оружие.

Отряд барона Шенли приблизился. Сэр Мармадьюк поднял руку, приказывая своим людям остановиться.

– О, я вижу, эти безумцы собираются сражаться! Неужто они еще на что-то надеются?

– На все воля Божья, – спокойно ответил Филип.

– Аминь! Однако Всевышний сегодня явно на моей стороне. Как иначе объяснить то, что меня так скоро отыскали мои люди и я сумел быстро организовать погоню? Но еще ранее…

Барон повернулся к одному из своих ратников, и тот с усмешкой протянул ему какой-то мешок. Шенли запустил в него руку и извлек страшный предмет. Это была отрубленная голова Патрика Лейдена.

Среди спутников Майсгрейва произошло какое-то движение, но сам рыцарь остался недвижим. Он не отрываясь глядел на голову Патрика, на его остекленевшие глаза, на кровоподтеки вокруг рта и глаз. Ветер шевелил длинные, со следами крови светлые волосы.

Барон Шенли захохотал и с размаху швырнул голову в трясину.

– Вас ждет та же судьба. Я изрублю вас, порежу на куски, я уничтожу вас. Я велю…

– Довольно! – перебил его Филип. – Мы будем сражаться или барон желает извести нас угрозами?

Улыбка сошла с лица Мармадьюка. Он опустил забрало и, выхватив меч, бросился на Майсгрейва. Следом на островок хлынули его воины.

Лязг мечей, яростные крики, ржание коней – все это оглушило Анну. Сжимая в руках арбалет, она следила, чтобы никто не обошел отряд с фланга.

Однако зыбкая почва под людьми барона сыграла свою роль. Майсгрейв и его воины стояли несокрушимой стеной, а вот ратники барона то и дело сваливались с тропы, оказываясь в жидкой трясине, и с воплями тонули в ней.

Анна уже сделала несколько выстрелов, однако все еще оставалась под прикрытием людей Майсгрейва. Она невольно дивилась веселой удали Гарри Баттса, сокрушительной мощи силача Фрэнка, изумительному мастерству боя юного Оливера. Но центром боя все же оставался поединок между Майсгрейвом и Мармадьюком Шенли. Барон нападал с яростью, Майсгрейв держался спокойно, ловко прикрываясь щитом и делая ответные стремительные выпады. Их кони кружили на месте, кусая и лягая друг друга.

В этот миг Анна увидела, что под оказавшимся с самого края островка Большим Томом убили лошадь. Падая, животное оказалось в трясине, стало тонуть, увлекая за собой седока. Большой Том с трудом вылез из-под бьющегося животного, но очутился в трясине, увязнув почти по пояс.

– Держись, Томми! – крикнул Малый Том и, соскочив с коня, кинулся вытаскивать побратима. Однако возле него тут же оказался один из ратников барона, замахнулся и опустил тесак. Страшный удар снес голову Малому Тому. Голова его покатилась под копыта коней, а из перерубленных артерий ударил фонтан крови. Маленькое тело с шумом упало в воду.

– Том! – закричал Большой Том, барахтаясь в трясине.

Зыбкая почва поддалась, и он погрузился в болото почти по плечи.

Анна выстрелила, и тяжелая стрела пронзила убийцу Малого Тома. Девушка тотчас спрыгнула с лошади и, на ходу срывая с себя пояс, кинулась выручать тонувшего.

– Держи, Том!

Ратник протянул руку, но не достал до брошенного ему пояса. Анна зашла в воду и, повиснув на кустах, снова бросила ему конец. Том рванулся, но только глубже ушел в трясину.

– Спокойно, спокойно, – твердила Анна, в то время как над ее головой рубился с противником Шепелявый Джек.

– Господи Иисусе! – вдруг завопил Большой Том. – Смилуйся надо мной! Иисусе!..

В ту же секунду его поглотила трясина. Анна видела, как голова Тома исчезла с поверхности, как заколыхалась ряска над ней. Взвизгнув, девушка кинулась обратно. Сапоги увязли, чье-то тело рухнуло сверху, и Анна совсем близко увидела незнакомое бородатое лицо, искаженное предсмертной судорогой. Девушка поспешно отползла, только теперь обнаружив, что воины барона уже не рвутся в бой, а на узком перешейке сражаются лишь сэр Мармадьюк и Филип.

Удары и выпады следовали один за другим. Внезапно лезвие Филипа скользнуло, и меч барона обрушился ему на голову. Стальной шлем выдержал, однако на миг все поплыло в глазах у рыцаря. Барон снова замахнулся, и Майсгрейв лишь чудом парировал этот удар.

Он вонзил шпоры в бока Кумира, и тот от неожиданности сделал резкий скачок. Меч барона с шумом рассек воздух. Шенли повернулся, но Филип, собрав последние силы, привстал на стременах и обрушил на противника такой сокрушительный удар, что его меч перерубил поднятую руку барона, раскроил шлем и глубоко вошел в череп.

Невольный крик вырвался у всех присутствующих, когда барон тяжело рухнул с коня. Майсгрейв, задыхаясь, почти упал на холку Кумира. Мышцы его ныли, в голове стоял гул. Но люди барона, едва пал их хозяин, утратили воинственный пыл. Посовещавшись между собой, они подняли его тело и повернули коней.

Ратники Майсгрейва спешились. Обнажив головы, они постояли в том месте, где погибли оба Тома.

– Они всегда были неразлучны, – сказал Филип, – и в жизни, и в смерти. Мир их праху.

Анна, опустившись на колени, молитвенно сложила руки.

– Requiem aternam, Domine. Et lux perpetia lucеa53.

Все были измучены, окровавлены. Но, перевязывая плечо Филипа, Анна вдруг поймала себя на том, что душа ее ликует. Ликует оттого, что этот человек жив, он рядом с ней и опасность миновала. Она испытывала жгучее желание прильнуть к нему, запустить пальцы в его кудри. Испугавшись самой себя, Анна поспешила отойти и даже сцепила за спиной руки, будто на самом деле опасалась не совладать с этим желанием. Она все оглядывалась на сидящего на кочке Филипа, и душа ее пела. И только сейчас девушка заметила, что над болотом засияло солнце и в его ослепительном блеске закружили насекомые, а воздух зазвенел от птичьего пения.

Филип обсуждал с воинами дальнейший путь. Они могли двигаться вперед, могли и повернуть назад. Но никто не мог быть уверен, что люди Шенли, отказавшись продолжать бой среди болот, не нападут на горстку храбрецов, осмелившихся вернуться во владения убитого ими барона. Дорога же круто поворачивала на запад, что тоже не входило в их планы.

17

Уорвикшир

Болота окончились, дорога стала сухой, и путники продолжили путь по незнакомой зеленой долине среди призрачно-зеленых рощ, мимо кладбища с ушедшими в землю каменными плитами. Щебетали птицы. Костлявый старик с бельмом на глазу возился возле одной из могил, что-то мурлыча себе под нос, но, едва завидев вооруженных всадников, подхватил клюку и заспешил прочь.

– Не бойся нас, добрый человек, – окликнул его Филип. – Скажи лучше, чья это земля, ибо мы сбились с пути и не знаем, где находимся.

Старик уставился на них с изумлением.

– Как же, сэр? Да это Уорвикшир, земля самого прославленного Делателя Королей!

У Анны бешено забилось сердце, к щекам прилила кровь. Ее земля! Владения отца, наследницей которых она является, житница в сердце Англии! Девушка еле удержалась от радостного возгласа.

Однако Филип Майсгрейв и его спутники явно не разделяли ее восторга.

– Этого еще не хватало, – пробормотал рыцарь. – Оказаться в самом логове врагов Белой Розы! Сейчас здесь правит брат Уорвика Монтегю. А он в ссоре с королем, и неизвестно, чего от него ожидать.

– Дядя Джон!.. – невольно вырвалось у Анны.

Все взоры обратились на нее. Девушка замялась.

– Как тебя понимать, Алан? – недоуменно спросил Филип.

Анна коротко вздохнула.

– Я думаю, мы сможем ехать через Уорвикшир. Мой дядя Джон Деббич служит в отряде маркиза Монтегю и не откажется помочь, если я попрошу его… Все будет хорошо, клянусь небом!

Но Филип покачал головой:

– Нет, Алан, ты не понимаешь, о чем просишь. Маркиз Монтегю хоть и не примкнул к Уорвику, но зол на короля за то, что тот лишил его титула герцога Нортумберлендского. Мы же тайные посланцы его величества, и нам небезопасно встречаться с человеком, который, по сути, сейчас в оппозиции к Йоркам.

– Но я… – Анна запнулась. Она не знала, что сказать, и была растеряна. Находиться рядом с домом и миновать его… Неожиданно она решилась: – Я хорошо знаю графство, ведь я из этих мест. И хотя я давно не был здесь, однако помню все тропы и мог бы провести вас самым безопасным путем. К тому же мое имя – Деббич – послужило бы прикрытием. Решайтесь, сэр!

Филип колебался. Опасность была велика, но если мальчишка говорит правду, то, конечно, лучше двигаться через Уорвикшир, чем снова блуждать среди болот. Рыцарь оглядел своих усталых спутников.

– Ладно. Но все же, думаю, сначала следует найти место, где мы смогли бы передохнуть и подкрепиться. Веди, Алан.

Девушка поскакала вперед, увлекая за собой спутников.

У Анны горели щеки. Она очень устала, так как не отдыхала уже вторые сутки. Она мерзла в сырой одежде и хотела есть, но все же была счастлива. Она ехала по родной земле, где каждый холмик и каждый куст были ее собственностью, и ей хотелось сойти с коня, коснуться этой земли, ощутить ее.

Еще будучи ребенком, она носилась по этим холмам и рощам, охотилась на фазанов, удила в этих прудах рыбу. Порой отец сажал ее перед собой в седло и увозил далеко ото всех. Они скакали через дальние деревни, и навстречу им выбегали крестьяне в домотканых одеждах, швыряли в пыль войлочные колпаки, припадали к стремени графа. Женщины протягивали маленькой леди цветы, а сельские священники благословляли отца и дочь. Иной раз они ужинали в какой-нибудь крестьянской лачуге, причем граф всегда щедро платил, оставляя под миской золотой. Они забирались вдвоем глубоко в лес, где отец учил ее стрелять из лука, ловить в силки птиц и печь их в горячих угольях. Тут же они поджаривали на огне лепешки, слегка натерев их чесноком, и заедали все это восхитительной земляникой, от которой поляны казались обрызганными кровью.

Анна вздохнула. Да, это была ее земля, земля пышных лугов и невысоких пологих холмов, на которых стояли древние вязы и лепились крестьянские лачуги из серого известняка, а из-за рощ тянулись к небу легкие колоколенки церквушек, отражавшиеся в тихой глади реки Эйвон, за которой темной стеной вздымался древний Арденнский лес.

Анна невольно улыбнулась, припомнив, сколько хлопот доставляла она своим воспитателям, постоянно убегая из родительского дома, словно дикарка, и шатаясь целыми днями с ватагой босоногих крестьянских детишек. Обычно с утра ее хватало лишь на то, чтобы чинно выслушать мессу, а потом, схватив на кухне кусок вяленого мяса, она исчезала на целый день. О, никогда и нигде Анна больше не чувствовала себя такой свободной, как в те славные времена на этой земле.

Анна узнавала окрестности: вот горбатый каменный мост через ручей, вот старинное аббатство, белеющее в долине. Девушка сознавала, что здесь она в безопасности, что явись она сейчас в Уорвик-Кастл, предстань перед самим надменным Монтегю – и ее скитания окончатся… Эта мысль сладко кружила голову. Ведь тогда она смогла бы достойно наградить своих спутников, не говоря уже о том, что Анне совсем по-детски хотелось удивить их.

Но была и другая сторона… Девушка вздохнула. Да, тогда ее странствиям конец, и ей придется расстаться с Филипом Майсгрейвом, расстаться без надежды на встречу, а она совсем не была уверена, что это доставило бы ей радость.

Они съехали с дороги под сень внушительно шумевшего соснового леса. Но не успели они углубиться в него, как долетевший с дороги звук заставил их укрыться за стволами. Вскоре показался большой отряд латников с длинными пиками, на которых развевались флаги с гербами дома Невилей. Впереди на богато убранном коне скакал рыцарь в отливавших медью латах. На его шлеме колыхался плюмаж из огненно-алых перьев. Оруженосец нес за ним щит с его гербом.

– А вот и сам маркиз Монтегю, – заметил Майсгрейв.

Отряд направлялся по старой дороге, пролегавшей как раз у края леса, в котором укрылись путники. И тут Анна не выдержала:

– О сэр Филип! Ради всего святого, позвольте мне обратиться к маркизу!

Глаза Анны горели. Все ее сомнения отлетели прочь: едва завидев своих, она страстно захотела лишь одного – скорее открыться, вступить хозяйкой в свои владения, вернуться домой после долгих лет отсутствия.

– Увидите, сэр, что все произойдет не так, как вы полагаете, – твердила она, теребя рыцаря за налокотник.

Филип поглядел на нее, а затем через ее плечо небрежно кивнул Фрэнку:

– Попридержи-ка мальчика, пока он не наделал глупостей.

Но едва Фрэнк коснулся Алана, тот отскочил, словно на пружинах. Лицо его перекосилось.

– Ну что ж…

И, прежде чем кто-либо успел опомниться, Алан упруго, без стремян, вскочил в седло. Стоявший рядом Гарри рванулся было к нему, но удар хлыста заставил его отшатнуться. В тот же миг Анна вонзила шпоры в бока лошади. Громко заржав, та взвилась на дыбы и, сделав бешеный скачок, галопом понеслась по склону в сторону уже скрывавшегося отряда Монтегю.

– Да он и впрямь рехнулся!

Шепелявый Джек рванул рычаг арбалета и прицелился. Но Оливер успел толкнуть его под локоть, и стрела, завизжав, унеслась в небо.

– Ты тоже спятил, клянусь обедней! – зло воскликнул юноша. – Алан был с нами, и ты не должен вот так, словно куропатку, лишать его жизни!

– Но это же предатель! Ты гляди, гляди!

Воины увидели, что отряд Монтегю замедляет ход, а Алан, что-то крича на ходу, приближается к ним.

– Уходим не мешкая! – скомандовал Майсгрейв.

И уже в следующий миг они во весь дух неслись между стремительно мелькавших стволов сосен в глубь леса, топча кустарник подлеска.

Они долго не сдерживали лошадей, миновали открытое поле и снова углубились в сосновые чащи. Здесь Филип наконец осадил Кумира. Они находились в глухих дебрях: вокруг царила тишина, и, по всем приметам, погони как будто не было.

Воины двигались не спеша, поминутно оглядываясь, но ничто не вызывало их беспокойства, только лес шумел и шумел верхушками мачтовых сосен, и этот монотонный, напоминавший шум моря звук навевал дремоту. Поскрипывали седла, да временами фыркали, отгоняя мошкару, лошади.

Майсгрейв зорко оглядывал округу. Он твердо решил не показываться из лесу до вечера и сейчас искал укромное место, где отряд мог бы сделать привал. В это время к нему подъехал Оливер.

– Сэр, я все время ломаю голову, отчего это Алан был так уверен в своих словах? Он ведь не настолько глуп, чтобы бахвалиться или рисковать жизнью отряда. По какой-то причине он был убежден, что если замолвит за нас слово, то все обойдется.

Филип криво усмехнулся:

– Мальчишка заносчив и упрям. А скорее всего, еще и дурак. Что может значить какой-то Деббич рядом с любым из надменного рода Невилей?

– И все же, сэр…

– Замолчи! И никогда больше не упоминай при мне о нем.

И все же на душе у рыцаря было скверно. Он успел привыкнуть к смелому, с гордым нравом пареньку, привязался к нему, и вот мальчишка совершил эту смертельно опасную глупость. Филип ощущал острую досаду оттого, что разочаровался в нем.

Они сделали привал за корневищами громадной поваленной сосны, под небольшим песчаным обрывом. Люди тяжело сползли с коней. Они были вконец измотаны; раны и ушибы, полученные во время схватки на болоте, мучительно ныли. Привязав коней и задав им овса, они без сил падали на хвойную подстилку, мгновенно погружаясь в сон…

…Когда Филип пробудился, солнце было уже низко. В лесу воцарился сумрак, и лишь в освещенных багровыми лучами заката верхушках сосен мелькали огненные белки. Рыцарь рывком поднялся и огляделся. Вокруг было спокойно. Похрапывали воины, лошади тоже дремали, положив головы на шеи друг другу и лишь изредка поводя ушами.

«Каким безумием было заснуть, не выставив часовых!» – подумал Филип. Поспешно разбудив людей, он приказал трогаться в путь.

Стояла тишина. Птиц не было слышно вовсе, дичь, казалось, исчезла, да и хвойная подстилка поглощала звук копыт. Чтобы выбраться из лесу, они положились на чутье лошадей. И действительно – вскоре деревья начали редеть, и они выехали на склон, откуда открывался вид на простиравшуюся внизу равнину с темневшими кое-где отдельными группами деревьев.

Неподалеку, на берегу тихой речки, виднелось несколько крестьянских хижин, в запруде – водяная мельница. Запах дыма, смешанный с ароматом свежевыпеченных лепешек, щекотал ноздри изголодавшихся путников. Воины с тоской поглядывали в ту сторону.

Майсгрейв же смотрел в глубь долины. Диск солнца уже исчезал в фиолетовой дымке, на землю спускались тихие сумерки. Долина казалась пустынной. Филип внимательно вглядывался, ища признаки присутствия вооруженных людей.

– Нам надо поскорее убираться отсюда, – обращаясь то ли к самому себе, то ли к своим людям, сказал Филип.

Он оглянулся. На лицах его спутников было написано глубокое уныние.

– Но сначала, пожалуй, стоит подкрепиться в этом селении, не так ли?

Крупной рысью они спустились с холма и под любопытными взглядами поселян вступили в деревню. О чем-то толкуя, крестьяне разглядывали их, отнюдь не выказывая дружелюбия.

Филип остановил Кумира возле добротного дома и сообщил хозяину, что им необходима провизия. Тот с подозрением оглядел с ног до головы этого рыцаря в иссеченных латах и его спутников, но, покосившись на их длинные мечи, пригласил-таки войти в дом.

Там стояла полутьма, пахло дымом. У низкого очага хлопотала худая сутулая женщина в высоком чепце, а хромой мальчик-подросток помогал ей вешать над огнем тяжелый котел.

Однако не успел Филип отстегнуть и положить на лавку меч, как в дом стремглав влетел Оливер.

– Сэр! Большой вооруженный отряд галопом спускается из лесу прямо сюда.

Все тотчас бросились к лошадям. И тут случилось непредвиденное. Несколько крестьян, которые до сего времени миролюбиво помогали Оливеру привязывать лошадей, вдруг вытащили откуда-то длинные колья и загородили воинам дорогу.

– Прочь, грязные свиньи! – Филип выхватил меч и описал им такую сверкающую дугу над головой, что крестьяне оторопели.

Однако двое из них успели перерезать поводья лошадей и, вскочив на них, поскакали прочь. Остался только Кумир, который, почувствовав на спине чужого, взметнулся с ржанием на дыбы и сбросил незадачливого седока.

– Поспешите, сэр! – крикнул рыцарю Фрэнк Баттс. – У вас послание короля. Вы обязаны!

Филип вставил было ногу в стремя, но, заметив уже приблизившийся отряд, покачал головой:

– Поздно!

Сжав рукоять меча, он вместе со своими людьми занял позицию спиной к стене.

Между тем отряд, громыхая железом, остановился, но – странное дело! – никто не спешился, не обнажил меч, лишь возглавлявший воинов рыцарь поднял забрало и внимательно оглядел прижавшуюся к стене кучку храбрецов.

– Если не ошибаюсь, передо мной сэр Филип Майсгрейв, рыцарь Бурого Орла, победитель Йоркского турнира?

– Вернее не скажешь.

И тогда рыцарь внезапно улыбнулся. У него было красное обветренное лицо с крупным носом и густыми сросшимися бровями. Он не спеша вытащил ногу из стремени и легко соскочил с седла.

– Позвольте представиться. Я Хьюго Деббич, и мне от имени милорда Джона Невиля поручено пригласить вас в Уорвик-Кастл к вечерней трапезе.

Филип недоуменно переглянулся со своими людьми.

– Простите, сэр Деббич, я не расслышал… Вы, кажется, сказали, что нас приглашают к вечерней трапезе?

– Именно, сэр рыцарь. Благородный Джон Невиль, маркиз Монтегю, приказал проводить вас и остальных господ в замок, где их ждут гостеприимный кров, добрый ужин и мягкая постель. И признаюсь, сэр рыцарь, я и мои люди изрядно утомились, прежде чем нашли вас. Ибо уже по всему Уорвикширу разослан приказ разыскать вас, даже назначена награда тому, кто вас обнаружит. Но эти вилланы, как я погляжу, приняли вас за врагов.

Он усмехнулся, но все же бросил толпящимся поселянам монету.

– А теперь, сэр благородный рыцарь, я провожу вас, ибо милорд и… Одним словом, клянусь ранами Спасителя, вы не пожалеете, что приняли это приглашение.

Майсгрейв не знал, что и подумать. Стоявший перед ним воин был настроен миролюбиво, в его речах не было и намека на вражду. Однако Майсгрейв охотнее уклонился бы от этого предложения. Впрочем, сила была не на его стороне, не говоря уже о том, что приглашение было передано столь учтиво, что просто нелепо было бы хвататься за меч.

– Я следую за вами, сэр, – сказал Филип.

Он вскочил в седло, а крестьяне поймали и привели лошадей его спутников. Теперь, узнав, что чужаки не враги, они улыбались и были услужливы.

Когда уже тронулись в путь, Филип обратился к Хьюго Деббичу:

– Простите, сэр, но мне говорили, что вы находитесь во Франции при графе Уорвике?

Легкая тень промелькнула по лицу сквайра, но он заставил себя улыбнуться.

– Да, я долгое время был с Делателем Королей. Но вот уже два месяца, как вернулся в Англию, и теперь состою при дворе маркиза Монтегю.

Майсгрейв кивнул.

– Но тогда ваш сын Алан…

Внезапно Хьюго Деббич расхохотался.

– О сэр, моего сына действительно зовут Алан. Однако, ради всех святых, не задавайте больше никаких вопросов. Когда мы прибудем в замок, вы все поймете сами.

И, снова рассмеявшись, он крупной рысью понесся вперед.

18

Леди в белом

Замок Уорвик-Кастл был внушительной крепостью из светлого камня. Он возвышался над зеркально тихими водами реки Эйвон, отражаясь на их поверхности всей своей величественной громадой. Замок окружали высокие стены с мощными куртинами54, придавая ему неприступный, но вместе с тем торжественный и благородный вид. Это впечатление еще больше усиливалось благодаря колоссальным монолитам башен замка, каждая из которых была увенчана, словно короной, светлыми зубьями. Башни были воздвигнуты еще при первых королях нормандской династии, а вокруг них теснились постройки, сооруженные при более поздних владельцах, поэтому рядом с суровыми твердынями стояли дома с грифельными крышами, всевозможными резными башенками, легкими флюгерами и построенная совсем недавно стройная галерея с длинными рядами стрельчатых окон. К замку через реку вел мощный каменный мост.

Когда путники миновали его и приблизились к воротам, в Уорвик-Кастле уже горели огни. Все это время Хьюго Деббич скакал бок о бок с Майсгрейвом, был весел, дружелюбен, и Филип не знал, что и подумать обо всем этом. Еще больше он был удивлен, когда они оказались в крепости: их окружила многочисленная толпа придворных и челяди и все они радостно суетились, улыбались и благословляли его. На башнях пылали смоляные бочки, их свет метался по лицам, среди которых не было ни одного хмурого или злорадного.

«Клянусь небом, меня здесь принимают как благодетеля, а не как пленника, привезенного под конвоем», – подумал Майсгрейв.

Он оглянулся на своих людей. Фрэнк Баттс, Шепелявый Джек и Оливер, так же как и он, недоуменно озирались, и лишь никогда не теряющийся Гарри сиял, покровительственно помахивал рукой и даже подмигивал смазливым девицам.

Когда они спешились, к ним торжественно приблизился важного вида дворецкий и, поклонившись, попросил проследовать за ним в отведенные для гостей покои.

– Там вы сможете освежиться и передохнуть, а затем лорд Монтегю ждет вас к ужину и не сядет без вас за стол.

Их провели через лабиринт многолюдных коридоров – и опять-таки на всех лицах были приветливые улыбки, дамы приседали, слуги отвешивали почтительные поклоны.

Наконец их ввели в просторное помещение одной из башен, сводчатый потолок которого опирался по углам на неуклюжие колонны. В камине с навесным колпаком жарко пылали дрова, от них шел приятный смоляной дух. У огня стояла почти полная лохань с теплой водой.

– Располагайтесь, сэр рыцарь и вы, господа, – сказал дворецкий. – Вот полотенца. А вот здесь – он подошел к стене и распахнул сундук с резными ланями на крышке – свежее белье и одежда.

И он выложил перед Филипом наряд из серого вельвета с серебряными застежками, вышивкой и фестонами, а для его людей – штаны и куртки из сукна и замши.

– Маркиз весьма и весьма благоволит к вам, господа, – заметил дворецкий, после чего с поклоном удалился.

Когда он прикрывал дверь, Филип невольно отметил, как она прочна и надежна: дубовая, в ладонь толщиной и вдобавок окована железом.

– Что скажете? – обернулся он к своим людям.

– Чудные дела, – расшнуровывая поножи, ответил Гарри. – Если бы раньше знать, как гостеприимен брат Делателя Королей, не стоило бы нам, голодным, мокрым и измученным, весь день носиться по лесу. Клянусь слитком сарацинского золота, мне здесь так же хорошо, как если бы я оказался в Нейуорте.

Похоже, с этим были согласны все, и лишь Филип, не находя разумного объяснения такому приему, испытывал сомнения и тревогу.

Он осмотрел разложенную перед ним одежду. Все явно было приготовлено загодя и подогнано по размеру. Мало того, в глубине помещения виднелось широкое, покрытое роскошной шкурой черного медведя ложе, предназначавшееся, по всей видимости, для него, а немного в стороне – четыре удобные лежанки для его спутников.

К Майсгрейву подошел Оливер.

– Сэр, нас явно ожидали. О нас знали все и подготовились. Не может быть так, что это дело рук Алана?

– Мне кажется довольно странным, что до сих пор мы не встретили здесь мальчишку. К тому же что означает смех его отца, когда я спросил его о сыне? Что, собственно, такого смешного я сказал? Да, Оливер, слишком много вопросов…

Он взглянул на юношу, который уже успел натянуть новый камзол и выглядел весьма довольным. Остальные же, вволю наплескавшись у бадьи, примеряли одежду, дивились, что все пришлось впору, и торопили Филипа отправляться к столу. Имя Алана было у всех на устах.

Когда все были готовы, Филип пристегнул к поясу меч.

– Сэр, разве мы не в гостях? – изумился Гарри Баттс.

Остальные тоже были озадачены. После бесконечных опасностей и тревог они впервые почувствовали себя легко и забыли о привычной бдительности. Филип лишь окинул спутников взглядом, и все молча взялись за оружие.

Когда они ступили в коридор, тут же явились двое слуг с факелами, чтобы сопровождать их. И снова их встречали приветливыми улыбками и почтительными возгласами. Челядь словно специально сбежалась поглядеть на них.

Но вот, распахнув очередную створчатую дверь, слуги с поклоном пропустили гостей вперед. Здесь царила тишина. Оглядевшись, гости невольно замерли, пораженные окружавшим их богатством и великолепием.

Зал был просторен и высок. Тонкие нервюры свода поддерживались изящными колоннами, увенчанными затейливыми капителями. Стены сверху донизу были покрыты роскошными гобеленами, искусно затканными золотой нитью. Стрельчатые арки высоких окон сияли чистыми красками витражей. Пол был выложен отполированными до глянца плитами. Причудливая резная мебель, статуэтки из слоновой кости, начищенные до блеска доспехи в простенках – все свидетельствовало о богатстве и искрилось яркими бликами от многочисленных факелов. В большом камине из светлого мрамора на раскаленных углях пылала целая сосна.

Филип и его ратники какое-то время стояли, дивясь всему этому великолепию, и не сразу заметили человека, сидевшего неподалеку от камина в кресле под пышным балдахином. Лишь когда тот встал и сделал шаг вперед, они узнали его и поклонились.

Сэр Джон Невиль, маркиз Монтегю выглядел как настоящий воин, с горделивой осанкой, длинными ловкими руками, да и ширину его груди вряд ли можно было счесть за тучность. Его подбородок резко выдавался вперед, нос был коротким и мясистым, кожа нечистой. Но глаза, как у всех Невилей, были ярко-зеленые, чуть оттянутые к вискам, живые и проницательные.

Одет Монтегю был богато, как для пира или приема важных гостей, – в голубой бархатный камзол, опушенный мехом и расшитый золотыми птицами. Рукава камзола, разрезанные от плеча, ниспадали до земли, открывая узкие шелковые рукава нижнего камзола. Голову лорда покрывала драпированная шляпа-тюрбан с изысканно отброшенными за спину длинными концами.

– Рад приветствовать в Уорвик-Кастле столь прославленного рыцаря, – произнес маркиз.

Филип учтиво поклонился. Он не спешил поддержать разговор и держался настороженно. Монтегю отметил это и слегка улыбнулся.

– Сейчас в Англии неспокойные времена. Вновь начались распри, и каждому приходится решать, какой партии отдать свой меч. Но в вас-то, сэр, Эдуард Йорк может быть уверен. Более преданного воина ему не сыскать. Видимо, поэтому он и выбрал вас, дабы отправить с тайным посланием к графу Уорвику за Ла-Манш.

«Откуда ему это ведомо?» – изумился Майсгрейв, невольно положив руку на широкий пояс, за которым в кожаном футляре хранилось послание короля. Оно всегда было при нем, но сейчас, желая завуалировать свой невольный жест, Филип провел рукой мимо, положив ладонь на рукоять меча. Монтегю заметил это.

– Вам незачем видеть во мне врага, сэр. Более того, после той неоценимой услуги, которую вы оказали Невилям, вы всегда будете самым желанным гостем в Уорвик-Кастле.

– Буду признателен, если ваша милость объяснит, о какой услуге идет речь!

– О, об этом вы узнаете в свое время! Сейчас же, я думаю, настала пора отужинать. Ведь со вчерашнего вечера, насколько мне известно, вы не имели возможности подкрепиться, а путь проделали немалый. Прошу к столу, господа.

Он указал на длинный, ломящийся от яств стол. Изголодавшиеся путники давно поглядывали на него и теперь с удовольствием приняли приглашение. Даже Майсгрейв на какое-то время отбросил свою настороженность и с наслаждением осушил кубок за здоровье маркиза Монтегю.

В Уорвик-Кастле не слишком строго соблюдался наступивший пост: стол украшали огромный жареный каплун с золотистой корочкой, тушенная с гвоздикой и миндальными зернами говядина, пышный пирог с начинкой из гусиной печенки, зажаренная на вертеле мелкая дичь, черный кровяной пудинг и бычий хвост под пряным соусом. В высоких кувшинах плескались тонкие вина всевозможных сортов, которые расторопные виночерпии то и дело наливали в бокалы из зеленоватого венецианского стекла. На десерт подали печенье, орехи и засахаренные зимние груши.

Изголодавшиеся люди с завидным аппетитом поглощали все эти блюда. Монтегю также не отставал от них. Жир обильной пищи стекал по пальцам пирующих, а острый вкус яств заставлял все чаще припадать к бокалам с вином.

Воины Майсгрейва сидели по одну сторону стола, а Монтегю и Филип – по другую. Время от времени маркиз склонялся к соседу и дружески его потчевал:

– Отведайте этого поросенка, сэр. Он вскормлен одними желудями, и мясо его так и тает во рту. К тому же наши повара сдобрили его перцем, шафраном и имбирем, что придает мясу поистине незабываемый вкус. Попробуйте и вон того вина. Это «полиньи», его привозят с Юга Франции, оно отлично утоляет жажду, но не дает тяжелого похмелья.

Майсгрейв медленно выпил бокал розового вина, смакуя его восхитительный вкус. Едва он поставил бокал на стол, как его вновь наполнили до краев.

Филип покосился на Джона Невиля. Тот хоть и ел наравне с гостями, но пил умеренно, лишь порой пригубляя вино, в остальное же время с самым благодушным видом любовался его цветом на фоне пылающего в камине огня.

Между тем все насытились и охмелели. Тут же были поданы тазы для омовения пальцев. Почести, которые оказываются лордам, были отданы и простым латникам, что позабавило последних. Они стали перешучиваться, не стесняясь присутствия высокородного маркиза. Гарри даже осмелился спросить у Монтегю, не ведомо ли его светлости, где находится их славный приятель Алан Деббич, которого им очень недостает. Монтегю заверил гостей, что вскоре они смогут встретиться с ним. И при этом усмехнулся.

Филип оставался молчалив. Ему не нравилось все, чему он не мог найти объяснения, а вопросов накопилось уже предостаточно.

В это время в дальнем конце зала, на некотором возвышении, отворилась узкая дверь и в ее проеме возникла дама в белом одеянии. Света там было недостаточно, и поначалу никто толком не разглядел незнакомку, но, поняв, что перед ними знатная особа, все поднялись.

Медленными скользящими шагами дама преодолела высокие ступени. Шлейф ее платья поддерживали двое пажей, легкая вуаль слегка колыхалась, ниспадая почти до пола с верхушки богатого эннена55. И чем ближе подходило это белоснежное видение, тем сильнее менялись в лице Майсгрейв и его люди. Простое любопытство сменилось легким недоумением, затем растерянностью и, наконец, испугом и потрясением.

Дама подошла ближе. Ее одеяние из белого шелка при каждом движении посвистывало тугими складками. Низ платья и лежащий на плечах воротник из серебряной парчи сверкали узорами из драгоценных камней. Когда она изящно присела в низком реверансе, повеяло нежным ароматом мускуса. Она по-прежнему держалась отрешенно, даже не поднимала глаз. Маркиз Монтегю шагнул вперед и, взяв даму за кончики пальцев, возвестил:

– Сэр благородный рыцарь и вы, господа, позвольте представить вам мою племянницу, леди Анну Невиль, графиню Уорвик.

Дама подняла лицо – и засияли лучистые изумрудные глаза красивого миндалевидного разреза. Она по очереди взглянула на каждого из присутствующих и закусила губу. Казалось, ей стоило немалых усилий не расхохотаться.

И впрямь, вид воинов был забавен. Они переглянулись между собой и во все глаза уставились на стоявшую перед ними красавицу. Одна и та же мысль вертелась у всех в голове, но никто не решался высказать ее вслух. Алан?

Но не мог же он и в самом деле оказаться этой благородной леди?! Мальчишка с арбалетом, с исцарапанными щеками, шатающийся в седле от усталости, отчаянно рвущийся навстречу опасности, – и эта величественная роскошная дама, от которой так хорошо пахнет, у которой такие изысканные манеры…

В этот миг дама произнесла:

– Рада вновь встретиться с вами, господа, в стенах моего родового поместья. Надеюсь, вас приняли достойно и вы простили мне мое дерзкое бегство там, у леса?

Что она говорит? Не может быть!.. Но голос – такой знакомый, низкий, с мальчишеской хрипотцой!..

Анна больше не могла сдерживаться. Ее словно прорвало. Откинув голову, она звонко рассмеялась. Сомнений больше не было. Так мог смеяться один лишь Алан Деббич!

Оливер залопотал было что-то невнятное и без сил стал оседать. Если бы Фрэнк Баттс не подставил ему плечо, тот и впрямь рухнул бы на пол. Гарри потрогал багровый рубец на щеке, оставшийся от удара хлыстом Алана.

– Ради Бога, не шутите так, миледи! Этого не может быть.

– Может, мой славный Гарри! Это я собственноручно оставила след на твоей щеке. Но ведь ты рискнул преградить дорогу графине Уорвик в ее собственных владениях!

Тут Гарри расплылся в ухмылке:

– Что ж, тогда поделом мне. Зато я горд, что все эти дни имел честь ухаживать за вашей лошадью, миледи.

Шепелявый Джек стоял выпучив глаза. В его голове неотвязно вертелось, как сегодня он вскинул арбалет, целясь в покидавшего их Алана.

– О, простите меня, ради Бога, ваша милость! Умоляю, простите!

– За что ты просишь прощения, Джек? Или ты вспомнил, как едва не подрался со мной на линкольнском заезжем дворе?

В голосе Анны слышалось лукавство. Она не знала о пущенной сегодня в ее сторону стреле. Но ее слова вызвали в памяти воинов целый рой воспоминаний, от которых щеки этих грубых рубак запылали, как у молоденьких девушек. Кто припомнил сальные шуточки, которые частенько сыпались в ее присутствии, кто иное – когда они, не стесняясь, на виду друг у друга справляли нужду, рыгали или издавали неприличные звуки. Оливер глядел на эту прекрасную леди сияющими глазами, и в памяти его вставал тот час, когда душа его разрывалась от горя и он рыдал у нее на плече, а она утешала его, гладя по волосам и вытирая ему слезы.

Анна повернулась к Майсгрейву:

– А что скажете вы, сэр Филип? Ведь все эти дни вы были очень строги ко мне и взыскательны.

Рыцарь, коротко вздохнув, склонил голову.

– Меня можно понять. Алан Деббич был мальчишкой непокорным, избалованным и упрямым. Но держался он все же молодцом.

Филип посмотрел в ослепительные зеленые глаза Анны. Она глядела на него с тихим весельем. Но взгляд зрелого мужчины разглядел и другое – нежность и призыв, плескавшиеся где-то на дне этого чистого взгляда. Боже правый, как же он раньше не заметил этого?!

Филип удивился, почувствовав глухие удары собственного сердца. Он увидел, что щеки Анны потемнели от румянца… Тогда, у костра, он спал, обнимая эту чертовски обворожительную женщину!

Усилием воли он взял себя в руки. Сделав шаг вперед, рыцарь опустился на колено.

– Простите, миледи. Мой грешный язык не в силах передать все то, что пережил я в сей миг. Но знайте: отныне я ваш верный слуга, и я восхищаюсь вами.

Он склонился и поцеловал край ее платья. Анна глядела на его опущенную голову, на эти чудные кудри и вновь, как раньше, испытывала желание коснуться их, запустить в них пальцы. В эту минуту Анна жалела, что она не Алан Деббич, который мог запросто дотрагиваться до своего рыцаря, врачевать его раны, скакать с ним бок о бок… Ее охватила грусть. Глубоко вздохнув, она подняла свой бокал.

– Сейчас, когда опасности позади, я хочу отдать дань памяти тем, кто начинал с нами путь, но кто не дожил до этой минуты. Тем, кто пал in medio vitae56.

Все выпили и молча сели за стол. Маркиз Монтегю с бокалом в руке отошел в сторону и опустился в кресло у камина.

Поначалу за столом царила напряженная атмосфера. Никто не знал, как держать себя со столь знатной леди. Терялась поначалу и сама Анна, пока ей не пришло в голову, что стоит отчасти возродить прежнего Алана. Тогда она принялась вспоминать все, что произошло с ними в пути за эти дни. Слишком многое теперь объяснилось, слишком многое выглядело в ином свете. И вскоре поднялся громкий хохот. Но иногда смех стихал – когда они вспоминали погибших товарищей или когда Анна рассказала, как покойный Бен Симмел единственный разглядел в ней женщину и предложил свою поддержку.

Сидя рядом с Анной, Филип не мог отвести от нее глаз. Анна чувствовала это и боялась повернуться к нему. Она шутила с Гарри и Джеком, собственноручно наливала вино в бокал Фрэнка, ласково улыбалась Оливеру, но к Филипу обращалась лишь изредка. Она ощущала его взгляд, который разительно отличался от того, каким обычно рыцарь глядел на Алана Деббича. Это и пугало, и было необыкновенно приятно. Возможно, именно этого она и добивалась, когда долго и тщательно выбирала платье и драгоценности, нервничала и бранила служанок, требуя, чтобы они убрали под эннен ее рассыпающиеся, коротко обрезанные волосы, подвели брови и наложили на скулы румяна, чтобы придать лицу нежный оттенок утренней зари. Она долго стояла перед большим венецианским зеркалом, придирчиво осматривая себя, прежде чем сойти в зал. Но теперь она была довольна.

А Филип Майсгрейв, глядя на это полное грации, оживленное и приветливое создание, вновь и вновь задавался вопросом: как мог он не распознать под грубой мужской одеждой всей этой очаровательной женственности?

Рассматривая ее маленькую, словно прозрачную ручку, он невольно вспоминал, как твердо эта рука управляет конем, как ловко обращается с арбалетом, как умело накладывает повязки на раны, и невольно дивился тому, сколько в ней силы. Святые угодники, да кто бы не ошибся, видя, как смело она держится во время любой схватки, как, приподнявшись на стременах, с гиканьем гонит коня, как по-мальчишески задорно шутит, насвистывает или как в дыму и копоти помогает бороться с огнем?

«Она удивительна», – подумал он.

Анна обратила к нему лицо. Ее чудесные глаза словно соперничали с блеском изумрудов на шее и длинных алмазных подвесок, вспыхивающих светлыми огнями.

«Она прекрасна», – решил он, вспоминая, как, обняв ее, засыпал при угасающем свете костра. Его сердце было переполнено нежностью.

Факелы в простенках догорали, и Монтегю распорядился принести еще огня. Все это время он держался в стороне, не мешая племяннице веселиться со своими спасителями.

Разумеется, он считал поведение Анны предосудительным, совершенно немыслимым для девицы столь высокого положения, но делал скидку на то, что коль скоро она вынуждена была пойти на все эти уловки, чтобы спастись от Йорков, то пусть уж в последний раз потешится со своими попутчиками. И дядюшка пошел ей навстречу почти во всем, зная, как баловал и любил ее сам Уорвик.

Но в голове его уже зрел план. Из беседы с племянницей он уяснил, что Майсгрейв везет тайное послание короля к графу во Францию. Что же это за послание, если Эдуард не решился отправить его с королевским курьером, окружил такой таинственностью и, кроме того, вверил рыцарю, который слывет лучшим бойцом в королевстве?

Поначалу все это вызвало у брата Уорвика лишь недоумение, но затем у него появилась мысль добыть письмо, узнать его содержание и самому решить, как поступить дальше. Кто знает, не сможет ли он с помощью этого послания влиять на обоих могущественнейших людей – своего великого брата и короля Англии, который поступил с ним, как считал маркиз, неблагодарно и низко.

Ну а если ничего особенного в письме не обнаружится, то он всегда сможет представить свой поступок как стремление оградить старшего брата от ненужных хлопот. В глубине души Монтегю даже пытался убедить себя, что тем самым исполнит свой долг.

Он подошел к сидящим за столом. Все невольно притихли, словно лишь сейчас заметив, что маркиз все это время находился в зале.

– Час поздний, племянница, и я полагаю, пришла пора вспомнить свое звание. Ступай к себе. Нам же с гостями предстоит еще беседа.

Первым побуждением Анны было подчиниться. Ее дядя Джон исполнил все, о чем она его просила, и, хотя она была возбуждена и не хотела спать, Анна была готова уступить. Уже поднявшись, она хотела удалиться, как вдруг заметила взгляды, которыми обменялись Монтегю и Майсгрейв. Взгляд дяди был пристальным и сосредоточенным, а Майсгрейв весь напрягся, и взор его стал настороженным и острым, как клинок.

«У Филипа всегда такое лицо перед схваткой, – подумала девушка. Она покосилась на дядю. – Сегодня, когда я рассказывала ему о нашем нелегком пути, он заинтересовался письмом, которое везет Фил. Я ничего не сумела толком объяснить, а он все выпытывал и выпытывал… Но что ему до этого письма? Ведь оно предназначено отцу. Неужели дядя что-то затевает? Нет, не может быть! Он же поклялся, что не причинит им ни малейшего вреда, наоборот – щедро вознаградит и обласкает».

– Я не собираюсь уходить, – наконец решилась девушка.

Монтегю укоризненно покачал головой:

– Ты поступаешь как неразумное дитя, Нэнси57. Нам предстоит чисто мужская беседа.

– Ничего. Я еще не совсем отвыкла чувствовать себя Аланом и желаю остаться.

Монтегю возвел очи горе и вздохнул. Он вовсе не собирался посвящать в свои планы эту взбалмошную девчонку. Однако ни на какие его увещевания Анна больше не реагировала. Она упрямо мотала головой, вцепившись в подлокотники кресла, словно желая показать, что ее не так-то просто отсюда выпроводить.

– Хорошо! – сердито отрезал Монтегю. – В таком случае я попрошу вас, сэр Майсгрейв, уединиться со мной в дальнем конце зала, ибо некоторые юные леди не желают понимать, что бывают разговоры, не предназначенные для их ушей.

Филип молча поднялся и последовал за маркизом в глубь зала, в сумрак, где они опустились в удобные кресла, стоявшие в оконной нише. Монтегю начал:

– Из слов моей милой племянницы я заключил, что вы являетесь тайным посланцем Эдуарда Йоркского и вам поручено доставить письмо моему брату во Францию. Признаюсь, меня поразила такая секретность. Поразила и смутила. Что такого в этом письме, если оно доверено вам, а не обычному гонцу? Я должен это узнать, ибо представляю интересы Невилей в Англии. Посему я настаиваю, чтобы вы вручили мне это письмо, а я уж решу, как с ним поступить. Что вы на это скажете?

Филип скупо улыбнулся.

– Милорд, это говорите не вы. Вы ведь разумнее ваших слов, и я уверен, что, как дворянин и человек благородной крови, сознаете, насколько немыслима ваша просьба. Я исполню повеление Эдуарда IV, и ничто не может принудить меня нарушить данное королю слово.

Монтегю нахмурился.

– Король Эдуард лишь узурпатор, силой захвативший трон. Долг каждого честного дворянина – помочь вернуть корону законному государю, томящемуся ныне в неволе Генриху VI Ланкастеру, чем и занят сейчас мой брат Ричард Невиль. А вы, сэр рыцарь, успели неплохо послужить Невилям, умыкнув из-под самого носа Йорков и доставив сюда леди Анну. Уж Йорки-то не простят вам этого, и вам придется дорого заплатить за свой проступок. Так не лучше ли продолжить цепь славных дел под стягом Алой Розы, содействовать делу которой вы вольно или невольно уже начали? Отдайте мне это послание, и, если оно не содержит ничего, что потребовало бы срочных действий здесь, в Англии, вы отправитесь дальше, к графу Уорвику, причем передадите ему письмо с моей припиской о том, что это я настоял на передаче его мне. К тому же я дам вам надежный эскорт и прослежу, чтобы ваш дальнейший путь был как можно более спокойным.

Монтегю говорил еще и еще. Он приводил множество доводов в пользу того, что письмо должно быть вскрыто. Однако Майсгрейв оставался непреклонен. У Монтегю начала нервно подергиваться щека. Он исчерпал почти все аргументы. Наконец, подавшись вперед, он негромко сказал:

– Не столь давно в подарок графу Уорвику некто прислал роскошный экземпляр новелл итальянца Боккаччо. К счастью, еще до того, как мой брат коснулся его, книгу полистал какой-то любопытный паж. Через несколько минут мальчишка начал задыхаться, лицо его пошло пятнами, и он умер в мучениях. Оказалось, что страницы книги были пропитаны страшным ядом. В другом случае к столу подали фрукты, и граф лишь чудом не притронулся к ним. Зато один из находившихся у него в это время с визитом французских вельмож съел персик и к ночи скончался, причем тело его тут же почернело и распухло, как бывает при отравлении. Как знать, не содержит ли и это послание нечто подобное? Мне ведомо, что Йорки способны на все.

Филип усмехнулся.

– В таком случае, милорд, искренне заботясь о вашем здоровье, я не советовал бы вам так стремиться распечатать послание.

Монтегю побледнел, щека его задергалась сильнее.

– Сэр Филип Майсгрейв, видит Бог, я хотел избежать крайних мер. И я в последний раз требую, чтобы вы добровольно передали мне письмо!

Майсгрейв поднялся.

– Милорд, я дал слово своему королю, что вручу это послание в собственные руки старшему из Невилей. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы оно не попало ни к кому другому, будь это даже его родной брат… который, отмечу, не всегда был в добрых отношениях с Делателем Королей. И вам, милорд, ничего не добиться от меня иначе как средствами, недостойными благородного рыцаря и мужчины.

Некоторое время они неотрывно глядели друг на друга. Затем Монтегю трижды хлопнул в ладоши. Тотчас дверь с шумом распахнулась, и, громыхая доспехами, в зал ворвался целый отряд вооруженных стражников.

Монтегю поднялся.

– Клянусь святым именем Господним, я сделал все, чтобы избежать крови. Вы же пренебрегли моими усилиями. – Он повернулся к своим людям: – Этот человек подослан Йорками. Схватить его!

Но едва воины сделали первый шаг, как Филип прыгнул в сторону, одним движением опрокинув стол, за которым они только что трапезничали. Зазвенела посуда, упавший стол на миг загородил дорогу воинам Монтегю. Тем временем Майсгрейв и его люди успели обнажить мечи и занять удобную позицию между камином и стеной, обеспечив себе тыл.

– Это безумие, Майсгрейв! – выкрикнул маркиз. – Мои люди сомнут вас, как былинку.

Филип сжимал в руках меч.

– Мы сумеем умереть, если на то будет воля Господня, но никто не скажет, что мы плохо служили своему королю и покрыли себя бесчестьем.

– Взять их!

Но не успели воины сделать шаг, как перед ними, словно светлое видение, возникла Анна.

– Остановитесь! – вскричала она, подняв руку. – Эти люди – мои гости, и никто не имеет права причинять им зло.

Воины замерли. Анна повернулась к маркизу:

– Что это означает, милорд? Так-то вы чтите закон гостеприимства, что так свят под этим кровом? Так-то вы желаете отплатить добром этим людям за то, что они спасли от беды и доставили сюда вашу племянницу?

Монтегю смотрел на нее с закипающей яростью.

– Эти люди – шпионы Эдуарда Йорка! К тому же они везут письмо, которое ради продолжения дела вашего отца я просто обязан получить.

– Эти люди такие же шпионы, как и я. А что касается письма, то вас, милый дядюшка, вовсе не должно интересовать, о чем Эдуард Йорк пишет моему отцу.

Юная леди бесстрашно глядела в глаза разгневанному маркизу. У того дергалась щека, глаза бешено сверкали. Но Анна не боялась его.

– Именем Пречистой Девы заклинаю вас, милорд, не злоупотребляйте своей властью и дайте им уйти. Они мои гости, и я многим обязана им.

– Ты всего лишь несмышленое дитя, Нэнси, и поступаешь так, словно и не кровь Невилей течет в твоих жилах.

– Я поступаю так, как поступил бы в этом случае мой отец. А вот вы, лорд Монтегю, наоборот, позорите честное имя Невилей! Видно, и впрямь не зря вас называют единственным предателем в роду Невилей!

Монтегю задохнулся от ярости.

– Увести ее! – рявкнул он, но никто не тронулся с места. Всем было известно, что Анна – любимая дочь отсутствующего хозяина Уорвик-Кастла, и, будь Анна постарше, не Монтегю, а она распоряжалась бы всем в родовом гнезде Невилей.

– Увести ее! – вновь взревел маркиз и, видя, что никто не рискует сделать это, сам ринулся к Анне.

– Не сметь прикасаться ко мне! – вскрикнула девушка, но дядя, заломив ей руку, потащил к выходу.

Анна упиралась изо всех сил, царапалась и кусалась, но лорд Монтегю был куда сильнее. Он легко справился с племянницей и мигом втащил ее по ступеням на возвышение. Здесь Анна внезапно вырвалась и сама бросилась прочь из зала, захлопнув дверь перед самым его носом. Монтегю, тяжело дыша, обернулся и кивнул в сторону Майсгрейва:

– Начинайте!

Закованные в броню солдаты бросились на пятерых вооруженных одними мечами воинов. Клинки с лязгом скрестились. Позиция людей Майсгрейва была более выгодной – к ним нельзя было подступиться ни с тыла, ни с флангов. Слева в камине пылало пламя, и Филип твердо решил при первой же возможности предать огню письмо короля. Он понимал, что так или иначе им не выстоять долго против закованных в сталь латников Монтегю, но Филип так часто встречался лицом к лицу со смертью, что сейчас не испытывал страха – только грусть, что все кончилось так скоро, да еще ярость оттого, что с ним обошлись столь бесчестно.

В этот миг где-то высоко вверху распахнулась дверь, и на хорах, которые тянулись вокруг всего зала выше оконных арок, появилась Анна. В ее руках был арбалет.

– Милорд Монтегю, остановите схватку!

Она прицелилась в маркиза. Но тот, взглянув на нее, даже бровью не повел. Тогда Анна блестящим выстрелом сбила с него шляпу.

Он и тогда не шевельнулся. Зато его люди невольно замерли, не зная, что и подумать. Этой минуты было достаточно, чтобы Анна, метнувшись по балкону, склонилась над своими попутчиками и, протянув руку, воскликнула:

– Сэр Филип, письмо!

Майсгрейв не колебался ни минуты. Он верил своему Алану и, выхватив из-за пояса послание, перекинул его через перила к ногам девушки.

– Прекрасно задумано, Нэнси, – заметил Монтегю. – Теперь письмо у нас.

Анна подняла письмо и, выпрямившись, с невозмутимым видом положила на плечо арбалет.

– Разумеется, дядюшка. Послание Эдуарда Йорка у меня, а значит, вам незачем убивать этих людей.

Она ослепительно улыбнулась.

– Но вот вопрос: захочу ли я передать его вам?

– Захочешь. Тебе ведь не понравится, если их казнят по моему приказу и голова этого рыцаря будет выставлена на воротах Уорвик-Кастла? Я предлагаю – письмо в обмен на их жизнь и свободу.

– О нет, милорд! Пока письмо находилось у них, вы еще могли оправдать свои разбойничьи действия отказом этих людей отдать вам послание Эдуарда Йорка. Но теперь, когда письмо у меня, я хочу лично передать его отцу, не впутывая вас в эту историю… Вот и выходит, что вы напали на людей, спасших меня и к тому же пользовавшихся гостеприимством Уорвик-Кастла. Итак, вы дважды погрешили против рыцарской чести. – Она саркастически улыбнулась. – Что ж, любезный дядюшка, вот вам мое условие. Сэр Филип и его воины неприкосновенны. Только в этом случае я не стану говорить о случившемся с отцом. Как знать, может, и письмо со временем я решу отдать вам. А пока я спрячу его в одном из своих тайников, ибо отныне не верю ни единому вашему слову, лорд Монтегю!

И, склонившись в грациозном поклоне, она исчезла с балкона.

Монтегю била крупная дрожь. Он глядел на опустевшие хоры, скрипя от ярости зубами. Больше всего на свете ему хотелось сейчас отдать приказ уничтожить этого проклятого Майсгрейва и тем самым отомстить племяннице. Но теперь, когда у рыцаря не было письма короля, маркиз и в самом деле неизбежно опозорил бы себя подобным приказом. Более того, он опасался, что эта история получит огласку, и еще неизвестно, как ее воспримет Делатель Королей.

Монтегю резко обернулся и встретился взглядом с Майсгрейвом. Лицо рыцаря было совершенно спокойным. Выдержка ни разу не покинула его, и это спокойствие еще сильнее разъярило маркиза.

– В башню их! – рыкнул он. – И глаз не спускать!

19

Ричард Глостер

Королевский двор не вел подолгу оседлого образа жизни. Бремя содержания многочисленной свиты венценосных особ было непосильно для населения одной провинции, а отсутствие сносных дорог затрудняло своевременный подвоз провианта из других графств. Вот и выходило, что Эдуард со свитой вынужден был кочевать из замка в замок, из манора в манор, а за ними, скрипя колесами, двигались вереницы повозок с мебелью, нарядами, коврами, канделябрами.

Поэтому и теперь, едва подсохли дороги, Эдуард собрался покинуть Йорк и отправиться в замок Шериф-Хаттон, где уже два года безвыездно проживала его мать, герцогиня Йоркская, порвавшая с сыном после его скоропалительной женитьбы на неровне. На все обращения к ней герцогиня отвечала глухим молчанием, но, когда Эдуард узнал, что Элизабет опять беременна, он все же решился отправиться с супругой к матери, надеясь, что хоть теперь Сесилия Йоркская смилостивится и признает Элизабет королевой.

При дворе шли спешные сборы. Но когда все уже было готово, брат короля Ричард сообщил, что намерен задержаться в Йорке.

– В чем дело, Дикон? Разве ты не соскучился по матушке?

– О государь! Едва ли есть человек, который столь же сильно, как я, желал бы преклонить колени перед герцогиней Йоркской. Но дела заставляют меня остаться.

Эдуард поглядел на брата и понимающе кивнул.

– Ну-ну. Я понимаю. Анна Невиль… Отчего, любезный брат, ты до сих пор не съездил за ней? Я думаю, уж если мы пошли на такой шаг, как отправить письмо Уорвику, то теперь следует поспешить с браком.

Ричард, не дрогнув, солгал:

– Увы. Я виновен. Однако теперь займусь именно этим.

Он простился с Эдуардом и поднялся к себе в кабинет. Отсюда, через узкое, в частых свинцовых переплетах оконце, он мог наблюдать за отъезжающими.

Король стоял возле богато украшенного дормеза58, помогая устроиться там королеве и придворным дамам. Неподалеку герцог заметил епископа Джорджа Невиля. Его преосвященство явился, дабы благословить в дорогу отъезжающих. Ричард видел, как король опустился на колено и поцеловал перстень епископа.

«А ведь если этому святоше как следует поджарить пятки… Но это невозможно. Нельзя арестовать представителя Церкви, не вызвав скандала. А значит, мне придется сообщить Эдуарду о бегстве проклятой девчонки. Представляю, что тогда сделает со мной славный Нэд. Нет, сообщать ему об исчезновении Анны Невиль следует лишь в крайнем случае».

Ричард мерил шагами кабинет, нервно теребя шнуры на одежде. Дьявол и преисподняя! Все летело к чертям, и его великолепный план трещал по всем швам. Ричард не находил себе места со дня исчезновения этой проклятой девчонки. В довершение всего затягивалось дело с похищением письма у Майсгрейва.

Джон Дайтон, всегда такой исполнительный и опытный, потерпел полный провал, дважды упустив Майсгрейва, а теперь этот Бурый Орел исчез, словно сквозь землю провалился. Ежедневно герцог получал от Дайтона послания с почтовыми голубями, но утешительных известий все не было.

Ричард Глостер, впрочем, успокаивал себя тем, что не останется внакладе, даже если письмо и попадет к Уорвику, но в таком случае ему следует приложить все усилия, чтобы поскорее разыскать дочь Невиля. Ведь дни летели, а об Анне не было никаких известий. Глостер с ума сходил от бессилия. Его люди вдоль и поперек обшарили Йоркшир, взяли под наблюдение все места, где могла объявиться девчонка, но все тщетно.

Со двора долетел шум отъезжающей кавалькады. Ричард подошел к окну. Под глубокой аркой ворот уже скрылась большая часть крытых возков и верховой свиты короля. Сверху герцог видел покрытые вышитыми попонами крупы коней, роскошные шляпы придворных, стальные каски эскорта. Все было пестро, как на новом гобелене. Внезапно внимание герцога привлекла фигура монаха на муле. Тот жался к стене, и его темный силуэт поневоле выделялся среди ярких одежд придворных и королевской стражи.

«А ведь я видел этого монаха в аббатстве Киркхейм. О небо! Уж не привез ли он мне вестей об Анне Невиль?»

Через какое-то время монах предстал перед его светлостью, протягивая послание. Ричард сорвал печать. Руки его дрожали, пока он читал. Письмо гласило:

«Светлейшему герцогу Глостерскому от скромного служителя Церкви отца Ингильрама, настоятеля аббатства Киркхейм.

Ваши люди, милорд, подняли шум на всю округу, разыскивая Анну Невиль. Ради всего святого, отзовите их и верните мир и покой нашей обители. Дочери Уорвика здесь нет. Но я хотел бы засвидетельствовать свою преданность Вашей светлости иным образом. Сообщаю Вам, что среди челяди епископа Невиля находится переодетая пажом девица, скрывающаяся под именем Алана Деббича, которая, судя по всему, и является разыскиваемой вами дочерью Делателя Королей.

Надобны ли еще доказательства того, что должность главы Йоркской епархии вверена человеку бесчестному, идущему наперекор воле своих государей!

Писано в день святого Евстафия, 29 марта 1470 года от Рождества Христова».

Ричард поднял глаза и впервые за много дней вздохнул с облегчением. «Вот как! Значит, наша быстроногая Нэнси нашла защиту у дядюшки епископа! А мои люди так ничего и не разнюхали, хотя и толкутся у Джорджа Невиля с утра и до утра, чтоб им сдохнуть до единого! Но каков Ингильрам! Выследил-таки. Не миновать ему и в самом деле быть примасом59 Англии!»

Герцог позвонил, вызывая дежурного придворного.

– Сэр Рэтклиф, – обратился он к высокому дворянину с плотно сжатым тонкогубым ртом. – Сэр Рэтклиф, отправляйтесь за его преподобием епископом Йоркским. Я думаю, он еще не добрался до своей резиденции. Верните его и тотчас проводите в подземелье. Пожалуй, будет лучше, если мы побеседуем с ним именно там.

Джорджа Невиля в самом деле не оказалось в епископской резиденции. Рэтклифу сообщили, что он поехал по делам находившихся на его попечении городских больниц. Там его и застал посланец Глостера. Епископ беседовал со смотрителем приюта для подкидышей, когда перед ним предстал облаченный в доспехи Роберт Рэтклиф. В руках он держал высокий жезл с гербом Глостера.

– По повелению герцога Глостера я приказываю вам следовать за мной!

Лицо епископа стало белее мела, хотя уже несколько дней он ожидал подобного визита. Его преосвященство понимал, что его дом полон шпионов, и догадывался, что слухи о пребывании здесь подростка, пользовавшегося особым вниманием епископа, неизбежно достигнут ушей герцога. Однако время шло, но никаких признаков этого не было. Сегодня минула декада с того дня, как Анна с отрядом Майсгрейва покинула Йорк, и Джордж Невиль решил, что, пожалуй, все обошлось. И вот является этот закованный в сталь посланец.

Трудно передать, какие чувства испытывал епископ по пути к Ричарду Глостеру. На душе его лежала тяжесть, губы невольно дрожали. Потребовалось все его самообладание, чтобы держаться с достоинством.

«Господи, смилуйся над многогрешным рабом Твоим. Ведь я только исполнил свой долг родственника».

Он начал творить молитву, когда они въехали во двор замка Йорков. Миновав главный вход, Ричард Рэтклиф повел епископа в сторону, за одну из башен.

– Куда вы ведете меня, сын мой?

– Герцог желает, чтобы ваша встреча произошла в подземелье замка.

У Невиля едва не подкосились ноги. Подземелье!..

«Ангелы небесные, молитесь за меня! Впрочем, арест примаса Англии должен санкционировать король… Хотя, быть может, Ричард хочет избежать огласки? Как бы там ни было, следует держаться. Мне ничего не известно. Пусть ищут, если угодно…»

Он ступил под свод, где его ожидали несколько человек с факелами в руках. Они были почтительны, а какой-то бог весть откуда вынырнувший монах припал к его руке. Почти машинально епископ благословил его:

– In nomine patris… filii… sancti…60

Епископ и его сопровождающие стали спускаться по глухому каменному проходу. Над головой нависал низкий заплесневелый свод. Пламя факелов лизало сырые, сложенные из грубых камней стены. Из бокового прохода метнулась под ноги стая крыс, и епископ едва не оступился.

– Боже милосердный!

Шедший за ним человек со связкой ключей подхватил его.

– Их тут целый сонм, ваше преосвященство. Уж сколько раз я приносил сюда кошек, но эти исчадия ада их сожрали.

Впереди мелькнул отблеск факела. Им пришлось посторониться – двое стражников провели, подталкивая в спину, изможденного окровавленного человека. Тот шел, как сомнамбула, ни на кого не глядя и, казалось, ничего не понимая. У Джорджа Невиля спина покрылась испариной.

– Поторопитесь, святой отец! – подгонял Рэтклиф. – Мы почти пришли.

И он толкнул низкую дубовую дверь. Рослому Невилю пришлось нагнуться, входя в нее. Когда же он выпрямился, то буквально остолбенел.

Первое, что он увидел, был висевший вниз головой голый человек. Рядом в огромной печи пылал огонь, и его багровые блики скользили по разорванным сухожилиям и израненным мышцам несчастного, придавая ему жуткое сходство с разделанной на бойне тушей. В воздухе стоял тошнотворный запах крови и горелого мяса.

Епископ застыл на месте. Он заметил страшные пыточные орудия, разложенные повсюду, и двух верзил в кожаных фартуках, деловито перебиравших в железной лохани какие-то инструменты. Из тьмы возник еще один человек. На епископа повеяло амброй. И так странно было ощущать здесь этот нежный аромат, что епископ очнулся.

Это был Глостер. Припадая на одну ногу, он приблизился к висевшему и приподнял ему веко. Оно не опустилось.

– Готов. – Глостер перекрестился. – Роб, Томас, тащите его прочь. – Он повернулся. – О, вот и вы, ваше преосвященство! Мир вам во Христе.

Герцог наклонился и приложился к перстню священнослужителя. Рука Невиля была вялой и холодной. Он едва сумел пробормотать:

– Рах vobiscum61.

Епископ видел, как безжизненное тело упало с крюка и палачи выволокли его за ноги.

– Кто этот несчастный?

– Некий приспешник вашего брата. От него нам удалось дознаться, где Уорвик планирует высадку своих войск. Как видите, ничто не может укрыться от Йорков… Однако прошу садиться, преподобный отец.

Герцог указал на тяжелый табурет вблизи огня. Сам же расположился в роскошном резном кресле, обтянутом тисненой кожей, с подлокотниками в виде львиных голов. Кресло резко контрастировало со всем остальным, что было в застенке, зато сам герцог, несмотря на роскошь одеяния и изысканность манер, как-то странно гармонировал с этими мрачными сводами, с грубой кладкой стен, с выступавшими, как призраки, из углов страшными приспособлениями для пыток. Горбатый дух подземелья!

– Рэтклиф, – небрежно откидываясь в кресле, окликнул он приближенного, – принесите нам прохладительного. Да велите покурить здесь благовониями. Разит, как в брюхе у кита.

Весело прищурясь, он разглядывал Джорджа Невиля. На епископе была дорожная сутана из лилового шелка с горностаевой опушкой. На груди, на золотой цепи, – алмазный крест. Холеные руки нервно перебирали бусины четок.

«Все Невили одной породы. Высокие, поджарые, да еще эти их удлиненные зеленые глаза, – размышлял Ричард. – Но зато среди них нет ни одного похожего характера. Вот этот, например, сидит белее снега и кусает губы, чтобы скрыть дрожь. А окажись здесь старший братец, тот бы и бровью не повел. Что же касается Монтегю, то он бы скорее начал хамить. Ну да, думаю, после того как ему сообщат о предстоящей помолвке его сына с принцессой, его грубость быстро сменится угодливостью. Любопытно, а как бы держалась будущая герцогиня Глостерская?»

Ричард решил, что ему трудно ответить на этот вопрос. Эта девушка оставалась для него загадкой. Пора, пора прибрать ее к рукам, пока она не выкинула новую штучку.

Принесли складной столик и вино. Слуги расставили курильницы с мятой и жасминовой эссенцией, однако ничто не могло перебороть гробовой смрад, царивший в подземелье. Джордж Невиль не отводил взгляда от сгустков крови на полу, от клещей и пил в медных тазах, от всех этих жутких, мерцающих потусторонним блеском орудий.

Неожиданно он выпрямился и ровным голосом спросил:

– По какому случаю вы доставили меня сюда?

Ричард неспешно налил вина себе и епископу.

– Просто мне хотелось побеседовать с вами без свидетелей, а здесь так уютно и спокойно. Я люблю посидеть тут, поразмышлять.

Как будто в ответ на его слова откуда-то долетел исполненный муки крик. Епископ содрогнулся.

– А это не отвлекает вас от размышлений?

– Нет, что вы, о нет! В этот застенок попадают только враги королевства. А разве не сладостны муки врага? Эти вопли для меня как звуки волынки для деревенской красотки.

Епископ с ужасом устремил взгляд на этого юношу. Глостер сидел слегка наклонясь вперед, навалившись на подлокотники кресла, и от этого казался еще более горбатым. По его гладко причесанным, ниспадающим до плеч волосам цвета воронова крыла скользили отблески пламени.

– Пейте, ваше преосвященство, – с улыбкой потчевал Ричард. – Vinum primae notae62. – Когда же епископ пригубил вино, Глостер сказал: – Я хотел бы поговорить о вашей племяннице.

Епископ едва не поперхнулся.

– О какой из двух? Об Изабелле или об Анне?

– Разумеется, об Анне.

– Насколько мне известно, Анна содержится в аббатстве Киркхейм.

– Нет, там ее нет.

Стараясь сдержать дрожь, Джордж Невиль отпил глоток вина. Мысль его лихорадочно работала. «Сейчас он наверняка станет утверждать, что племянница у меня. Это ясно как Божий день. Но кто меня предал? Если это один из соглядатаев Глостера, то почему герцог заговорил об этом лишь теперь, когда Анна давным-давно покинула Йорк, когда она далеко и, возможно, – дай-то Бог – уже во Франции?»

Он взглянул на Ричарда.

– Откуда такая уверенность? Куда она могла подеваться?

– И действительно, куда? По крайней мере, преподобный отец Ингильрам утверждает, что девушки там нет.

«При чем тут Ингильрам? Ричард и без него давно об этом знает. Он ведь находился в аббатстве, когда Анна бежала».

Неожиданно он почувствовал, что близок к разгадке. Как сказал этот горбун?.. Он упомянул Ингильрама! Невилю стало казаться, что картинка складывается. Неожиданное благорасположение аббата, который до того слыл его ярым ненавистником, выглядело теперь совсем в ином свете. Тот явно оттягивал время, чтобы скрыть свою причастность к этому делу. Значит, можно его не щадить… Но если он ошибается и попусту клевещет на невиновного человека? Епископ внезапно вспомнил, как только что благословил монаха-бенедиктинца. Ведь он знает его! Это человек из обители Киркхейм! Что же он тут делает? Не посланец ли он своего настоятеля? Чтобы окончательно увериться, епископ небрежно бросил:

– Что же еще сообщил вам настоятель Ингильрам?

– Так, кое-что. И это кое-что мне совсем не нравится.

«Если Невиль сдастся и расскажет все сам, я останусь только доволен. Я не изверг, мне незачем жестоко обращаться с человеком, на племяннице которого я собираюсь жениться в самое ближайшее время», – размышлял Глостер.

Епископ снова пригубил вино и повернулся к Ричарду. Его страх как-то незаметно пропал.

– Magna est veritas, et praevalebit! 63 – воскликнул он и поднял на герцога свои зеленые глаза, – Спрашивайте, ваше высочество!

Он был спокоен и в душе поздравлял себя с тем, что успел сделать. Епископ перевел взор на пылающий в огромной печи огонь, разгоняющий сырость подземелья. На кованой решетке лежали раскаленные клещи. И, глядя на них, епископ решил ничего не скрывать. Ведь Анна далеко, и своим признанием он не повредит ей, зато спасет свою голову, а заодно и накажет кое-кого.

Ричард откинулся в кресле, вздернул подбородок и осведомился:

– Правда ли, святой отец, что Анна Невиль, вырвавшись из-под опеки Йорков, нашла убежище у вас и ныне вы скрываете ее от опекунов?

– Nego64.

Ричард легко улыбнулся.

– И то, что она скрывается под именем Алана Деббича, вы тоже отрицаете? Не стоит упорствовать, святой отец.

Епископ не спеша провел рукой по бороде.

– Алан Деббич действительно является моей племянницей, переодетой в мальчишку. Грешно, конечно, девице носить штаны и кинжал за поясом, но преподобный отец Ингильрам, видимо, заранее отпустил ей этот грех, еще до того, как двенадцать дней назад доставил ее ко мне из аббатства Киркхейм в своем портшезе.

Ричард внимал епископу, подняв одно плечо. Пальцами он машинально выбивал дробь по подлокотнику. Когда он осознал смысл сказанного, рука его на мгновение замерла. Невиль отметил это. Затем Глостер вновь принялся выбивать дробь.

– Вы уверены в том, что говорите правду, ваше преосвященство? Кто может подтвердить сказанное вами?

Епископ развел руками.

– Немало людей видели его у меня во дворце… Уверен, что и в обители многим известно, что настоятель отлучался из аббатства.

– Я спрашиваю, кто может поручиться, что именно он доставил девицу? Сама она в состоянии подтвердить это?

– Если вы ее об этом спросите, то она ответит утвердительно, – ушел в сторону епископ. – А пока достаточно ли будет моей клятвы?

– Да.

Джордж Невиль поднялся и, подойдя к висевшему на стене распятию, простер к нему руку.

– Именем Бога, в которого верю, клянусь, что уста мои не солгали, когда я сообщил, что двенадцать дней назад настоятель аббатства Киркхейм прибыл ко мне с девицей Анной Невиль, переодетой в мужское платье. Всем своим видом и речами преподобный отец Ингильрам дал понять, что старается уберечь ее от вас, ваше высочество.

Про себя же Невиль подумал: «Прости мне, Господи, эту месть. Но если бы все вышло, как того желал Ингильрам, я бы все отрицал и уже через час висел бы на дыбе с вывороченными суставами и порванными сухожилиями».

Глостер глядел куда-то в сторону. На его скулах напряженно ходили желваки. Наконец он повернулся к епископу:

– Хорошо. С этим я сам разберусь. Однако вернемся к вашей племяннице. Я желал бы встретиться с ней, и как можно скорее.

Епископ поиграл четками.

– О, с этим дело обстоит куда хуже. Боюсь, при всем своем желании я не смогу устроить эту встречу.

– Что вы хотите сказать?

– Ныне Анны Невиль нет в Йорке. Нет ее и в Йоркшире. Увы, моя племянница так рвалась к отцу, что я решил пойти ей навстречу и отпустил Анну во Францию.

Ричард недоуменно посмотрел на епископа.

– Клянусь небом, вы славно пошутили, ваше преосвященство! Как вы могли это сделать, если за вами неотступно следили мои люди, и они утверждают, что в эти дни никто из ваших приближенных или слуг не покидал пределов епархии. Не могли же вы отправить пятнадцатилетнюю девушку в путешествие в одиночестве?

– А почему вы решили, сын мой, что я отослал ее со своими людьми? О нет. Я дознался, что король отправляет во Францию к Уорвику с каким-то поручением сэра Филипа Майсгрейва, и просил этого достойного рыцаря оказать мне услугу, взяв с собой некоего отрока – Алана Деббича.

Глостер вскочил так резко, что опрокинул кресло. Пламя в печи взметнулось, отбросив на стену огромную тень герцога.

– Клянусь брюхом Господним, вы сейчас солгали, святой отец! – хрипло вскричал он. Глаза его сузились, кровь отхлынула от щек, и из оливково-смуглой кожа герцога стала пепельно-серой.

Епископ невольно перекрестился. «Сейчас кликнет палачей!» – с ужасом подумал он.

– Клянусь небом, что говорю правду.

Глостер внезапно сник. Он молча поднял кресло и уселся, устремив неподвижный взгляд на огонь. Повисла тишина. Герцог словно забыл о присутствии епископа.

Да, ему стало ясно, что священник не лжет. Об отряде Майсгрейва вплоть до последнего времени он знал все: сколько в нем человек, где они проезжали, где останавливались. Джон Дайтон регулярно передавал эти сообщения с помощью почтовых голубей. И действительно, в донесениях было упоминание о том, что среди людей Майсгрейва есть юный паж, бог весть зачем взятый рыцарем в дорогу.

«Это немыслимо, немыслимо, – твердил себе Глостер. – Ни одна женщина не может преодолеть такой путь!» Но потом, представив себе леди Анну, подумал, что эта девушка не такая, как все.

«Дьявол, как же так? – со злостью рассуждал герцог. – Майсгрейв везет Уорвику письмо, в котором мы шантажируем его жизнью любимой дочери, и одновременно доставляет ее саму! Гром и молния! Представляю, какой разразится скандал! Всем чертям в аду станет жарко!»

Ричард подумал и о последнем послании Дайтона, в котором тот сообщал, что утратил след Майсгрейва близ Кембриджа. «Пуп дьявола! Где же искать? Ибо теперь найти их столь же важно, как и сохранить честь дома Йорков. Проклятье, что же делать?!» Он сжал голову ладонями, попытался сосредоточиться и обдумать положение. Епископ сидел не шевелясь, беззвучно бормоча слова молитв.

Через какое-то время в дверь негромко постучали. Поглощенный своими мыслями, Глостер не услышал. Однако когда стук настойчиво повторился, Ричард встрепенулся. Ведь он разрешил беспокоить себя лишь в случае, если прилетит голубка с посланием от Джона Дайтона. Герцог вскочил и бросился к двери.

– Что? Известия?

Рэтклиф поклонился и протянул его светлости крошечную, свернутую в трубочку бумажку. Ричард собирался было ее прочесть, но внезапно вспомнил о епископе. Тот сидел не поворачивая головы и по-прежнему перебирая четки. Какое-то время Ричард глядел на него, размышляя. «Его преосвященство весьма знатен. И популярен, несмотря на то что он брат Уорвика, а может, именно благодаря этому. Я мог бы раздавить его, но это наделает много шума. Ведь у епископа Йоркского много покровителей, от самого Папы до нашего венценосного братца. К тому же, даже отослав Анну из Йорка, он не столь провинился, как это животное Ингильрам».

При мысли об аббате лицо Ричарда исказилось гримасой ярости, и епископ, на которого пристально глядел горбун, решил, что пробил его последний час. Когда же герцог неожиданно мягким голосом сообщил, что не смеет более его задерживать, Невиль в первую минуту даже не поверил своим ушам. Однако ничем не проявил смятения и учтиво простился с герцогом, благословив его напоследок. И лишь перешагнув порог подземелья, он на миг прислонился к холодной стене, чтобы немного прийти в себя и унять дрожь в коленях.

Едва за епископом захлопнулась дверь, Глостер торопливо развернул записку. В ней было всего три фразы, но каждая кинжалом пронзила его.

«Майсгрейв находится в Уорвик-Кастле. Анна Невиль там же. О письме ничего не известно».

Глостер осел в кресле. Ситуация была ужасной. Он сжал руками виски и так просидел несколько часов. Пламя в печи угасло и покрылось пеплом. Из углов потянуло сыростью и прелью. Совсем рядом завозилась крыса, послышался ее омерзительный визг. Ричард не шевелился, он не чувствовал холода, не замечал сгустившегося мрака. Он словно окаменел.

Откуда-то вновь донесся жуткий крик. В нем слышались боль и мука. Ричард чуть повернул голову. Этот вопль словно придал ему силы. Резко поднявшись, он вышел.

– Сэр Рэтклиф! Велите немедленно собираться в дорогу. Мы едем в Шериф-Хаттон.

– Но, ваша милость, на дворе ночь, и собирается гроза…

– Да-да… – задумчиво глядя куда-то в сторону, пробормотал Ричард. – Собирается гроза… Как это верно, сэр Рэтклиф. Необходимо сделать все, чтобы не дать ей разразиться. Скорее велите седлать коней! Мы выезжаем немедленно!

Дождь застиг Ричарда в пути. Он мчался как бешеный, и его черный плащ развевался, словно крылья ворона. Спутники не могли угнаться за его светлостью и, хотя отчаянно погоняли коней, отставали все больше.

Расстояние от Йорка до Шериф-Хаттона было не так уж и велико – хорошим ходом его можно было преодолеть за несколько часов. Но для Ричарда была бесценна каждая минута. Он понимал, что катастрофа может разразиться в любой момент, она захватит его и покроет несмываемым позором Йоркскую династию. Не время помышлять о троне! Ибо, если Йорки будут обесчещены и на руках у него, Ричарда, не окажется такого козыря, как Анна Невиль, множество знатных лордов предпочтет принять сторону Ланкастеров.

Гроза прошла стороной. Раз-другой полоснула молния, оглушительно прогрохотал гром, а вслед за этим зарядил нескончаемый моросящий дождь. Ричард все пришпоривал измученного коня. Сэр Рэтклиф и его лучники неслись позади, потеряв герцога из виду. Впереди вставала стена темного леса. Ричард, не замедляя бега коня, влетел под его своды. Тьма здесь стояла кромешная, но Ричард слишком хорошо знал эту дорогу, чтобы опасаться сбиться с пути. Он продрался сквозь заросли, а за ними светлеющая меловая дорога вела на вересковые холмы.

Его конь был разгорячен до предела. Животное задыхалось, пена клочьями летела с его боков. Конюшни Ричарда славились на все королевство, и сегодня ему оседлали превосходного неаполитанского жеребца. Ричард любил эту лошадь, но сейчас ему было не до того, чтобы беречь ее. Он хотел как можно скорее встретиться с Эдуардом и с его соизволения взяться за выполнение своего плана. Если письмо попадет к Монтегю, пока Анна в Уорвик-Кастле, брат Уорвика сможет поднять в Англии восстание.

Какой-то голос в глубине души Ричарда твердил: «Ты же хотел, чтобы в стране вспыхнул мятеж! Твои люди для того и ловят Майсгрейва, чтобы, использовав в качестве повода письмо Эдуарда, поднять бунт». И вот – мгновение, и все изменилось из-за этой девки, этой дикарки Анны.

При одном воспоминании о том, как девушка разделалась с ним в монастыре бенедиктинок, Ричард заскрипел зубами и так вонзил шпоры, что кровь струями хлынула по бокам коня. «Если Анна будет со мной, уж я сумею ее усмирить, и тогда пусть хоть вся Англия поднимется – плевать. Добыть девчонку, а там Монтегю может играть в свою игру – мне же на руку. Главное – успеть обвенчаться с Анной. Она станет моим щитом от Уорвика, цепью, что прикует ко мне ее отца, лестницей, которая приведет меня к трону».

Моросил дождь. Кое-где среди пологих холмов, как сумрачные великаны, темнели огромные друидические монолиты, – одни стояли вертикально, словно опоры некогда возвышавшегося здесь гигантского города духов, другие лежали плашмя на склонах. Замок Шериф-Хаттон был уже совсем рядом, и герцог вновь пришпорил хрипящего коня.

Дорога описывала дугу вокруг гигантского рухнувшего монолита. Ричард хлестнул коня, желая сократить путь, но жеребец внезапно замедлил бег и встал возле самого камня. У него пресеклось дыхание, он покачнулся и стал валиться на бок.

– Чрево Господне! – вскричал герцог, бессильно рванув повод. – Вставай, бестия!

Но несчастный конь только хрипел. Ричард огляделся. Спутники давно отстали от него. Вокруг царила тьма, и лишь где-то проступали очертания гребней холмов. Откуда-то издалека доносился одинокий волчий вой.

Ричард выругался и, приволакивая ногу, двинулся в сторону Шериф-Хаттона. Под ногами хлюпала вода, мокрый плащ цеплялся за колючки у дороги. Порой герцог оглядывался, высматривая свою свиту, а затем продолжал путь. «Крест честной, никогда еще я так не усердствовал ради Эдуарда! Воистину я сам загнал себя в эту ловушку и теперь попал в зависимость от своего венценосного брата не менее, чем наш изменчивый Кларенс от Делателя Королей».

Спустя полчаса герцога нагнала его свита, и вскоре он уже трубил в рог у ворот замка Шериф-Хаттон.

К королю он проник не сразу. Придворные и слуги Эдуарда были размещены как попало, из чего герцог сделал вывод, что встреча короля с матерью отнюдь не выявила теплых родственных чувств. Что ж, Ричард этого ожидал. Надменная герцогиня Йоркская вовсе не собиралась сменить гнев на милость, и прием наверняка был холодным. И хотя она не смела отказать сыну в крове, но королю и королеве отвели наиболее древние и неуютные покои замка.

От дворецкого Ричард узнал, что венценосная чета расположилась на ночь в старой угловой башенке, и направился прямо туда, переступая через спавших на полу пажей и придворных. Перед самым входом в королевские покои двое ратников преградили ему путь, скрестив копья.

– Их величества изволят почивать.

Но продрогший, усталый Ричард был слишком раздражен, чтобы его остановила такая преграда. Он немедленно схватился за меч, и, если бы стражники не решили, что лучше не связываться с горбатым братом короля, пролилась бы кровь.

Ричард с шумом распахнул двери. В покоях было тепло от расставленных по углам жаровен с углями. Король с супругой спали под большой медвежьей шкурой, накрытые до пояса. Эдуард лежал, властно прижимая к себе свое сокровище – свою королеву. Его большая сильная рука расслабленно покоилась на обнаженной груди супруги. Когда тяжело стукнула дверь, Эдуард открыл глаза и сонно взглянул на брата.

Потом стремительно сел.

– Как ты посмел!..

Ричард неспешно вложил в ножны меч. Он видел, как проснулась королева и, приподнявшись на локтях, натянула до подбородка мех. Эдуард сидел на кровати, слабый свет жаровен тускло высвечивал его сильное волосатое тело.

– Ты с ума сошел, Ричард!

Голос Эдуарда дрожал от едва сдерживаемого гнева. Глостер низко поклонился.

– Прошу прощения, государь…

– Оставь нас, Дик!

– Ваше величество, дело, о котором я пришел поговорить, не терпит отлагательства.

– Ко всем чертям!..

Глостер смотрел на брата. В башне повисла напряженная тишина. Однако постепенно лицо Эдуарда выразило недоумение и тревогу. Он сообразил, что если Ричард примчался среди ночи из Йорка, если с него струями стекает вода и весь он забрызган грязью, а камзол пропитался лошадиным потом…

Ричард сказал всего одно слово:

– Письмо.

Эдуард весь как-то сжался, сник.

– Что? – едва слышно выдохнул он.

Ричард бросил выразительный взгляд на Элизабет. Король тут же повернулся к супруге:

– Простите нас, любовь моя.

Он вскочил и закутался в бархатный, подбитый мехом халат. Кивнув Ричарду, он повел его в соседнее помещение. Там перед дымящим камином, прямо на циновках, дремали дамы и камеристки королевы. Обычно галантный, Эдуард сейчас был резок и немедленно отослал всех вон.

– Что? – снова спросил он.

Ричард сбросил мокрый плащ и, устроившись поближе к огню, заговорил. Он выложил все и о своем неудачном сватовстве, и об исчезновении Анны Невиль, рассказал о нелепом предательстве Ингильрама и об отъезде девушки в мужской одежде с отрядом Майсгрейва. Когда же он сообщил о том, что Анна уже под защитой Монтегю, а Майсгрейв – узник в Уорвик-Кастле, король тихо застонал. Ричард подытожил:

– О письме пока ничего не известно, но в любой момент может разразиться катастрофа.

Эдуард сидел уронив голову на руки. Ричард склонился к нему.

– Надо что-то делать, Нэд.

Король вдруг сполз с кресла и молитвенно сложил руки.

– Sancti quotquot, orate pro me peccatore! 65 Обещаю поставить святому Эдуарду в Вестминстерском соборе десять подсвечников из литого золота…

– Сейчас не время давать обеты, – прервал его брат. – Надо действовать. И как можно скорее.

Эдуард зло прищурился.

– Действовать? Ну-ка, что ты теперь посоветуешь мне, мой сладкоречивый Дик? Благодаря твоим советам я оказался на краю пропасти. Еще день-другой – и я погиб. Не послушай я тебя тогда, сейчас был бы спокоен. Я дождался бы своего наследника, и никто тогда не упрекнул бы Йорков ни в чем. Даже моя надменная матушка вынуждена была бы смириться…

– Сделать бабе младенца – не великий подвиг, и над тобой по-прежнему висел бы дамоклов меч, который в любой миг мог сорваться и отсечь тебе голову, едва Уорвик и Маргарита Анжуйская с войсками пересекли бы Британский канал.

Ричард опустился в кресло и провел рукой по лицу.

– Надо успокоиться и действовать, брат… Сейчас следует написать…

– Ничего я больше не стану писать! Ne inducas in tentationem. Vade retro, Sathanas! 66

Ричард утомленно улыбнулся.

– Что ж, тогда сиди под юбкой Элизабет и ожидай, пока твоя бывшая невеста с верхушки донжона в Уорвик-Кастле огласит на всю Англию написанное твоей рукой послание, в котором ты предлагаешь поступить с ней бесчестно.

– О, если бы я тогда тебя не послушался! – застонал Эдуард, закрывая лицо руками. – Ричард смотрел на него с презрением. Внезапно король выпрямился. – Я сегодня же велю собрать войско и выступить в Уорвикшир. Довольно терпеть эту занозу в теле моего королевства! Клянусь святым Эдуардом, моим покровителем, я сотру это графство в порошок вместе с проклятым письмом, Анной Невиль, Монтегю и Майсгрейвом в придачу.

Ричард улыбнулся:

– Ну наконец-то вы воспряли духом, государь. Однако смею дать вам совет не обращаться к столь крайним мерам. Послушайте-ка лучше другое. – Он подсел поближе. – Война с Уорвикширом потребует значительного сосредоточения сил, к тому же, начав открытые военные действия, мы можем ускорить нападение ланкастерцев. Однако можно, не вступая в открытый конфликт, запереть это графство, взять в кольцо, расставить на всех дорогах наши посты, так чтобы и муха не могла вылететь из Уорвикшира.

– Но что это даст?

Ричард поднялся и, шагнув к пылающему камину, подбросил в огонь несколько поленьев. И опять, как когда-то в зале Йоркского замка, его горбатая тень выросла до чудовищных размеров, заполоскалась над королем.

– Дело в том, Нэд, что в самом Уорвик-Кастле есть мой человек. Это некий Хьюго Деббич. Долгое время он верой и правдой служил Делателю Королей. Но там, во Франции, надменный Невиль чем-то глубоко оскорбил Деббича, и тогда тот покинул своего сеньора и, возвратившись в Англию, предложил мне свою службу. Поначалу мне и дела не было до этого мелкопоместного дворянина, но потом я решил, что неплохо иметь кого-нибудь в Уорвик-Кастле. Ведь Деббичи испокон веку служили Невилям, и никто не усомнится в его преданности. С тех пор я начал ему платить. От него ничего не требовалось – так, мелочишка, изредка кое-какие сведения о действиях Монтегю. Так было прежде. Но теперь… Теперь я хочу заставить его сделать невозможное… Я хочу, чтобы он похитил Анну Невиль из ее родового гнезда!

– Но письмо, Дик, письмо! Ведь письмо сейчас куда важнее дочери Уорвика!

Ричард разбил кочергой угли в камине. Нет, он так не считал. Куда важнее для него было заполучить Анну Невиль. У горбуна вздулись желваки на скулах при одной мысли, что эта взбалмошная девчонка на свободе и ей известна его тайна.

– Второе поручение, которое я дам Деббичу, – уничтожить Майсгрейва или добыть у него письмо. Я знаю, что это очень непросто, но мы должны сделать так, чтобы сквайр Хьюго сумел справиться с делом. – Он вскинул глаза на Эдуарда:

– Мы заплатим ему три тысячи. Может, даже больше.

– Три тысячи! Да где их взять, подумай!

– Предоставь это мне. И учти: в таком деле чем выше цена, тем скорее все совершается. К тому же следует пообещать, что если он выполнит поручение, то получит рыцарские шпоры, а возможно, и баронский титул.

Эдуард угрюмо молчал. Его красивое лицо оставалось напряженным.

– Веnе67, – произнес он наконец. – Но уверен ли ты в успехе, Дик?

– Я сделаю все, что в силах совершить смертный. Не забывай, что и я замешан в этом деле. Разве я не Йорк? Я сам отправлюсь в те края, чтобы проследить за всем. Не исключено, что Деббичу понадобится помощь. Хотя, думаю, стремясь к награде, он и сам не станет сидеть сложа руки.

– Да, но за это время письмо может попасть к Монтегю. Это волк, который никогда не упустит своего.

Ричард задумчиво потер переносицу.

– Правду говоря, меня удивляет, что до сих пор оно не попало ему в руки. Возможно, ему неизвестно, что Майсгрейв – ваш посланец, и его либо задержали ради выкупа, как состоятельного человека, либо схватили как сторонника Йорков. Странно, конечно, что дочь Уорвика не проговорилась дядюшке. Поверьте, она не так глупа, чтобы не понять, что Майсгрейв – тайный гонец. Впрочем, она может молчать, считая, что если письмо предназначено отцу, то это не должно касаться Монтегю. Так или иначе, надо спешить, ибо tempus nemini68.

Он поклонился.

Эдуард встал. Казалось, разговор с братом вернул ему уверенность.

– Благослови тебя Бог, Дик, за твое усердие ради блага своего короля.

Ричард склонил голову.

– Что и говорить, Нэд, я эту кашу заварил – мне ее и расхлебывать. Я сделаю все, чтобы ваше имя, мой государь, осталось незапятнанным. Однако вы и сами понимаете – все меняется ежеминутно, и, возможно, придется менять планы на ходу. Поэтому я прошу указа вашего величества, где говорилось бы, что я действую от вашего имени, а следовательно, наделен неограниченными полномочиями.

– Ну разумеется, Ричард!

За последующий час Ричард Глостер успел собраться в дорогу, написать и отправить в Йорк письма с распоряжениями. Он быстро и точно отдавал множество приказаний.

Вскоре спящий замок был окончательно разбужен. Замелькали огни, загремели доспехами лучники, конюхи начали выводить из стойл оседланных лошадей.

Этот шум разбудил и герцогиню Йоркскую. Ричард нанес ей краткий визит. Отношения между матерью и сыном были довольно прохладными. Сесилия Невиль, прозванная в молодости за красоту Рейбийской Розой, всегда недоумевала, каким образом среди стольких прекрасных детей ей удалось произвести на свет и этого ни на кого не похожего калеку. Поговаривали, что, когда маленький горбун еще лежал в колыбельке, к герцогине приходила какая-то ведунья и предрекла ей такое, что леди Сесилия стала избегать это злосчастное дитя. И позже она всегда оставалась сухой и осторожной с Ричардом, который, с младенчества затаив обиду на мать, так никогда и не стал хорошим сыном.

Все оставалось по-прежнему. Мать и сын обменялись лишь несколькими словами. Затем Ричард учтиво простился и, получив от короля необходимые бумаги и королевскую печать, спустился во двор.

Дождь уже кончился, и было видно, как вереница огненных факелов исчезает в сыром сумраке ночи. Стоя у окна, Эдуард Йорк наблюдал за ними. Он перекрестился.

– Господи Иисусе! Sоlve vinola reis, profer lumen caesis…69

20

Песня в ночи

Утро в Уорвик-Кастле начиналось с пения петухов. Затем раздавался протяжный звук рога на одной из башен, возвещавший приход нового дня. Замок оживал: хлопали двери, гремели засовы, скрипя петлями, опускались подъемные мосты, чтобы впустить в замок торговок зеленью и молоком. Во дворе слышались перебранка челяди, ржание коней, которых выводили из конюшен на водопой. На раскатах стен менялась стража.

Но людей Майсгрейва вся эта суматоха не касалась. Им – узникам одной из башен – некуда было спешить. Накрывшись меховыми одеялами, они продолжали спать; лишь изредка кто-нибудь из них приподнимал голову, прислушивался и вновь засыпал. Вряд ли этим не знающим устали воинам когда-либо приходилось так высыпаться, как в эти две недели, которые они провели взаперти в стенах Уорвик-Кастла. Однако люди томились от безделья. Их держали под замком, не позволяя и шагу ступить за дверь, но у них была сытная еда и роскошная постель. Раны и ссадины, полученные в пути, зажили, они набрались сил. От обильной пищи щеки их округлились.

– Я бы так всю жизнь прожил, – говорил Гарри, – вот если бы мне еще дозволили повалять красотку да прокатиться на добром жеребце хотя бы вон до той мельницы.

Гарри, как всегда, шутил, но, несмотря ни на что, настроение у всех было прескверное. Угнетали однообразие дней, беспрестанное ожидание опасности, неизвестность…

По утрам Филип лежал, закинув руки за голову, вглядываясь в изображение карлика, высеченное в центре каменного свода. Каждое утро повторялось одно и то же: громыхала дверь, являлись прислужники с кувшинами воды и тазом для умывания. С ними был и брадобрей с бритвами и полотенцами. Воины лениво вставали, лениво ополаскивали лицо. Затем садились к столу и сытно завтракали. После еды каждый занимался чем хотел. У Гарри с собой оказалось все, что необходимо для игры: колода карт, кожаный стаканчик и кости. Так пленники просиживали целые дни, пока забава не приедалась, и тогда они расходились по углам. Оливер принимался негромко наигрывать на свирели, остальные или молчали, или развлекали друг друга байками.

Сэр Филип за эти дни как никогда много узнал о своих ратниках. Он выслушал немало любовных историй и приключений Гарри, с удивлением выяснил, что силач Фрэнк в детстве был хилым золотушным ребенком и все считали, что он не жилец на этом свете. Однако одна старая ведьма из болотистых долин Пограничья посоветовала его матери мазать мальчика какими-то болотными грязями. И парнишка словно родился заново: стал расти, набираться сил, и вскоре во всей округе не нашлось человека, который мог бы потягаться с ним на равных.

Шепелявый Джек качал головой:

– Тебе теперь до конца своих дней надо Господу молиться, чтобы он простил тебе этот грех. Крест честной! Он лечился не молитвой, не наложением святых мощей, а какими-то бесовскими средствами! Тьфу!..

Джек – этот вспыльчивый, легко ввязывающийся в драку парень – на деле оказался отчаянно религиозным. Все дни, что они провели в башне, он подолгу усердно молился, стоя на коленях и перебирая простые деревянные четки.

– Я большой грешник! – сокрушенно твердил он. – Я много убивал, насиловал и грабил.

Оказалось, что Шепелявый Джек хотел поднакопить деньжонок, чтобы сделать взнос и стать монахом в одной из богатых обителей.

Гарри потешался:

– Зачем же в богатую? Там не молятся, а жрут. Шел бы ты лучше в какой-нибудь глухой монастыришко, истязал бы там плоть, ходил бы во власянице, посты соблюдал. Глядишь, и грешки бы замолил.

Но Джек не соглашался:

– Я много бед натворил, много крови пролил и закончить дни хочу лишь в богатом монастыре. Ничего, я и там от грехов избавлюсь – постепенно.

Оливер обычно отмалчивался. Оживал он, лишь когда речь заходила об Анне Невиль. А надо отметить, что эта тема в их беседах присутствовала постоянно.

– Леди Анна как божество, – говорил юноша. – Она прекрасна и добра. Где еще найдешь столь благородное и сострадательное сердце! Помните, как она утешала меня после гибели моего отца? Подумать только, с каких высот она спустилась, чтобы пожалеть меня, простого, грубого солдата… О, я хотел бы стать псом, чтобы лизать ей руки…

– А как она стреляет из арбалета! – подхватывал Фрэнк. – Я и мужчин-то немного видел, которые могли бы похвастаться таким мастерством. Ее стрелы не знают промаха.

У Гарри блестели глаза.

– А какая красавица! Глаза как листва, губы – спелая земляника… Когда я вспоминаю, сколько раз помогал сойти с коня этому усталому мальчику и ни разу не догадался его пощупать…

– Прикуси язык, Гарри! – обрывал его Филип. – Ты словно не видишь разницы между леди и пастушкой. И не забывайте – все сейчас зависит от нее. Пока она не сдается на уговоры Джона Невиля, мы живы и не брошены в застенок.

Воины сникали. Они знали, что Майсгрейва уже несколько раз вызывали к Монтегю, и каждый раз дело сводилось к одному: от рыцаря требовали уговорить Анну отдать дядюшке письмо. Сам Монтегю, судя по всему, ничего не мог добиться от упрямой племянницы, и вся эта затея, грозившая маркизу в случае огласки бесчестьем, пока не принесла ему никаких плодов.

И вновь тянулись однообразные дни. Большую часть времени Филип проводил в нише узкого, словно бойница, окна. Оно находилось на самом верху старинной башни, так высоко, что, сколько ни прижимайся лбом к прутьям решетки, внизу можно было разглядеть лишь каску лучника, меряющего шагами крепостную стену. Вдали голубел среди лугов зеркальный Эйвон, зеленели полоски возделанных полей.

Облокотясь о каменную плиту подоконника, Филип часами наблюдал за скользившими в небе ласточками. Над головой рыцаря были слышны мерные шаги стражи, сменявшейся каждые несколько часов. Рыцарь не мог видеть того, что происходило во внутреннем дворе замка, однако он был достаточно опытным воином, чтобы определить, что в замке тревожно.

Для узников же все оставалось по-прежнему. Филип нередко помышлял о побеге, но, сколько ни ломал себе голову, не видел ни малейшей возможности выбраться из крепости. Оставалась лишь слабая надежда на Анну Невиль. Но где она, что с ней и насколько сильна над ней власть Монтегю, Филип также не ведал. Стражники были молчаливы, замкнуты и на вопросы не отвечали.

Филип поражался тому, как с самого начала не догадался, что Анна из рода Невилей. Не зря же так хлопотал епископ. И потом – глаза… Яркие зеленые глаза Невилей. Филип неотрывно думал об Анне, вспоминая каждый ее жест, каждый взгляд с того момента, как, заразительно хохоча, она вошла в покои епископа, и до горькой минуты, когда она исчезла на галерее зала в Уорвик-Кастле, унося с собой послание короля Эдуарда.

Как это часто бывает, воспоминания оказали на него гораздо более сильное воздействие, чем сама действительность. Перед ним чередой проходили дни их совместного пути, наполненные тем, что он принял за простое преклонение подростка перед прославленным рыцарем. И та их ночь у костра… Он обнимал тонкое девичье тело, но никакое чувство не подсказало ему, какое сокровище он сжимает в своих руках… И разве Анна не злилась, когда он увлекся уличной плясуньей?.. А однажды на его вопрос, что означает ее улыбка, она ответила: «Мне хорошо с вами, сэр Филип!»

Душа Филипа Майсгрейва была полна сладкой горечью, хотя порой он пытался отрезвить себя, внушая, что все это лишь пустые домыслы.

«Я становлюсь тщеславен и забываю, что она дочь великого Делателя Королей», – урезонивал он себя. Однако раньше он не испытывал никакого тщеславия оттого, что ему признавалась в любви сама королева Англии. Ее слезы и объятия только разбередили уже начавшую зарубцовываться рану. Именно поэтому Филип, с головой уйдя в опасные дорожные приключения, избегал даже думать об Элизабет.

Из задумчивости его вывел лязг отодвигаемого засова. Тяжелая дверь с визгом повернулась в петлях. Слуги принесли ужин. Молча накрыв на стол, они удалились.

Гарри весело потер руки:

– Клянусь чревом Господним, я на всю жизнь запомню достоинства здешней кухни! – И он подцепил ломтем теплого хлеба кусок паштета из оленины.

Пленники ели молча. В окно порывами задувал ветер. Низкие тучи затягивали небо, предвещая дождь. Где-то далеко звонили к вечерне, а над головой слышались тяжелые шаги закованного в броню лучника. Он беспрестанно ходил по площадке башни, останавливался у парапета, плевал вниз.

Неожиданно Оливер привстал.

– Вы слышали?

– Что такое, Нол70? – облизывая пальцы, спросил Шепелявый Джек.

Юноша прислушивался.

– Клянусь обедней, я только что явственно слышал мелодию нашего «Пьяного монаха». Вот опять!

Действительно, среди шума засыпающей крепости негромко звучала знакомая незамысловатая мелодия. Гарри даже подхватил напев:

– «…Которая булькает – буль, буль, буль…» Сэр Филип, да ведь это знак от леди Анны!

Майсгрейв подошел к окну. Звуки долетали со стороны жилых помещений крепости. Играли на лютне – нежном струнном инструменте, которому отдавали предпочтение дамы.

«Это может быть только Анна. Никому больше здесь не известна эта песенка. Но что это может означать? Что она не забыла о нас? Или это сигнал, чтобы мы были наготове?»

При мысли о побеге у Филипа радостно забилось сердце.

– Оливер, ступай сюда! А ну-ка, сыграй в ответ.

Юноша повиновался, наиграв нехитрый мотивчик на свирели. И звуки лютни, затихшие было на миг, зазвучали с новой силой. Какое-то время свирель и лютня словно перекликались, а затем лютня смолкла.

Воины переглянулись. Явились слуги убрать со стола, и, чтобы не вызвать подозрений, узники как ни в чем не бывало разбрелись по углам, а Оливер продолжал негромко наигрывать на свирели.

Время шло. Стемнело, и в башне воцарился мрак, ибо хотя пленников и сытно кормили, но жалели свечи, а в последнее время, едва на улице потеплело, перестали топить камин.

За окном хлынул дождь. Частый, шумливый, проливной. Было слышно, как клянет непогоду стороживший на башне лучник. Затем он сменился, и тяжелая поступь зазвучала вновь, перемежаясь с шумом дождя да перекличкой стражей на стенах замка.

Минул час. Возбуждение улеглось, и узников стало клонить в сон. Неожиданно Оливер тронул Майсгрейва за рукав:

– Сэр, слышите? Часовой спит.

Действительно, шаги на крыше стихли и отчетливо доносился зычный храп.

– Он не мог заснуть под проливным дождем… – пробормотал рыцарь. – Его явно чем-то опоили.

Воины снова воспрянули духом, каждый взволнованно вслушивался в тишину. Неожиданный звук заставил всех вздрогнуть.

– Что это?

Оливер подался к окну и схватил лежавшую на полу стрелу.

– Взгляните, сэр!

К стреле была привязана легкая, скрученная из прочного шелка веревка со множеством узлов. Она была несколько раз обмотана вокруг оперения, и, когда они отвязали ее, на пол упали два крошечных напильника.

Воины возбужденно переглянулись. Гарри подошел к окну.

– Стреляли, сэр, с той стены, что сбоку. Мастерский выстрел. И, клянусь всеми святыми, я знаю лишь одного стрелка, который может в темноте, под дождем и из неудобной позиции сделать это. Алан Деббич.

Филип согласно кивнул и молча протянул ему один из напильников. Другим он воспользовался сам. Скрежет напильника, распиливающего прутья решетки, казался оглушительным, но выхода не было, и они, возблагодарив небо за то, что стражники галдят за дверями и не прислушиваются, налегли на работу.

– Хорошо еще, что шумит дождь, – бормотал Гарри, орудуя инструментом.

Они трудились почти час, лишь порой замирая, когда смолкали голоса за дверью или совсем близко перекликались на стенах часовые. Сверху долетал невозмутимый храп дозорного. Шепелявый Джек горячо молился перед распятием о ниспослании им удачи. Наконец, когда два толстых прута решетки были подпилены, в дело вступил Фрэнк. Поднатужившись, он сломал сначала один, а потом и другой прут. Образовалось отверстие, достаточное, чтобы в него протиснулся человек.

– Бог ведет нас, – перекрестился Филип. – Однако нам придется оставить здесь доспехи и кольчуги, захватив лишь мечи и каски. Иначе при спуске мы будем звенеть, как минстерские колокола.

– Сэр, позвольте мне спуститься первому, – сказал Фрэнк. – Я самый тяжелый, и если эта бечевочка выдержит меня…

– Выдержит, – с улыбкой произнес Филип, с силой рванув веревку. – Она из хорошего шелка и очень прочная. Но если ты желаешь – вперед!

Фрэнк молча напялил каску и опоясался мечом, оставшись лишь в кожаной подкольчужнице, затем пропихнул свое плотное тело в отверстие и, стараясь не глядеть вниз, начал спускаться. Было слышно, как при движении он задевает о стену, затем все звуки растворились в шуме дождя, который лил и лил, погасив все факелы, зажженные на стенах стражей.

Наконец веревка ослабла.

– Хвала Создателю! – перекрестился Гарри, который все это время стоял у окна, пытаясь проникнуть взглядом в темноту. – Следующий я.

Юркий, как ящерица, он мгновенно исчез в оконном проеме. За ним последовал Оливер, потом – Джек. Пока все шло благополучно. Стражник наверху заливисто храпел.

Перед тем как спуститься, Филип разложил на постелях оставшиеся доспехи, накрыв их меховыми покрывалами. Затем, опустившись на колени, снял с шеи драгоценный ковчежец и горячо помолился над ним. Потом вновь надел бесценную реликвию и, заметив, что веревка уже свободна, начал спуск.

Тонкая шелковая бечева с узлами резала ладони, колени и локти то и дело ударялись о стену, но на ссадины Филип не обращал внимания. Неожиданно совсем рядом с ним, громыхая железом, прошла стража. Рыцарь замер и воздал хвалу Богу за то, что он ниспослал этот дождь. Ибо, если бы дождь не был таким сильным, а лучники имели хоть один факел, они непременно заметили бы висящего всего в нескольких футах от них беглеца.

Когда казавшийся бесконечным спуск был окончен, рыцарь почувствовал поддерживающие его руки. Тихий голос рядом сказал:

– Вот и вы, хвала Деве Марии!

Он оглянулся. Среди его воинов стояла Анна, все в том же мужском костюме, с арбалетом и колчаном. Филипа вдруг захлестнуло острое желание обнять ее, прижать к себе, утешить, защитить… Но он сдержался.

– Благослови вас Бог, миледи, за вашу помощь… Но что означает ваш наряд?

– То, что я еду с вами и дальше. Я ни на минуту не останусь в этом замке, где бесчестно властвует Монтегю! Ни слова более, сэр! Сейчас не время для споров. Молчите и следуйте за мной.

Она говорила негромко, но властно. Филип с невольной усмешкой подумал, что мальчик Алан никогда не позволил бы себе таких речей.

Тем временем они обошли вокруг башни, и здесь из темноты к ним бесшумно приблизился человек в плаще. Анна шагнула навстречу.

– Это Хьюго Деббич. Если бы не он, я ничего не смогла бы для вас сделать. Это он раздобыл веревку, усыпил стражей, вместе со мной составил план побега.

Сэр Хьюго поклонился.

– Следуйте за мной, господа. И да помогут нам святые угодники!

Он открыл боковую калитку в стене и повел их за собой по едва различимым переходам. Вокруг было темно, лишь в двух-трех бойницах на сторожевых башнях слабо мерцал огонь. Беглецы двигались крадучись, прислушиваясь к окружавшему их безмолвию, вглядываясь в каждый предмет, каждый выступ камня. Неожиданно на них упал сноп света, заставив резко отпрянуть и прижаться к стене. Через открытую дверь они увидели стол, за которым весело пировали лучники. Один из них, тяжело опираясь о косяк двери, непослушными ногами переступил порог и, упершись в стену, стал блевать.

Беглецы застыли, вжавшись в стену. Наконец воин выпрямился и, утирая лицо, двинулся прямо на них. Филип невольно сжал меч. Но в этот момент Хьюго Деббич шагнул вперед.

– Свинья ты, Эндрю! – грубо рявкнул он. – Сущая свинья! Завтра же я заставлю тебя вымыть эту стену.

– Ради Бога, сэр… – залопотал лучник. – Простите…

– Пошел вон, пес! – толкнул его в плечо Деббич. – И чтоб я тебя больше не видел!

Дверь захлопнулась. Деббич какое-то время прислушивался, затем оглянулся на своих спутников и махнул им рукой. И снова они бесшумно крались, миновали еще одну тяжелую калитку, пройдя через которую Майсгрейв понял, что они находятся во втором дворе замка, среди хозяйственных построек.

Сэр Хьюго подвел их к одному из строений и отпер чуть скрипнувшую дверь. В нос ударил запах конюшни.

– Конюхи усыплены, – сказала Анна. – А слева в стойлах стоят уже оседланные кони, лучшие, каких я смогла подобрать. Копыта у них обмотаны тряпьем, чтобы не был слышен их цокот по плитам двора. – Затем она повернулась к Майсгрейву: – Самый крайний – ваш Кумир.

В углу на соломе храпели конюхи, в стойлах, шумно вздыхая, переминались с ноги на ногу лошади, хрустели овсом. Кумир, признав хозяина, негромко заржал.

– Тихо, тихо, – успокаивал его Филип, но конь терся мордой о его плечо, бил обернутым тряпкой копытом, приседал на задние ноги и всячески выражал свою радость, пока струи холодного дождя не остудили его пыл.

Ведя на поводу лошадей, беглецы бесшумно пересекли двор. Хьюго Деббич снова шел первым.

«Пока все спокойно, но главная трудность впереди. Тихо опустить мост не удастся. Дальше все будет зависеть от нашей ловкости. Святые угодники, помогите нам! Ведь если все кончится благополучно, я получу остальные деньги и стану бароном!»

Деббич невольно улыбался в темноте, потому что, получив приказ Глостера, он поначалу счел его невыполнимым. Но затем, когда убедился, что между Анной и лордом Монтегю идет настоящая война и девушка стремится покинуть замок вместе с людьми Майсгрейва, решил попытать счастья. Он предложил Анне свои услуги, и она немедленно ухватилась за эту возможность.

Правда, после того, как Деббичу стало известно, что письмо у Анны, он попытался уговорить ее бежать без Майсгрейва, но девушка ответила резким отказом. Позднее, когда они с Анной обдумывали план побега, Деббич решил, что не будет грехом вернуть Глостеру заодно и этого рыцаря, на которого герцог, по-видимому, зол. Дело было за малым – добыть через людей герцога сонного зелья. И если они теперь выедут из графства, их встретят люди Глостера.

Между тем они достигли барбакана71 у первых ворот. Дождь загнал лучников в сторожку. Деббич повернулся к беглецам:

– Будьте наготове. Необходимо быстро и без лишнего шума справиться со стражей. Мост мы не сможем опустить бесшумно, однако, если прорвемся, станет немного легче, так как мне удалось усыпить часовых у следующих ворот. Ну, с Божьей помощью!..

Распахнув дверь, беглецы стремительно ворвались в небольшое, озаренное отблесками факелов помещение. Несколько сидевших за столом воинов не успели оказать сопротивление и были зарублены на месте. Деббич тут же кинулся вверх по каменной лестнице и, оказавшись у большого деревянного ворота, стал торопливо его вращать. Тотчас раздался лязг пришедшей в движение мощной кованой цепи, которая удерживала мост. Заскрежетали блоки, поднимающие решетки. Филип Майсгрейв принялся помогать.

Анна в первый миг оторопела, а затем бросилась отпирать ворота. Она слышала, как загомонили лучники на башнях, как грозно запели тревогу трубы. Девушка изо всех сил толкала могучий засов. Подбежал Фрэнк Баттс, одним рывком выдернул здоровенный брус и, поднатужившись, толкнул дубовые створки. Анна видела в темном проеме арки, как ползли вверх тяжелые кованые решетки. Просвет под ними был уже достаточным, чтобы прорваться, однако конец моста еще висел высоко в воздухе.

В замке поднялся страшный шум. Гремели трубы, хлопали двери, со всех сторон бежала вооруженная стража. Замелькали огни. Анна с трудом сдерживала рвущихся коней. Рядом зазвенели мечи. Беглецы сражались отчаянно. В этот миг раздался глухой гул моста, достигшего другого края рва.

– Скорей! – закричала Анна. – Вперед!

Но сама не тронулась с места, пока не увидела рядом Майсгрейва. При свете шипящих и гаснущих под дождем факелов он отбивался от нападающих. Потом вдруг наклонился, и только теперь Анна увидела лежавшего лицом вниз Шепелявого Джека.

– Что с ним? – взволнованно спросила она.

Филип выпрямился.

– Едем! Мы уже ничем не сможем ему помочь.

Они прыгнули в седла и галопом понеслись вдоль стены к последним воротам. В воздухе засвистели стрелы – их пускали со стен наугад в темноту. Анна услышала, как откуда-то прозвучал голос Джона Невиля:

– Не стреляйте! С ними Анна. Хватайте их!

В караульном помещении возле вторых ворот стража спала мертвецким сном, не слыша поднявшегося вокруг шума, не видя вбежавших беглецов. Однако Деббич на всякий случай добил лучников одного за другим. Фрэнк и Майсгрейв раскрутили ворот, опуская мост. Деббич выскочил во двор, где уже звенели мечи и слышались проклятия. Анна оставалась в седле. Рядом с ней отчаянно рубились с набегавшими лучниками Гарри и Оливер. Деббич тоже выхватил меч.

– Эй, псы, ну-ка, кто на меня!

Шел дождь, гася факелы. Рубились во мраке.

– Держите Анну! – ревел где-то Монтегю. – Я велю всех повесить, если упустите девчонку!

Анна с тревогой оглянулась на мост. Казалось, он не опустится никогда. Девушка вдруг почувствовала, как кто-то с силой тащит ее с лошади. Чьи-то жесткие руки принялись скручивать ее.

– Филип! – в отчаянии закричала девушка. Она вырывалась, кусалась, царапалась. Ей заломили руки, и сразу вслед за тем кто-то рухнул на нее, повалив на землю, но руки ее освободились. Воспользовавшись этим, она откатилась в сторону, выхватила кинжал и, когда рядом оказался чей-то темный силуэт, с силой погрузила его в живую плоть.

– Миледи!..

Человек рухнул перед ней на колени и стал заваливаться на бок. Девушка похолодела.

– Сэр Хьюго!

Она склонилась над ним. Деббич тяжко хрипел. Анна подхватила его, попыталась поднять. Сквайр слабо застонал. Поблизости раздался сильный голос Майсгрейва:

– Леди Анна!

– Сюда! – крикнула девушка.

Одним прыжком он оказался рядом, на ходу зарубив подбежавшего лучника.

– Скорей, миледи!

– Помогите сэру Хьюго.

Филип поднял Деббича, как ребенка. Гарри подвел Кумира, и Майсгрейв, перекинув раненого через круп коня, вскочил в седло.

В это время у ворот показался целый отряд вооруженных лучников. Где-то совсем рядом звучали команды Монтегю:

– Они еще не успели опустить мост! Вперед!

Анна вскочила в седло и вдруг с яростью пустила лошадь на подбегавших лучников.

– Назад, твари! Назад, если не хотите, чтобы граф Уорвик гирляндами развесил вас по стенам замка! Как смеете вы нападать на меня – вашу хозяйку и госпожу?

Анна сама удивилась, какой у нее сильный и звонкий голос, как грозно и властно он прозвучал. Лучники невольно замерли в нерешительности.

Однако сзади их подгонял Монтегю:

– Если хоть один из вас ослушается, он не увидит восхода солнца. Хватайте же ее! Помните, что она несовершеннолетняя и власть принадлежит мне!

Впрочем, когда оторопевшие ратники кинулись вперед, было уже поздно. И хотя мост еще не коснулся противоположной стороны рва, беглецы, пришпорив коней, пронеслись по нему и совершили головокружительный скачок во тьме.

21

Арденнский лес

Они не заметили, когда кончился дождь. Нахлестывая коней, они скакали через погруженное во мрак пространство, стремясь оказаться как можно дальше от замка. И хотя перед побегом Анна с Деббичем основательно изрезали всю конскую упряжь, это не означало, что в замке не найти ни уздечек, ни седел. А Монтегю сейчас в таком состоянии, что готов хоть пеший броситься в погоню. Анна оглянулась через плечо и подъехала к Майсгрейву.

– Как сэр Хьюго?

– Без сознания. Потерял много крови. Надо перевязать.

Анна вздохнула.

– Нам бы только добраться до леса!

За все время они сделали лишь одну остановку, чтобы поудобнее устроить Деббича, и теперь он сидел позади Майсгрейва. Голова сэра Хьюго безжизненно свешивалась на плечо рыцаря.

Анна скакала впереди, указывая дорогу. Порой она оглядывалась на свой маленький отряд. Воины были без доспехов, и от отсыревшей одежды валил пар, кожаные подкольчужницы издавали резкий запах. Они проехали небольшое селение, откуда им вслед понесся собачий лай. Переправившись через Эйвон, отряд двинулся в сторону древнего Арденнского леса и замедлил ход, лишь когда оказался под его густыми кронами.

В лесу было тихо. Между деревьев стелился густой молочно-белесый туман. Проехав немного по едва заметной тропе, Анна достигла небольшой поляны. Из пелены тумана выступил огромный старый дуб с могучим, расщепленным вверху стволом. Остановившись у его подножия, Анна соскочила с седла и достала из дупла кожаную сумку.

– Здесь кое-что в дорогу, – торопливо объяснила она. – Уложите сэра Хьюго, я перевяжу его.

Она опустилась на колени перед раненым. Филип расшнуровал его куртку, а Гарри посветил им зажженной валежиной, сырой и сильно дымившей.

При первом же взгляде на открывшуюся рану Майсгрейв понял, что она смертельна. Небольшое трехгранное отверстие было у самого сердца, к тому же явно задето легкое, и при каждом свистящем вдохе из раны темной струйкой стекала кровь. Вся одежда на груди Деббича уже была пропитана ею.

Анна торопливо рвала полотно на бинты. Майсгрейв коснулся ее плеча.

– Не стоит, миледи. Ничто уже не поможет.

Рука Анны замерла, глаза расширились. Закрыв ладонями лицо, она расплакалась.

– Это я его убила! О Пречистая Дева, я убила единственного человека, который, не убоявшись гнева Монтегю, оказал нам помощь! Где были мои глаза?! Ведь если бы не он… Я бы ничего, ничего не смогла сделать для вас в одиночку. За мной все время следили… О, какая рана, какая страшная, глубокая рана! Откуда в моих руках взялось столько силы, чтобы так вонзить кинжал?..

Она зарыдала еще сильнее. Неожиданно раздался слабый голос раненого:

– Видно, такова воля Божья!

Все невольно замерли. Хьюго Деббич открыл глаза.

– Это не вы, миледи, это сам Господь направлял в тот миг вашу руку, чтобы покарать предателя.

Анна перестала плакать, лишь слабо всхлипнула:

– Что вы говорите, сэр?

Хьюго Деббич не мигая смотрел на нее.

– Вы лучшая из дома Невилей, миледи. Вы сама доброта, великодушие и благородство. Вы смелы и прекрасны. Для меня великая честь, миледи, что в путь вы взяли имя Деббича. Может, это и к лучшему, что мне довелось пасть от вашей руки, так и не совершив того, что я замыслил.

– Вы бредите, сэр… – прошептала Анна и, словно ища поддержки, взглянула на Майсгрейва.

Лицо рыцаря было суровым. Он склонился над раненым.

– Ваши слова не совсем ясны, сэр.

Деббич, прикрыв глаза, заговорил:

– Я издавна верно служил графу Уорвику, почитая за честь состоять в его свите. Он называл меня своим верным псом, однако и пес может укусить, если причинить ему боль. Так вышло и со мной… Во Франции, куда я последовал за своим господином, я встретил женщину, которую полюбил… Ее звали Аманда ла Тарм, вдова виноторговца из Анжера, красивая и добродетельная. Я полюбил ее и сообщил графу, что намерен вступить с ней в брак. Уорвик вначале благосклонно отнесся к моему намерению и даже пожелал взглянуть на предмет моего обожания. Я счел это величайшей честью и поспешил представить графу невесту. Разве мог я подумать, что граф будет так очарован красотой госпожи Аманды! Я слишком поздно очнулся. Аманда ла Тарм все еще считалась моей невестой, а в кабаках и тавернах уже распевали песенки о храбром английском графе, покорившем сердце прекрасной анжуйской торговки, и о женихе-рогоносце, который готов повести под венец красавицу даже из чужой постели.

Когда все открылось, я пришел в ярость и, желая отомстить, при всех оскорбил графа. А он лишь улыбнулся! О, как хорошо я запомнил эту уничижительную улыбку! Он смеялся мне в лицо, а затем заявил, что я должен быть благодарен, ведь он открыл мне глаза на то, с какой легкомысленной распутницей я собирался связать свою жизнь. Но я-то любил ее! И тогда я обвинил в распутстве его самого, на что он сказал следующее: «Сделайте милость, Деббич, убирайтесь!» Я думал унизить его, оскорбляя при всех, а оскорбленным и осмеянным оказался сам. Мало того, я стал посмешищем, и мой господин выгнал меня.

Я вернулся в Англию, горя жаждой мщения, и решил поступить на службу к Йоркам. Вот тогда-то меня призвал к себе горбатый Ричард Глостер, предложив стать его шпионом в Уорвик-Кастле. Я хотел было отказаться, утверждая, что я всего лишь простой солдат, но он купил меня, назвав такую сумму, которой я не мог не соблазниться. А в Уорвик-Кастле я был вне подозрений, ибо все доверяли мне, зная мою прежнюю преданность графу… Но потом появились вы, миледи…

Вскоре я получил от Глостера приказ похитить вас, а также раздобыть письмо короля, которое везет сэр Майсгрейв. Я ломал голову, как это сделать, ибо поручение казалось мне невыполнимым, но вы сами пошли мне навстречу, обратившись за помощью. Остальное вам известно. Я помогал вам, но одновременно и предавал. А сегодня по договоренности с герцогом я должен был вывести вас к парому через Эйвон, где в засаде ждут его люди. Глостер готов все отдать, лишь бы вы оказались в его руках…

Голос сэра Хьюго постепенно слабел. Его лицо исказилось гримасой боли. На губах выступила кровавая пена.

– Я признался… Почему же вы плачете, миледи?

По щекам девушки текли слезы.

– Мне бесконечно жаль вас, сэр. Как бы там ни было, но вы помогли нам, и вот теперь умираете от моей руки.

– Благослови вас Господь, миледи, за ваше доброе сердце. И ради всего святого, избегайте герцога Глостера. Держитесь подальше от той дороги, по которой мы условились ехать. Ибо, клянусь ранами Христовыми, герцог ненавидит вас лютой ненавистью, и я опасаюсь, что… – Он побледнел так, что это стало заметно даже при неровном свете факела. Тяжело дыша, он скосил глаза на Анну. – Поезжайте через Арденнский лес в сторону Вустершира. Монтегю не сразу нападет на ваш след, да и укрыться в лесу будет легче. К тому же это направление противоположно тому, где вас ждет Глостер… Святой Боже!.. Ангелы небесные… Я умираю… Умираю без исповеди, без отпущения грехов! Смилуйтесь, не дайте мне предстать перед Создателем без покаяния!.. Позовите священника!

Анна растерянно взглянула на Майсгрейва, но тот отрицательно покачал головой.

– Вы сами понимаете, сэр Хьюго, что это невозможно. Нас ищут, и если кто-либо из нас объявится… Но вы только что исповедовались перед нами. Душа ваша очистилась от скверны и лжи. А что касается всего остального…

Он снял с шеи ковчежец и вложил его в слабеющие руки умирающего.

– Здесь частица животворящего Креста Господня. Молитесь над ней. И если молитва ваша будет искренна, Господь не отвернется от вас.

Словно желая оставить умирающего наедине с его совестью, все отступили в сумрак. Филип наскоро просмотрел вещи в дорожных сумках. Несколько шкур, плащи, немного еды и бальзам от ран. Выбрав один из плащей, рыцарь направился к безучастно сидевшей на поваленном дереве девушке и прикрыл ей плечи.

– Благодарю, – тихо промолвила она.

Филип сел рядом.

– Объясните, что означают слова сквайра Деббича о том, что у границ графства люди Глостера? И что, собственно, заставило вас бежать из-под опеки короля Эдуарда?

Анна рассказала ему о сватовстве Глостера, дав понять, что таким путем Йорки хотят привязать к себе Делателя Королей. Поведала и о том, как воспротивилась этому браку и, желая избежать насильственной свадьбы, вынуждена была бежать.

Майсгрейв понимал ее недомолвки. Он хорошо знал характер Ричарда и догадывался, насколько этот учтивый придворный кавалер и рыцарь мог быть жесток и беспощаден с тем, кто шел наперекор его воле, независимо от того, кто перед ним: равный противник или беззащитная женщина. Когда Анна сообщила ему, что почти весь Уорвикшир ныне окружен войсками брата короля, Майсгрейв вспомнил, что, еще находясь в заточении в башне, заметил в замке признаки тревоги.

«Что же так взволновало герцога? – размышлял рыцарь. – То, что письмо короля вместе со мной оказалось в Уорвикшире? Что же такого в этом письме, если оно заставило горбатого Дика поднять целую армию? Или он настолько жаждет заполучить Анну Невиль?»

Филип спросил о письме. Анна молча извлекла из-за голенища сапога плоский кожаный футляр.

– В замке оно хранилось в специальном тайнике. За мной ведь все время следили, и лишь сегодня вечером, когда мне удалось усыпить своих служанок, я вновь достала его. Можете мне верить – кроме меня, его никто не касался.

– Я верю.

– Вам известно, что в этом письме? – спросила Анна.

– Нет. Но я испытываю все более сильное желание узнать это.

Рыцарь задумался.

«Герцогу нужна дочь Уорвика. Я же для него всего лишь посланец брата. Поэтому мне следовало бы направиться на юг, туда, где находятся его войска. Это был бы самый краткий и надежный путь, но тогда придется передать Глостеру Анну. Что ж, у меня есть выбор: исполнить свой долг перед королем или остаться верным Анне и пуститься в объезд, оттянув доставку письма. Более того, если Глостер узнает, что я скрываю от него дочь Делателя Королей – а узнает он об этом наверняка, – то получится, что я перешел на сторону Алой Розы, то есть на сторону графа Уорвика. Но Майсгрейвы никогда не были изменниками!»

В душе Филипа шла ожесточенная борьба. Человеку, для которого верность королю была свята, как вера в Бога, пойти на измену было столь же немыслимо, как и отречься от религии отцов. Но и предать девушку, к которой искренне привязался и которая сделала все, чтобы спасти их из плена, рискуя при этом своим добрым именем, он тоже не мог.

Филип думал об Анне. Она не похожа на других женщин. Он знал, что Бог создал женщину слабой, вручив опеку над ней мужчине, и поэтому она должна подчиняться его воле. И уж если сам король и его брат решили за нее, а отец Анны далеко, благоразумнее всего было бы смириться. Но откуда в ней это упрямство, эта несгибаемая решимость? Неужели она настолько глупа, чтобы противостоять обстоятельствам? Скорее наоборот, она достаточно умна, чтобы понять, что Йорки неспроста так стремятся породниться с ней. Им нужен Уорвик, об этом знает вся Англия. Какую же преданность и любовь нужно питать к отцу, чтобы решиться бежать именно сейчас! Удивительная девушка…

Филип поежился от сырости. Туман сгущался, заволакивая все вокруг непроницаемой белесой пеленой. Они с Анной были как будто отрезаны от всего мира.

– Вы отдадите меня Ричарду Глостеру? – неожиданно спросила Анна.

Майсгрейв молчал. «Лучше всего было бы, если бы она вернулась в Уорвик-Кастл. Там, по крайней мере, ей ничего не угрожало бы». Но он не осмеливался сказать об этом вслух. Ведь Анна прошла весь путь вместе с ними, и отослать ее обратно значило нанести девушке глубокое оскорбление. К тому же Филип понимал, что гордая дочь Делателя Королей никогда не вернулась бы под кров человека, который повел себя столь бесчестно.

Рыцарь поднялся. Стараясь не смотреть на Анну, сказал:

– Я схожу к Деббичу. Что-то его не слышно.

Сэр Хьюго лежал неподвижно. Его руки были безжизненно простерты вдоль тела. Филип решил было, что сквайр уже отошел в мир иной, и склонился над ним. Но дыхание умирающего еще не пресеклось. Глаза его были широко открыты, взгляд блуждал, однако он узнал Майсгрейва, разлепил спекшиеся губы, словно пытаясь что-то сказать. Из уголка рта побежала тонкая струйка крови, глаза закатились, и Хьюго Деббич испустил дух.

Осенив себя крестным знамением, Филип молча закрыл ему глаза. Затем взял из разжавшихся пальцев ковчежец. Из тумана донесся голос Гарри:

– Ай да лошадки! И эти кони теперь наши? О миледи, за одно это я готов…

Майсгрейв пошел на голос и увидел самого Гарри, ласково похлопывающего по крутой шее высокого мышастого жеребца. Оливер стоял подле Анны, и даже Фрэнк суетился рядом, посматривая на девушку с таким благоговейным выражением, какого Филип еще никогда не видел у него.

– Сэр Хьюго скончался, – сказал рыцарь, подойдя к ним.

Все молча обнажили головы. Анна опустилась на колени и стала читать молитву. Когда она поднялась, ратники окружили ее, стали успокаивать.

Филип вздрогнул.

«Они и мысли не допускают, что я почти готов отдать Анну герцогу. Они приняли ее как свою и готовы постоять за нее. Кем же я окажусь, если поступлю так, как намеревался Деббич?»

Земля в лесу была рыхлой, и вырыть могилу не составило труда. Филип копал молча, не поднимая глаз на своих ратников. «Они уверены, что я не предам Анну. Но что они знают о рыцарской вассальной присяге, которой я связан с Йорками?!»

Когда все было закончено и они садились в седла, Филип снова с теплотой подумал об Анне. Она позаботилась сохранить ему Кумира. Рыцарь снова взглянул на девушку. Она сидела на своей рыжей кобыле. Длинный плащ скрывал ее фигуру до самых шпор. Филип кожей чувствовал, как она напряжена.

«Она подчинится, что бы я ни предпринял. Даже если повезу ее к Глостеру. Эта упрямица, которая осмелилась пойти наперекор воле короля, скрыться от герцога Глостера, перечить разъяренному Монтегю, беспрекословно подчинится мне, простому рыцарю, с которым лишь случайно свела ее судьба!» И словно откуда-то издалека вновь услышал: «Мне хорошо с вами, сэр Филип!»

Он тряхнул головой. «Нет, уж лучше пусть меня четвертуют!»

Майсгрейв подъехал к Анне.

– Нам надо спешить, миледи. Ночь и туман – наши надежные союзники. Помните ли вы дорогу через Арденнский лес? Сможете ли провести нас в сторону Вустершира?

О, как засияли глаза Анны! Как счастливо она рассмеялась!

– Конечно, сэр! Ведь это же моя земля!

Она развернула лошадь, и Филип последовал за ней, ощутив такое облегчение, какого не испытывал уже давно.

22

Саймон Селден

Анна проснулась и перекатилась на бок. Усталые мышцы заныли. Девушка поморщилась и приподнялась на локте. Она лежала на разостланной овчине под темной, поросшей мхом стеной. Верх ее был окрашен лучами заходящего солнца.

Анна огляделась. Неподалеку от нее, облокотясь о выступ стены, спал Майсгрейв. Одна нога рыцаря была согнута в колене, сильные руки бессильно лежали вдоль тела. Анна бесшумно поднялась и подошла к Филипу. Рыцарь спал безмятежно, голова его слегка склонилась к плечу. На кожаной подкольчужнице в нескольких местах были видны следы крови. Легкий ветер шевелил кудри Майсгрейва. У Анны снова возникло жгучее желание запустить в них пальцы, почувствовать их мягкую шелковистость. Едва дыша, девушка протянула руку.

– Не будите его, леди. Пусть поспит.

Анна вздрогнула. Фрэнк Баттс, сгорбившийся у костра, глядел на нее через плечо. Ближе к стреноженным лошадям, свернувшись калачиком, спал Гарри.

Анна подошла к ним – и почувствовала запах жареного мяса. На самодельном вертеле Фрэнк поворачивал подрумяненную тушку утки, поливая ее растопленным жиром.

– О, откуда это?

– Оливер подстрелил.

Девушка огляделась.

– А где он сам?

– Спустился в селение к аббатству.

– Не стоило привлекать к себе внимание, – нахмурилась Анна.

– О, Оливер осторожен, как дикая кошка. Он все разузнает так, что никто ничего не заподозрит.

Анна прихватила кусок овчины, на котором спала, и, расстелив ее поближе к огню, села, обхватив колени.

Вспомнив, как утомителен был их путь, она подивилась, какое большое расстояние они преодолели. Они ехали весь остаток ночи в густом тумане, пока наконец заросли не поредели и они не пересекли рубеж ее владений. Свежий утренний ветер разогнал покрывало тумана. Перед путниками простирались покрытые золотистым дроком и лиловым вереском пустоши. Вдоль оврага к реке тянулись протоптанные овцами тропы. Это было графство Вустершир!

Анна облегченно вздохнула:

– Теперь мы вне опасности.

Филип покачал головой:

– Наоборот. Только теперь все и начинается. Мы снова на землях, где крепка власть Йорков, и герцогу Глостеру не составит большого труда схватить нас.

Он посмотрел на своих спутников.

– У нас лишь один выход – как можно скорее добраться до моря. Пока еще Ричард не знает, что побег удался, и ждет нас в месте, назначенном Деббичем. Но едва только ему станет известно, что нас больше нет в Уорвикшире, он без промедления разошлет ищеек по всем дорогам. Спасение лишь в том, чтобы как можно скорее покинуть Англию.

Они ехали по течению Северна, не показываясь на мощеной дороге, чтобы не привлекать к себе внимание. Порой проезжали селения, где дома были красиво выбелены, но балки и брусы выкрашены в черный цвет. Здесь Филип расспрашивал жителей, называя вымышленный город или крепость, куда они якобы направляются, но, отъехав, немедленно сворачивал и, держась Северна, вел свой маленький отряд совсем в другую сторону.

Анна скакала рядом с Майсгрейвом. Сжимая коленями бока лошади, она пускала ее крупной рысью по мягкой земле, вдыхая запах травяной сырости и конского пота. В ушах отдавались равномерный топот копыт и позвякивание подков, изредка ударявшихся друг о друга. Девушка чувствовала себя легко уже оттого, что вновь оказалась на свободе, ощутила дыхание ветра, радость быстрой скачки. А главное, Филип Майсгрейв, как и прежде, был рядом с ней, и изредка она ловила на себе его внимательный взгляд. Мысль о том, что ради нее он пошел наперекор воле Ричарда Глостера, ради нее он, преданный слуга Йорков, стал изгоем, нарушив клятву верности Белой Розе, буквально пьянила ее. Выходит, она кое-что значит для него, и, возможно, немало, если он решился на такой шаг.

После зябкой туманной ночи день встал по-весеннему ясный. Однако бесконечный путь изрядно утомил путников. Анна старалась держаться наравне со всеми. Что ж, если эти люди из-за нее стали изгнанниками, то нечего и ей жаловаться на усталость и хныкать. Закусив губу, она молила небо дать ей еще немного сил, чтобы ехать дальше. Когда девушка ловила испытующий взгляд Майсгрейва, она лишь улыбалась, а на его вопрос, не слишком ли она утомлена, отшучивалась: мол, Алан Деббич лишь отдыхает в седле – и посылала лошадь вперед.

И все же на одном из поворотов Анну качнуло и, потеряв равновесие, она стала сползать с седла. Ей удалось удержаться, но лопнул стременной ремень, и стремя, звякнув, упало на землю.

Филип тотчас осадил Кумира. Анна глядела виновато, но тяжелое дыхание и круги вокруг глаз выдавали ее усталость.

Гарри, соскочив на землю, подал ей стремя.

– Не беда, миледи. На первой же остановке мы его закрепим.

– А остановку, кажется, пора сделать, – сказал Филип.

Майсгрейв огляделся, подыскивая, где бы сделать привал. Дорога вилась по зеленой равнине, полого спускаясь к реке, где виднелись выбеленные стены аббатства, вокруг которого сгрудилось десятка два крытых соломой построек. А с другой стороны, на холме, маячили выветренные развалины какого-то древнего строения, поросшего дроком и мхом. Махнув в ту сторону рукой, Филип пришпорил коня…

Только теперь, глядя на спящего Майсгрейва, Анна поняла, что и он был утомлен сверх меры. До того рыцарь казался отлитым из стали. Анна уже подремывала на разостланной на земле шкуре, но все еще слышала, как он отдавал распоряжения. Она успела заметить, что он позаботился не только о Кумире, но и о ее лошади, обтерев ее бока пучком травы, стреножив и задав ей овса.

Колокольный звон стих. Анна встала и подошла к расщелине в стене. Внизу тянулась процессия: монахи в темных рясах и островерхих капюшонах, спрятав кисти рук в широкие рукава, попарно шествовали в церковь. По дороге со стороны аббатства скакала небольшая группа всадников в доспехах, на их копьях развевались флажки.

– Миледи, мясо готово, – услышала она голос Фрэнка.

Анна оглянулась и увидела, что Майсгрейв уже проснулся и, сидя у костра, глядит в ее сторону. Встретившись с ним взглядом, девушка смутилась и поспешила перевести глаза на Гарри. Тот тоже только что проснулся и сидел взлохмаченный, ничего не соображая. Потом просиял:

– О, я вижу, обед у нас не хуже, чем в Уорвик-Кастле. Да еще и в обществе самой графини.

В этот миг бесшумно появился Оливер. Ни слова не говоря, присел у костра, взяв протянутый ему на кинжале кусок утки. Филип повернулся к нему. Юноша сказал:

– Нас уже ищут. Только что в аббатстве побывали люди герцога. Посты стоят на всех дорогах.

Филип кивнул:

– Значит, не успели.

Перехватив виноватый взгляд Анны, он сказал:

– Ради всего святого, миледи, не вините себя. Мы сделаем все, что в человеческих силах, чтобы целой и невредимой доставить вас во Францию.

– И с превеликим удовольствием! – обжигаясь мясом, вставил Гарри. – Ведь ехать в компании с вами – это небывалое везение, клянусь слитком сарацинского золота!

Ели молча. Анна внезапно подумала, что, когда они принимали ее за мальчишку, она чувствовала себя куда свободнее. Теперь же, хотя о ней и заботились, предлагая лучшее место и лучший кусок, она все время испытывала двоякое чувство. Ее смущали лукавые взгляды Гарри, когда он откровенно разглядывал ее стройные ноги в узких штанах, она изумлялась, ловя на себе полный обожания взгляд Оливера, и даже невозмутимый Фрэнк вел себя столь неуклюже, что его смущение передалось и ей. Проще других держался Майсгрейв. Он был учтив и предупредителен, однако той теплоты, что прежде, в их отношениях не было. Своей вежливостью Филип словно воздвигал преграду, давая понять, что он всегда помнит о знатности и высоком положении Анны Невиль, не смея приблизиться к высокородной леди.

Позже, когда стемнело и они уже седлали коней, Майсгрейв заметил:

– По-видимому, нам придется изменить направление и двинуться через Оксфордшир.

Анна изумилась:

– Но это же означает повернуть совсем в другую сторону! А ведь еще сегодня утром вы говорили, что наш путь лежит к морю.

– Все дело в том, миледи, что герцог Глостер первым делом займется тем, чтобы не дать возможности ни одной живой душе покинуть пределы Англии. Наверняка во все гавани уже разослан приказ усилить надзор за отъезжающими. Я думаю, при таких обстоятельствах нам следует рискнуть и отправиться в самый крупный порт королевства – в Лондон. Там нас меньше всего ждут.

С этими словами он пришпорил Кумира.

В пути им приходилось беспрестанно петлять, объезжая сторожевые вышки и дозоры на дорогах, сворачивать с них, чтобы пропустить отряды вооруженных лучников. Люди Майсгрейва избегали жилья и, если видели где-то огонек, тут же спешили сделать крюк. Они галопом проносились через открытые пространства и исчезали в лесах, где Филип высылал кого-нибудь вперед, и отряд двигался, соблюдая величайшую осторожность. Затем с какой-нибудь возвышенности осматривали дорогу и, избегая встречных, ехали дальше.

Ночь стояла звездная, и Филип часто поглядывал на небо, определяя путь. Было тихо и прохладно. Воздух благоухал запахами свежей земли, мха и трав, начавших брожение древесных соков. На полях уже зазеленели всходы. Путники ехали всю ночь, нигде не останавливаясь, только дважды покормили коней да подкрепились сами.

Когда рассвело, они преодолели уже немалое расстояние, и теперь, давая передохнуть лошадям, двигались шагом по дну глубокой лощины с крутыми лесистыми склонами. По обрывистому берегу ручья, протекавшего на дне лощины, вилась покрытая мхом тропинка. Осторожно ступая, лошади тянулись гуськом, косясь на шумящую внизу воду.

– Как вы себя чувствуете, миледи? – спросил Майсгрейв, поворачиваясь к спутнице. Его взгляд был полон нежности и заботы. А ведь раньше он никогда так не смотрел на мальчика Алана.

Девушка лишь устало улыбнулась. В этот миг ее лошадь втянула воздух и громко заржала. Из чащи донеслось ответное ржание. Филип придержал Кумира. «Проклятье! Тропа такая узкая! И упаси Господь, чтобы это оказались лучники короля или Глостера!»

Но то, что последовало за этим, превзошло его самые худшие опасения. По дороге у края лощины двигался большой вооруженный отряд. Возглавлял его рыцарь на рослом, покрытом клетчатой попоной коне. И хотя он был сплошь закован в латы, с опущенным забралом, без герба или девиза на щите, Майсгрейв тотчас узнал в нем таинственного воина, который преследовал их от самого Йорка.

Рыцарь тоже узнал беглецов. Он остановил коня и какое-то время сидел неподвижно, словно не веря в неожиданную удачу. Затем медленно положил руку в железной перчатке на рукоять меча.

Майсгрейв быстро прикинул шансы. Сомнительно, чтобы они смогли уйти от неприятеля в этой тесной лощине, да еще на измученных долгим переходом лошадях. Но и сражаться без доспехов против закованного в броню и численно превосходящего противника… Филип вздохнул: иного выхода, кроме как принять бой, не оставалось. Одно утешало: их позиция не позволяла противнику окружить и уничтожить их одним махом.

Выхватив из-за пояса футляр с письмом, он передал его Анне:

– Скачите, миледи, и да хранит вас Бог. Боюсь, нам уже ничто больше не поможет. Желаю вам добраться до Франции и передать графу письмо.

Стремительным движением он перекинул плащ через левую руку, затем выхватил меч и, обратившись к троице своих воинов, невозмутимо сказал:

– Бывало, друзья, и похуже. Что ж, не нам бояться смерти.

И, взглянув на Анну, не трогавшуюся с места, Филип прикрикнул:

– Ну же, миледи!

– Я остаюсь с вами, – побелевшими губами выговорила девушка.

Филип в бешенстве выругался:

– Прочь! Это приказ! Не заставляйте меня мешкать и подставлять открытый фланг врагу.

В этот момент раздался приглушенный забралом голос предводителя чужого отряда:

– Не спешите так, сэр Майсгрейв. Мы готовы с миром отпустить и вас, и ваших людей при условии, что эта переодетая пажом девица останется с нами. Мы не причиним ей вреда и будем обращаться с ней со всей почтительностью, подобающей особе ее положения.

По губам Филипа скользнула усмешка. Он снова поглядел на Анну:

– Скачите, миледи. И сделайте все, чтобы моя честь не была запятнана, а письмо короля попало к вашему отцу!..

В ту же секунду он с силой ударил плашмя мечом по груди ее лошади. Животное от боли и неожиданности присело на задние ноги и заржало, а затем, понукаемое всадницей, галопом понеслось прочь.

Невозможно передать, что чувствовала в этот миг Анна. Она только отчетливо сознавала, что это их последняя встреча.

«Он не сказал мне ни слова… Он заботится лишь о своей чести… А я… Я же люблю его!»

Она со всей ясностью поняла, что за чувство владело ею все эти дни. Гордая дочь Уорвика до сих пор не пыталась разобраться в своих ощущениях, принимая их за искреннюю признательность, но никогда не забывая о разнице в их положении. Однако сейчас, когда Майсгрейв пожертвовал собой ради того, чтобы она могла скрыться с этим проклятым письмом…

Подгоняя лошадь шпорами, она рыдала, цепляясь за гриву. Лесистая лощина осталась позади, перед ней расстилалась зеленая равнина с рощами и пригорками. Анна на секунду придержала лошадь и неожиданно радостно вскрикнула. Невдалеке по торной дороге двигался небольшой обоз в сопровождении охраны. В душе девушки зародилась безумная надежда. Рванув узду, она устремилась к дороге, громко крича и призывая на помощь.

В минуту она оказалась рядом с обозом, переполошив окружавших его охранников. Обоз состоял из трех груженых повозок и стражи – около дюжины вооруженных всадников, которых возглавлял рыцарь в старых, но добротных доспехах и в простом кожаном подшлемнике.

Задыхаясь, Анна осадила лошадь.

– Ради Пресвятой Девы!.. Помогите! Вооруженные разбойники напали на благородного рыцаря, едущего по поручению короля. Скорее, скорее!

– Как? В моих землях?.. Разбойники? – сиплым, словно простуженным, голосом переспросил рыцарь в подшлемнике.

Анна умоляла, торопила.

Коротко распорядившись, рыцарь с большей частью своих людей поскакал за Анной. Девушка неслась, словно обезумев, заставляя уставшую лошадь совершать невероятные скачки. Заслышав в лесу звон и лязг металла, она возликовала. Значит, они еще сражаются, они еще живы!

Да, Филип был в седле. Анна вмиг узнала его, когда заставила лошадь свернуть с дороги прямо в заросли, чтобы открыть скакавшим за ней воинам путь к сражающимся.

Вновь прибывшие немедленно потеснили воинов таинственного преследователя, вынудив их прекратить схватку. И только теперь Анна увидела, что у Майсгрейва вся грудь залита кровью, что Фрэнк держит булаву в левой руке, а правая у него изранена, что юный Оливер ничком лежит на алой от крови траве. Один Гарри оставался невредим, потому что изловчился выхватить у кого-то из поверженных противников щит. Похоже, он не получил ни единой царапины.

Примчавшийся с Анной рыцарь выступил вперед.

– По какому праву вы творите бесчинства в моих землях? – осведомился он сиплым голосом, напрягая голосовые связки. – Как смеете вы, подобно подлым грабителям, во всеоружии нападать на путников, не имеющих доспехов?

Скрытый забралом рыцарь какое-то мгновение молчал, словно раздумывая, как повести себя в новой ситуации. Затем донесся его глуховатый голос:

– Разве вам неведомо, сэр рыцарь, что этот человек, Филип Майсгрейв, разыскивается по всей Англии? Он похитил дочь графа Уорвика из-под опеки Йорков и, ослушавшись приказа герцога Глостера, которому даны королевские полномочия, отказался передать ему упомянутую девицу.

– Не верьте, сэр! – возразил Филип. – По приказу короля Эдуарда я направляюсь с поручением во Францию. Этот человек – истинный разбойник. Он преследует нас уже много дней.

– Я слуга герцога Ричарда Глостерского.

– Ложь! Вы охотитесь за нами именно с тех пор, как мы получили приказ от его светлости герцога.

Джон Дайтон – а это был он – молчал, глядя сквозь прорези забрала на Майсгрейва. Он не мог открыться, дабы не опорочить своего господина, но не мог и позволить Майсгрейву снова ускользнуть. Обращаясь к рыцарю в кожаном подшлемнике, он наконец промолвил:

– За поимку этого человека назначена немалая награда. И еще больше за девицу, что следует за ним, переодетая мальчишкой. Ваш долг и немалая выгода немедленно передать их королю Эдуарду.

Филип побледнел и перевел взгляд на стоявшего рядом рыцаря. Неожиданно ему пришло в голову, что он уже где-то встречал этого воина, и даже его сиплый, словно надтреснутый голос показался ему знакомым.

Его взгляд упал на пересекавший шею рыцаря длинный белесый шрам, и он тут же вспомнил, кто этот человек. Это был один из воинов, принимавших вместе с ним участие в турнире в Йорке и потерпевший поражение от бургундцев. Филип припомнил, что этот воин, хотя и решился выступить против иноземцев, держался от остальных участников турнира особняком. Майсгрейв слышал, как об этом человеке говорили, что он из ланкастерцев. Слабая надежда затеплилась в его душе.

Рыцарь со шрамом сказал:

– Мой долг перед королем? Наверное, вы хотели сказать – узурпатором? Тем самым, что силой сверг законного государя с престола и назвался королем Эдуардом IV? О нет, перед ним у меня нет никаких обязательств! Наоборот, я сочту за честь оказать поддержку этим людям и выдворю вас и вашу шайку с моих земель.

С этими словами он и его люди, обнажив мечи, решительно двинулись на ратников Джона Дайтона. Дайтон лихорадочно соображал. Упустить сейчас Майсгрейва было равносильно катастрофе. Ведь здесь и Анна, и письмо короля. Такие подарки судьба преподносит лишь один раз. Однако, поразмыслив, он вынужден был признать, что появление этого ланкастерца окончательно спутало его карты. Бессмысленно после только что завершившейся яростной схватки снова вступать в бой со свежими силами противника.

От ярости и бессилия Дайтон заскрежетал зубами:

– Сэр рыцарь, вы еще пожалеете о том, что ослушались приказа короля!

Рыцарь усмехнулся:

– …который передал мне разбойник в доспехах, не пожелавший открыть свое имя и лицо.

Ничего не ответив, Джон Дайтон повернул коня и двинулся прочь.

Майсгрейв перевел дух и с благодарностью взглянул на своего спасителя.

– Мы должны молиться за вас, сэр…

– Саймон Селден. Разве вы забыли меня, сэр Майсгрейв? Ведь мы были собратьями на Йоркском турнире, где вы показали себя в таком блеске. И я рад, что мне выпала честь помочь человеку, который проучил хвастливых бургундцев и стяжал Англии славу. Однако мне кажется, вы ранены, сэр?

Филип только сейчас заметил, что грудь его в крови.

– Пожалуй, это не очень серьезно.

Словно о чем-то вспомнив, он оглянулся и увидел, как Анна, спрыгнув с коня, подбежала к лежавшему ничком Оливеру и, перевернув его, невольно вскрикнула. Оливер был без сознания. Его правая рука была отрублена почти до локтя, и вся трава вокруг багровела от крови юноши.

– О! Святые угодники!.. – воскликнул Саймон Селден. – От таких увечий умирают. Эй, Дик, Эдвин! Скорей подайте факел, надо прижечь рану.

Соскочив с седла, он подошел к Оливеру и приподнял его изувеченную руку. Один из его людей протянул пылающий факел, и сэр Саймон стал прижигать страшный обрубок. В воздухе запахло паленым мясом. От боли Оливер пришел в себя. Широко открыв глаза, он рванулся вперед.

– Господь всемогущий!.. – И вновь потерял сознание.

– Ничего, парень, терпи, – не глядя на юношу, твердил сэр Саймон. – Ты же не хочешь, чтобы из тебя вытекла вся кровь или в твоей кости завелись черви.

Затем он обратился к своим людям:

– Скачите к обозу, привезите бальзама и корпии…

– Простите, сэр, – перебила Анна, – все это у нас есть. – И она протянула рыцарю сумку.

– Премного благодарен, миледи, – сказал рыцарь, слегка наклоняя голову, но с такой интонацией, словно на Анне было платье со шлейфом, а не сапоги и короткий камзол.

Присев рядом, Анна придерживала изувеченную руку Оливера, пока сэр Саймон быстро и ловко накладывал тугую повязку. Руки у него были небольшие, узловатые, но удивительно ловкие.

– Где вы научились так мастерски врачевать? – не удержавшись, поинтересовалась Анна.

Рыцарь едва заметно улыбнулся.

– Когда-то меня готовили к духовному званию – как младшего сына в семье. Позже, во время войны Роз, мне не раз пришлось вспомнить, чему меня обучили отцы-картезианцы.

Он говорил все тем же сиплым голосом, и Анна невольно покосилась на страшный рубец на его шее. Ей казалось, что хриплый голос рыцаря как-то связан с этим шрамом. Сэр Саймон перехватил взгляд девушки и заметил:

– О да, миледи, от таких ран обычно гибнут, но ко мне небеса были милостивы. Я выжил, но вот голос… Увы, я потерял этот дивный дар… Ибо, клянусь мечом, когда-то я пел как соловей.

Сэр Саймон иногда оборачивался к ней и улыбался. У него была мягкая улыбка, обнажавшая белоснежные ровные зубы. Он не отличался ни высоким ростом, ни могучим телосложением, и тем не менее в каждом его движении чувствовалась сила и ловкость. На вид ему можно было дать лет тридцать пять. У него была смуглая обветренная кожа, серые прозрачные глаза, резко очерченные губы. Черты лица нельзя было назвать правильными, однако обаяние и сдержанная сила, исходившие от этого человека, делали его неотразимо привлекательным.

После того как Саймон Селден, перевязав Оливера, велел перенести его в одну из повозок, он наложил повязки Майсгрейву и Фрэнку. Раны их оказались неглубокими: были задеты лишь мышцы. Сэр Саймон поинтересовался, смогут ли они ехать верхом, и, получив утвердительный ответ, предложил им последовать за ним в его замок Эрингтон, где им окажут радушный прием и более основательно подлечат. Майсгрейв искренне поблагодарил рыцаря, однако деликатно осведомился:

– А не беспокоит ли вас, сэр, что, отказавшись доставить нас к герцогу Глостеру и пригласив в свой замок, вы попадете в немилость к Йоркам?

Саймон Селден беззаботно рассмеялся:

– Во имя Пресвятой Троицы – не стращайте меня Йорками! Я слишком верный слуга Ланкастеров, чтобы, пока живы мой король Генрих и его наследник, опасаться короля Эдуарда. Если же я и принял приглашение на Йоркский турнир, то лишь потому, что на карту была поставлена честь Англии.

– Тем не менее вся полнота власти сосредоточена сейчас в руках Эдуарда Йорка.

– Это не совсем так. В Ирландии, например, куда из Франции вернулся Джордж Кларенс со старшей дочерьюУорвика, по-прежнему чтут короля Генриха VI. Есть еще и неподвластный Йоркам Уорвикшир, да и некоторые другие земли, среди которых и наш Оксфордшир. Клянусь мечом, король, которому вы служите, сэр, не посмел ограбить ни одно из здешних поместий, хотя почти все оксфордширцы молят Бога и его Пречистую Матерь вернуть на трон Генриха Ланкастера и не спешат признавать власть Эдуарда Йорка.

После этих слов они двинулись в путь. Теперь, когда о раненых позаботились, сэр Саймон все свое внимание сосредоточил на Анне Невиль. Как галантный кавалер, он помог ей сесть в седло, был чрезвычайно учтив и любезен и заявил, что для него и его домочадцев величайшая честь принять в своем замке дочь великого Делателя Королей.

– Вас не смущает мой наряд? – отважилась спросить девушка.

Сэр Саймон улыбнулся.

– Но ведь, как я понял из слов этого разбойника-рыцаря, вам пришлось бежать, а собственный опыт подсказывает мне, что для побега куда удобнее мужской костюм, нежели высокий эннен и платье со шлейфом в несколько локтей.

Анна недоуменно взглянула на него:

– Простите, сэр, но я не совсем поняла, что вы имели в виду, когда сослались на собственный опыт.

Рыцарь рассмеялся.

– Клянусь правой рукой, я полагал, что эта история, наделавшая в свое время столько шума, известна во всех графствах Англии. Мне самому нередко приходилось слышать ее со всевозможными искажениями и добавлениями от бродячих музыкантов. Вы действительно никогда не слышали ничего о Саймоне Селдене, гилфордском певце, и Джудит Ховард, дочери графа Суррея?

Майсгрейв и Анна недоуменно переглянулись.

– Я приграничный житель, – сказал Филип, – и мне мало что известно о том, что происходит на юге королевства. А леди Анна долгое время жила в монастыре, куда мирские вести почти не долетают.

Сэр Саймон понимающе кивнул.

– Тогда, дабы развлечь в пути прекрасную даму и вас, сэр, я расскажу эту историю о том, как я, простой рыцарь, ввел хозяйкой в свой дом дочь одного из самых могущественных вельмож английского королевства. Будет лучше, если вы узнаете об этом из моих уст, нежели от бродячего фигляра в залатанных штанах.

На какое-то время он умолк, припоминая.

Между тем обоз медленно продвигался по извилистой грунтовой дороге. День выдался солнечный и ясный. Они проезжали мимо зеленых лугов, на которых паслись кудрявые овцы, барахталось в небольшом болотце стадо свиней, а пастух, опираясь на суковатую палку, с любопытством глядел на проезжающих. Вдали лениво вращались крылья мельниц. На полях трудились крестьяне, которые при виде сэра Саймона, владельца этих земель, стаскивали с голов колпаки и низко кланялись.

Анна все время оглядывалась на лежавшего в одной из повозок Оливера. Юноша уже пришел в себя. Анна пыталась подбодрить его улыбкой, но Оливер отворачивался. Его бледное лицо, обычно такое сосредоточенное и спокойное, теперь казалось безжизненным и было покрыто каплями пота.

Анна вздохнула и перевела взгляд на Майсгрейва. Рыцарь снял шлем, и ветер играл мягкими завитками его кудрей. Он ехал рядом с сэром Саймоном и глядел вперед, однако, почувствовав взгляд девушки, обернулся.

Анна ощутила себя окрыленной под его ласковым взором. Сердце, как колокольчик, запело в груди. Нет, она не ошибалась, за сдержанной суровостью рыцаря явно читалось восхищение. Она нравилась ему!

Тем временем Саймон Селден начал свой рассказ:

– Я был третьим сыном в семье, и мне, как младшему отпрыску, предстояло принять постриг, однако – на все воля Божья – мои старшие братья погибли, сражаясь на стороне герцога Йоркского в битве при Сэнт-Ольбансе. Отныне мне предстояло продлить род Селденов, ибо род мой, да будет вам известно, своей древностью восходит еще к саксонским королям. И вот, когда я остался последним Селденом, меня отправили ко двору Джона Ховарда, графа Суррея. Тогда я еще совсем не владел оружием, и вскоре это стало предметом насмешек моих сверстников – они-то весьма умело упражнялись с оружием. Тем не менее я не затерялся среди них, ибо вскоре многие знатные особы обратили на меня внимание из-за моего голоса.

Увы, трудно поверить, но, заверяю вас, до того как меч противника повредил какую-то связку в моей глотке, я не знал себе равных в искусстве пения. Потому-то и пожелала взять меня в пажи леди Ховард, графиня Суррей. С тех пор я часто услаждал песнями саму графиню, ее придворных дам и гостей. Вскоре я стал любимцем леди Ховард, но не мог забыть колкостей сверстников и все свободное время проводил в фехтовальном зале замка Ховардов, Стоук-Нейланде. Признаюсь, я кое-чего добился своим упорством, и вскоре граф Суррей заметил меня, сделав своим оруженосцем.

Меня ожидало прекрасное будущее! Я был в чести у графской семьи, был молод, хорош собой, имел прекрасный голос, располагавший ко мне сердца. Ко мне благоволили, и, возможно, я чересчур занесся тогда. Ибо стал добиваться благосклонности, ни много ни мало, старшей дочери графа – юной Джудит Ховард. Признаюсь – в нее трудно было не влюбиться. Придворные поэты сравнивали ее с небесным ангелом, рыцари теснились вокруг нее, заискивали, добивались внимания. Я же, как певец графини и верный оруженосец графа, мог чаще других встречаться с леди Джудит и, должен сознаться, всячески добивался этих встреч. Вообще-то я был изрядный повеса, но в присутствии юной Джудит немел, безропотно сносил ее насмешки и лепетал что-то несуразное в ответ. Спасало меня только умение петь. В свои баллады и лэ72 я вкладывал всю душу, и, сколько бы ни было у меня слушателей, мой голос звучал лишь для нее одной. А Джудит хитро кокетничала со мной, заставляя безумно ревновать, уделяя немало внимания другим, более знатным рыцарям.

Я же страдал. Порой впадал в меланхолию: кто я рядом с дочерью могущественного графа Суррея? Мои мечты казались несбыточными, и все же я имел дерзость признаться Джудит в любви. Случайно застав ее в саду, я упал перед ней на колени и умолял стать моей женой. Она выслушала меня сдержанно и серьезно. А я, как безумный, упрашивал ее, твердя, что она не унизит себя этим браком, ибо род мой благороден и по чистоте крови не уступит Ховардам, так как корнями восходит к саксонским королям, при которых эрингтонские таны были не менее могущественны, чем Ховарды при Плантагенетах. Скорее всего, я тогда чересчур увлекся, ибо леди Джудит внезапно изменилась в лице и едко сказала, что я должен снизойти до того, чтобы просить ее руки у отца, а уж она во всем будет послушна воле родителя.

Вы понимаете, что одно дело объясняться в любви девушке, а другое – говорить с ее отцом, человеком, которому я подчинялся и даже не смел дерзко взглянуть в глаза. Но, будучи влюблен и решив со слов Джудит, что, если граф согласится, она не будет противиться, я отправился прямо к ее отцу. Не стоит и вспоминать, как посмотрел на мое сватовство гордый Джон Ховард. Для него я был всего лишь безумцем, осмелившимся мечтать об одной из самых знатных невест королевства. Он пришел в ярость и велел мне убираться прочь с его глаз. Я ушел, ибо что мне оставалось? Но я был влюблен и не терял надежды.

В ту пору как раз разгоралась война Роз, и я решил, как говорится в старых балладах, добыть себе славу и богатство в бою и, вернувшись с триумфом, снова просить руки Джудит у надменного графа. Я собрал небольшой отряд и, не раздумывая, предложил свой меч Ричарду Йорку. Я был молод и смел, к тому же у меня была цель – моя Джудит. И я действительно оказался удачлив. Сам Ричард Йорк пообещал, что в случае победы партии Белой Розы он попросит для меня руки дочери Суррея. Я надеялся… Но внезапно получил известие, что Джудит уже просватана за другого.

Вокруг меня как будто рухнул мир. Целый день я шатался как неприкаянный, не зная, что делать, а к вечеру у меня вдруг созрело безумное решение. Вскочив на коня, я во весь опор понесся в Стоук-Нейланд. Я скакал как бешеный. За двое суток преодолел немыслимое расстояние. Но я был влюблен, а мою милую отдавали другому. Однако, клянусь правой рукой, само Провидение вело меня тогда. Ибо, не поспеши я, Джудит никогда бы не вошла хозяйкой в Эрингтонский замок.

Когда я прибыл в Стоук-Нейланд, было раннее утро. Разумеется, меня никто не пропустил в покои дочери графа. Тогда я бросился к окружавшей сад высокой каменной стене и, цепляясь за выбоины и уступы, перелез через нее. Позже я думал, что и здесь не обошлось без Провидения, ибо ни один смертный не сумел бы вскарабкаться на такую высоту. Когда я наконец оказался в саду, там стояла тишина. Таясь, я шел по усыпанной гравием дорожке, когда из-за кустов вдруг увидел Джудит. Она показалась мне восхитительной. Вся в голубом с головы до пят, она присела на ту самую каменную скамью, где сидела тогда, когда я признался ей в любви.

Да, леди Джудит была очень хороша, однако для невесты выглядела не слишком счастливой. Более того, я заметил слезы у нее на глазах. Это было выше моих сил. Я перестал скрываться и предстал перед ней. Я не знал, что скажу, но, как оказалось, говорить ничего не понадобилось. Едва я появился, как Джудит, всплеснув руками, воскликнула: «О, мои молитвы услышаны!» – и, просияв, подала мне руку.

Я сходил с ума от счастья. Джудит щебетала, как птичка. Я же был весь в дорожной пыли, и она испачкала свое нарядное платье, но не замечала этого. Однако когда волна первого восторга схлынула, нам стало не до веселья. Ведь несмотря на то, что мы открылись друг другу в любви, предстоящая свадьба Джудит оставалась реальностью. Моя возлюбленная плакала, смотрела на меня, но я уже заметил в ее глазах надежду, и это заставило меня решиться на отчаянный по своей смелости план.

Мы сговорились, что в этот день Джудит отпросится у родителей съездить в одну из отдаленных часовен. Там я должен был ожидать ее с парой свежих лошадей и мужским платьем, в которое переоденется беглянка. Надо отметить, что, когда мы шептались в саду, обсуждая детали побега, моя будущая супруга проявила такую предусмотрительность и остроту ума, которые отличали ее и в дальнейшем, и, возможно, именно благодаря этим ее качествам нам и удалось совершить столь удачный побег.

Когда нас хватились, мы успели умчаться достаточно далеко. Мы неслись во весь опор на север, чтобы пасть в ноги герцогу Йоркскому и умолять его о покровительстве. Однако Джон Ховард разгадал наш замысел и отправил гонцов к герцогу с просьбой помочь ему найти непокорную дочь и ее похитителя.

Мы узнали об этом, когда сделали остановку в странноприимном доме придорожного аббатства. Ведь Джудит, хотя и держалась из последних сил, все же была слабой женщиной, и ей требовались отдых и сон. Мы вынуждены были делать эти остановки в пути, и вышло так, что люди ее отца опередили нас. Я понял это из болтовни монахов-прислужников и решил, что для нас теперь было бы гибельным явиться к Ричарду Йорку, который наверняка примет сторону оскорбленного отца.

Всю ту ночь я не сомкнул глаз, и к рассвету решение созрело. Когда Джудит проснулась, я ошеломил ее, сказав, что теперь единственный для нас выход – повернуть коней и ехать искать защиты у Ланкастеров, то есть у заклятых врагов Йорков. Это значило окончательно распроститься со всеми, кто нам близок, но я объяснил Джудит, что иного выхода у нас нет, и она согласилась со мной.

Так я стал ланкастерцем, одним из самых верных приверженцев Алой Розы, ибо я никогда не смогу забыть, какое участие приняла в нашей судьбе королева Маргарита, какую милость оказала она мне и моей супруге. Конечно, ей лестно было привлечь на свою сторону такого известного йоркиста, каким был я, но, так или иначе, мы увидели столько добра от этой государыни, что поклялись никогда не изменять ей. Я оставался с моей королевой до конца. Верен я Ланкастерам и ныне. И молю Бога о том времени, когда они вновь добьются успеха и я смогу предложить им свой меч.

Саймон Селден умолк. Анна смотрела на него как зачарованная. То, что этот веселый человек был главным участником таких романтических событий, казалось ей поразительным. Сэр Саймон нравился ей. Легкая посадка прирожденного наездника, ослепительно сверкающие в улыбке зубы, даже его негромкий сипловатый голос – все нравилось Анне, и она невольно позавидовала дочери лорда Ховарда, которая пережила такое чудесное приключение со счастливым концом.

Филип Майсгрейв спросил:

– А разве граф Суррей позже не преследовал вас, не пытался мстить?

– О да! Первое время мой знатный тесть так и пылал жаждой мести. Но ведь мы находились под покровительством Маргариты Анжуйской, и ему пришлось смириться. Однако он не простил ни свою непокорную дочь, ни меня. Граф проклял нас, запретив кому бы то ни было из своей семьи поддерживать с нами связь. Моя супруга несколько раз писала родным, но это ни к чему не привело. Гордый граф отказался от дочери и велел вычеркнуть ее имя из родовых грамот семьи Ховардов. Запрещалось даже произносить ее имя при Ховардах. Впрочем, с тех пор прошло слишком много времени, чтобы они вспомнили старое и вновь начали мстить.

Анна улыбалась, слушая Селдена, а Майсгрейв продолжал допытываться:

– Но разве не тосковала ваша супруга по своей семье, по близким и по тому высокому положению, которое было уготовано ей по праву рождения?

Саймон Селден повел плечом.

– Об этом один Бог знает. Но, клянусь правой рукой, она ни разу не дала мне понять, что это тревожит ее. Да и некогда ей тосковать. Джудит Селден полноправная хозяйка в Эрингтоне, дел у нее всегда хватает, да и заботы о дочерях отнимают много времени. – Он улыбнулся, глядя вдаль. – За тринадцать лет она родила мне семерых девчонок.

Анна невольно ахнула, а Майсгрейв покачал головой. Селден же расхохотался.

– Да-да! Семь невест под крышей старого Эрингтона и ни одного наследника мужского пола, которого я назвал бы Эдмундом, ибо еще со времен саксонских королей в нашем роду принято называть старшего сына именем этого святого, покровителя нашей семьи.

Он негромко продолжал:

– Но я люблю своих девчонок. Старшую, которая родилась, когда мы еще кочевали со двором Генриха и Маргариты, Джудит назвала в честь нашей благодетельницы королевы, и великая государыня, узнав об этом, оказала нам благодеяние, став крестной матерью малютки. Остальных же девочек я назвал по имени саксонских святых и королев – Хильда, Эдит, Эмма, Этгита и Эльфрида. Только нашей младшей я дал имя Джудит, ибо ни одна из наших дочерей так не похожа на свою мать, как эта малютка. А сейчас леди Селден снова на сносях, и я надеюсь, что теперь-то небеса смилостивятся и у меня будет наследник. Должен же когда-нибудь прекратиться этот поток невест, иначе мне придется породниться со всем Оксфордширом!

Анна смеялась, слушая его. Ей редко доводилось встречать такого жизнерадостного и счастливого человека. Его бьющая через край энергия проявлялась в каждом жесте, в каждой улыбке. Он говорил и смеялся так заразительно, что Анна невольно забыла о своей усталости и тревогах. Даже суровое чело Майсгрейва разгладилось, и он тоже улыбался, слушая Саймона Селдена.

А тот вдруг приподнялся на стременах и радостно воскликнул:

– Клянусь правой рукой, мы уже у цели! Взгляните, вон виднеется мой старый Эрингтон!

И кивком указал на зубчатые башни, синеющие между кудрявыми древесными кронами.

23

Замок счастья

Рассказанная рыцарем Саймоном история казалась Анне похожей на романтическую сказку, где любовь преодолевает все преграды и счастливые возлюбленные соединяются. Солнечный день, красноречие собеседника, взгляды Майсгрейва, которые Анна порой ловила на себе, – все это навевало ощущение праздника. Однако когда они въехали в лес, солнце скрылось и ветви зашумели под порывами ветра, пришлось возвращаться к действительности. Обоз неспешно продвигался по бугристой дороге, и повозки то и дело увязали в жидкой грязи. На одном из ухабов повозку, в которой лежал Оливер, так тряхнуло, что раненый не смог сдержать невольного крика. Анна тут же оказалась рядом.

– Потерпи еще немного, мой славный Оливер. Все будет хорошо. О тебе позаботятся добрые люди, и, даст Бог, все обойдется.

Юноша поднял на нее помутневшие глаза.

– Что обойдется? – облизнув пересохшие губы, спросил он, указывая на изувеченную руку с окровавленной повязкой. – Что обойдется? Теперь даже если я и не умру, то навсегда останусь никому не нужным жалким калекой и, увы, больше никогда не испытаю, как бьется сердце в предчувствии битвы, никогда не согрею ладонь о рукоять меча!

Сойдя с лошади, Анна села подле Оливера и вытерла выступивший на висках юноши пот.

– Не гневи Бога, Оливер. Ты остался жив, ты среди друзей. Я понимаю, какая боль терзает твое тело и рвет сердце. Но почему ты решил, что никогда не сможешь сражаться? Я помню, в войске моего отца был солдат, у которого правая рука была отрублена едва ли не по плечо, но, держа меч левой рукой, он бился не хуже прочих и иной раз творил настоящие чудеса. А на увечной руке у него был железный крюк, которым он ловко удерживал щит.

Оливер повернулся к девушке:

– А как был устроен этот крюк?

Анна улыбнулась. Для этого юноши не было ничего желаннее битвы. Она вспомнила, как не раз слышала от Майсгрейва, что искусство владеть мечом у Оливера от Бога и, несмотря на молодость, он может справиться с куда более опытным противником. Анна постаралась хоть как-то подбодрить и успокоить юношу, придумав этого никогда не существовавшего однорукого воина.

Между тем дорога вышла из леса, и Анна невольно испытала разочарование при виде родового гнезда Саймона Селдена. Замок Эрингтон вовсе не походил на замок из легенды, где в довольстве и мире обитают счастливые влюбленные. Это было приземистое неуклюжее строение, потемневшее от времени, с зарешеченными окнами, узкими бойницами, с покрытыми мхом и лишайниками стенами. По углам усадьбы возвышались тяжелые круглые башни с выщербленными зубцами, связанные крепостной стеной, замечательной скорее своей древностью, нежели мощью. Все строение окружал ров с темной зацветшей водой, в которой плавали утки и гуси. И хотя из ворот пастух гнал стадо овец, а на ближней лужайке женщины отбеливали холсты, во всем ощущались упадок и бедность. Глядя вокруг, Анна даже усомнилась, так ли уж была права Джудит Ховард, променяв роскошную и блестящую жизнь супруги вельможи на прозябание в глуши и бедности.

Прогрохотав по подъемному мосту, они въехали в неуклюжие саксонские ворота. Анна огляделась. Узкий двор окружали высокие стены, на которых дожди оставили темные потеки и пятна. Прямо перед ней находилась двухэтажная башня, такая древняя, что кое-где камни кладки вывалились, и выбоины были замазаны глиной и торфом. Двор был немощеный, и, соскочив с седла, Анна тотчас увязла в жидком месиве. Вокруг суетились слуги, принимая лошадей и разгружая повозки. Под ногами людей и лошадей с кудахтаньем метались куры, доносилось жалобное блеяние овец, собачий лай. Анна увидела, как сэр Саймон, ловко спрыгнув с коня, стремительно пересек двор и, сбросив плащ на руки подбежавшему слуге, стал торопливо подниматься по деревянной лестнице на крытую галерею, где показалась женщина с ребенком на руках.

И здесь Анну ждало еще одно разочарование. Слушая рыцаря, девушка представляла себе его возлюбленную легкой и прекрасной, подобной утонченным образам церковных витражей с их тонкими запястьями и золотыми кудрями. Сейчас же перед ними предстала маленькая розовощекая поселянка с огромным животом. И хотя в движениях женщины сквозила благородная грация, руки ее огрубели от работы, а наряд из домотканого сукна явно не подобал дочери графа.

«Стоило ли идти наперекор воле родителей, нести проклятие отца и столько претерпеть, чтобы осесть в глуши, стать хозяйкой неуютного замка и женой мелкопоместного рыцаря?» – думала Анна.

Сэр Саймон благоговейно опустился на колено и поцеловал супруге руку, а затем вскочил и обнял ее у всех на глазах. Потом он принял у жены ребенка, поднял его и закружил. Крохотная девочка, которой было не больше года, расплакалась, и рыцарь, сам испугавшись не меньше малютки, прижал ее к себе и нежно вытер тыльной стороной ладони легкие детские слезы. Но ребенок тянулся к матери и успокоился, лишь когда Джудит вновь взяла его к себе. Откуда-то появились сразу несколько дочерей рыцаря. Одна с разбегу прыгнула ему на руки, две другие, повиснув на нем, стали целовать отца. Еще две девочки-близняшки в высоких остроконечных колпачках толкались тут же, требуя своей доли внимания, а служанка вынесла еще одну малютку, которая радостно засмеялась, когда отец взял и ее.

Анна внезапно обнаружила, что улыбается. Даже Майсгрейв смотрел на эту сцену с мягкой усмешкой.

Тем временем Селден о чем-то переговорил с женой, и лицо ее стало серьезным. Взглянув на прибывших, она тут же стала отдавать распоряжения слугам. Затем торопливо спустилась с крыльца.

– Рада видеть в Эрингтоне столь дорогих гостей, – с поклоном приветствовала она их.

Майсгрейв учтиво поклонился. Анна же не знала, как держать себя с леди Селден. Известно ли уже той, что она женщина, или в глазах хозяйки она все еще отрок-паж? Ее затруднение разрешила сама Джудит Селден. Когда гостей проводили в покои и туда же перенесли раненого Оливера, она взяла Анну за руку и повела ее куда-то на верхний этаж.

Когда они очутились в узкой комнатке, расположенной в одном из контрфорсов, леди Джудит опустилась на колени и, прежде чем Анна успела воспротивиться, поцеловала ей руку.

– Большая честь для нас принимать у себя в замке дочь великого Делателя Королей.

– А для меня не меньшая честь быть принятой женщиной из славного рода Ховардов.

– Увы, благородная леди, никто из Ховардов не вспоминает непокорную Джудит, и двери всех знатных домов закрыты для меня. Особенно с тех пор, как наша покровительница королева Маргарита покинула берега Англии.

– Думаю, все еще переменится, леди. Ведь недаром моего отца называют Делателем Королей, а сейчас он держит сторону Ланкастеров. И еще, – улыбнулась Анна, – когда я смотрела, как радостно вы встретились с супругом, мне показалось, что вы не очень-то сожалеете о содеянном.

Теперь пришла очередь улыбнуться Джудит Селден.

– Видит Бог, это так! И я верю, что сама Пречистая благоволит ко мне, ибо как иначе объяснить, что, живя здесь, я познала столько счастья.

Анна слушала ее молча. В распахнутое оконце вливался мягкий свет, озаряя леди Селден. «А ведь она просто чудесная!» – подумала Анна, невольно залюбовавшись собеседницей. Нет, хозяйка Эрингтона вовсе не превратилась в ангельское создание, но вся она излучала редкостное очарование. И хотя от частых родов фигура ее располнела, овал ее лица не утратил благородных очертаний. У леди Джудит были темно-вишневые, четко и красиво очерченные губы, мягкие светлые волосы и безукоризненно прямой нос. На ее правой щеке, как поцелуй природы, темнела красивая родинка. Легко было вообразить, насколько хороша она была в юности.

Внесли лохань, полную теплой воды. На постели разложили полотенца и чистое белье. На столике возле ложа был сервирован легкий завтрак. Когда служанки удалились, леди Джудит тоже собралась идти.

– Не смею более беспокоить вас, миледи. Уж я-то знаю, как хочется передохнуть после подобных приключений. Я бы и осталась, чтобы прислуживать вам, но думаю, не стоит предавать огласке то, что вы переодетая дочь Уорвика. А пока давайте ваше верхнее платье и сапоги, миледи. Их вычистят и высушат.

Анна расшнуровала и стянула через голову свой короткий камзол. Он был покрыт копотью, лепешками грязи и во многих местах побурел от крови Деббича, Майсгрейва и Оливера. Леди Джудит покачала головой, пробормотав:

– Кровь можно отмыть в горячей воде с золою…

Анна положила руку ей на плечо:

– Миледи, ради всего святого, окажите особое внимание молодому воину, который сегодня лишился руки. Эти люди, с которыми я проделала такой опасный путь, дороги мне…

Хозяйка улыбнулась.

– О, разумеется! Я сейчас же пойду к нему.

Когда леди Джудит вышла, Анна внезапно почувствовала, насколько она утомлена. У нее едва хватило сил выкупаться, но к еде она даже не притронулась. Натянув чистую рубаху, она забралась в постель и тотчас забылась крепким сном.

Проснулась она от осторожного прикосновения к своей щеке. Еще вся во власти сновидений, она прошептала:

– Филип…

Негромкий женский голос позвал ее:

– Ваша милость… Пора проснуться, ваша милость.

Анна открыла глаза, еще не сообразив, где находится. Сперва ей показалось, что она все еще в Уорвик-Кастле, но что за побуревший потолок над ней?

– Пора вставать, миледи!

Джудит Селден осторожно трясла ее за плечо. Анна приподнялась. Хозяйка замка смотрела на нее с улыбкой. Анна увидела, что она одета гораздо наряднее, чем днем. На ней было широкое платье цвета корицы с длинными, ниспадающими до пола рукавами, а мягкие светлые волосы были убраны под белоснежное покрывало, плотно укрывавшее ее подбородок и шею и опускавшееся сзади ниже плеч.

– Солнце заходит, – мягким грудным голосом повторила леди Джудит. – Ваши спутники давно на ногах, а в замке все готово к вечерней трапезе. Ждут только вас.

Анна мигом вскочила и оделась. Натягивая сапоги, она взволнованно спросила, как чувствует себя Оливер, и хозяйка ответила, что он сейчас спит. Ее муж приложил к обрубку руки кровоостанавливающее снадобье и травяной бальзам, чтобы умерить боль.

– Саймон замечательный лекарь. И если он говорит, что ваш юный спутник избежал горячки и теперь выздоравливает, – значит, так оно и есть.

По винтовой лестнице с истертыми ступенями обе женщины спустились в зал. Там было полутемно и пахло дымом, который струился от очага, расположенного в самом центре, и поднимался к отверстию в потолке. Тут было много людей, а между столами с веселым визгом носились дети, среди которых были и дочери хозяев. Слуги расставляли на козлах столешницы, несли всевозможные кушанья. Со двора вбегала челядь, принося с собой крепкий запах конского пота и навоза. Вошли ратники рыцаря – пламя очагов отсвечивало на их стальных набедренниках и касках. Взад-вперед сновали служанки, разнося дрова и воду по покоям. Здесь же околачивались собаки, не менее двух десятков.

Когда леди Джудит с гостьей вошла в зал, все уже было готово. Сэр Саймон Селден в богатом, хотя и не новом камзоле и сидевший по правую руку от него Филип Майсгрейв поднялись им навстречу. Тотчас по сигналу хозяина прозвучал рог, созывавший домочадцев к столу.

Прочитав молитву, все расселись за длинными столами. Хозяева, их дочери и гости располагались на небольшом возвышении, а слуги и ратники устроились за длинными столами вдоль стен. Зал был достаточно обширен, чтобы вместить всю челядь, но низок, со стенами, сложенными из грубо отесанных валунов, как строили еще во времена саксонских правителей.

Анна Невиль лишь мельком огляделась. Она была голодна и без промедления отдала должное стоявшим перед ней яствам. Хотя Селдены не могли похвастать дорогой утварью и столовыми приборами, их стол, несмотря на строгое время поста, отличался обилием блюд. В центре исходил паром пряно пахнущий раковый суп, огромный, запеченный целиком карп манил золотистой корочкой, здесь были также нежнейшая форель, фаршированные раки, жирные устрицы. И это не считая множества солений, маринованных грибов, зелени, сластей, а также вин, сидра и пенистого темного эля.

Анна с явным удовольствием поглощала все эти кушанья, заставляя себя не торопиться и сохранять благопристойность. Ей хотелось отведать всего, и каждое новое блюдо казалось лучше прежнего. Леди Джудит сидела подле нее, и Анна, не в силах сдержать восхищение, негромко сказала:

– О миледи, я всегда считала, что в Уорвик-Кастле одни из лучших поваров Англии, но сейчас вынуждена признать, что они лишь жалкие подмастерья в сравнении с теми, кто приготови эти блюда.

Хозяйка замка взглянула на нее и рассмеялась:

– Да, у меня неплохие кухарки. Однако, смею заверить, большую часть всего этого я приготовила сама.

Анна промолчала, не найдя, что сказать. Конечно, леди Джудит весьма опустилась с той высоты, которая принадлежала ей по праву рождения. Но дойти до того, чтобы стать кухаркой?..

Словно прочитав ее мысли, леди Селден заметила:

– Среди этих старых стен, если не занять себя чем-нибудь, одолевает тоска. Созерцание же и благородная скука не в моем характере. Поэтому я предпочитаю вести все дела сама. А стряпня… О, это оказалось не менее увлекательно, чем такое благородное занятие, как вышивание шелком. И мне нравится иногда, надев передник, приготовить для близких какое-нибудь замысловатое блюдо из тех, что подавались еще в доме моего отца. Ведь это так приятно – угодить тем, кого любишь!

Анну и смутили, и растрогали ее слова. К тому же сейчас, когда хозяйка в богатом наряде горделиво восседала в высоком резном кресле, сразу было видно, как благородна и величественна эта дама. Даже беременность не портила ее. Ее супруг, выполняя обязанности кавалера, прислуживал своей госпоже за столом. Он наливал ей вина, подавал прибор, наполнял тарелку. Казалось, это доставляет ему удовольствие.

Анна несколько раз с удивлением заметила, какими нежными взглядами обменялись супруги, подумав о том, что эти люди, прожившие вместе более десяти лет, любят друг друга все так же сильно, как в юности. Неужели сэр Саймон, этот обаятельный рыцарь с ослепительной улыбкой, ни разу не прельстился другой дамой?

Она глядела на пятерых старших девочек, которые были допущены к трапезе взрослых. Они были премиленькие, какими и должны быть дочери столь привлекательных родителей. Причем все светловолосые, в мать, но старшие были заметно похожи на сэра Саймона – те же серые лучистые глаза, чуть золотистая смуглая кожа, живое обаяние.

Особенно понравилась Анне вторая дочь Селденов – Хильда. У нее были длинные трепетные ресницы, прямой, как у матери, нос, а серебристые, рассыпанные по плечам локоны окончательно довершали ее сходство с ангелом. Лицо девочки было лилейно-белым, томным и, пожалуй, немного кокетливым. Анна улыбнулась: «Когда-нибудь эта малютка вырастет, и ее отцу придется не раз поволноваться из-за столь совершенного создания».

Она вдруг поймала себя на том, что рассуждает как умудренная опытом женщина, словно сама не была на каких-нибудь четыре года старше хорошенькой дочки сэра Селдена. Это показалось Анне забавным, особенно после того, как она вспомнила, что совсем недавно в монастыре настоятельница мать Бриджит говорила одной из монахинь:

– Наша Анна день ото дня становится все краше. Ее отец будет приятно поражен, увидев вместо дурнушки красавицу. Но сохрани ей, Пресвятая Дева, холодный разум при ее необузданном нраве и пылком сердце.

Девушка взглянула на Майсгрейва. Рыцарь сидел откинувшись на спинку кресла и потягивал вино из высокого бокала. Его красивое мужественное лицо было спокойным, пышные кудри небрежно спадали на высокий лоб. Он чуть улыбался, слушая сэра Саймона, но, почувствовав взгляд девушки, повернулся. И Анна не сразу смогла отвести взгляд от его синих глаз. Заставила себя отвлечься, наблюдая, как одна из двойняшек взобралась к отцу на колени и, жеманничая и хихикая, что-то зашептала ему на ухо. Анна улыбнулась. В ее душе царил мир, чего не бывало уже давно. Казалось, сам воздух этой старой башни располагал к безмятежности.

В очаге пылали вязанки хвороста, по залу бродили собаки или лежали в стороне, терпеливо ожидая своей доли от хозяйской трапезы. За столом челяди люди ели пересмеиваясь и о чем-то болтая. Блюда там были проще, однако подавались в изобилии, по кругу ходили чаши с добрым черным элем. За верхним столом тоже царило веселье. Сэр Саймон велел принести лютню и стал наигрывать на ней, а жеманная близняшка, вскочив на лавку и сложив руки на груди, запела серебристым звонким голосом. Когда она умолкла и слушатели разразились рукоплесканиями, Саймон Селден подхватил дочь и, целуя ее, повторял своим надтреснутым голосом:

– Вот в ком мой дар вернулся на землю! Поистине милостив Господь!

Наконец все поднялись, и слуги убрали посуду вместе со столешницами, расставив опустевшие козлы вдоль стен. Однако большая часть челяди осталась в зале, занимаясь каждый своим делом: они шили упряжь, вырезали что-то из дерева или просто болтали, собравшись в кружок.

По приказу Селдена у очага на подиуме поставили несколько стульев для хозяев и гостей, так как, едва скрылось солнце, толстые старые стены стали источать пронизывающую сырость. Сэр Саймон отослал дочерей, а леди Джудит, устроившись возле супруга, принялась плести кружево. Майсгрейв стоял у огня и, поворошив багряные угли в очаге, негромко заговорил:

– Я думаю, нам стоит выехать, когда окончательно стемнеет. Погода обещает быть тихой, и с Божьей помощью мы сможем к утру добраться до Лондона.

– Конечно, дороги подсохли и передвигаться можно быстро. Разумеется, если вам не воспрепятствуют люди Глостера, – сказал Селден, посматривая на Анну. – Пока вы отдыхали, я выслал людей разведать, что творится в округе. Мне донесли, что кругом дозоры, а за вашу поимку назначена неслыханная награда. Даже в Оксфордшире шныряют лучники Йорка.

– И вы все это время молчали? – сокрушенно покачал головой Майсгрейв.

– Мне хотелось дать вам немного отдохнуть. Уж я-то знаю, как изматывают душу подобные скачки.

– Хорошо, – согласился Филип. – Однако теперь нам пора трогаться в путь, ибо, пока мы здесь, над вами и вашими близкими висит угроза.

– Клянусь правой рукой, вы забываете, что, пока вы на земле Оксфордшира, им трудно что-либо предпринять против вас. Но вы направляетесь туда, где безраздельно господствуют Йорки, и вас незамедлительно схватят. Поэтому я решил ехать с вами со своими людьми и…

– Вы весьма великодушны, сэр, – с поклоном ответил Майсгрейв, – однако, видит Бог, я не могу принять это предложение. Во-первых, Глостеру наверняка известно, что вы оказали нам помощь вопреки его приказаниям. Вас также схватят при первом же удобном случае и бросят в Тауэр как изменника. Вам следует не отлучаться, а, наоборот, укрепить замок и оберегать леди Джудит и своих дочерей.

На лице Селдена появилось выражение растерянности.

– Но мой долг ланкастерца оказать помощь леди Анне, дочери графа Уорвика!

– Вы и так оказали ее, приютив беглянку, когда Йорки разворошили всю Англию, чтобы отыскать ее. И посему я вынужден отказаться от вашего благородного предложения и рассчитывать лишь на собственные силы. В конце концов, я посланник Эдуарда IV, а леди Анна… – Он взглянул на девушку, потом перевел взгляд на Селдена. – Вы верный рыцарь, сэр, и я, пожалуй, решусь оставить ее у вас. Вы сможете укрыть ее в Эрингтоне или где-нибудь еще в Оксфордшире, а когда суета утихнет, переправьте ее в Ирландию, где ее сестра и свояк герцог Кларенс примут девушку под свое покровительство. Я же продолжу путь один.

Сэр Саймон согласно кивнул, но Анна была возмущена. Сама мысль, что ей придется расстаться с Майсгрейвом, привела ее в такое отчаяние, что у нее перехватило дыхание, и какое-то время она не могла вымолвить ни слова. Она заметила, что леди Джудит, оставив кружево, внимательно смотрит на нее. Анна облизнула пересохшие губы и, повернувшись к Майсгрейву, отчетливо проговорила:

– О нет, сэр Филип! Я ехала с вами от самого Йорка, поеду и дальше. В конце концов, мой отец во Франции, и я должна попасть к нему. Вспомните, ведь именно об этом просил вас епископ Йоркский. И вы дали ему слово рыцаря, сэр!

Голос девушки зазвенел на такой ноте, что некоторые из слуг невольно оглянулись, и даже дремавшая у ног Саймона Селдена борзая подняла голову и уставилась на Анну.

Майсгрейв покачал головой.

– Когда мы беседовали с епископом Йоркским в его дворце, я и не подозревал, кто вы, а он не знал, что все откроется и вас станут искать с таким упорством. Но если бы благоразумный Джордж Невиль хоть на миг оказался здесь, он ни за что не позволил бы вам ехать дальше. Ведь если я отправлюсь один, то для Йорков я вновь стану всего лишь гонцом. С вами же вместе я буду чересчур уязвим. К тому же, коль скоро мне удастся без шума покинуть Англию, могут решить, что мы отбыли вместе, и тогда сгустившиеся над вами тучи разойдутся сами собой, а сэр Саймон сможет переправить вас в Ирландию.

«Он просто решил избавиться от меня! – в отчаянии думала Анна, не прислушиваясь к голосу рассудка. – Я стала обузой, и он стремится лишь к одному – исполнить долг перед своим королем, доставив письмо отцу! О, если бы только он знал, что это за письмо!»

Дело в том, что еще в Уорвик-Кастле Анна извлекла послание из тайника и, срезав тонким лезвием печать, прочла написанное. Поначалу она пришла в ужас, осознав, какое вероломство замышляют Йорки и что грозило ей, если бы она не скрылась. Но Анне стало ясно и то, что, попади подобное послание в руки отца, он в ярости может выместить зло на посланце Йорков. Чтобы хоть как-то смягчить ужасное послание, она смочила водой самые опасные строки – те, где говорилось, как поступят с ней в случае, если Уорвик не поторопится в Англию с повинной. Чернила расплылись – мало ли что могло случиться с письмом за долгую дорогу, – тогда как большая часть послания не пострадала. Затем девушка осторожно запечатала послание, и теперь лишь очень внимательному глазу был заметен тончайший надрез на зеленом воске печати.

Тогда же Анна решила, что Майсгрейву не обойтись без ее заступничества перед отцом. И вот теперь Филип собирается оставить ее! Девушка едва сдерживалась, чтобы не закричать, что ей известно ужасное содержание письма. И все же она молчала, понимая, что Филип никогда не простит ей того, что она посягнула на святыню королевской печати, поставив под сомнение его рыцарскую верность.

Анна пребывала в отчаянии, понимая, что волей-неволей ей придется уступить и покориться Майсгрейву. Она с мольбой взглянула на леди Джудит.

«Ты должна понять меня! – мысленно просила она. – Ты тоже любишь и не можешь не догадываться, что расстаться с этим человеком для меня худшее из зол!»

И Джудит Селден услышала немой призыв. Отложив пяльцы, она какое-то время размышляла. Анна глядела на нее с надеждой, не слушая доводов Майсгрейва.

– Прошу простить меня, сэр рыцарь, – вдруг проговорила хозяйка Эрингтона, – но мне пришла в голову одна мысль. – Она повернулась к супругу: – Я слышала на днях, что настоятель монастыря святого Августина собирается по своим делам послать людей в Лондон.

Селден взглянул на жену, но тут же сообразил, к чему она клонит.

– Ты думаешь, мы можем довериться ему?

– Да, без сомнения.

И, обращаясь к Майсгрейву, леди Джудит пояснила:

– Наш сосед, аббат Ансельм, приходится родственником настоятелю аббатства Святой Клары в Лондоне. Его люди нередко выполняют поручения своего патрона в столице. Если нам удастся уговорить его, он пошлет в аббатство Святой Клары вас, снабдив своей охранной грамотой, и вы сможете все вместе продолжить путь.

– Да, но преподобный отец Ансельм ничего не делает даром, – осторожно заметил Селден. – Эта грамота обойдется в кругленькую сумму.

– В какую же?

Рыцарь некоторое время размышлял.

– Аббат Ансельм наверняка что-то заподозрит. Уж больно громко трубили о вас ищейки Йорков. Думаю, он согласится лишь в том случае, если мы заплатим ему больше, чем обещано за вашу поимку.

– А сколько за нас посулили Йорки?

– Тридцать пять фунтов золотом.

– Сколько?!

Анна и Майсгрейв невольно переглянулись.

– Видимо, герцогу Глостеру очень не терпится вернуть вас под опеку венценосного брата, – пробормотал Филип.

Анна прищурилась, глядя на пылавший в камине огонь: «Да и письмо стоит того, чтобы Йорки поволновались. Подумать только, если его содержание станет известно при дворах Европы…»

Сэр Саймон снова заговорил:

– Следует заплатить аббату столько, чтобы у него само собою возникло желание помочь. Но если у вас затруднения со звонкой монетой, я могу сдать в аренду его обители часть своих лугов, на которые отец Ансельм давненько зарится.

Филип Майсгрейв покачал головой:

– Нет. Я, конечно, молю Бога и Его Пречистую Матерь вознаградить вас за безграничное великодушие, но вы и так уже много сделали для нас. Было бы просто не по-божески вынуждать вас на подобные расходы.

Он встал и, отстегнув от пояса увесистый кошель, протянул его Селдену.

– Здесь пятьдесят фунтов золотом. Это те деньги, которые заплатил мне за доставку племянницы во Францию епископ Йоркский. Думаю, этого достаточно.

Саймон Селден встал.

– Я незамедлительно отправляюсь к аббату Ансельму.

– Но не предаст ли он нас, как только получит деньги? – спросил Филип.

– Если аббат Ансельм собственноручно подпишет охранную грамоту, он уже не рискнет донести.

Когда Селден вышел, леди Джудит задумчиво взглянула на Майсгрейва:

– А почему вы решили покинуть Англию, проследовав через Лондон? Не лучше ли связаться с контрабандистами, чтобы они тайно переправили вас через канал?

– Увы, миледи! Я достаточно знаю герцога Глостера, чтобы догадаться, что береговая охрана будет усилена настолько, что даже самые отчаянные из контрабандистов не рискнут выйти в море и благоразумно предпочтут отсидеться в ожидании более спокойных времен. В Лондоне же… – Он поднял руку, разглядывая мерцающий на пальце алмаз. – Если я покажу этот перстень капитану корабля «Летучий», думаю, мы с ним сможем столковаться.

– Корабль «Летучий»? Господи, да ведь это та великолепная каравелла, которую Эдуард Йорк подарил Элизабет Вудвиль и…

Она неожиданно умолкла, осторожно покосившись на Анну.

Молчал и Майсгрейв. Не зная почему, он почувствовал смущение и тоже украдкой посмотрел на девушку.

Анна, побледнев, растерянно глядела на него. Потом коротко выдохнула и отвернулась. После ярких бликов огня в очаге длинный зал казался ей утопающим во мраке. Так же темно вдруг стало и на душе девушки.

«Филип и королева… Значит, они продолжают поддерживать отношения, и королева по-прежнему любит его, раз оказала ему тайком от супруга такую услугу. Ибо, если бы это не было тайной, вряд ли Майсгрейв был бы так уверен, что сможет скрыться, воспользовавшись каравеллой королевы. Да, нет никаких сомнений! Ведь Элизабет Грэй была невестой Филипа Майсгрейва до того, как стала королевой. И вот царственная возлюбленная осыпает его милостями!»

Она вспомнила слухи о том, что Майсгрейв разбогател в последнее время, что он в милости у короля. И это кольцо… За время их пути Анна не раз замечала, как порой рыцарь задумчиво смотрит на него, но полагала, что он всего лишь любуется его блеском. А оказывается, это реликвия тайной любви… Говорят, Элизабет Грэй бела как снег, а глаза ее подобны бархатной лиловой фиалке… Ну что ж, в конце концов, ей, Анне, до этого не должно быть никакого дела!

Глупо было сидеть вот так, отвернувшись от всех. Чтобы разрядить неловкую паузу, девушка принялась гладить серебристо-серую борзую. Пес поднял свою узкую морду и пристально глядел на нее янтарными глазами.

– Какая прекрасная собака!.. – Но голос Анны предательски дрогнул.

Девушка не выдержала и, резко поднявшись, направилась в глубь зала. Под ногами зашуршал тростник, которым были устлан пол. Вдоль стен догорали факелы, и в их красноватом свете Анна видела расположившихся тут и там людей. Служанки пряли, воины на широкой скамье у стены чистили оружие. Среди них Анна заметила Фрэнка. В другом углу толпилась молодежь, обступившая Гарри, который что-то рассказывал, и вся компания время от времени разражалась хохотом.

Девушку нагнала леди Джудит.

– Идемте со мной, миледи. Я уверена, что мой супруг уговорит отца Ансельма, а вам пока следует собраться в дорогу.

Девушка ощутила тепло в голосе леди Джудит, и от ее участия стало немного легче. Когда они занялись сборами, леди Джудит неожиданно сказала:

– Иногда в жизни бывают моменты, когда приходится принимать важные решения. Вскоре и вам предстоит сделать свой выбор, миледи.

– Я не знаю, о чем вы, – надменно произнесла Анна, и ей стало не по себе. Эта женщина поняла о ней все.

– Поймите меня правильно, – начала леди Селден. – В ваших жилах течет благородная кровь. Вы созданы для высокого удела, и, видимо, однажды я услышу о вас как о супруге одного из блистательнейших вельмож. Впрочем, может статься, что этого и не случится… – Она улыбнулась. – Простите меня, миледи, но я, хоть и знаю вас весьма недолго, не могу избавиться от ощущения, что Господь сотворил нас в чем-то похожими. И вот что я вам скажу: можно иметь и богатство, и власть, и высокое положение, но оставаться глубоко несчастливой. Однако каждому человеку милостью Провидения даруется случай сделать шаг к счастью. Увы, не каждый об этом знает…

Анна сухо спросила:

– Простите и вы меня, сударыня, но ответьте, разве вам не бывает иногда горько оттого, что вы, принцесса из дома графов Суррей, обретаетесь в безвестности в этом… в этом…

Она оборвала себя, опасаясь оскорбить леди Джудит, но та улыбнулась:

– Бывало. И не раз. Но это проходит. Чаще же я не знаю, как и благодарить Господа за то, что Он укрепил мой дух, когда решалась моя судьба. Ибо нет во всем христианском мире человека, с которым я желала бы поменяться местами… – Помолчав, она добавила: – Даже с королевой Англии.

Анна вздрогнула и неожиданно для самой себя спросила:

– Но разве не мучает вас то, что вы пошли против воли родителей, изменили долгу, что над вами тяготеет проклятие отца?

Теперь пришел черед смутиться Джудит Селден.

– О да… И это самый сложный вопрос, какой вы могли задать. Но тогда, когда я бежала с Саймоном, я знала, что совершаю страшный грех и что горькими минутами раскаяния искуплю свою любовь. Но человек ко всему привыкает. И если муки и сомнения порой одолевают меня, я смотрю на лица своих дочерей, на Саймона и думаю о том, как могла бы сложиться моя жизнь с надменным женихом, которого по долгу чести избрали для меня родители… Тогда все сомнения исчезают. Говорят, браки совершаются на небесах. И это поистине так. Я не сомневаюсь, что мой ангел-хранитель вел меня, когда я перед самой свадьбой решилась бежать с безвестным молодым рыцарем…

Поздней ночью, когда в замке погасли все огни, несколько человек собралось во дворе перед башней. Стояла непроницаемая тьма, из крепостных рвов тянуло тинистой гнилью.

– Благослови вас Господь за вашу доброту, – сказала Анна, протягивая сэру Саймону руку.

Рыцарь почтительно поцеловал тонкие пальцы девушки. Анна тепло простилась с леди Джудит и села в седло. Ей предстояло ехать рядом с Гарри, облаченным в рясу и остроконечный монашеский капюшон. На Анне было одеяние провинциального клирика; Майсгрейв и Фрэнк были одеты как простые ратники – в куртки из буйволовой кожи и стальные поножи. Вязаные коричневые оплечья с капюшонами оставляли открытыми лишь их лица, на головах поблескивали стальные каски.

Сэр Филип подошел попрощаться с супругами Селден, и Анна слышала, что речь зашла о проводнике, который будет сопровождать их до Лондона. Затем Майсгрейв попросил позаботиться об Оливере, и Анна вздохнула. Вот и еще одним спутником меньше. Но – хвала Всевышнему! – Оливер жив. И хотя Майсгрейв перед отъездом навестил юношу и сказал, что всегда рад принять его в Нейуорте, что станет делать у него в замке калека? Анна повернулась к Гарри:

– А ну-ка, повтори то, чему я тебя научила.

Гарри елейным голосом нараспев протянул несколько латинских изречений. Усвоил он их моментально, говорил свободно и правильно. Анна усмехнулась:

– Быть тебе монахом, плут!

Гарри засмеялся:

– Ну уж, настоятелем, не меньше. И желательно в женской обители.

Ночь выдалась звездная и сухая. Чтобы не опускать большой подъемный мост, они выехали через калитку у ворот и по узким дощатым мосткам гуськом потянулись на другую сторону рва. Потом донесся скрип петель – мостки подняли. Анна оглянулась. На башне над воротами смутно белело покрывало леди Джудит. Анна помахала ей, а затем тронула повод. Впереди их ждали темный лес, бесконечная ночь и полная опасностей дорога. Девушка взглянула на Майсгрейва, вновь подумав об алмазе королевы на его руке и о той пропасти, которая пролегла между ней и рыцарем. В этот миг она невольно позавидовала леди Селден – та оставалась в кругу близких, рядом с человеком, которого так любила.

24

Лондон

Когда ночь была на исходе, путники достигли предместий столицы. Майсгрейв отпустил проводника, и они остановились у заставы неподалеку от Вестминстера.

Был тот час, когда из окрестных селений в город устремляются крестьяне с тележками, груженными овощами и зеленью, когда сероватый туман еще клубится между строениями, а молочницы спешат с посудинами, полными теплого пенистого молока. Еще молчали птицы, люди зябко поеживались в сырой предрассветной мгле, а массивные кованые ворота застав не торопили отворять.

Путники спешились, смешавшись с толпой. Анна, поглаживая холку своей лошади, разглядывала высокие кровли Вестминстера, ажурное каменное кружево аббатства. В памяти всплыло, как она, будучи еще ребенком, проезжала здесь с отцом под торжественный звон колоколов и восторженные крики. Разве могла она тогда подумать, что ей придется тайком, переодетой в мужское платье, пробираться в город, где так чтили графа Уорвика?

Раздавшийся с башен аббатства удар колокола заставил ее вздрогнуть. Она не могла оторвать глаз от преграждавших дорогу, закованных в броню стражников, которые досматривали всех въезжавших в город. Стоявшая рядом с ней торговка с корзиной устриц на голове возмущенно завопила:

– Боже правый! Сколько можно! Им, видно, не терпится показать, что они не даром едят хлеб, чтоб он застрял в их поганых глотках!

И тут же Анна услышала, как соседка торговки стала торопливо пояснять:

– Говорят, ищут какого-то ланкастерца, похитившего из-под самого носа короля знатную леди. Видать, он малый не промах, этот парень, раз его ловят по всей Англии.

Анна переглянулась со своими спутниками. В эту ночь их уже не раз останавливали на дорожных заставах, разглядывая при свете смоляных факелов охранную грамоту. До сих пор все обходилось.

Гарри держался невозмутимо. Состроив смиренную мину, он приблизился к стражнику, который, обнажив голову, поспешил к нему за благословением. Девушка едва не прыснула, глядя, с какой важностью держится сей мнимый монах, изрекающий высокопарную бессмыслицу на латыни.

– Соmpone lachrymas73, – совершенно не к месту брякнул Гарри, благословляя стражника, а затем, достав из широкого рукава рясы охранную грамоту, протянул ее благословляемому. – Dеus vobiscum! 74 Я, смиренный монах из обители святого Августина, по приказанию нашего доброго настоятеля следую в Лондон к приору аббатства Святой Клары. Рigiritia mater vitiorum75. А это со мной наш клирик-писец и двое стражников. Silentio et spera. Amen76.

Их беспрепятственно пропустили, и путники, в который раз облегченно вздохнув, двинулись по Чарринг-Кросс.

Когда крытые соломой домики Чарринг-Кросс остались позади, путники двинулись по Стрэнду, одной из красивейших улиц Лондона, по одну сторону которой теснились дома с покатыми кровлями, а по другую возвышались великолепные особняки знати, окруженные спускавшимися к самой реке зелеными садами и имевшие свои собственные причалы. Впереди показались темные кровли Темпл-Бар – раньше это было жилище рыцарей-тамплиеров, а с начала прошлого века здесь располагалось судебное подворье, где учились дети знати, представлявшее собой как бы третий английский университет, после Оксфорда и Кембриджа. За Темплом и воротами Ледгейт начинался уже сам город.

Несмотря на ранний час, жизнь тут била ключом. Обитатели чердаков с первыми лучами солнца распахивали свои кривые оконца. В прозрачном утреннем воздухе звенели голоса зазывал, приглашавших горожан посетить бани. На перекрестки выползали нищие, хромые, безрукие, брели слепцы с поводырями. Ремесленники отпирали двери мастерских, слышался перестук молотов в кузнях, где в горнах уже багровели угли.

Путники ехали, глазея по сторонам. Анна кое-что помнила о Лондоне со времен своего детства, Майсгрейву же и братьям Баттсам, жителям угрюмого малолюдного Севера, столица казалась огромной, шумной и великолепной даже в сравнении с Йорком и Линкольном.

Война Роз, принесшая Англии столько бед, не затронула Лондон, богатство которого все возрастало. Это был красивый город, привольно раскинувшийся вдоль полноводной Темзы, город со множеством высоких домов, увенчанных островерхими кровлями, с выступающими один над другим этажами, со свинцовыми переплетами окон, с навесными террасами и водосточными желобами, украшенными замысловатыми звериными мордами. В городе располагались живописные парки и сады, доступ к Темзе оставался свободным.

Но главной приметой столицы было множество церквей: Сент-Мэри-ле-Боу, Сент-Брайдз, церковь Святого Варфоломея, Саутворкский собор, церковь Клемента Датского – все эти прекрасные храмы были украшены легкими шпилями колоколен, белокаменными узорами и замысловатыми розетками; золоченый же шпиль огромного готического собора Святого Павла считался высочайшим в мире. Главные улицы были вымощены галькой из Темзы, а по вечерам освещались фонарями – Лондон был первой из европейских столиц, позволивших себе подобную роскошь.

Англичане тех дней разительно отличались от степенных и рассудительных нынешних обитателей туманного Альбиона. В старой веселой Англии душа человека была распахнута, подобно душе ребенка. Никто не скрывал своих страстей, люди громко говорили и громко смеялись, крепко обнимались при встрече и немедленно хватались за меч в ответ на оскорбление. Город шумел так, что, обращаясь к собеседнику, приходилось напрягать голос. Крики глашатаев, продавцов всяческой снеди, ржание лошадей, грохот тяжелых телег, рев ослов, лай собак… Улицы были загромождены тележками зеленщиков, разносчики с корзинами на головах расталкивали прохожих, не обращая внимания на летящую им вслед брань, нарядные горожанки глазели на разложенный на лотках товар; тут же бродячие актеры устраивали представления.

У стен домов прогуливались размалеванные уличные девки, уже с утра вышедшие на промысел; калеки и нищие, клянча милостыню, бросались прямо под копыта лошадей; с заунывным пением двигались церковные процессии, и над всей этой толчеей на площадях раскачивались вытянутые трупы висельников – мужчин, женщин, порой даже детей. Но Анне и ее спутникам были привычны подобные зрелища. Гораздо больше внимания они обращали на лавки, пестрящие товарами, свезенными сюда со всех концов света: здесь были и заморские вина, и дорогое оружие, тончайшие шелка, парча, золотые галуны. Прилавки ювелиров мерцали блеском золота и драгоценных камней, вокруг лавок с пряностями витал волшебный аромат экзотических стран, а когда они проезжали шорные ряды и склады конской сбруи, в нос ударял резкий запах сыромятной кожи.

Неожиданно дома расступились и открылась ширь темноводной Темзы, через которую тянулся знаменитый Лондонский мост – чудо, поражавшее приезжих. Мост этот был настоящей улицей на воде, основание его подпирали двенадцать арок, под которыми скользили лодки. Дома стояли в два ряда, нависая над рекой, а между ними располагалась оживленная проезжая часть.

– Пуп Вельзевула! – невольно вскричал Гарри, забыв на миг о своей роли священника. – Вот это диво! И как все это не свалится в реку? Пусть я буду брюхат, как Папа, если мне в Нейуорте поверят, что я видел все это собственными глазами!

Фрэнк толкнул брата локтем, призывая утихомириться. Анна оглянулась на Филипа, но тот не отрываясь смотрел на страшное украшение Лондонского моста – две насаженные на пики окровавленные человеческие головы с оскаленными зубами и пустыми глазницами. Поймав взгляд девушки, Филип кивнул в их сторону:

– Это головы изменников. Не поручусь, что вскоре и моя голова не окажется по соседству.

Анна побледнела и, когда неподалеку раздались звуки фанфар и появились всадники в ливреях дома Глостера, едва сдержала желание пришпорить лошадь.

Тем временем несколько герольдов, протрубив, остановились на людном перекрестке. Вокруг них сразу собралась толпа. Когда гомон стих, один из герольдов развернул свиток и зачитал указ герцога Глостера, в котором объявлялась награда тому, кто поможет властям схватить опасного государственного преступника Филипа Майсгрейва, дерзко похитившего из-под опеки короля Эдуарда несовершеннолетнюю дочь графа Уорвика Анну Невиль, или укажет, где этот злодей скрывается. О миссии Майсгрейва, о письме к Ричарду Невилю не было произнесено ни слова, зато приводилось описание внешности Анны, самого рыцаря и их спутников. Девушка невольно съежилась и поглубже надвинула на глаза шляпу, когда герольд зачитывал эти строки. Филип же сидел в седле как ни в чем не бывало, с бесстрастным лицом взирая на глашатаев.

Неожиданно Анне стало весело, а сама ситуация показалась даже забавной. Их ловят во всех портах Англии, по всем графствам, а они находятся прямо перед герольдами и выслушивают приказ о своей поимке. И вся эта толпа, и напыщенные герольды могут видеть их, но им и в голову не приходит, кто они на самом деле. В конце концов она даже улыбнулась прямо в лицо сворачивавшему свой пергамент герольду.

Толпа начала расходиться. Слышны были голоса горожан:

– Уже который день они трубят об этом Майсгрейве на всех перекрестках, а награда за его голову все растет. Сорок фунтов чистого английского золота! Целое состояние!

– Да уж, куманек! И было ведь уже, что указывали на каких-то похожих путников, но всякий раз оказывалось, что не те.

– Я бы и сам указал, кабы встретил.

– Ужели бы ты, кум Джонатан, решился предать дочку славного Уорвика? Нет, я бы не взял такого греха на душу.

– Греха? Сказал тоже! Доброе дело для девицы, которая, видать, совсем ошалела, коли разъезжает в одежде стрелка, что вовсе не подобает знатной леди, да и грешно.

Анна невольно закусила губу и отвернулась. Но по другую сторону две почтенные горожанки в высоких рогатых чепцах судачили о том же:

– Этому рыцарю с графской дочкой словно и некуда больше податься, кроме как в Лондон. Что ж он, последний дурень, чтобы решиться на такое?

Гарри Баттс весело покосился на Майсгрейва:

– Простите, сэр, но, ей-богу, эти дамы высказываются о вас отнюдь не лестно.

– Ты бы поменьше развешивал уши, а поискал на мосту таверну «Золотая чаша».

Фрэнк слегка тронул Майсгрейва за локоть:

– По-моему, это она, сэр.

И он указал на висевшую над входом в большой деревянный дом вывеску в виде чаши, покрытой церковной позолотой.

Путники спешились. Оборванный мальчик-слуга принял лошадей и отвел их в конюшню, а сами путники, пригнувшись, вошли в полутемное обширное помещение, сотрясавшееся от буйных возгласов и смеха.

В воздухе витал запах стряпни, пол был обильно усыпан опилками. Вдоль грубо выбеленных стен чадили светильники, отбрасывая красноватые отблески на лица пировавших за длинными столами. Здесь были корабельщики и торговцы, наемники в кольчугах и портовые грузчики, подмастерья в кожаных передниках и нищенствующие монахи. Прислуживающие им две служанки в мятых юбках порой плюхались к кому-нибудь на колени, любезничая. Под почерневшим от копоти потолком на блоках висели кольца колбас и связки лука. Хозяин, краснолицый круглый человечек, поспешил навстречу гостям.

– Что угодно господам?

– Говорят, здесь можно встретить капитана Джефриса по прозвищу Пес…

– Капитана Джефриса? Да, он наш завсегдатай. Однако, добрые господа, боюсь, сегодня он появится здесь только к вечеру. Моряки увели его лишь недавно – он отяжелел от вина и должен проспаться.

На лице Майсгрейва отразилось разочарование, и хозяин, заметив это, угодливо предложил:

– Вы можете подождать его здесь. У меня есть комната для отдыха, в котором, судя по вашей запыленной одежде, вы изрядно нуждаетесь. К тому же за добрый английский пенни вам подадут тут густую рыбную похлебку и пенистый эль.

Майсгрейв не возражал. Они расположились за одним из столов подальше от чадящего очага. Рыцарь стянул вязаный капюшон, плотно облегавший голову, встряхнул кудрями, и Анна увидела, как растрепанная молодая служанка улыбнулась ему, а когда неспешно удалялась, покачивая бедрами, послала рыцарю призывный взгляд. Анну рассердила такая фамильярность, но, заметив, что Филип наблюдает за ней, предпочла промолчать. Поданная похлебка действительно оказалась превосходной, девушка принялась за нее, но вскоре замерла, прислушиваясь к разговору за соседним столом.

– В Лондоне всегда поддерживали Йорков, однако ныне тут стало совсем худо, – толковал высокий мужчина с рябоватым лицом. – Народ стал недоверчив, один готов вцепиться в другого. Королевские поборы давят все тяжелее, да еще неурожай и голодная зима сделали свое дело. Цены взлетели, подвоз стал плохим. Да и монеты… Разве это добрые деньги, когда в серебро добавляют столько меди?

Его сосед с перебитым носом согласно закивал. Сказал, отставив свою кружку:

– А ведь еще недавно, когда всем заправлял славный граф Уорвик, мы ухитрялись жить по-божески. Сам я каменщик и за день получал в те времена до десяти пенсов. Тогда никто не кричал о войне, горожане строились, и работы хватало. Однажды, когда мы работали в Вестминстере, великий Делатель Королей даже похвалил меня за усердие и сунул несколько тяжелых ноблей. Увы, кто бы мог подумать, что Ричард Невиль станет первым врагом Эдуарда Йорка! Ставлю голову против простого пенни, что, когда он ступит на мостовую Лондона, его примут словно нового мессию, ибо никогда здесь не жили так хорошо, как при нем.

– Клянусь Бахусом, ты прав, друг Перкен! – заметил молодой клерк с прилизанными волосами, спускавшимися до бровей. – Я помню те пиры, которые он закатывал в своем особняке Уорвик-Корт! Столы ломились от яств, добрый граф не жадничал, и после пиров немало горожан могли прикормиться там, взяв с собой столько мяса, сколько могли унести на длинном кинжале.

Трактирщик, топтавшийся все это время возле их стола, опустился на скамью и со вздохом добавил:

– И я благословлял графа Уорвика, ибо его щедрость не знала границ. Когда он жил в Лондоне, ежедневно к его столу закалывали семь быков, и все таверны были полны мяса. Граф был великодушен и прост. Он любил прогуляться по Лондону пешком, и горожане приветствовали его почтительнее, нежели скромного Генриха Ланкастера или красавчика Эдуарда Йорка.

Сидевший тут же низкорослый лодочник с круглым безбровым лицом поведал, как однажды он перевозил графа через Темзу и тот беспрестанно торопил его.

– Мой ялик был старым и двигался медленно. Однако, желая угодить Уорвику, я греб изо всех сил. И надо же было такому случиться, что когда я причаливал, то случайно ударил веслом о камни пристани и сломал его. Но граф, выходя из лодки, сказал мне: «Ты постарался ради меня, дружок. А что весло сломалось – не беда. Возьми, купи себе новое». И бросил мне кошель, полный новеньких серебряных шиллингов. С той поры я зажил припеваючи. Какое там весло!.. Я смог починить свой дом, купить жене и детям обновки. И на новую лодку мне хватило, я назвал ее «Ласточка Уорвика». Быстроходнее вы не найдете на всей Темзе.

У каждого было что вспомнить. Говорили о том, как граф любил зайти выпить кружку эля в простецкий кабачок, как он посещал народные гулянья и дрался на кулаках с лучшими бойцами, как однажды, когда на лондонской верфи при нем убило бревном рабочего, он позаботился о матери и сестре погибшего. В этих речах звучали любовь и преданность.

Анна Невиль жадно вслушивалась. И хотя говорившие были всего лишь простыми горожанами, она невольно проникалась гордостью за отца, ибо все эти люди и были самой Англией – землей, которая с нетерпением ждала своего любимца.

Тем временем Филип поднялся и негромко сказал:

– Пойду взгляну, какой здесь уход за лошадьми.

Он направился к выходу. Но едва он коснулся дверного кольца, как дверь распахнулась и в проеме показались несколько богато одетых господ. Шедший впереди рыцарь показался Анне знакомым. Надменное белое лицо, длинные неопрятные волосы, хмурый взгляд. И тут она вспомнила: она держала этого разбойника под прицелом, пока Филип разбрасывал серебро, отвлекая его наемников. Это был Лайонель Уэстфол, рыцарь и Белой, и Алой Розы, разбойник с дороги Шервудского леса, которого ныне какие-то дела занесли в Лондон.

Филип, похоже, тоже узнал его. Нахлобучив на глаза каску, он хотел было проскочить незаметно, однако Лайонель, уже почти пройдя мимо, вдруг неожиданно быстро оглянулся.

– Ба! Да я помню этого парня. Скорее сюда! Хватайте его! Это…

Он не успел закончить, так как Филип с размаху нанес ему удар кулаком в челюсть. Лайонель рухнул, продолжая вопить:

– Держите его! Это преступник! Ведь это же Майс…

Быстрее молнии Филип выхватил из-за пояса кинжал и, прежде чем кто-либо успел опомниться, всадил его в горло негодяя. Уэстфол засучил ногами и затих.

Явившиеся с рыцарем тотчас схватились за мечи.

– Смерть убийце благородного Лайонеля Уэстфола! Держите его! – вскричали они, ибо Майсгрейв, переступив через поверженное тело, выбежал из таверны.

Спутники Лайонеля бросились вслед. Гарри, перескочив через стол и высвободив из-под рясы меч, метнулся за ними, следом поспешил Фрэнк. Последней выбежала Анна.

На улице уже звенели, сшибаясь, мечи. Оказалось, что знатные господа, решившие посетить таверну на Лондонском мосту, прибыли в сопровождении вооруженного эскорта, и теперь Майсгрейв и братья Баттсы сражались окруженные со всех сторон закованными в латы ратниками. Раздавались громкие крики:

– Хватайте убийцу рыцаря Лайонеля!

В какой-то момент Анне показалось, что все пропало. Но уже в следующий миг в ее голове родился дерзкий план. Быстро вернувшись в таверну, она крикнула:

– Эй, все, кто так похвалялся своей преданностью Уорвику! Там, на улице, убивают верных слуг графа, и я, его дочь Анна, взываю к вам и молю о помощи! Помогите, и мой отец щедро вознаградит каждого из вас, едва только вступит в Лондон!

Ее голос звенел. В таверне, где только что стоял неимоверный гам, воцарилась тишина. Завсегдатаи сидели, выпучив глаза и разинув рты. Никто не двинулся с места.

– Ну же! – Анна топнула ногой. – На мосту убивают людей Уорвика! Я, Анна Невиль, говорю вам, что, если вы не поможете им, их убьют, меня же выдадут Глостеру. И тогда Йорки, сделав меня заложницей, станут диктовать свои условия Делателю Королей.

Сидевший ближе всех к Анне каменщик с перебитым носом судорожно сглотнул и томительно медленно проговорил:

– А ведь лопни моя селезенка, если этот мальчик не Анна Невиль. Она похожа на Уорвика, и у нее такие же, как у всех Невилей, зеленые кошачьи глаза. – Внезапно вскочив, он крикнул: – А ну, за мной все, кто из вас добрый христианин и не болтает попусту языком!

Тотчас добрая половина посетителей харчевни с шумом выскочила из-за столов и заспешила на улицу. Анна, до последней секунды сомневавшаяся в успехе, выбежала за ними.

Лондонский люд всегда охоч до любых стычек – на ножах ли, на палках или кулаках. Поэтому завсегдатаи таверны, кто с оружием, а кто с тем, что подвернулось под руку, решительно потеснили нападающих.

Оказавшись в стороне от сражающихся, Филип Майсгрейв бессильно прислонился к стене. Его лицо было залито кровью. Кровь пятнами проступила и на груди.

Анна кинулась к нему:

– Вы ранены, сэр Филип?

– Не смертельно.

Он отер струящуюся из рассеченной брови кровь и улыбнулся девушке:

– Вы истинная дочь своего отца, леди Анна. Смотрите, как быстро вы сумели сплотить целую толпу.

Прихрамывая, подошел Фрэнк. Его правая нога была в крови, при каждом шаге в сапоге хлюпало. Один лишь Гарри оставался цел и невредим. Словно обретя второе дыхание, когда явилось подкрепление, он носился в гуще сражающихся в развевающейся рясе и островерхом капюшоне, ловко орудуя мечом и крича во весь голос:

– Коли, руби их, дети мои! Клянусь, все вы сегодня получите отпущение грехов. Примите благословение! Pigiritia mater vitiorum! 77 Ату их! Ату!

Все утопало в лязге мечей и воплях. Дерущиеся топтали тела павших, испуганно визжали женщины. Бойцы оступались на скользкой от крови мостовой. Зеваки из окон верхних этажей азартно подзадоривали обе стороны.

Филип снова смахнул стекавшую на глаза кровь.

– Пора уходить. Не ровен час, явится стража.

И почти в ту же секунду раздались громкие испуганные крики:

– Лучники! Королевские лучники!

Со стороны Тауэра верхом на сытых конях пробивался сквозь толпу большой отряд стражи, разгоняя люд ударами бичей. Побоище тотчас прекратилось, сторонники Уорвика бросились врассыпную.

Возле Анны и Майсгрейва оказался каменщик Перкен.

– Если хотите спастись, следуйте за мной.

Он стал увлекать их в таверну «Золотая чаша», но Фрэнк мешкал.

– Там остался Гарри, – указал он на отбивавшегося от окруживших его лучников брата.

– Гарри! – звонко крикнула Анна, стараясь привлечь его внимание.

– Нужно торопиться! – беспокоился Перкен. – Дорог каждый миг.

Но они все еще медлили, хотя видели, что Гарри и еще нескольким завсегдатаям таверны не вырваться. Неожиданно рядом с Анной и Майсгрейвом оказался конный лучник. Заметив вооруженных людей, он замахнулся на них короткой пикой, однако Филип отбил его выпад, а Перкен сумел оглушить всадника дубинкой.

– Скорее, или, клянусь небом, нам всем конец!

Он повел их за собой через опустевший зал таверны, где метался перепуганный хозяин, твердивший, что теперь его заведение наверняка снесут. Когда Перкен с беглецами возникли перед ним, он лишь отчаянно замахал руками. Каменщик молча повел их через боковой ход к выходящему на реку небольшому окошку, откуда обычно выплескивали помои. Из окошка спускалась узкая веревочная лестница, внизу на волнах покачивалась лодка, которой правил маленький безбровый лодочник, еще недавно рассказывавший о щедротах графа Уорвика.

– Скорей, скорей! – торопил он. – Пока вас хватятся в этом столпотворении, мы будем уже далеко.

Рывками налегая на весла, он провел лодку под гудевшим вверху над головой Лондонским мостом и, мощно загребая, направился на середину реки. В его небольшом крепком теле таилась недюжинная сила, и, хотя ялик его был перегружен, лодочник даже ухитрялся шутить:

– Не волнуйтесь, леди. «Ласточка Уорвика» не может не послужить как следует его дочери.

– А куда вы собираетесь нас доставить? – спросил Майсгрейв.

Перкен и лодочник переглянулись.

– Видите ли, господа, – нерешительно начал лодочник, – лучше всего, если мы отвезем вас в Уайтфрайерс.

– Уайтфрайерс? – спросила Анна. – Это, кажется, монастырь?

– Да, монастырь. Но так называют еще и квартал, который тянется от монастыря до самого Темпла. Уайтфрайерс, или, как говорят в народе, – Эльзас.

Анна нахмурилась:

– Но ведь, насколько я знаю, это место, где квартирует всякий сброд – головорезы, разбойники и воры?

– Увы, это правда, леди. Конечно, Уайтфрайерс – не самое подходящее место для дочери Делателя Королей, однако вы забываете, что уже двести лет оно обладает привилегией давать убежище тем, кто скрывается от властей. К тому же, если станет известно, что на Лондонском мосту видели Анну Невиль – а слух об этом разлетится незамедлительно, – вас начнут искать по всему городу, но в Эльзас сунутся в последнюю очередь.

Анна вынуждена была согласиться. Ей было тревожно. Ведь она, как никто из спутников, понимала, до какой степени Глостер напуган тем, что письмо следует вместе с ней, и поэтому пойдет на все, чтобы схватить их.

Она подняла голову. Фрэнк Баттс напряженно вглядывался в удаляющийся Лондонский мост. Он молчал, но на его лице ясно читалась тревога за брата.

– Что сделают с теми, кого схватили сегодня? – спросила девушка у Перкена. – Там остался наш человек, и мы беспокоимся за него.

Каменщик пожал могучими плечами:

– Кого не убьют на месте, бросят в Ньюгейт или в Саутворкскую тюрьму.

Анна сникла. Ей казалось невероятным, что Гарри, такой веселый, ловкий и сильный, мог так неосторожно угодить в ловушку.

– Не верю, – сказала она. – Гарри хитрый, сообразительный парень и прекрасный воин. Он сумеет вывернуться.

– Ваши слова да услышит Господь! – пробормотал Фрэнк. – А я буду молить небо, чтобы оно даровало спасение брату. Если же дело повернется худо…

Глаза его сверкнули, и он сжал рукоять меча. Фрэнк был очень бледен. Его нога выше колена кровоточила, и тяжелые капли падали на дно лодки.

Филип негромко заговорил с лодочником и Перкеном-каменщиком:

– Вы оказали нам неоценимую услугу своей помощью. Могу ли я и в дальнейшем рассчитывать на вас?

Лодочник заверил:

– Уж будьте уверены. Только пусть леди Анна при встрече с отцом вспомнит, как верно служат ему Джек Годфри, лодочник с Темзы, и каменщик Перкен Гейл.

Между тем лодка причалила к низкой дощатой пристани. Три или четыре прачки, стоя на коленях у воды, полоскали белье. Они с любопытством поглядели на высадившихся из лодки и, не оставляя работы, принялись судачить о том, что опять какие-то бедолаги ищут приюта в их квартале.

Лодочник Джек остался в ялике, а остальные вслед за каменщиком двинулись в глубь Уайтфрайерса. Почти от самой воды начинался лабиринт трущоб. Небо чуть виднелось между кровлями деревянных домишек, покосившихся и непрочных, порой настоящих лачуг, слепленных из какого-то мусора. Эльзас – пристанище нищих, проституток и преступников – разительно отличался от остального Лондона. Это стало ясно, как только они углубились в одну из тесных, как щель, улочек. Ветхие этажи домов нависали над головами. Приходилось брести по лужам нечистот. Вокруг валялись падаль и мусор. Воздух гудел от множества мух. Когда с Темзы задувал сырой, отдающий водорослями ветер, он казался почти благоухающим. Анна не могла скрыть брезгливость, и шедший рядом каменщик заметил это.

– Что поделаешь, миледи, это вовсе не мостовая Стренда. Однако, ставлю голову против пенни, здесь вас не сразу примутся искать, ибо кому придет в голову, что принцесса из дома Невилей нашла пристанище у воров. А если и смекнут, то с наступлением ночи вы все равно будете здесь в полной безопасности – в это время отоспавшиеся головорезы выходят на промысел, и тогда ни один служитель закона не рискнет сунуть сюда нос.

Анне бросилось в глаза, что улицы, по которым они идут, почти пустынны. Лишь изредка, словно тени, мелькали какие-то женщины в отрепьях да играли среди отбросов грязные дети. Одна мысль, что к ночи все преступное население Эльзаса выплеснется из щелей и потайных каморок, приводила ее в дрожь.

– Скажи, добрый человек, а нам самим разве не следует опасаться этих ночных разбойников?

– Что вы, ваша милость, с такой-то охраной… – Перкен кивнул в сторону Майсгрейва. – К тому же я отведу вас в надежное место. Там вас укроют и в случае чего скажут, что вы от меня. А я, хоть в этом и зазорно признаваться, довольно известная здесь персона. С тех пор как меня исключили из гильдии каменщиков Лондона за дебош, я стал здесь своим.

Прыгая с камня на камень, они перебрались через глубокую лужу и вошли в узкую дверь ветхого дома. В прихожей было темно, но Перкен уверенно двинулся вперед, нащупал ступеньки лестницы и крикнул:

– Эй, Дороти, чертова кукла! Где ты шляешься? Встречай гостей!

Послышался скрип деревянных ступеней, затем в нос ударил резкий запах пота. Держа в руке лампу, к ним вышла огромного роста женщина с нечесаными, свисающими на лицо волосами. Она была в некогда светлой, но теперь безнадежно замызганной одежде и казалась в сумерках просто необъятной. Ее тяжелые, как гири, груди лежали на пухлом животе, лицо было обезображено глубоким бугристым шрамом, который тянулся от виска через пустую глазницу и переносицу к противоположной скуле.

Узнав Перкена, женщина заулыбалась, а он, небрежно потрепав ее по щеке, о чем-то заговорил вполголоса. Она слушала внимательно, поглядывая на стоявших у двери гостей, потом наконец кивнула. Перкен сказал:

– Это Дороти Одноглазая. Она сдает комнаты постояльцам. По крайней мере, под этим кровом вы будете в безопасности.

Майсгрейв молча протянул женщине шиллинг. Перкен сокрушенно выругался, добавив, что и десятой доли этих денег с лихвой хватило бы, чтобы заплатить за подобную конуру. Затем Дороти провела их темным коридором в крохотную комнатушку на втором этаже. Она улыбалась и кланялась, но, когда наконец-то удалилась, Анна испытала облегчение, хотя запах немытой плоти еще долго держался в воздухе. Перкен Гейл тоже собрался уходить, сказав, что Джек ждет его в лодке, но Майсгрейв остановил его:

– Я упоминал, что нам еще понадобятся ваши услуги.

– Все что прикажете, сэр.

– Во-первых, я хотел бы, чтобы вы как можно скорее разузнали о судьбе нашего человека, захваченного на Лондонском мосту. Во-вторых, я просил бы позаботиться о наших лошадях, оставшихся в конюшне «Золотой чаши».

– О сэр, пусть уж они там и остаются. Ведь «Золотая чаша» неплохая гостиница, и у них не будет недостатка ни в корме, ни в уходе.

– Хорошо. И еще одна просьба… – Он поморщился, приложив руку к окровавленной груди, но превозмог боль и продолжил: – Нам нужно повидаться с капитаном Джефрисом, которого иногда называют Псом.

Перкен задумчиво почесал затылок.

– Пса-то я знаю. Но, сэр, с тех пор как он стал капитаном каравеллы «Летучий», он так возгордился, что его навряд ли удастся соблазнить прогулкой в Уайтфрайерс. К тому же Джефрис – верный слуга Эдуарда и королевы Элизабет, которые осыпали его милостями. Я думаю, вам не стоит иметь с ним дело.

Филип какое-то мгновение размышлял, а затем снял с пальца кольцо королевы и протянул его каменщику.

– Вы доказали свою преданность, и я не побоюсь доверить вам этот алмаз, во всяком случае, другого выхода у меня нет. Покажите его капитану и скажите, что податель сего ждет его в Эльзасе. Посмотрим, что из этого выйдет.

Когда Перкен удалился, Фрэнк сердито пробурчал:

– Доверить такое сокровище первому встречному бродяге с перебитым носом, который к тому же свой человек среди воров Эльзаса… Да он сбежит с ним при первой возможности.

– Все может быть, – согласился Майсгрейв. – Однако, как я уже сказал, у нас нет иного выхода. Нам надо покинуть Лондон, и как можно скорее. Рыскать же по городу, высматривая этого Джефриса, мы не можем.

У него опять вырвался невольный стон, и он начал расшнуровывать потемневшую от крови куртку.

«Их надо немедленно перевязать», – подумала Анна.

Распахнув дверь, девушка во весь голос позвала:

– Эй, Дороти! Где тебя носит? Тебе заплатили серебряный шиллинг за твою конуру, так что будь добра поспешить, когда тебя зовут.

О приближении хозяйки возвестило шарканье подошв в коридоре. Эта женщина вызывала у Анны отвращение, но сейчас она не могла обойтись без нее. Когда Дороти появилась, девушка приказала ей поскорее раздобыть где угодно полотна, корпии и горячей воды.

– И чтобы все было чистым! – внушительно добавила она, разглядывая засаленную одежду хозяйки.

Однако Дороти Одноглазая была куда сообразительнее, чем казалось, и вскоре возвратилась со всем необходимым.

Осторожно сняв с Филипа рубаху, Анна промыла рану. Она была неглубокой, однако кожа вдоль ребер оказалась сильно рассеченной. Хуже было другое. Открылась едва начавшая зарубцовываться рана, полученная, когда рыцарь бился без доспехов с людьми неизвестного преследователя. Анна старалась почти не касаться раны, чтобы не причинять боли Филипу. Затем перевязала ему голову. Девушка была серьезна и сосредоточенна, ее лицо порой оказывалось совсем близко от лица рыцаря, и тот поглядывал на нее с нежностью и теплотой.

«Она еще совсем дитя. Щеки как персики, и такие славные веснушки на носу. А как забавно Анна закусывает от усердия нижнюю губку».

Он вдруг поймал себя на том, что его неудержимо влечет этот нежный пунцовый рот. Но мысль эта показалась ему кощунственной. Ведь это дочь Невиля, которая лишь волею случая оказалась рядом с ним и которой уготована несравнимо более высокая участь, чем ему, незнатному воину. Майсгрейв нахмурился, злясь на себя.

Анна участливо склонилась:

– Я сделала больно?

Какой голос! Как близко ее лицо…

– Нет, миледи. Мне даже приятны ваши прикосновения…

Он прикусил язык, но заметил, что, несмотря на вмиг полыхнувший румянец, она не смогла сдержать улыбку. И тут же, смутившись, поспешила отойти к Фрэнку.

Фрэнк отбивался, отстранял ее руки, смущенно твердя, что негоже такой знатной девице возиться с ногой простого солдата. Кончилось тем, что Анна прикрикнула на него, назвав безмозглым дурнем, и заявила, что, если немедленно не сделать перевязку, он истечет кровью или, того хуже, в рану попадет грязь и начнется горячка.

Фрэнк покорился. Рана оказалась глубокой, мышцы были разорваны почти до кости. Анне пришлось повозиться, пока она наконец смогла промыть и обработать рану, а затем наложить сверху шов. Когда же она выпрямилась, то почувствовала, что необычайно устала. Казалось, прошла целая вечность с той минуты, когда она проснулась в Эрингтонском замке, глядя на улыбающуюся Джудит Селден.

Пошатываясь, она, как сомнамбула, прошла мимо Филипа туда, где между ларем и бревенчатой, изъеденной сыростью стеной лежал узкий, набитый соломой тюфяк. Забыв обо всех опасностях, Анна с блаженством опустилась на него. Теперь только спать, спать…

25

Дорога на Грэйс-Таррок

Во сне ее тревожили какие-то крики, шум, пение, но проснуться она не могла. Хмурилась, беспокойно ворочалась, натягивая на голову плащ, но продолжала спать. Наконец пронзительный женский визг заставил Анну очнуться. Она открыла глаза и прислушалась. Визг вскоре перешел в пронзительный хохот. И еще что-то выкрикивали хриплые мужские голоса. Потом долетела песня:

Ах, Господи Иисусе,

Будь милостив к рабу!

Пусть ляжет со мной Люси,

Я ж больше не могу!..

Пускай не будет букой,

Ведь я же заплачу!

И пусть раскинет ножки,

Я так ее хочу!..

Снова гомон, смех, визги. Анна вспомнила, что она в Эльзасе, и сейчас здесь, видимо, самое разгульное время. Девушка приподнялась и огляделась.

При свете чадящей лампы она увидела Майсгрейва, Фрэнка и с ними еще какого-то человека. Не обращая внимания на долетавший с улицы шум, они о чем-то негромко беседовали. Анна прислушалась. Говорил Майсгрейв:

– …Ни из какого другого порта мы не сможем выбраться, и вся наша надежда на каравеллу «Летучий» и вашу покорность воле королевы.

Сидевший перед рыцарем мужчина молча вертел в руках перстень королевы Элизабет, красиво отсвечивающий в свете лампы. Наконец он поднял голову. Анна даже затаила дыхание, до того этот человек показался ей безобразным. У него была неимоверно узкая и длинная щучья челюсть, выдававшаяся вперед, а шишковатый лоб сильно скошен назад. Вздернутый нос с крупными ноздрями, огромный, но почти безгубый рот – всеми чертами лица этот человек поразительно походил на борзую, но если собак Анна находила красивыми, то это лицо вызывало в ней дрожь отвращения. Зачесанные назад волосы образовывали на лбу незнакомца две глубокие залысины, отчего сходство с мордой животного усиливалось. Когда капитан заговорил, девушка была даже удивлена, услышав обычную человеческую речь, а не рычание и лай.

– Королева Элизабет – моя добрая повелительница, и именно ей я обязан тем, что стал капитаном одного из лучших кораблей в лондонском порту. Ведь «Летучий» – это быстроходная каравелла с отличной оснасткой и двумя крепкими мачтами. При полной парусности и хорошем ветре она развивает до пятнадцати узлов. Видели бы вы эту красавицу – узкую, изящную, с приподнятым носом, низкой кормой и узким форштевнем, который украшен двумя вызолоченными крыльями, словно распахнутыми в стремительном полете! Это из-за них и еще из-за легкого хода корабль назван «Летучим».

– Зачем вы все это говорите?

Капитан Пес снова покосился на перстень.

– Затем, что мне неясна причина, побудившая мою королеву отдать такой корабль для нужд врагов Йоркского дома.

– Я никогда не был врагом Йорков!

Капитан Пес усмехнулся, и Анна невольно прикрыла глаза, не в силах видеть его желтые клыки.

– Я догадываюсь, что вы верный рыцарь, сэр, и только ради забавы похитили Анну Невиль. Я также понимаю, что ежели Ричарду Глостеру станет известно, что я оказал вам помощь, то я узнаю всю обходительность палачей герцога и, клянусь Господом, вряд ли стану усердно скрывать, что всего лишь подчинился воле королевы.

– Но вы погубите доброе имя своей государыни!

– Увы! Но королева поступила более чем опрометчиво, решив навлечь на меня подозрения из-за своего особого расположения к вам, сэр рыцарь.

– Пес, как смеешь ты так говорить о королеве!

– Ха! Меня прозвали Псом еще в детстве, и всегда я был изгоем из-за своей собачьей морды. Даже шлюхи отдавались мне в полном мраке, чтобы не видеть моего лица. И тем не менее королева была добра и великодушна ко мне. Ее не пугала моя внешность, зато она отдавала мне должное как неплохому мореходу. И когда я вывел ее корабль из шторма у Портлендских скал, она настояла, чтобы именно я стал капитаном «Летучего», и назначила мне жалованье из королевской казны в размере десяти марок. Но говорю вам: если меня начнут свежевать палачи Глостера, я не сумею молчать.

За окном опять послышался шум – сначала пение, а через минуту чьи-то отчаянные вопли, молящие о помощи. Анна невольно поежилась. Эти крики пугали ее, но и разговор Майсгрейва с Псом посеял тревогу. На карту было поставлено все. Если этот капитан откажет им или Майсгрейв передумает, не решившись рисковать добрым именем королевы, тогда… О Господи, что же тогда?

Майсгрейв молчал.

И тут вмешался Фрэнк:

– Разве непременно должны узнать, что именно вы помогли нам бежать из Англии?

– Нет. Когда у моих государей нет охоты, мне разрешено пользоваться кораблем, заниматься торговлей при условии, что я буду вносить в казну определенный процент прибыли. У меня есть лицензия на вывоз шерсти во Фландрию, сейчас трюмы «Летучего» полны, и все знают, что со дня на день я могу покинуть Лондон. Но все же при выходе из порта «Летучий», как прочие корабли, обшарят от трюма до верхушки мачт. И если обнаружится кто-то кроме команды, нас задержат и тогда я окажусь бессилен.

– Что вы предлагаете? – спросил Майсгрейв, и Анна уловила в его голосе нотку раздражения.

– Я выполню желание королевы и переправлю вас через Ла-Манш. Но вам придется за это заплатить.

– И сколько же?

Капитан Джефрис поднял собачью морду к потолку, прищурился, словно прикидывая в уме, и заявил:

– Сорок фунтов чистым английским золотом.

Фрэнк даже подпрыгнул.

– Дьявол и преисподняя! Да слыханное ли дело – ломить такую цену!

Пес даже не глянул на ратника, а повернулся к неподвижно сидевшему Майсгрейву:

– Если мне удастся переправить вас втайне, я возьму лишь половину, а если все откроется, то я потеряю в Англии все. Никогда больше не швартоваться мне к этим берегам, пока у власти Йорки, разве что королева Элизабет когда-нибудь замолвит перед королем словечко за своего верного шкипера. А до тех пор я останусь скитальцем. Конечно, у меня будет «Летучий», однако и эти сорок фунтов послужат неплохим подспорьем. – Он неожиданно улыбнулся: – Теперь ваше слово, сэр Майсгрейв.

Филип встал и протянул ему свой кошелек.

– Здесь только треть. Больше у меня ничего нет.

– Ну что ж… Видно, нам не столковаться.

Рыцарь вдруг наклонился, вырвал из рук Пса перстень королевы и поднес его к самому носу капитана:

– Ты, Пес, не можешь глаз отвести от этого алмаза. Так вот, даю слово чести, что, как только устье Темзы останется позади, он станет твоим.

Даже в полумраке было заметно, какой алчностью осветилось уродливое лицо капитана. В первый миг он не мог вымолвить ни слова. Затем протянул руку к перстню, но Майсгрейв невозмутимо надел его на свой палец.

– А теперь, капитан, поразмыслим, как нам поскорее покинуть Англию.

Капитан Джефрис сразу посерьезнел. Он распрямился и принялся обстоятельно излагать свой план. По его словам было видно, что человек он неглупый и быстро ориентируется в ситуации.

– Из города вам придется выбираться самим. Зато за чертой Лондона я смогу вас подобрать. Не у самых стен, разумеется, а, скажем, где-нибудь близ местечка Грэйс-Таррок на северном берегу Темзы. Однако покинуть столицу будет не так-то просто. Город буквально кишит людьми Глостера, и сам он, словно обезумев, носится верхом от Бишопгейтских ворот до Ньюгейтских и от Саутворка до Холборна. Его люди прочесали все гостиницы и постоялые дворы. Награда за вашу голову прельщает многих, и у герцога нет недостатка в помощниках. Как бы то ни было, я буду ждать вас в Грэйс-Тарроке завтра в три часа пополудни. Постарайтесь прибыть вовремя, ибо долго стоять там, не привлекая внимания речной охраны, я не смогу. Ну а затем будем уповать на милость Всевышнего, дабы он послал нам попутный ветер до самой Франции.

На улице снова разгорелась свара. Кричали, суетились, кто-то рыдал, заходилась лаем собака. Майсгрейв еще о чем-то поговорил со шкипером, но Анна не могла разобрать слов. Однако в эту минуту, несмотря на всю безысходность и опасность их положения, она испытывала радость. Ведь Филип Майсгрейв ради нее отказался от подарка самой королевы. Если бы этот камень был ему дорог, он ни за что не расстался бы с ним.

– Вы не спите, леди Анна?

Это был Фрэнк. Капитан Джефрис и Майсгрейв уже вышли.

– Как твоя нога? – справилась Анна у ратника.

Фрэнк сказал, что еще заметно хромает, но ходить и даже пробежать небольшое расстояние, если понадобится, сможет. Затем стал поносить капитана Джефриса, вспоминая, какую неслыханную цену тот заломил. Анна спросила, не было ли известий о судьбе Гарри. Фрэнк помрачнел.

– Я надеялся, что ему удастся скрыться в сутолоке, но не вышло. Недавно приходил этот каменщик Перкен и сказал, что всех, кого схватили, отправили в Саутворкскую тюрьму и, скорее всего, их ждет петля.

Анна не знала, как утешить Фрэнка. Когда вернулся Майсгрейв, Фрэнк Баттс и Анна, стоя на коленях перед его ковчежцем, молились за Гарри.

Ночь прошла спокойно, насколько может оказаться спокойной ночь в буйном Эльзасе. То и дело на улице раздавались звон стали, выкрики или пение. Один раз под самым их окном какой-то гуляка, обнимающийся с хохочущей шлюхой, воскликнул заплетающимся языком:

– Какая жалость, милашка, что ты не графиня Уорвик. Я отвел бы тебя к нашему горбатому принцу, и добрых шестьдесят английских фунтов были бы для меня как манна небесная.

Анна хмурилась. В Лондоне ее имя было у всех на языке! На душе вновь стало тревожно. Она взглянула на Майсгрейва. Тот, как всегда, выглядел спокойным. Он неспешно вычистил оружие, упаковал и пристроил за поясом письмо короля, перекусил и, расстелив плащ, прилег на тюфяке, небрежно опершись о стену.

– Как нам быть дальше? – спросила Анна.

Не поднимая глаз, рыцарь пожал плечами:

– Дождемся утра. Все равно без Перкена и Джека-лодочника нам не удастся выбраться отсюда.

За окном зашумел дождь. Из тьмы долетел душераздирающий вопль. Анна перекрестилась. Ее окружали ночь, мрак и неизвестность, и единственной надеждой и опорой был этот сильный, сдержанный человек.

– Сэр Филип, мне страшно, – негромко сказала девушка. – И я устала, я бесконечно устала от всех этих опасностей…

Филип повернулся, в полумраке его лицо казалось отлитым из бронзы.

– Все будет хорошо, миледи. До сих пор судьба хранила нас. Не может быть, чтобы все было понапрасну.

Девушка молчала, свернувшись клубком. В темноте нудно звенели комары. В этой конуре было зябко и неуютно. Хотелось сесть поближе к Филипу, прильнуть к его плечу, ощутить его силу и тепло, как тогда, когда они лежали рядом у костра. Но теперь это было невозможно. Она не была больше Аланом Деббичем, и рыцарь никогда не скажет ей, как в тот вечер: «Иди сюда».

– Когда мы окажемся во Франции, прибудем к моему отцу и я вновь смогу открыто назваться своим именем, вы узнаете, как умеет быть благодарна дочь Делателя Королей.

Она увидела, что Филип улыбнулся.

– Дай Бог, чтобы вы вновь заняли подобающее вам по праву рождения положение. Для меня же будет величайшей наградой лицезреть свою отважную спутницу во всем блеске славы.

Перед его мысленным взором невольно предстала леди в белом шелке, которая приветствовала их в высоком зале Уорвик-Кастла. Как поразительно отличалась она от этой измученной, напуганной девочки, забившейся в угол, вздрагивающей от любого шороха! И хотя та нарядная леди и восхитила Филипа, он не мог не признаться себе, что эта Анна понятнее и ближе ему. При слабом свете масляной лампы он видел темные круги вокруг ее глаз и следы слез на щеках. И тогда он сделал то, на что никогда не решился бы при других обстоятельствах. Протянув руку, он погладил ее по голове, ласково откидывая со лба девушки мягкие густые пряди.

– Все будет хорошо, миледи. Вот увидите, все будет хорошо.

Анна замерла, прикрыв глаза. От руки рыцаря исходило тепло. Девушка невольно повернула голову так, что рука Филипа коснулась ее виска и щеки, скользнула легким прикосновением по губам. Анна почувствовала, как его пальцы замерли, все еще нежно касаясь ее. Легкое, едва ощутимое прикосновение сильной и такой ласковой руки…

У Анны вдруг начало стучать сердце. По телу прошла теплая, расслабляющая волна. Словно с трудом, девушка разомкнула ресницы. Филип был так близко… Он смотрел на нее, его глаза сверкали во мраке острым, напряженным блеском. Она слышала, как неровно дышит рыцарь, и вдруг поняла, что ее дыхание тоже прерывается. На какой-то миг Анна забыла обо всем на свете…

За окном пронзительно завопила кошка. Филип вздрогнул.

– Ложитесь спать, миледи. Завтра предстоит нелегкий день. Вам нужно как следует отдохнуть.

Он отсел подальше и, завернувшись в плащ, попытался вздремнуть. В другом углу негромко бормотал молитву Фрэнк Баттс.

Анна легла, но ей не спалось. Сердце еще сильно колотилось. Ей вспомнились слова Джудит Селден: «Вам еще предстоит сделать свой выбор». «Кажется, я его уже сделала, – подумала девушка. – Но разве моя вина, что он избегает меня?»

Коты надсадно орали, пока не раздался свирепый старушечий голос:

– Сатанинское отродье! Чтоб вас черти съели!

Потом послышался плеск выливаемых помоев, и все стихло, только дождь продолжал монотонно шуршать.

Под утро на Лондон опустился туман. Проснувшись, Анна не сразу поняла, откуда взялся этот белесый мягкий свет.

– Туман – это хорошо! – потирал руки Фрэнк. – Как раз то, что надо.

Филип казался встревоженным. Уже давно рассвело, но ни лодочник, ни каменщик не показывались. Явилась Дороти Одноглазая, принесла какую-то еду, а вслед за ней на лестнице зазвучали торопливые шаги. Вошли запыхавшиеся лодочник и Перкен.

– Просим прощения, замешкались, – едва отдышавшись, сказал каменщик. – Но сегодня на Коммон-Гелоуз были повешены все, кто вчера не смог уйти от стражников Глостера.

Фрэнк Баттс выронил ложку и побледнел.

– Мой брат… Гарри… Они повесили его как вора…

– Нет, его не было среди казненных.

На какой-то миг все поверили, что произошло чудо, но Перкен угрюмо покачал головой:

– Увы. Человек, который был в рясе священника, погиб еще раньше, в Саутворкской тюрьме. Его зарубили.

Никто не проронил ни слова. Фрэнк сидел сгорбившись, бессильно свесив могучие, похожие на клещи руки. Перкен заговорил снова:

– Я узнал об этом случайно. Когда пленников вели к месту казни, я, пользуясь туманом, приблизился к одному из них, моему приятелю, клерку из Темпл-Бара. Он был славный парень, и мы с ним немало кружек осушили в «Золотой чаше»… Так вот, он и поведал, что вчера вечером в Саутворкскую тюрьму явился сам Глостер и стал расспрашивать о вас всех схваченных. С братом короля находился некий рыцарь, коренастый такой, с подстриженной квадратом бородой, который внезапно указал на вашего человека, заявив, что это воин из отряда Майсгрейва, который наверняка посвящен в ваши планы. Тогда герцог велел отвести этого парня в камеру пыток, где он лично допросит его. И тут произошло неслыханное. Воин в рясе внезапно бросился на брата короля и, вцепившись ему в горло, сжал так, что тот посинел и потерял дыхание. Свита пыталась оттащить его от герцога, но не тут-то было. Этот парень так и придушил бы горбуна, если бы кто-то из людей Глостера не выхватил меч. Тут и все остальные обнажили оружие и искромсали беднягу в куски. Герцог же, едва отдышавшись, пришел в страшную ярость, орал и топал ногами на приближенных, называя их недоумками, и тут же распорядился всех, кто был схвачен, повесить на рассвете. А с ними и моего бедного приятеля, Царствие ему небесное…

Каменщик умолк. Анна вдруг расплакалась. Майсгрейв сотворил крестное знамение.

– Бедный Гарри… Бесшабашная голова и преданное сердце… Он знал, что может не выдержать пыток, и пошел на это, чтобы спасти нас.

Фрэнк молчал, лишь его кулаки судорожно сжались.

– Сэр рыцарь… Миледи… – заговорил лодочник. – Вам надо поскорее уходить отсюда. По городу пошел слух, что вас видели в Эльзасе, и, не ровен час, люди герцога сунутся сюда, несмотря на закон об убежище. Да и здесь хватает желающих отыскать вас. За такие деньги здешний люд и матушку прирежет, и всех родичей сарацинам продаст!..

Филип согласно кивнул:

– Да, следует поспешить. Мы должны покинуть Лондон и двигаться вдоль северного берега Темзы в сторону Грэйс-Таррок. Сегодня после полудня нас будет ждать там капитан Пес на своем «Летучем».

Лодочник Джек и Перкен переглянулись.

– Хорошо бы так, но каким образом? Герцог Глостер словно обезумел. На всех заставах Лондона удвоена стража. Хватают всех подряд, без разбора. Вдоль городских стен расставлены посты, чтобы никто не смог покинуть столицу. Даже Темза перегорожена цепью, и все суда обыскивают сверху донизу.

Филип помрачнел.

– Несмотря на это, нам надо выбраться, и да поможет нам Бог! Конечно, я и Фрэнк можем пройти по дну Темзы, держа во рту стебли тростника. Мы не раз проделывали подобное у себя в Пограничье. Но как быть с леди Анной?

Перкен и лодочник о чем-то негромко потолковали, а затем заявили, что девушку можно провести через все посты, при условии, что им поможет Дороти Одноглазая.

– При чем тут эта особа? – поморщилась Анна.

– Ну, она в своем деле мастерица. Так разукрасит вас, что и родной батюшка не признает.

– Я не понимаю…

– Все просто. Здесь многие живут этим. Здоровенные парни и цветущие девушки меняют внешность, наклеивая волдыри и опухоли из воска, рисуют на лице и на теле язвы, а затем, как заправские калеки, клянчат милостыню возле монастырей и церквей. Есть и преступники, которые, отстояв свое у позорного столба, не могут появиться на рынке или в городе иначе, как изменив внешность с помощью красок, париков и воска. И многие обучаются этому именно у Дороти Одноглазой, которая, пока страшный шрам не оставил столь явного клейма на ее лице, умела менять внешность самым чудесным образом.

Анна вздохнула:

– Что ж, зови ее.

Когда хозяйка появилась в комнате, Анна лишь покрепче сжала зубы и позволила ей разглядывать и ощупывать свое лицо, однако при всем желании не могла скрыть отвращение. Дороти это заметила и с язвительной улыбкой произнесла:

– Сейчас вы свежи и прелестны, моя принцесса, а я сделаю из вас старуху, нищую, омерзительную ведьму, такую, что ни один королевский лучник не захочет марать о вас руки.

Она увела девушку в одну из отдаленных клетушек, где больше часа провозилась с ее лицом и фигурой. Дороти пристроила ей на спину горб из тряпья, нарядила в какие-то несуразные лохмотья, на ноги надела грубые деревянные башмаки, а затем научила, как ходить, по-старчески приволакивая ноги, как кряхтеть и сердито шмыгать носом. Потом она долго занималась лицом Анны, пользуясь мягким воском и медовыми красками. Наконец, вытерев о передник руки, Дороти с удовлетворением оглядела свою работу.

– Готова поклясться Святой Доротеей, моей покровительницей, что редко доводилось мне встречать подобную каргу.

– Уж не переусердствовала ли ты? – забеспокоилась Анна.

Ни слова не говоря, Дороти извлекла откуда-то круглое свинцовое зеркальце. С его мутноватой темно-серой поверхности на девушку глядела безобразная ведьма с рыхлым, покрытым бородавками носом, изрезанными склеротическими прожилками щеками и лохматыми седыми бровями. Губы были бескровными, почти голубыми, веки казались опухшими и дряблыми, а из-под грязного холщового чепца выбивались слипшиеся сивые пряди.

– Ты просто волшебница, Дороти! – невольно ахнула Анна.

Когда Дороти ввела девушку в комнату, где ее ожидали Майсгрейв и Фрэнк Баттс, те в первую минуту растерялись и, лишь когда Анна рассмеялась знакомым мальчишеским смехом, наконец узнали свою высокородную спутницу.

– Полегче, леди, полегче, – успокоила Анну Дороти. – Не забывайте, что это всего лишь грим, который легко испортить.

Беглецы обсудили последние детали. Лодочник Джек успел раздобыть для Филипа и Фрэнка длинный тростник и пару тяжелых камней, которые они будут держать в руках, чтобы вода не выталкивала их. Договорились, что Джек на лодке будет держаться над ними и, когда опасность минует, подаст сигнал. Перкен взял на себя задачу вывести из города их коней. Филип сказал:

– Двух рыжих и серого в яблоках выведешь за ворота. А еще одного, мышастой масти, продай. Часть полученных денег потратишь на заупокойную службу по душе Гарри Баттса. Остальное поделите между собой. Больше я ничего не могу дать вам за вашу преданность.

Анна услышала, как за спиной у нее тяжело вздохнул Фрэнк. Этот мышастый жеребец – все, что осталось от Гарри, от веселого, никогда не унывавшего Гарри…

Четверть часа спустя они вышли на улицу и спустились к реке. День выдался хмурый и сырой. Солнечный свет едва пробивался сквозь мутный полог тумана. Противоположный берег Темзы был почти не виден. Сырость пробирала до костей. Анна с тревогой смотрела на темную глинистую воду Темзы.

– Неужели вы действительно хотите спуститься на дно?

Майсгрейв слегка кивнул.

– Не волнуйтесь, леди. Мы будем идти близко к берегу, а Джек на «Ласточке Уорвика» все время будет рядом и в случае чего поможет нам.

Анна вздохнула. Они проплыли мимо сумрачных зданий у реки, затем Джек высадил обеих женщин и Перкена, а рыцарь и Фрэнк должны были достичь заброшенной пристани, где им предстояло спуститься под воду.

Анна снова забеспокоилась:

– Не нравится мне все это. Не лучше ли было бы, чтобы Дороти размалевала и вас?

– На это нет времени, – сухо сказал Филип. – Капитан Пес не станет ждать нас больше часа. Что же до переходов под водой, то мне и Фрэнку они не в новинку. Куда труднее было пробираться по дну Твида, когда на берегах нас подкарауливали шотландцы.

Он оттолкнул лодку от причала. Анна глядела ему вслед, пока силуэт рыцаря не растворился в пелене тумана.

– Идемте, леди, – поторопила Анну Дороти Одноглазая. – Чем скорее мы покинем Лондон, тем меньше шансов нарваться на людей горбатого герцога.

Перкен ушел, и теперь графиня Уорвик покорно следовала за своей провожатой по людным улочкам Сити. Только сейчас она почувствовала, что значит быть нищей. Ее грубо толкали со всех сторон, проезжавшие верховые обдавали грязью, ей приходилось жаться к стенам, шлепать вброд по сточной канаве, уступая дорогу другим прохожим. А тут еще уличные мальчишки не давали ей спуску, бежали следом, выкрикивая бранные слова, швыряли вслед комья земли и камни. Один камень ударил Анну в затылок. Она вскрикнула и невольно прижалась к Дороти. Та прикрыла ее собой.

– Чертово семя! – зло прошипела она, косясь на мальчишек. – Такими выходками они могут весь грим вам испортить.

И прежде чем Анна успела опомниться, Дороти метнулась назад, ловко ухватив одного из негодяев, несколько раз встряхнула и ударила его о стену дома. Остальные тут же кинулись врассыпную, а Дороти с невозмутимым видом вернулась к Анне.

Анна шла молча. В самую пору было поразмыслить над непостижимостью человеческих судеб и о том, что она, знатная леди, еще вчера брезговавшая даже поговорить с Дороти, теперь льнула к ней, чувствуя в ней надежную и преданную заступницу. Но сейчас ей было не до праздных размышлений. Она едва поспевала за Дороти, прижимая к себе большую ивовую корзину, где под истлевшим тряпьем лежали ее сапоги и мужская одежда. Грубые, непривычные для нежных ножек графини деревянные сабо натирали ноги, и Анна вскоре захромала вполне натурально.

Миновав Тауэр-стрит и Чип, они подошли к массивным Олдгейтским воротам, над аркой которых, словно замок, возвышалась могучая надвратная башня с флюгерами и бойницами. Створки ворот были отворены. Закованные в доспехи стражи стояли, перегородив дорогу и внимательно оглядывая всех, кто приближался, будь то богатый купец с охраной и обозом, всадник в доспехах или монах с четками в руках. Кое-кого задерживали.

Анна видела, как остановили какого-то рослого йомена, заставили скинуть шапку и, обнаружив, что у него вьющиеся волосы, отвели куда-то. Действия стражников, поднимавших покрывала на головах девиц и нагло заглядывавших им в лица, чтобы определить цвет глаз, сопровождались возмущенными возгласами. Какая-то знатная дама в богатом портшезе была так оскорблена, что разрыдалась, но начальник стражи, извинившись, сказал, что глаза у нее зеленоватые, а значит, она не может покинуть Лондон без особого распоряжения герцога Глостера.

Внимательно разглядывали стражники и молоденьких пажей и оруженосцев. И не только разглядывали. Анна едва не прыснула со смеху, заметив, как стражи бесцеремонно запускают им руки между ног, чтобы убедиться в принадлежности к мужскому полу. Кое-кто в гневе хватался за кинжал, так что страже приходилось быть начеку.

На Дороти и Анну не обратили внимания, но оттеснили в сторону, пока разбирались с остальными. Пришлось ждать. Сердце Анны билось, как у пойманного зайца. Она нервничала, испуганно выглядывая из-за широкой спины Дороти.

Неожиданно произошло какое-то замешательство. Стражи ворот вдруг подобрались и потеснили собравшийся люд. Анна оглянулась, и душа у нее ушла в пятки.

Во главе небольшого отряда прямо на них на белом коне ехал Ричард Глостер. Он небрежно держал поводья одной рукой, тусклый свет дня лежал на золотом шитье его плаща. Иссиня-черные волосы герцога падали ниже плеч, а на лице его отчетливо читались раздражение и усталость.

– Ну? – коротко спросил он у начальника стражи.

Тот ел глазами герцога, отставив руку с железной пикой.

– Задерживаем всех подозрительных, милорд. Ни один человек, который хоть мало-мальски похож на них, не покинул Сити.

Герцог утомленно кивнул, обвел тяжелым взглядом теснившуюся у стен толпу. В темных глазах этого увечного принца было нечто такое, что заставляло людей трепетать перед ним. И люди склонялись. Одна Анна осталась стоять как завороженная, оцепенев от страха. Никого и никогда не боялась она больше, чем Ричарда Глостера.

При одном воспоминании об их встрече в Киркхеймской обители, о том, что там случилось, она начинала испытывать страх. Та встреча, как и письмо, которое она тайком прочла, раскрыли ей подлинную сущность жестокого герцога, не ведающего ничего святого. И сейчас, когда она увидела Ричарда так близко, ей показалось, что пути к спасению нет. Этот человек схватит ее, она станет его пленницей, его вещью, рабой, и все усилия пойдут прахом.

Пронзительные глаза Ричарда, шарившие по толпе, наконец остановились на ней. Анна была близка к обмороку. Его взгляд словно прожигал ее насквозь.

В этот миг Дороти грубо толкнула ее локтем в бок:

– Да кланяйтесь вы, тетушка! Крест честной, ведь это же сам Ричард Йоркский, брат нашего доброго короля, храни его Господь!

И, нажав рукой на шею Анны, она заставила ее согнуть спину.

– Совсем выжила из ума старая! – ворчала Дороти, но так, чтобы все вокруг слышали. – Ни принцев, ни святых отцов от простых смертных не отличает. Скорей бы уж Всевышний прибрал ее, а то зажилась на мою голову.

Анна стояла, склонившись в поклоне. Совсем близко она видела атласно-белые бабки скакуна герцога. «Сейчас меня схватят… Сейчас меня схватят…» – в панике твердила про себя девушка.

Но вот конь переступил с ноги на ногу и, понукаемый всадником, двинулся прочь.

Дороти потащила Анну. Та еще словно пребывала в трансе. Слышала ворчание Дороти и ее слова стражнику:

– Это моя тетка Мэг. Вовсе выжила из ума от старости. Хочу отвести ее к сестре в Перфлит. Ох и намаялась я с ней!..

– Проходите, не задерживайтесь, – донесся хриплый простуженный голос стражника.

Все остальное было похоже на чудо. Толпа, дорога под уклон, деревянные домики, над которыми высились стены старого аббатства. Анна вдруг ощутила вольный запах полей. По дороге, скрипя, тянулась груженная горшками телега, мальчик в залатанной одежде гнал гусей. На холме сквозь марево тумана проступали крылья мельниц. Лондон остался позади!

Анна повернулась к своей провожатой:

– Я никогда не забуду того, что ты для меня сделала!

Толстуха шла рядом и сердито сопела. Лишь когда они остались на дороге одни, она заметила:

– Клянусь святой Доротеей, когда вы стояли столбом и пялились на горбатого Дика, мне показалось, что я уже чувствую веревку вокруг своей шеи. И что это с вами стряслось? Ну-ну, не реветь, а то все краски расплывутся.

Затем они долго шли вдоль Темзы, пока не свернули в ольховые заросли на берегу, где близ заброшенной мельницы их ожидал с лошадями Перкен. Ни лодочника Джека, ни Майсгрейва, ни Фрэнка еще не было. Перкен успокаивал Анну:

– Шуточное ли дело, миледи, пройти под водой! А ведь им придется пробираться под мостом и мимо доков. Джек-то выведет их, но не так скоро, как вам хочется.

Анна торопливо смыла грим, затем с наслаждением переоделась. Рядом, в корзине Дороти, лежали одежда и меч Майсгрейва. Девушка коснулась его рукояти. Где-то теперь его хозяин?..

Перкен и Дороти сидели у воды. Девушка опустилась между ними. Гуляка-каменщик, изгнанный из гильдии, и шлюха из Уайтфрайерса – вот и все окружение благородной принцессы из дома Невилей.

Анна закрыла глаза, боясь даже глядеть на темную воду. «Что будет, если он не придет?» Она тряхнула головой, отгоняя черные мысли. Но страх все глубже вползал в ее душу. Перкен и Дороти тоже были невеселы. Что угодно, только не это молчание!

– Я видела Ричарда Йорка, Перкен. Он глядел прямо на меня. Верно, Дороти?

Женщина кивнула и принялась рассказывать, как едва не умерла от страха, когда Глостер и Анна уставились друг на друга возле Олдгейтских ворот.

Именно в это время Ричард, прихрамывая, метался из угла в угол в одном из покоев Тауэра. Он только что приехал, и его шляпа и плащ лежали, небрежно брошенные, на старом ларе. Большой серый кот, лениво потягиваясь, восседал на кресле герцога перед пылающим камином и равнодушно щурился на горбуна.

Вошел слуга, поставил на стол блюда с закусками и вино. Герцог пренебрег пищей. Его душа пребывала в смятении. Он вновь и вновь спрашивал себя, все ли он сделал, чтобы помешать побегу дочери Уорвика. Городские ворота блокированы. Вокруг города патрулируют отряды, Лондон наводнен его шпионами. Темза перекрыта, лишь трем судам было разрешено сегодня спуститься вниз по реке: два из них фландрские, которые Глостер велел пропустить после тщательного обыска, а третье – быстроходная каравелла «Летучий», капитан которой слепо предан Йоркам, в особенности королеве Элизабет. По городу распространился слух, что похожих на беглецов людей видели близ Уайтфрайерса. Ричард поначалу было отмахнулся, но, поразмыслив, решил, что и такой вариант не исключен. Он отрядил туда своих шпионов, приказав обшарить все самые глухие уголки, все притоны и мансарды.

Сейчас он размышлял о спутниках Анны Невиль. Герцог был сбит с толку. Этот Майсгрейв – преданный йоркист, верный пес, который даже в помыслах не изменит Белой Розе. Более того, он по сей день влюблен в королеву. Что же заставило его принять сторону Ланкастеров? Не может быть, чтобы его подкупил Монтегю или уговорила дочь Уорвика, ибо хотя девушка и прехорошенькая, но ей ли тягаться с королевой, верным рыцарем которой остается Майсгрейв!..

Что еще можно предпринять, чтобы помешать Майсгрейву с письмом и девушкой покинуть Англию? Герцог все же отпил глоток вина. На душе кошки скребли. Ричард не мог отделаться от ощущения, что он что-то упустил, нечто важное, но что же это, черт возьми? Что?!

Осушив бокал, он поднял глаза. Серый кот встал и, выгнув спину, потянулся, затем уселся, обвив лапы хвостом. На герцога смотрели огромные светло-зеленые глаза. Ричард несколько минут пристально вглядывался в них.

– У тебя глаза как у проклятой Невиль, тварь!

Герцог напрягся, припоминая. Кажется, он видел эти глаза совсем недавно. Зеленые, как весенняя трава, миндалевидные и такие яркие…

Есть! Старуха! Старуха-нищенка, которая уставилась на него возле Олдгейтских ворот! Тогда еще у него мелькнула мысль, что странно видеть на столь старом и безобразном лице такие юные и чистые глаза. Гром и молния! Ведь ему и в голову не пришло задержать ее. Образы грязной старой нищенки и юной графини Уорвик были для него несовместимы. Но эти глаза! Как же он упустил из виду, что преступная чернь умеет мастерски гримироваться! А если верить слухам, Анна побывала среди разбойников Эльзаса.

Ричард бросился к двери.

– Эй, Джон, Роберт! Кто там еще! Седлайте коней и во весь дух скачите в сторону Олдгейтских ворот. Расспросите всех, не проходила ли там сегодня горбатая нищенка с морщинистым лицом и зелеными, как у кошки, глазами. Если она вышла из города, переверните все окрестности, но найдите ее. Она не могла далеко уйти. С ней была какая-то одноглазая рослая баба. Но меня интересует только старуха. Не теряйте времени!

Тотчас же вооруженный отряд галопом вылетел из широких ворот Тауэра и, давя прохожих, понесся в сторону Олдгейта…

Примерно в это же время трое ожидавших на берегу людей радостно вскрикнули. По глади Темзы к ним стремительно приближалась «Ласточка Уорвика». Как только они прошли лондонские доки, Джек дал знать подводным ходокам, что опасность миновала, и они под прикрытием заросшего ивняком берега забрались в лодку. Их путь по дну был долгим и опасным, и теперь Майсгрейв с Фрэнком облегченно вдыхали всей грудью воздух, распластавшись на дне ялика.

Когда они оказались у берега, Анна, по колено вбежав в воду, едва не бросилась на шею Филипу.

– Я так боялась, так боялась…

Майсгрейв улыбнулся ей:

– Рад снова видеть вас, леди Анна. Хвала Всевышнему, все самое страшное позади.

Девушка повернула сияющее лицо к Фрэнку. Тот был бледен и заметно хромал. Глаза Анны посерьезнели.

– Я должна сейчас же сменить тебе повязку.

– Не стоит. Потом.

Филип уже шнуровал кожаную куртку.

– Капитан Пес не станет долго ждать, а с ним уйдет наша последняя надежда.

Фрэнк с трудом закрепил поножи. Перкен держал под уздцы уже готовых к дороге лошадей, но в этот момент Дороти Одноглазая испуганно вскрикнула, указывая на дорогу.

Из туманной мглы в отдалении показался большой отряд. Воины ехали крупной рысью. На древках копий трепетали флажки с белой головой вепря – эмблемой герцога Глостера.

Беглецы замерли, притаившись в зарослях. Чахлые побеги ольхи были неважным укрытием, да и дорога проходила совсем рядом. Вскоре до них донесся звон металла и топот копыт. Удалось расслышать, как командир отряда крикнул:

– Внимательней осматривать обочины! Мы должны найти ее во что бы то ни стало.

Они почти поравнялись с беглецами, когда лошадь Фрэнка громко заржала. Командир отряда поднял руку, приказывая остановиться. Это был воин в вороненых доспехах, на высокой лошади, покрытой шахматно-клетчатой попоной. Нельзя было не узнать его.

В тот же миг Филип, Анна и Фрэнк, не сговариваясь, прыгнули в седла и пустили лошадей с места в карьер. Срезав путь по откосу, они вихрем вылетели на дорогу, и спешившийся было отряд перестроился, пускаясь в погоню.

Перкен и Дороти торопливо погрузились в лодку Джека и отчалили. Но их не преследовали, и они глядели вслед погоне, пока всадники не скрылись среди зарослей.

– Святые угодники, смилуйтесь над ними! – простонала Дороти. Ее единственный глаз слезился.

Беглецы неслись что было сил. Их свежие лошади выиграли изрядное расстояние, однако преследователи неотступно продолжали погоню. Впереди показалась переправа через речушку Ром. Они пронеслись по мосту, затем преодолели живую изгородь и, сокращая путь, пустились через поля и пашни. Темза оставалась справа. Из-под копыт летели комья земли, в ушах свистел ветер.

Вперед! Скорее! Привстав на стременах, Анна припала к гриве лошади. За ней следовал Майсгрейв. Он так и не успел надеть шлем, и ветер развевал его длинные волосы. Оглядываясь, он видел преследователей – они не нагоняли их, но и не отставали. Филип прикидывал, как бы им оторваться от погони, но пока не видел никакой возможности. Впереди могло оказаться множество застав, а скакать им до местечка Грэйс-Таррок, как он помнил со слов Джека и Перкена, еще добрых десять миль.

Рядом с Филипом держался Фрэнк. Он щурился от встречного ветра, но лицо его было на удивление спокойным.

Филип пришпорил Кумира, хотя тот и так выкладывался. Мелькали деревни, стены монастырей. Крестьяне на полях удивленно застывали, увидев несущихся по дороге всадников, за которыми гнался целый отряд. Казалось, все это длится целую вечность. Кони стали сдавать. Филип видел, что Анна задыхается и жадно ловит ртом воздух, да и его собственное сердце готово было выскочить из груди.

– Держись, девочка! – не то крикнул, не то прошептал он.

Рыжая кобыла Анны легко преодолела живую изгородь из бузины и шиповника и понеслась по мягкой пашне. Следом, почти одновременно, взмыли в воздух кони Майсгрейва и Фрэнка. Рыцарь оглянулся. Преследователи начали отставать, их отряд заметно растянулся, однако впереди упорно держался рыцарь на покрытой черно-белой попоной лошади.

Дорога круто повернула, и беглецы неожиданно оказались прямо перед охраняемой ратниками переправой через речку Мар-Диак. Стражники еще издали заметили погоню и вышли на дорогу с копьями наперевес, преграждая въезд на мост. На миг Майсгрейву показалось, что все кончено. У него болезненно сжалось сердце, и тут вдруг он увидел, что Анна, словно обезумев, пустила лошадь прямо в гущу солдат. Храпящая, взмыленная лошадь во весь опор понеслась на них. Глаза Анны расширились, она завизжала и дала шпоры коню. Толчок – и рыжая кобыла перелетела через первый ряд, опустившись на ноги посреди скопления стражников. Раздались стоны, вопли боли и ужаса. Ратники в панике расступились. Филип и Фрэнк стрелой промчались между ними.

Анна, не оглядываясь, продолжала нестись вперед. Филип вдруг поймал себя на том, что, несмотря на всю трагичность их положения, он совершенно спокоен. Уж если эта девушка не боится ничего на свете, то ему ли дрожать!

«Ты лучше всех!» – подумал он, любуясь своей отважной спутницей.

Преследователи отставали все заметнее. В сердце рыцаря крепла надежда. И вдруг, бросив взгляд через плечо, он заметил, что со стороны селения, которое они только что проехали, показался новый отряд. Всадник, возглавлявший преследователей, осадил свою лошадь и что-то закричал подоспевшим воинам, указывая на беглецов. После этого новый отряд сорвался с места и, словно стальной поток, влился в погоню. Свежие кони преследователей быстро сокращали выигранное прежде беглецами расстояние.

Филип пригнулся к луке седла и ударил измученного коня шпорами. Кумир жалобно заржал, но ускорить бег уже не мог.

Промелькнула небольшая роща, блеснула речная вода. Филип услышал громкий возглас Анны. Он поднял голову. Вот он, «Летучий» – легкий, покачивающийся на волнах у крохотной пристани!

Позади слышался топот погони, в воздухе свистели стрелы. Филип сцепил зубы и мысленно предал себя в руки Божьи. Спасение было так близко, но кони едва шли.

Внезапно сердце у Филипа упало. Рыжая лошадь Анны взвилась на дыбы, пронзенная стрелой, и рухнула наземь. Перелетев через голову лошади, девушка кубарем покатилась по земле и осталась лежать. Филип рванулся к ней. Анна попыталась встать. Рыцарь схватил ее протянутые руки и перебросил девушку через луку седла. С двойной ношей Кумир двигался медленно и тяжело, слышалось его хриплое, похожее на стон дыхание.

– Держись, дружище!

В эту минуту Майсгрейв с ужасом увидел, что ожидавший у берега корабль начал медленно отчаливать. Были отданы швартовы, убраны сходни. Капитан Джефрис, решив, что беглецам пришел конец, не стал рисковать и спешил убраться.

– Господи Иисусе! – взмолился Филип. – Не оставь детей твоих!

Рядом раздался спокойный голос Фрэнка:

– Скачите, сэр. Берег тут высок, вы сможете прыгнуть на борт. Спешите, а я пока задержу этих псов.

– Что ты надумал? – крикнул Филип на ходу. Он не мог придержать коня, ибо дорожил каждым мигом – его ноша была слишком драгоценна.

– Прощайте! – долетел сзади голос Фрэнка. – Я хочу поквитаться с ними за Гарри.

Пристань была уже рядом. И хотя матросы не слишком спешили выполнить приказ капитана, заинтересованные развитием событий на берегу, корабль отошел от берега уже на добрый десяток футов. У Филипа не оставалось выбора. Он сжал бока Кумира, и верный конь с неистовым ржанием взвился в воздух. Мгновение – и его копыта ударили в деревянный настил палубы.

Почти сразу конь пал на колени. Филип едва удержался в седле, но затем спрыгнул с него и бережно поставил на ноги девушку. Их окружили матросы, восхищенные отвагой беглецов. Отстранив их, Филип прошел к торопливо отдававшему приказания Джефрису. Тот слегка попятился под устремленным на него пристальным взглядом темных от гнева глаз рыцаря. Майсгрейв резко отвел локоть, и тотчас его кулак врезался в челюсть капитана. Пес рухнул на мостик, как пустой мешок, и, когда рыцарь подошел ближе, сжался в комок, ожидая новых побоев. Однако рыцарь, наклонившись, рванул его к себе и поставил на ноги.

– Это за то, что ты пытался нарушить наш договор, – глухо сказал он, а затем снял с пальца перстень королевы и вложил его в ладонь капитана. – Теперь поспеши, ибо, клянусь днем Страшного суда, с той минуты, как мы на этом корабле, у нас с тобой один конец.

Словно очнувшись, Пес заорал на столпившихся матросов. Корабль, разворачиваясь, вышел на середину реки, и на мачтах заполоскались, набирая ветер, полные паруса.

Анна Невиль стояла на корме, вцепившись в фальшборт, и не отрываясь глядела на берег.

Там, на узкой тропе, шла настоящая бойня. Филип не успел заметить, откуда у Фрэнка появилась в руках толстая суковатая дубина величиной с добрую оглоблю. Но орудовал он ею как перышком. Лучший боец на палках в Пограничье, Фрэнк Баттс отшвырнул меч и демонстрировал все свое непревзойденное мастерство. Перегородив конем тропу, он, со свистом вращая дубиной над головой, разил ею направо и налево, валил всадников, прошибал им головы вместе с касками, ударами дубины сшибал с ног лошадей. Никого из противников он не подпускал близко, сам же косил их, как колосья на поле. Его сила казалась чудовищной. Один человек теснил целый отряд. Противники пятились, пытались парировать удары, но никто не мог выдержать натиска этого страшного бойца. Ржали кони, в ужасе кричали люди:

– Спасайтесь! Это сам сатана!

Наконец кое-кто побежал прочь. Земля вокруг Фрэнка была усеяна трупами людей и лошадей. Стонали изувеченные.

Анна неистово закричала в буйном восторге. Глаза ее сверкали.

– Рази их, мой славный Фрэнк! Гони эту свору хромого Глостера!

Положив руку на плечо девушки, Филип почувствовал, что она дрожит от возбуждения. Внезапно она ахнула и застыла.

Из задних рядов нападающих кто-то, улучив момент, метнул во Фрэнка короткое копье. Анна не видела, куда оно попало, но вздрогнула, заметив, что ратник пошатнулся, затем резко вырвал копье из раны и сломал древко. Он еще держался в седле и даже смог разбить голову первому же попытавшемуся приблизиться всаднику. Фрэнк продолжал сражаться! Это казалось невероятным! Однако теперь он все чаще промахивался, с трудом удерживал свою палицу, покачиваясь в седле.

– Беги же, Фрэнк! – стонала Анна. – Беги, скачи, пока не поздно!

Фрэнк поднял дубину, но не удержал равновесия и выпал из седла. Анна страшно вскрикнула. Она заметила, что всадники на миг замешкались, увидев, как враг вновь поднимается на ноги. Фрэнк шел на них, держа свое смертоносное оружие, и даже до корабля долетал его полный ярости рык. Один из верховых замахнулся на него мечом, но тут же упал, сраженный чудовищным ударом дубиной. Казалось, на это ушли последние силы Фрэнка, ибо он тут же опустился на колени. Палица выпала из его рук.

И тотчас с десяток воинов окружили его. Анна видела, как они вскидывают и опускают копья, и в следующий миг извивающееся тело Фрэнка поднялось в воздух. Он был еще жив, хватался за древки копий, словно стремясь вырвать их из рук своих убийц. Затем конвульсивная дрожь сотрясла его тело, и он затих.

Анна стояла окаменев, и только когда все было кончено, отвернулась и уткнулась в грудь Филипа. Корабль, набирая ход, летел по речной глади, и вскоре место последней битвы Фрэнка Баттса скрылось за береговой излучиной.

Филип смотрел вдаль. На его плече безутешно рыдала Анна. Рыцарь осторожно погладил ее по волосам и глубоко вдохнул сырой речной воздух. Он смотрел на проплывавшие мимо берега, на остроконечную колокольню вдали, на полоски зеленеющих полей. Он покидал эту землю, став ее врагом и изгнанником. Как много изменилось с той поры, когда в ослепительный солнечный день он выехал из городских ворот Йорка! С ним были его люди, рядом скакал смешливый мальчишка Алан Деббич… Филип взглянул на девушку. Из всех его спутников судьба сохранила только ее. Лишь им двоим суждено было до конца пройти этот страшный кровавый путь, в конце которого – неизвестность.

26

В море

«Летучий» на всех парусах покинул устье Темзы и сразу же вынужден был отклониться от курса из-за сильного встречного ветра. Капитан Джефрис дал команду тщательно проверить такелаж. Корабль, весь в клочьях пены, швыряло с борта на борт, небо было свинцовым, но, казалось, это не внушало капитану опасений. Он сам встал к штурвалу и ни на миг не выпускал его из рук. На мизинце его темной, продубленной водой и ветром руки ослепительно сверкал перстень королевы Элизабет.

Филип Майсгрейв, стоя на корме, неотрывно глядел на удалявшийся берег. Ему впервые приходилось покидать Англию, и сердце его невольно сжималось, когда он окидывал взором сумрачное море и низкое небо, подсвеченное кровавой полосой заката над холмистой грядой вдали. Вокруг корабля с криками кружили чайки и буревестники. Крепкий ветер свистел в снастях, палуба ходила ходуном под ногами матросов.

Рыцарь глубоко вдохнул солоноватый, пахнущий йодом воздух. К своему удивлению, он совершенно нормально переносил качку. В отличие от него Анна сразу же слегла, почувствовав себя скверно. Ее отвели в кормовую надстройку, где располагалась каюта, именовавшаяся покоями леди Элизабет. Она была отделана весьма богато, посредине возвышалась широкая кушетка, накрытая затканным цветами покрывалом. Здесь Анна и проводила все время, изнемогая от дурноты, и Филип видел ее лишь время от времени, когда она появлялась на палубе, кидаясь к перилам. Ее тошнило. Всякий раз Майсгрейв словно ненароком оказывался рядом, опасаясь, как бы при сильном крене девушка не оказалась за бортом. Чувствуя его присутствие, Анна сердито махала рукой, приказывая ему удалиться, однако ей было так плохо, что вскоре она перестала обращать на него внимание.

Смеркалось. «Летучий» продолжал мчаться, то взлетая на гребни волн, то зарываясь носом в пену. Филип видел, как вновь у борта замаячил силуэт Анны. Рыцарь поспешил придержать ее, схватив за пояс. Он слышал, как она судорожно кашляет, задыхается.

– Матерь Божья! Я так больше не могу! – простонала девушка. – Я не доживу до рассвета… Когда же мы наконец приплывем?

Майсгрейв вздохнул.

– Сожалею, но наше плавание только началось. Пес говорит, что утром мы увидим берег Нормандии.

Он проводил Анну в каюту и, возвратившись, заметил, что матросы чем-то встревожены. Со стороны английского берега показались три громадных парусника. Филип подошел к капитану. В это время с одного из преследовавших их кораблей раздался пушечный выстрел. Капитан Пес только крепче сжал штурвал.

– Черта с два! – вскричал он. – Вы видите, что творится, сэр? Это военные суда из Дувра, и они требуют, чтобы мы остановились. Неужели эти остолопы решили, что я подчинюсь их приказу и лягу в дрейф? Нет уж, клянусь сатаной! – Капитан захохотал, а затем крикнул матросам: – Эй вы, дохлые устрицы! Ну-ка, пошевеливайтесь! Живо поднять фок и бизань! Кажется, ветер меняется, и сейчас мы полетим на всех парусах.

Его голос гремел, перекрывая свист ветра и гул моря. Матросы, выполняя команду, метались по вантам.

Майсгрейв покосился на Джефриса. Лицо капитана в сумерках казалось зловещим, однако во всем его облике, в том, как он управлялся с рулем, как отдавал команды и хохотал, запрокинув узкую голову, было нечто странно привлекательное. Пес был в своей стихии, и рыцарь невольно проникся к нему уважением.

– Нас могут настичь? – спросил он.

– Это одному Богу известно. Ведь это боевые корабли, и парусность у них больше, чем у нас. Впрочем, осадка у них маловата, и это мешает им маневрировать в такую погоду.

В это время Анна лежала на кушетке в каюте, поминутно с ужасом ощущая, как ее вместе с кораблем то подбрасывает к небесам, то швыряет в бездну. Над ее головой раскачивалась подвешенная к потолку серебряная лампа, язычок пламени едва разгонял мрак. Пляшущие на стенах тени раздражали девушку. Голова раскалывалась, и по-прежнему мутило. Откуда-то сквозь свист ветра и скрип корабельных снастей долетало испуганное ржание Кумира. Анна вспомнила, что его увели куда-то под палубу, а когда качка усилилась, подвесили на широких лямках, так что копыта едва касались настила.

«Бедный Кумир! Ему так же худо, как и мне. И угораздило же нас оказаться на этой посудине!..»

Она вспомнила бешеную скачку вдоль Темзы, вспомнила, как покатилась с убитой лошади и ушиблась, как на миг у нее пресеклось дыхание, едва не воочию она увидела лязгающих железом ратников, которые во весь опор неслись за ними, и корчащееся на копьях тело Фрэнка. Нет, ей следует благодарить Всевышнего за то, что они оказались на «Летучем» и все дальше и дальше уходят от враждебных берегов Англии.

Корабль скрипел и кренился с борта на борт, и Анна со страхом вслушивалась в эти звуки, пока не уснула беспокойным сном, сквозь который по-прежнему ощущала качку.

Когда она проснулась, сквозь мутные иллюминаторы в каюту вливался белесый свет. На столике у кушетки Анна обнаружила завтрак, при одном взгляде на который ей снова стало дурно и она вылетела на палубу.

День занялся серый и ветреный. Над головой полоскались паруса, однако качка ослабела. Прямо на палубе вповалку спали несколько человек, среди которых был и сморенный усталостью Майсгрейв. Однако капитан Джефрис по-прежнему вел корабль, не отходя от руля. Девушка подошла к нему.

– Шторм закончился?

– Какой шторм? Это был всего лишь легкий бриз, клянусь челюстью акулы и хвостом сатаны… О, простите ради Бога, миледи! Я, право, очень устал и зол, как…

Он хотел что-то добавить, но прикусил язык, опасаясь снова сболтнуть при даме что-нибудь неподобающее.

– Когда мы будем во Франции?

– Клянусь святым Георгием, и мне хотелось бы это знать. Взгляните туда, миледи.

Анна оглянулась. Три больших парусника шли параллельным курсом с южного борта.

– Что это?

– Это корабли, которые Йорки выслали в погоню. Я даже узнаю тот, что идет первым. Это прекрасный трехмачтовый ког «Святой Эдуард».

Глаза Анны расширились. Она-то решила, что мучительная гонка наконец завершена, а, оказывается, ей нет конца и на море!

Капитан Пес между тем говорил:

– Я думал, что за ночь мы сумеем оторваться от них, ведь «Летучий» не уступает ни одной из этих посудин. Мы неслись, как стрела. Они же, поняв, что не смогут настигнуть нас, пошли по ветру, а затем повернули на запад, отрезав путь к материку. Теперь они оказались между нами и Францией, и едва только мы изменим курс, непременно столкнемся с ними нос к носу и нас изрешетят ядрами, как старое ведро.

– Как же нам быть?

Пес дернул плечом.

– Все в руках Божьих. Я думаю, что либо мы сумеем оторваться от них, либо им надоест преследовать нас.

Однако вопреки его упованиям весь этот, да и последующие дни военные каравеллы шли тем же курсом, не отставая ни на кабельтов и не собираясь пропускать «Летучий» к материку. На четвертый день они миновали мыс Лизард и, подгоняемые легким ветром, продолжали двигаться на запад, то есть в открытый океан.

Капитан Пес грозил в сторону преследователей кулаком:

– Дьявольское отродье, или вы отстанете от нас, или, клянусь брюхом акулы, я увлеку вас за собой на край света…

Анна сидела на капитанском мостике и грызла моченое яблоко. За эти дни она свыклась с качкой и теперь чувствовала себя так, будто провела на море большую часть жизни.

Матросы «Летучего» с любопытством поглядывали на нее. Привыкнув принимать на своем корабле блистательную королеву, они поначалу просто не знали, как вести себя с этой стриженой, как мальчишка, принцессой в сапогах и куртке, прибывшей так неожиданно на корабль в сопровождении всего лишь одного рыцаря. Им было известно, что ее разыскивают в Англии, но они не могли взять в толк, чем всполошила все королевство эта смешливая зеленоглазая девчонка.

Анна, долгое время находившаяся в обществе простых ратников, запросто держалась и с матросами, расспрашивая их о море, о ветрах, о названиях снастей, а порой, когда рядом не было Майсгрейва, и о королеве Элизабет. Матросы вскоре тоже привыкли к дочери Делателя Королей.

– Плавание пока идет неплохо, – говорил Анне стоявший у руля рыжий моряк. – Бог держит море в узде, хотя первая ночка и выдалась на славу. Ваш рыцарь, миледи, показал себя молодцом, клянусь утробой кита. Из него вышел бы отличный моряк!

– Из него уже вышел замечательный воин, – говорила девушка, не сводя глаз со стоявшего на носу корабля Филипа. Она улыбалась – ей нравилось, что матросы называют Майсгрейва ее рыцарем, нравилось и то, что ее мир теперь ограничен палубой корабля и Филип всегда рядом. Она почти не думала о кораблях преследователей, ведь море так безбрежно, а корабль так мал, и несет он ее вместе с тем человеком, рядом с которым ей хотелось бы быть всегда.

Филип ловил ее взгляды и терялся, не зная, как вести себя, ибо, в отличие от Анны, замечал улыбки команды, слышал шепот за спиной, вмиг смолкавший, стоило ему повернуться. Филип хмурился, понимая, что матросы тут ни при чем, а все дело в Анне. Однако у него не хватало духу заговорить об этом прямо, ибо – что греха таить – в душе он был рад ее вниманию.

На пятый день плавания ветер неожиданно стих, и корабль лег в дрейф с обвисшими парусами. Капитан Пес с тревогой наблюдал за кораблями, преследовавшими «Летучий».

– Если у них есть и весла, мы пропали.

Но прошло несколько часов, а корабли продолжали неподвижно стоять в виду друг у друга. Однако лицо Джефриса по-прежнему оставалось мрачным. Капитана словно вовсе перестали интересовать преследователи, зато взгляд его то и дело обращался к небу, ставшему почти молочно-белым, и к мутному горизонту. Майсгрейв, заметив это, решил спросить капитана о причине его беспокойства. Он спустился с высокой кормовой надстройки и столкнулся с Анной.

Девушка стояла на шкафуте, небрежно облокотившись о фальшборт, и со скучающим видом наблюдала за играющими в кости матросами. Но едва она увидела Майсгрейва, как тут же преобразилась. Лицо ее просияло, глаза вспыхнули, легкий румянец окрасил щеки. Девушка выпрямилась, словно намереваясь подойти ближе.

Филип невольно замедлил шаг. Два противоположных желания разрывали его. Ему хотелось схватить ее за плечи и, грубо встряхнув, прокричать в лицо: «Опомнись! Не становись посмешищем в глазах этих мужланов!» В то же время он ловил себя на мысли, что ему нестерпимо хочется притянуть Анну к себе и найти губами этот нежный улыбающийся рот. Эта мысль шла откуда-то из глубины, и он злился на себя, считая такую мысль грешной и недостойной защитника слабой девушки.

Анна, улыбаясь, не сводила с него глаз. Матросы, как по команде, повернули головы в их сторону. Майсгрейв, играя желваками, прошел мимо и поднялся на капитанский мостик. Минуту-другую он не мог вымолвить ни слова, борясь с переполнявшими его чувствами. Капитан Джефрис заговорил сам, заставив рыцаря очнуться:

– Мне не по нраву этот штиль, эта духота. Клянусь обедней, я знаю, что это такое! Дай Бог, чтобы все обошлось.

– Вы думаете, надвигается шторм?

– Похоже.

Больше он ничего не сказал, но его молчание, его поза были красноречивее всех слов. Этот человек, до сих пор смеявшийся над ветром и морем, был необыкновенно серьезен и озабочен.

Прошло еще какое-то время. Воздух сгустился сильнее. Люди обливались потом, паруса висели как тряпки. Анна удалилась в каюту вздремнуть, а Филип вновь нашел Джефриса на баке. Здесь стояла деревянная позолоченная статуя Богоматери, а рядом на коленях горячо молился капитан Пес. Филип остановился неподалеку. Джефрис как будто находился в трансе. Глаза его были закрыты, и лишь бескровные губы беззвучно шептали молитву.

Наконец Майсгрейв решился потревожить его:

– Капитан! Королевские парусники заметно приблизились. Не течение ли сносит нас к ним?

– Теперь это не имеет никакого значения, – глухо сказал Пес, поднимаясь с колен. – Если их капитаны не набитые дураки, то им сейчас не до нас.

– Что вы хотите этим сказать?

Пес повернул свое длинное лицо на север.

– Взгляните туда, сэр рыцарь. Видите это темное пятнышко чуть выше горизонта?

– Я не моряк. Это опасно?

Пес кивнул.

– Нет ничего страшнее бурь в период равноденствия. И худшие из них те, что приходят с севера. – Его голос звучал печально и торжественно. Филипу стало не по себе. Джефрис же продолжал: – Дважды на своем веку я пережил такие бури и знаю – это сущий ад, нет, хуже ада. Кто сказал, что преисподняя – это жгучее пламя? Нет, сэр рыцарь, ад – это когда воздух становится водой, а вода – камнем. И если у вас на душе есть какие-то прегрешения, спешите замолить их, ибо не поручусь, что еще сегодня вы не предстанете перед Творцом.

– Но ведь вы-то уцелели? – возразил Филип.

Капитан кивнул.

– Да. Нас спасла близость земли. Мы успели укрыться в бухте и видели, как море одно за другим поглотило несколько судов. А в другой раз из всей команды спасся один я. Меня долго носило по морю на обломке мачты, пока наконец не подобрало торговое судно.

Филип почувствовал, как по спине у него пробежал холодок. Он не отрываясь глядел на темное пятнышко на горизонте, которое постепенно увеличивалось.

Через два часа пятно превратилось в огромную черную стену, верхний край которой достигал зенита. Она напоминала чудовище, которое, широко раскинув лапы, пыталось объять весь мир. Налетела волна пронизывающего холода, море вспенилось, в снастях зашумел ветер.

Матросы с суеверным ужасом поглядывали на небо. Их беспокоило и поведение капитана, который остановившимся взглядом уставился на громаду туч. Шквал растрепал его волосы, а улыбка вновь превратилась в жуткий звериный оскал. Казалось, он приветствует надвигающуюся бурю.

Филип мысленно возблагодарил Бога за то, что Анна спит в каюте, не ведая ни о чем. Расталкивая матросов, он бросился к капитану:

– Слушай, ты, Пес! Если сию же минуту ты не придешь в себя, я вышвырну тебя за борт, клянусь честью Майсгрейвов! Пора что-то делать. Разве ты не видишь, что королевские коги подняли паруса и быстро удаляются?

Джефрис вздрогнул, взглянул на уходящие корабли и свирепо выругался, обращаясь к матросам:

– Что встали, как соляные столбы?! Живо за дело! Поднять фок и бизань! Спустить драйперы у нижних парусов!

Сам же метнулся к рулю. Паруса захлопали, принимая порывы ветра.

Филип принялся помогать. За несколько дней он кое-чему научился и теперь мог работать наравне с любым палубным матросом. Краем глаза он видел, как в дверях каюты появилась Анна и, взглянув на настигавшую их тучу, застыла, растерянно ухватившись за поручень.

Капитан Джефрис отдавал все новые приказания. Корабль несся по ветру, подгоняемый могучими воздушными потоками.

Куда они стремились? Разве можно уйти от настигавшей стихии? Об этом никто не размышлял. Ветер налетал с севера, на юге была земля, и люди рвались к ней, невидимой, не ощущаемой, но находившейся где-то за призрачным горизонтом.

Между тем тьма сгущалась. Туча росла, затягивая весь небосвод. Матросы с ужасом смотрели на это иссиня-черное, с лиловыми отсветами чудовище. О маячивших где-то впереди королевских кораблях можно было позабыть. Трудившийся рядом с Майсгрейвом матрос вдруг принялся громко читать молитву, и Филип невольно вторил ему, пока не увидел, как капитан подозвал к себе одного из матросов и что-то сказал ему, указывая на Анну. Матрос немедленно направился к девушке, и Филип услышал слова, которые он прокричал сквозь шум ветра:

– Капитан приказал, чтобы вы спустились под палубу, к основанию грот-мачты. Там меньше качает.

Анна стала послушно пробираться к середине корабля, цепляясь за снасти. Налетевшая волна окатила ее, и девушка покачнулась. Филип успел поддержать Анну, совсем рядом он увидел ее лицо с бледными, крепко сжатыми губами. В глазах ее плескался отчаянный страх. Чтобы подбодрить девушку, он улыбнулся:

– Посмотрите там за Кумиром, миледи. Слышите, как он ржет, бедняга? Ему явно не по душе все это светопреставление.

Анна слегка кивнула и, обдаваемая фонтанами соленых брызг, исчезла в открытом люке.

Почти в тот же миг померк последний проблеск солнца. Корабль летел вперед, и верхушки мачт описывали в небе неистовые зигзаги. Море катило длинные пенистые валы, и «Летучий» прыгал с гребня на гребень, словно взбесившийся скакун.

Неожиданно ветер стих. Паруса обвисли, воздух замер, и лишь откуда-то из поднебесья доносился низкий глухой гул. За бортом плескалось море, казавшееся сплошь черным, лишь разводы пены белели на его поверхности. Матросы застыли, жадно хватая ртом разреженный воздух.

Наступившую тишину прорезал сильный голос капитана:

– Буря дала нам передышку, так живее убирайте паруса! Живее, а не то, клянусь раем и адом, нас перевернет первый же шквал!

Матросы вновь засуетились. В непроницаемой тьме слабо мерцал масляный фонарь на носу корабля, и в его свете люди казались бестелесными призраками.

Капитан Пес подозвал Майсгрейва и велел привязать его к рулю.

– Не все потеряно, пока «Летучий» слушается руля, – проговорил он. – А там – как Господь рассудит.

Он огляделся. Паруса убрали и успели закрепить, на мачты наложили шкало, задраили все люки. Корабль словно стал меньше и в удушливой тьме казался облитым смолой.

Внезапно от неба до гребней волн протянулась кривая, ветвящаяся, ослепительная молния. Все вокруг озарилось мертвенным светом, и, едва он погас, грохнул такой гром, что казалось: его одного достаточно, чтобы расколоть корабль. Люди притихли, крепясь, по коже у них пробежал мороз. Море вздохнуло – и тут же страшный шквал с невиданной силой обрушился на корабль. Вновь загрохотал гром, и потоки дождя, гонимые ветром, смешались с волнами, хлеставшими через борт.

Майсгрейв был сухопутным человеком, и то, что он видел сейчас, вселяло в него такой ужас, какого ему никогда не приходилось испытывать. Огромные волны, превосходящие высотой мачты корабля, катились навстречу, били в борт с силой тарана, швыряли судно из стороны в сторону. В ушах стоял жуткий вой ветра. Воздух поистине стал плотнее воды, и люди задыхались. Вокруг были лишь вода и ветер, обрушивавшиеся с невероятной силой, поднимавшие корабль на дыбы и безжалостно швырявшие его в черные пропасти. На глазах у Майсгрейва несколько человек были смыты за борт исполинской волной. Он сам, наглотавшись соленой воды, удержался лишь чудом.

И всему этому, похоже, не было конца. Море бурлило, как кипящий котел. Филип подумал об Анне. Ему следовало бы спуститься к ней, приободрить. Он попытался сделать это, но потоки воды не позволили ему добраться до люка. Рухнула одна из мачт, перекрыв вход в трюм. Из-под палубы долетело исступленное ржание Кумира.

Уже много часов корабль несся по ветру. Капитан Пес стоял у руля, не ведая, куда направляет корабль, но стараясь удерживать «Летучий» носом к волне. При вспышках молний он видел, что осталось от его некогда великолепной каравеллы. Был начисто снесен фальшборт, море смыло статую Богоматери, ванты были изодраны в клочья. Обе мачты были сломаны и последовали туда же, куда и спасательная шлюпка. От каюты в кормовой надстройке, где ранее размещалась Анна, не осталось и следа. Она была разрушена при падении мачты, и гигантские валы слизнули ее вместе со всем убранством. Но несмотря на это, капитан Пес продолжал вести корабль.

– Господи, спаси и помилуй нас! – бормотал капитан между громовыми раскатами. – Даю обет пожертвовать алмаз королевы на богоугодные дела, если…

Неожиданно он закричал, и глаза его расширились от ужаса. Прямо перед кораблем, упираясь в самое поднебесье, поднялся пенный гребень исполинской волны, которая неслась с ужасающей скоростью.

– Всем лечь на палубу и держаться!.. – успел прокричать Пес.

И тут же бешеные потоки с невероятной силой обрушились на корабль. Казалось, что его окончательно поглотила пучина. Все погрузилось в холодный, непроницаемый мрак. Когда же наконец жалкая скорлупка каким-то чудом выпрыгнула на поверхность, она была почти пуста. Лишь три человека, вцепившись в обрывки снастей, смогли удержаться на палубе, и одним из них был Майсгрейв.

Рыцарь огляделся. Руль, к которому Филип привязал капитана, был вырван с корнем и унесен. Были смыты почти все палубные надстройки, а мачта, которая завалила трюмный люк, рухнула за борт. Майсгрейв стал пробираться к люку и на ходу с изумлением заметил, что корабль качает уже не так сильно. И хотя его продолжало бросать с волны на волну, все это не шло ни в какое сравнение с тем, что было часом раньше.

Отодвинув засов, Филип спустился под палубу. В полумраке он не сразу обнаружил Анну. Она стояла на коленях, держась за обвитый вокруг основания мачты канат, и, видимо, пыталась молиться. Ее глаза светились во мраке.

– Мы погибнем?..

Филип вдруг улыбнулся. Он был несказанно рад, что остался жив и снова видит Анну. Ему хотелось обнять ее, как-то утешить. «Представляю, каково у нее на душе», – подумал он, вслух же сказал:

– Все в руках Божьих. Но, думаю, Господь смилостивился над нами и буря пошла на убыль.

Он прошел за переборку, откуда слышалось жалобное ржание Кумира. Анна взглянула ему вслед и стала взбираться на тюки с шерстью, пока наконец не достигла люка и не выползла на палубу. Море продолжало шуметь, но ливень прекратился. Девушку повергла в ужас картина разрушения. Когда же она поняла, что из всей команды остались двое матросов и Филип, то безудержно разрыдалась.

Анна вспомнила о том, что ей пришлось пережить, когда ее в подпалубной темноте швыряло из стороны в сторону и она ушибалась о какие-то перегородки и балки, когда она слушала, как ураган, словно подземное чудовище, воет и сносит все на своем пути. Ей начинало казаться, что наверху никого не осталось и она единственная, кто выжил. Тогда она принималась кричать и стучать в люк, пока очередной крен не швырял ее обратно на тюки с шерстью.

Теперь все позади. Филип сказал, что буря близится к концу, и они живы. Они оба уцелели… Какое счастье!..

Однако радоваться было рано. Лишенный мачт, парусов и руля, корабль превратился в игрушку ветра и волн. И, едва успев с облегчением вздохнуть после бури, люди на «Летучем» приходили в отчаяние от своей беспомощности перед бескрайним морем и однообразным, вечно пустынным горизонтом.

На четвертый день дрейфа без руля и парусов у них иссякли запасы воды. Дожевывая остатки солонины, они сидели на палубе, до боли в глазах вглядываясь в горизонт, надеясь заметить парус или полоску земли. Но вокруг была только водная равнина, корабль качало, и его разболтанный корпус жалобно скрипел.

К Филипу подошел один из матросов, вечно брюзжащий парень с подбитым глазом.

– Ветер гонит нас неведомо куда, и, как на грех, нету звезд, чтобы определиться, – плаксиво протянул он. – Так и до края света доплыть можно, чтобы свалиться прямо к чертям.

Филип, усмехнувшись, взглянул на него через плечо.

– Не торопись в ад, Том. Или ты уже забыл, чем это кончается?

Он указал на заплывший глаз парня. Тот со злостью плюнул при этом напоминании. Не далее как вчера он вдруг поднял страшный шум: указывая рукой на море, стал вопить, что к ним плывет морское чудовище. Анна, поддавшись панике, так вцепилась в руку Майсгрейва, что у него остались следы на коже. Другой матрос, более пожилой и рассудительный, подошел к борту, какое-то время вглядывался в волны, а затем с размаху влепил Тому такую затрещину, что тот кубарем покатился по палубе.

– Прекрати голосить, щенок! Это лишь обломки какого-то судна.

В самом деле, море несло остов перевернутого корабля. «Летучий» проплыл совсем рядом, всех охватила безмерная грусть, и лишь суетливый Том был удовлетворен. Ведь если в этих водах погибли еще какие-то бедолаги, значит, их вынесло не к краю земли и надежда еще остается.

…Вечерело. Убаюканная шумом волн и легкой качкой, Анна заснула на палубе, и пожилой матрос накрыл ее своей курткой. Филип лег неподалеку и долго смотрел в темное, без единой звезды небо, пока и сам не задремал.

Проснулся он от криков. Опять Том бился и вопил в руках старшего матроса:

– Край света! Я же говорил… Море горит! Господи Иисусе, святые угодники, примите в руки свои грешную душу!

Казалось, он лишился рассудка и готов броситься в океан. Филип вскочил и кинулся помогать пожилому моряку, однако тут же сам застыл, глядя на воду. Море светилось, словно охваченное холодным пожаром. Это было голубовато-зеленое, мертвенное свечение, шедшее откуда-то из глубин. Гребни волн искрились так, что глазам было больно глядеть. Даже рыбы в глубине испускали таинственный свет и были видны через толстый слой воды.

– Господь всемогущий, что же это?

Пожилой матрос какое-то время глядел на воду, потом мрачно усмехнулся:

– Я видел такое однажды. Моряки говорят, что море требует жертв… Оно расстилает свой саван.

И, взглянув прямо в глаза рыцарю, добавил:

– Молитесь, сэр. Снова будет буря.

Том лишь жалобно всхлипывал на его плече. Филип невольно сотворил крестное знамение.

– Раны Господни, но ведь «Летучий» больше не выдержит!

– Потому я и сказал – молитесь.

Филип оглянулся. Анна Невиль стояла в двух шагах от них, руки ее безжизненно висели вдоль тела. В фосфорическом свете моря ее фигура казалась объятой пламенем. Когда же рыцарь приблизился к ней, она обреченно спросила:

– Мы погибнем?

Она подняла к нему осунувшееся лицо, глаза ее при необычном свете были особенно огромными. Филип попытался улыбнуться.

– Помнится, вы уже задавали мне этот вопрос, миледи. Как видите, Провидение было милостиво к нам. Кто знает, может, и на этот раз нам повезет. Где же ваш кураж, мой храбрый Алан, ведь нам приходилось бывать в переделках и похлеще, разве не так?

Улыбка Анны получилась жалкой. Филип взял ее руку,

– Мне будет спокойнее, если вы вновь спуститесь под палубу к основанию мачты.

Анна замотала головой:

– Нет, нет. Я останусь с вами.

Филип положил руки на ее плечи.

– Прошу, будьте покладистой. И, ради всего святого, не связывайте мне руки своим присутствием, иначе я буду вынужден заботиться только о вас, а не о себе.

Какое-то мгновение Анна глядела на него, а затем покорно спустилась в трюм, захлопнув за собой крышку люка. Филип же стал совещаться с матросами о том, что они могут сделать, чтобы хоть как-то укрепить судно перед бурей.

Море погасло так же внезапно, как и вспыхнуло. Занялся рассвет, а с ним явился и ветер, пригнавший тяжелые тучи. Начался шторм. И вновь обезображенный корпус судна швыряло и крутило среди волн, пены и вихрей брызг. «Летучий» стонал и, казалось, готов был развалиться при каждом новом порыве ветра. Море ревело, молнии одна за другой секли небо, и при их свете беснующееся водное пространство выглядело еще более грозным.

Три человеческих существа на палубе не в силах были что-либо предпринять. Они лишь горячо молились, вверив судьбу небесам, да из последних сил цеплялись за обрывки снастей и обломки ограждения.

Филип втиснулся в небольшое углубление у кормы и лишь набирал в легкие побольше воздуха, когда видел, что очередная волна готовится накрыть корабль. Вдруг он замер, заметив, как у обломанного основания грот-мачты откинулась крышка люка и оттуда показалась голова Анны.

– Назад! Назад! – изо всех сил закричал рыцарь.

В этот момент новый вал обрушился на палубу, и у Филипа все оборвалось внутри. Забыв обо всем на свете, он кинулся по скользкой наклонной палубе туда, где только что была Анна, и прыгнул в люк. Хвала небесам! Она была здесь. Ее оглушило и отбросило назад потоками воды. Филип схватил ее за руки.

– Я же просил вас!..

– Трюм наполняется водой, – проговорила девушка. – Я не могла больше оставаться здесь, не сообщив вам.

Майсгрейв похолодел. Они с Анной стояли на груде тюков шерсти, а внизу плескалась вода. Филип медленно спустился и тут же, не устояв, рухнул в воду. Поначалу он погрузился с головой, а когда поднялся, вода была ему по грудь. Снаружи о борт ударяли волны. За переборкой бился Кумир. Когда он на миг притих, рыцарь услышал слабое журчание воды. Он вздрогнул, поняв, что расшатанные качкой доски внутренней обшивки сдали и вода через множество щелей устремляется в трюм. Значит, он не обманулся, заметив наверху, что корабль как бы осел и накренился в сторону кормы. Так оно и было – они погружались, и любая большая волна могла ускорить их гибель, опрокинув отяжелевшее судно.

Филип стоял не двигаясь, пока очередной удар о борт не повалил его в воду. За перегородкой снова заметался Кумир. Тогда рыцарь вскарабкался на тюки и, стараясь не глядеть на девушку, заговорил:

– Попробуем что-нибудь сделать. Залатаем пробоины… Надо откачивать воду… Завалим щели тюками с шерстью…

– Но ведь щелей слишком много, – возразила Анна. – Кругом течь. Я все осмотрела, прежде чем подняться наверх.

Она говорила совершенно спокойно. Филип повернулся к ней – Анна улыбалась.

– Разве теперь не все равно?.. – негромко проговорила она. – Разве я не была счастлива в этой жизни? И разве ты сейчас не со мной?..

Она шагнула к нему и обняла. Они погибали, и все, что имело значение в их земной жизни, не стоило сейчас ровным счетом ничего. Анна прильнула к Филипу всем телом, ее руки ласкали его шею и плечи, блуждали в жестких от соленой воды кудрях.

Филип также обнял девушку одной рукой, держась другой за кусок каната, обвивавшего основание мачты. Их качало, он с трудом стоял на ногах и удерживал ее. Зеленые, как у кошки, чуть прикрытые глаза Анны были совсем рядом. В них отражались туман и нежность.

– Я так давно люблю тебя, Фил… – шептали ее губы возле самого его рта. – Я люблю тебя и не хочу умереть, не познав, что такое твоя любовь. До смерти еще остается целая вечность, и я хочу принадлежать тебе. Возьми же меня, люби меня, Фил…

Ее голова откинулась, влажные губы блестели. Филип терял голову. Буря, шторм, безысходность – все это куда-то ушло, все, кроме этой улыбки, полной первозданной страсти, кроме безграничной нежности в ее глазах и хрупкого, тесно прильнувшего к нему тела.

Потрясенный и околдованный, он склонился к Анне и приник к ее теплым сладостным устам, раздвинул их в поцелуе, ощутил, как его язык коснулся ее зубов. На какой-то миг они оба застыли, забыв обо всем, упиваясь этим долгим, завораживающим поцелуем.

На корабль внезапно обрушился такой удар, что они непременно упали бы с тюков, если бы Филип отпустил канат. Он удержал Анну, и она изогнулась, запрокинув голову. И в этот миг сверху долетел неистовый вопль:

– Земля! Смотрите, земля! Совсем рядом!

Филип резко выпрямился. Нет, он не ослышался. Кричал Том, и его голос перекрывал шум ветра.

– Земля! Это земля!

Филип, встряхнув головой, хотел было броситься наверх, но руки Анны удержали его.

– Не уходи!

– Пустите… Да успокойтесь вы, леди!..

Он разомкнул обнимавшие его руки и почти отшвырнул девушку на тюки с шерстью. От соленой воды они стали как каменные. Анна слабо застонала, ударившись о них спиной. Филип же, едва не сбитый с ног потоком хлынувшей сверху воды, кое-как вылез на палубу и прикрыл за собой люк.

Сомнений не было. Перед ними была земля – длинная, слегка всхолмленная полоса суши.

– Что это за берег? – спросил он у пожилого матроса.

– Не знаю. Мне не приходилось бывать здесь.

Их неотвратимо несло в сторону берега, но – Боже правый! – как он был еще далек!

Корабль все сильнее кренился, почти ложась набок. Филип сообщил матросам, что трюм наполняется водой.

– Я давно догадался, – сказал старший, указывая на осевшую корму и задравшийся нос корабля. – Долго мы не продержимся.

– Но успеем ли дотянуть до суши?

– Вряд ли. Однако Господь явил нам землю как раз вовремя, и мы можем попытаться рискнуть.

– Что вы имеете в виду?

– Как что? Каждый сам за себя!

Выкрикнув это, он прыгнул в воду и, борясь с волнами, размашисто поплыл к берегу. В тот же миг прыгнул в море и Том.

Филип взбежал по наклонной палубе, откинул крышку люка и торопливо спустился в трюм. При свете крохотного фонарика под потолком он увидел, что Анна безучастно сидит там же, где он ее оставил.

– Вы умеете держаться на воде, миледи?

Она молчала, и рыцарь, не дожидаясь ответа, направился туда, где гремел копытами Кумир. Ему с трудом удалось утихомирить коня, затем отвалить боковой люк и по сходням вывести его на палубу. Измученное качкой животное дрожало всем телом и едва держалось на мокром настиле. Оставив его, Филип вернулся в трюм.

– Следуйте за мной.

Анна не пошевелилась. Филипа вдруг охватила злость. Он сгреб ее за шиворот, заставил сойти в воду и поволок за собой. Анна дважды упала, погрузившись с головой. Это возымело действие – девушка начала приходить в себя.

– Вы умеете плавать? – снова спросил Филип.

– Нет.

Тогда он подвел ее к Кумиру и усадил верхом.

– Корабль тонет, и мы будем добираться вплавь. Держитесь за гриву коня. Что бы ни случилось, не разжимайте рук. Кумир вынесет вас. А теперь, моя храбрая девочка, вперед!

Анна сцепила зубы и с силой ударила пятками коня. Тот заржал и бросился в море. Рыцарь замер, когда они скрылись в вихре брызг, но вскоре голова Кумира показалась над водой, а рядом мелькала темная головка Анны. Майсгрейв сбросил куртку и сапоги, проверил, надежно ли закреплен за поясом футляр с письмом, и, зажав зубами цепь с ковчежцем, погрузился в воду.

Он неплохо плавал, но это был навык, приобретенный в тихой воде озер и рек Пограничья. Здесь же, среди бешеной пляски волн, ему приходилось туго. Когда большая волна поднимала его, он успевал увидеть впереди торчащие уши стремящегося к берегу Кумира и Анну, цеплявшуюся за его гриву. Он попытался догнать их, и в конце концов это ему удалось.

– Держитесь, Анна, я с вами! – срывающимся голосом сказал он.

Их накрыло волной, но секунду спустя они вновь оказались на поверхности. Девушка выплевывала соленую морскую воду.

Оглянувшись, Филип краем глаза заметил высоко задранный нос «Летучего», быстро погружающийся в бурлящие воды.

– Ну же, Анна, – уговаривал он девушку. – Смотрите, волны уже меньше, а берег совсем близко.

Волны и в самом деле стали более пологими, подхватывая пловцов, они несли их к суше. Никого из моряков не было видно, но Филипу было не до них. Он видел, что Анна держится из последних сил, да и Кумир совсем изнемог. Конь глухо стонал, глаза его вылезали из орбит, и он норовил опрокинуться на бок.

– Еще немного, дружище, – молил Филип. – Земля, вот она, совсем рядом!

Но измученный конь вконец обессилел. Проплыв несколько ярдов, он ложился на воду так, что его пятнистое брюхо показывалось из воды. Филип рвал недоуздок, поднимая голову коня.

Вновь их накрыло волной. Когда Майсгрейв вынырнул, то обнаружил рядом только Кумира. Рыцарь закричал и тут же заметил барахтавшуюся неподалеку девушку. Когда он подплыл ближе, Анна уже погружалась. Схватив девушку за волосы, он вытащил ее на поверхность и рванулся к берегу.

Впереди по-прежнему плыл Кумир. Казалось, потеря ноши вернула ему частицу сил.

Хлебнув соленой ледяной воды, Майсгрейв сжал зубами золотую цепь своего талисмана. Он взглянул на Анну – девушка не подавала признаков жизни, и все же он старался поддерживать ее голову над водой. Еще сотня ярдов – и руки начали деревенеть, свело ногу… Он и сам дивился, почему до сих пор не пошел ко дну…

Неожиданно на помощь пришло само море. Рыцарь почувствовал, как могучая волна подхватывает их и с огромной скоростью несет к берегу. Он лишь покрепче прижал к себе Анну…

Когда Филип коснулся ногами земли, он не испытал ничего, кроме невыразимого удивления. Волна мощно толкала его к берегу, но уже в следующую минуту стала увлекать назад. На какое-то мгновение он оказался в ее зеленоватой толще и успел зацепиться за подводный выступ. Волна схлынула, и он оказался по пояс в воде. Но тут же новый вал швырнул его к берегу, а когда отступил, рыцарь нашел в себе силы, чтобы сделать несколько шагов, и, задыхаясь, упал на смешанный с водорослями песок.

27

Хижина в Ландах

Анна открыла глаза и увидела над собой закоптелый потолок, сложенный из жердей, переплетенных хворостом. Откуда-то доносился гул прибоя. Она заметила, что качка прекратилась, а море шумит где-то в стороне.

Где она? Мысли путались, накатывали дурнота и слабость. С трудом приподняв руку, она стала с изумлением разглядывать ее. Рука была такой исхудавшей, что пальцы казались прозрачными.

Ее внимание привлек какой-то звук, и, повернув голову, Анна едва не вскрикнула. Ей показалось, что она воочию видит ведьму, и, лишь приглядевшись, поняла, что перед ней обычная старуха – худая, сутулая, с длинным крючковатым носом, что-то помешивающая в стоящем на огне котелке. Неожиданно Анна почувствовала, что голодна. В воздухе витал запах разваренной рыбы.

– Я хочу есть.

Старуха оглянулась. Ее тонкогубый рот расползся в улыбке.

– Ну наконец-то. Долго же ты приходила в себя.

– Я болела?

– С самой Пасхи. А ты что, не признаешь меня?

– Нет. Кто вы?

– Меня зовут Матюрина Ланиголь. Я ходила за тобой, пока ты лежала в забытьи. Иногда ты даже глядела на меня.

Анна только теперь поняла, что старуха говорит по-французски, а сама она отвечает на том же языке. Как большинство знатных англичан, она владела им в совершенстве.

– Я голодна, – снова повторила она.

Старуха взбила ей подушки и, усадив поудобнее, стала кормить, ибо Анна была еще так слаба, что не могла справиться сама.

– Тебя принес воин, – рассказывала старуха. – Потом мы узнали, что он не простой солдат, а опоясанный рыцарь, но, когда он тебя принес, мы приняли его за простого наемника. Вы оба были мокрые и полуживые. По его словам выходило, что ваш корабль затонул у наших берегов. Было это аккурат в Пасху. Я и моя невестка Жискетта раздели тебя и стали растирать, потому что воин сказал, что ты девушка, только в мужском платье. Говорил он по-нашему, но я сразу признала в нем англичанина. В былые годы они хозяйничали здесь, поэтому их выговор я могу узнать и спросонок.

– Где это – здесь?

– В Аквитании, дитя. В благословенной провинции Гиень.

Анна вздохнула. Она находилась на земле, где еще недавно правили англичане. Но после Столетней войны этот край отошел к Франции, и это успокоило девушку: теперь они были вне досягаемости Йорков.

Старая Матюрина Ланиголь продолжала:

– Мой муж рыбак. Троих сыновей забрало море, с нами живут лишь вдова старшего сына и мой внук Жан. Ему тринадцать, и он уже ходит в море со старшими. Но в тот день, когда появились вы, и речи быть не могло, чтобы выйти в море. Мы сидели за ужином у очага, когда поблизости заржала лошадь, а затем раздался сильный стук в дверь. «Господи помилуй, – подумали мы тогда, – мало ли на свете лихих людей, а до ближайшего селения далеко». Мой старик прочитал молитву и пошел открывать. Да я уж говорила, как мы увидели этого рыцаря, нагого до пояса, и вас, бесчувственную, у него на руках. Мы с Жискеттой взялись хлопотать вокруг вас, и, Матерь Пресвятая Дева, сколько же вы наглотались воды! Жискетта перекинула вас через колено, давила на живот и спину, а вода все шла и шла. Ваш рыцарь все время был рядом и успокоился, лишь когда вы застонали и стало ясно, что все худшее позади. Потом он отправился с моим стариком, чтобы пристроить под навес коня. Ведь с вами был еще и конь.

– Кумир, – улыбнулась Анна.

– Да, так он его звал и заботился о нем, что о малом дитяти. Когда же Жискетта хотела пристроить вас на тюфячке в углу, он заявил, что такой знатной даме, как вы, это не пристало, и мы со стариком уступили вам свое ложе.

Анна заметила, что старуха нет-нет да и поглядывает на ее остриженные волосы. «Она, наверное, решила, что я беглая монахиня, а Филип – мой любовник».

И тут ее обдало жаром. Она с ослепительной ясностью вспомнила, как в бредовом смешении страха, любви и отчаяния предложила себя Майсгрейву и как грубо он ее оттолкнул. Дева Мария, уж лучше бы она умерла, чем жить в таком позоре! Леди из лучшего дома Англии, которая, если бы Небу было угодно, могла стать королевой, как простая девка вешается на шею мужчине, отшвыривающему ее от себя, словно назойливую собачонку! Как же она, должно быть, ему противна, какой обузой была все это время!

Женщинам редко удается быть последовательными, когда их переполняют чувства. И Анна отказывалась понимать, что Филип в то мгновение думал лишь о том, чтобы спасти их жизни; наоборот, она снова и снова припоминала, как рыцарь избегал ее еще в Англии, сохраняя между ними дистанцию.

Старуха между тем болтала без умолку:

– К утру у тебя начался жар. Ты металась, бредила и стонала. Твой спутник не отходил от тебя. Когда рассвело, он расспросил, где можно найти лекаря. Но где его взять в нашей глуши, разве что в Бордо? Отец Симон, наш кюре, порой снимает хворь святой водой и молитвой, но твой безбожник послал к черту святого отца и потребовал, чтобы мы указали ему дорогу через ланды к Бордо. И что бы вы думали? К вечеру он явился и привез с собой достойного мэтра Роша. Видели бы вы эту картину!.. Лекарь едва дышал, да и конь был весь в мыле и еле передвигал ноги. Мэтр Роша тотчас велел потеплее укутать тебя, а когда выступила испарина, мы с Жискеттой растерли тебя водой с уксусом. И так несколько раз кряду. Затем лекарь отправился в ланды за целебными травами, приготовил отвар и велел поить им тебя все время.

Только после этого мессир рыцарь отвез его в город, а уж потом и отца Симона пригласил. Наш добрый священник согласился уступить вам свои простыни. Мы с Жискеттой настояли, чтобы рыцарь не околачивался возле тебя денно и нощно, ежели, как он сам утверждает, ты ему ни жена, ни сестра. Не очень-то он нас и послушал, но, когда отец Симон стал требовать плату за простыни и кур, которых присылал, чтобы мы могли поить тебя бульоном, тогда он все же собрался и поехал в Бордо. Пару дней его не было… Э-э, да ты никак спишь, девушка?

Глаза у Анны в самом деле слипались. Она была еще слишком слаба, чтобы переварить столько новостей и совладать с бурей чувств. Поэтому не успела старая рыбачка умолкнуть, как она уже спала.

Когда же она проснулась, в доме никого не было. Дверь была распахнута, впуская достаточно света, чтобы девушка могла оглядеться. Рыбачья хижина была довольно просторной, но бедной. Земляной пол, развешанные по стенам рыбачьи снасти, открытый очаг посередине. В одном углу валялось несколько тюфяков. Единственная деревянная кровать в доме принадлежала ей. Слышалась какая-то возня, и, скосив глаза, Анна увидела за дощатой перегородкой козу. Та смотрела на нее своими желтыми глазами, а крохотный козленок теребил ее вымя.

Анна сбросила покрывавшую ее овчину и села. На ней была широкая длинная рубаха из беленого холста. Оглядевшись и нигде не обнаружив своей одежды, она завернулась в овчину и, пошатываясь, босиком направилась к двери. В лицо хлестнул сильный порыв ветра, пахнущего морскими водорослями. На камнях перед хижиной сушилась рыбачья сеть, за ней бугрились песчаные дюны, а далее до самого горизонта простирался океан. Серо-зеленые волны были усыпаны хлопьями крикливых чаек. Анна стояла в дверном проеме и, как зачарованная, глядела на волны. Ветер трепал ее отросшие волосы, на губах был привкус соли.

Послышался топот копыт. Девушка оглянулась. Филип Майсгрейв, соскочив с Кумира, неторопливо приближался к ней.

– Рад видеть, что вы поправляетесь, леди Анна.

Он стоял перед ней в новом одеянии из черной ткани, в длинном колете из толстой буйволовой кожи, обшитом на плечах и груди металлическими пластинами. Его наряд довершали стальная каска и сапоги для верховой езды с голенищами выше колен. Это была одежда скорее простого латника, чем рыцаря. Зато на поясе у него висели длинный меч с чеканной рукоятью и тонкой работы кинжал с позолоченными накладками на ножнах. Анна давно знала, что хорошее оружие – слабость Майсгрейва, но сейчас думала лишь о том, откуда он взял деньги на все это. Ведь когда они покидали Англию, у них не было ни единого пенни.

В глазах рыцаря было странное испытующее выражение. Он едва заметно улыбнулся ей, но Анне показалось, что он иронизирует. Она представила, как, должно быть, ужасно выглядит – бледная, худая, словно скелет, остриженная, да еще и закутанная в старую овчину. Сиятельная графиня Уорвик…

Анна собрала все мужество, чтобы держаться с достоинством.

– Окажите любезность, сэр, отыщите этих простолюдинок. Не могу же я целый день разгуливать в бараньей шкуре.

Голос ее звучал властно и сухо, и этих высокомерных ноток Филипу еще не доводилось слышать.

– Хорошо, миледи, – ответил он с почтительным поклоном. – Вся семья рыбака отправилась к мессе в ближайшую церковь, но, если вам угодно, я съезжу и потороплю их.

Он ускакал, а Анна, пошатываясь, побрела к воде. Ее ноги по щиколотку уходили в белесый песок дюн. На берег накатывались волны, вынося ракушки и гирлянды морской травы. Рыбачьи суденышки, распустив косые паруса, уходили в открытое море. Вода отсвечивала, будто снятое молоко.

«Я не дам ему повода насмехаться надо мной, – думала Анна. – Он не найдет во мне прежней восторженной девчонки, млеющей от любого его взгляда. Я дам ему сполна ощутить разницу между нами, невзирая на то, что, в конце концов, обязана ему жизнью».

Сердце ее глухо толкалось в груди. Из головы не выходил тот поцелуй во время бури, их единственный поцелуй. Разве мог так целовать ее человек, сердце которого холодно? Анна встряхнула головой. «Так же он некогда целовал и других… Королеву, свою жену и ту шлюху с кастаньетами…»

Она подумала, что хорошо, раз между ними ничего не произошло. Разве было бы лучше, если бы он овладел ею не любя? А потом отвез к отцу, опозоренную, обесчещенную. Тогда бы Делатель Королей проклял ее!

И все же душа ее продолжала болеть и томиться, уязвленная гордость жгла раскаленным углем. Ведь она первая, забыв о чести, сделала шаг навстречу и в ответ получила оплеуху!..

– Лучше бы я умерла! – стонала она, раскачиваясь и пряча лицо в ладонях.

Анна довольно долго просидела у моря, пока ее не отыскали старая Матюрина и ее невестка Жискетта, некрасивая, располневшая женщина с волосатой, как у мужчины, верхней губой. Говорила она почти басом и поминутно ссорилась со свекровью, но, похоже, при всем том они души друг в друге не чаяли.

Женщины отвели Анну в хижину, где их поджидали старый рыбак, высокий, совершенно лысый и сухой, как зимний куст, и его внук. Мальчик был рослым и хорошо сложенным, но при взгляде на него Анна невольно отвела глаза. Лицо и шея парнишки были изъедены золотухой, покрыты гноящимися рубцами и сине-багровыми пятнами.

Женщины одели Анну в широкую юбку из некрашеной домотканой шерсти и корсаж на шнуровке. Голову покрыли платком, так туго затянув его под подбородком, что лицо девушки стало казаться треугольным. Затем ее угостили сочным печеным крабом, показавшимся Анне невообразимо вкусным.

После еды и сна, когда она сидела на скамье у порога, к ней подошел Майсгрейв. Смысл его слов сводился к тому, что эта хижина – неподходящее пристанище для знатной леди и было бы лучше перебраться к местному священнику в его добротное каменное жилище, где есть несколько человек прислуги.

– Я не тронусь отсюда, пока не наберусь сил! – отрезала Анна. – Мне надоело скитаться с места на место, и если я и покину этот кров, то только для того, чтобы следовать к своему отцу.

Она с вызовом поглядела на рыцаря, но тот лишь согласно кивнул.

Потянулись нестерпимо однообразные дни. Филип нередко уезжал куда-то, возвращаясь с корзинами провизии и дичи. Рыбачки никогда не видели в своей хижине подобного изобилия. Конечно, все это предназначалось для постояльцев, однако и на долю хозяев кое-что перепадало.

Анна же ела и спала, спала и ела. Она была еще очень слаба, сон ее был глубоким и продолжительным. Когда же она просыпалась, то подолгу лежала в постели, глядя на чадящий в очаге торф, прислушиваясь к жужжанию веретена Жискетты, наблюдая, как ловко вспарывают брюшко рыб узловатые старческие руки Матюрины Ланиголь.

Иногда из своего угла она видела Филипа. Он сидел в светлой, расстегнутой на груди рубахе у затянутого бычьим пузырем оконца, полируя оружие. Отблески огня озаряли его лицо. Анна украдкой разглядывала его, не в силах понять, что изменилось в облике рыцаря, словно стало недоставать чего-то привычного. Он был таким же, как всегда, – широкоплечий, молчаливый, с оружием в руках, но, как казалось Анне, больше походил на простого наемника, нежели на благородного рыцаря. Было ли все дело в его простой одежде или изменилось что-то в ее восприятии этого человека?

Держался Филип подчеркнуто вежливо и предупредительно. Однако его обычная невозмутимость теперь раздражала ее. Он неторопливо ел, уходил, возвращался, при этом явно избегая ее. Анна же, не признаваясь себе, втайне ждала его внимания. Она злилась, но его присутствие было ей необходимо и вместе с тем несносно. Она совсем извелась и однажды, не выдержав, не обращая внимания на посторонних, заговорила с ним по-английски:

– Почему вы не уезжаете? Почему не оставите меня здесь и не поспешите доставить моему отцу письмо Эдуарда Йорка? Чего вы ждете? Отправляйтесь! Уезжайте скорей! Скачите к отцу, а когда увидите его, сообщите между прочим о том, что его дочь лежит после болезни в вонючей рыбачьей хижине в ландах под Бордо. Пусть он пришлет за мной. Так вы сможете исполнить наконец свой долг перед королем, а заодно и мне окажете услугу. Господи Иисусе! Ведь в Англии вам так не терпелось избавиться от меня, чего же вы ждете теперь?

Она вся дрожала от возбуждения, не сознавая, что кричит во весь голос. Умолкнув, она не могла справиться с бурным дыханием. Майсгрейв глядел на нее не мигая. Его лицо ничего не выражало, и, когда она замолкла, он спокойно продолжил полировать лезвие клинка. Зато семья рыбака смотрела на них во все глаза. Анна не выдержала и, ни слова не говоря, выскочила за дверь.

Когда Анна стала выздоравливать, она пристрастилась совершать долгие прогулки в одиночестве среди дюн и узнала, что если направиться вдоль берега на юг, то вскоре покажется рыбачья деревушка с неуклюжей каменной часовней в центре. Однако Анна старалась не приближаться к ней, так как местные жители, особенно женщины и ребятишки, проявляли чрезмерное любопытство и, едва завидев ее, покидали свои лачуги и приставали с расспросами. От них было непросто отделаться, и, когда она поворачивалась и уходила, они начинали кричать ей вслед обидные слова и швырять камни и сухой навоз.

Если пойти в противоположную сторону, то через две-три мили покажется старый замок, приземистый и неуклюжий, словно вросший в неприветливые седые дюны. Местность вокруг была дикая и пустынная, на дороге к замку попадались вооруженные всадники, подгонявшие древками копий каких-то бедолаг в цепях. Это пришлось Анне не по душе, и она решила больше не заходить так далеко.

Оказавшись под открытым небом, Анна двинулась в сторону от моря и вскоре очутилась среди чахлых зарослей тамариска и дрока. Солнце пекло голову, и девушка вскоре пожалела, что не захватила платок. Неумолчно стрекотали цикады. Она уходила все дальше, пока под ногами не зачавкала грязь. В тот же миг она услышала, что ее окликнули. Анна оглянулась. К ней торопливо приближался золотушный парнишка, внук рыбака Жан.

– Не ходите туда, сударыня! Там трясина, скрытая под зеленью, многих это обманывало, и их так и не находили.

Анна невольно попятилась, в то же время держась подальше от Жана. Ее по-прежнему страшило его обезображенное лицо. Впрочем, виделись они нечасто, поскольку мальчишка как пришитый ходил за своим дедом, каждый день с рассветом отправлялся с ним в море, а в остальное время либо латал изношенные сети, либо одиноко бродил у воды.

– Почему ты пошел за мной?

– Он сказал.

– Кто – он?

– Рыцарь. Он сказал, чтобы я охранял тебя.

– Зачем? Много ли от тебя проку?

– Я должен следить, чтобы ты не заблудилась. А однажды я отогнал от тебя деревенских мальчишек.

Анна повернулась и пошла прочь.

– Послушай! – позвал он.

– Чего тебе?

Он раздражал ее. Парнишка почувствовал это и опустил глаза. Какое-то время он молчал, вид у него был такой несчастный, что Анна наконец сжалилась.

– Чего ты хочешь, Жан? – уже мягче спросила она. Не поднимая глаз, он вытащил из-за пазухи ожерелье из пестрых ракушек.

– Тебе…

Анна растерялась. Чего-чего, а этого от юного уродца она не ожидала.

– Возьми, – сказал Жан. – Я сам сделал. Ты такая грустная… Я думал, это тебя обрадует.

Анна была тронута. Поборов брезгливость, она сделала шаг и погладила его по голове.

– Спасибо. Оно мне действительно нравится. Давай я надену.

Назад они шли вместе. Когда вдали показалась хижина, Жан вдруг заговорил:

– Не злись на него. Он добрый. Давал мне помахать мечом, а когда ты болела, все время смотрел на тебя и дал отцу Симону много денег, чтобы он молился о тебе денно и нощно. Ты бредила и все время твердила: «Филип, Филип!» Это его так зовут? А один раз я видел, как он целовал тебе руки.

Анна остановилась как вкопанная.

– Правда?

– Зачем мне врать? Я видел. В доме никого не было, но дверь была открыта, а я сидел у порога. Могу поклясться – он целовал твои руки и плакал. По крайней мере, на его щеке были следы слез.

– Нет, – сказала Анна. – Он никогда не плачет. Он сделан из железа.

Жан вздохнул.

– Тут был лекарь из Бордо, важный толстый мэтр, и рыцарь сказал, что если лекарь тебя не вылечит, то он проделает в нем дырок больше, чем в рыбачьей сети. И я знаю, он так и сделал бы. А потом – он не железный. Ты ведь не знаешь, как он о тебе печется. Без конца допытывает матушку о том, как ты ела, как спала. Велит, чтобы чаще взбивали тюфяк и меняли простыни, чтобы грели каждый вечер воду, чтоб ты могла помыться…

– Ну, это уж слишком!..

Анна стремительно ушла вперед.

Когда они возвратились, она попросила Жана оставить ее одну, пообещав, что далеко не уйдет, а потом долго бродила среди ближних дюн, собирая сухие цветы и мурлыча что-то под нос.

Подумать только, какие-то несколько слов этого уродца сделали ее счастливой! Более того, ее гордость была удовлетворена. Быть может, через несколько дней она предстанет перед отцом, и тогда наконец все завершится. Простой рыцарь почтет за честь преклонить перед ней колени и поцеловать край ее плаща. Она уже не будет на его попечении, даже наоборот – станет его покровительницей, а все, что связывало их, обратится в забавное воспоминание. Хочет ли она этого? Пожалуй, хочет. Во всяком случае, должна хотеть! Ее достоинство требует этого.

Она обогнула песчаный гребень и неожиданно увидела Майсгрейва. Раздетый до пояса, он стоял по щиколотку в воде и, прикрывшись ладонью от солнца, глядел на закат. Неподалеку пасся Кумир. Вокруг не было ни души. Море, все в золотой и алой чешуе бликов, ластилось к песчаному берегу.

Анна какое-то время глядела на рыцаря, но, заметив, что он поворачивается, присела в зарослях. Филип вышел на песок. Его рубаха и сапоги лежали на берегу, и он был только в узких, тесно охватывающих ногу штанах с разрезами у щиколотки. Он поднял лежавший тут же меч и сделал несколько шагов по берегу, как раз в сторону, где затаилась девушка. Она испугалась, решив, что ее убежище раскрыто, однако рыцарь остановился в отдалении, подставив лицо вечернему бризу. Руки его распахнулись, словно обнимая горизонт, могучие мышцы спины вздулись буграми. Анна не могла отвести от него взгляд. У нее внезапно пропало всякое желание оставаться холодной и надменной, захотелось опять ощутить надежный покров его силы и доброты.

Затаив дыхание, она наблюдала, как Филип сделал несколько резких выпадов мечом, крутнулся, опять взмахнул оружием. Отразившееся от лезвия меча багровое солнце ослепило девушку. Клинок со свистом рассекал воздух, движения Майсгрейва были безупречны. Анна видела, как перекатываются мышцы под его смуглой гладкой кожей, и испытывала пьянящее желание стать совершенно слабой и беспомощной, довериться мощи этих рук. У нее пересохли губы, гулко билось сердце. Она уже не злилась, потому что наконец-то отчетливо поняла, чего хочет. Это чувство было незнакомо, пугало и притягивало одновременно. И тем не менее она осознавала: полюбив Филипа Майсгрейва, она хочет принадлежать лишь ему…

Рядом неожиданно раздался металлический звук, и Анна едва не вскрикнула. Над ней стоял Кумир. Еще находясь во власти грез, девушка не услышала, как он подошел к ней и теперь дружелюбно кивал, позвякивая мундштуком.

– Уйди, Кумир! Прочь!

Анна вдруг пришла в ужас от мысли, что сейчас Филип увидит ее, скорчившуюся в песчаной ложбине, украдкой подглядывающую за ним.

– Прочь!

Она поползла, пытаясь укрыться за гребнем соседней дюны. Конь не отставал.

Анна услышала свист, которым Майсгрейв обычно подзывал Кумира. Тот поднял красивую широколобую голову и, поведя ушами, коротко заржал. Филип позвал его вновь. Кумир взглянул на прижавшуюся к земле девушку и, тряхнув гривой, двинулся на зов.

Филип взял коня под уздцы, и они ушли. Анна наконец встала и еще долго бродила по песчаному берегу, стараясь ставить ногу в след Филипа, а затем села у воды, вслушиваясь в плеск волн.

«Если я сейчас вернусь, он все поймет по моему лицу», – думала девушка. Ей нужно было успокоиться, и поэтому она не спешила, оставаясь на берегу до тех пор, пока красный диск солнца почти полностью не погрузился в воду.

– Пресвятая Дева, – беззвучно шептала Анна, – помоги мне, научи меня. Я слабая и грешная, я знаю. Но ведомо мне и то, что меня не страшит грех. Верни же меня на путь истинный либо дай насытить любовью измученное сердце…

Где-то вдалеке сонным голосом прокричала водяная птица. Сырой воздух был насыщен запахами растительной гнили, йода и рыбы.

Заслышав шаги, девушка оглянулась. Это снова был Жан. Мальчик нерешительно остановился в отдалении, переминаясь с ноги на ногу.

– Тебя опять послал он?

Жан кивнул. В сумерках его обезображенное лицо не было таким отталкивающим. Анна поднялась, отряхнув песок с одежды.

– Идем.

Семья рыбака уже собралась у огня, когда среди дюн показались Анна с Жаном. Они шли держась за руки, о чем-то весело болтая. Старая Матюрина даже рот разинула от удивления, увидев своего обычно угрюмого внука таким оживленным.

– Я наловил для тебя крабов, – сообщил, сияя, Жан. Анна еще никогда не видела его улыбки. – Один такой здоровенный, что еле уместился в миске!

В хижине пахло жареной рыбой, козьим пометом, сухой морской травой тюфяков. В очаге разгорался торф. Его свет плясал на лицах людей. Прочитав вечернюю молитву и поужинав, все стали готовиться ко сну. Филип подошел к Анне.

– Я вижу, вы уже достаточно окрепли, чтобы отправиться в путь.

Анна посмотрела на него и внезапно поняла, чего ей недоставало в рыцаре.

– Сэр Майсгрейв, а где же ваша цепь с ковчежцем? Неужели она пропала во время бури?

– Вы только сейчас это заметили?

Он запустил руку за ворот и извлек крохотную шелковую ладанку на серебряной цепочке.

– Если вы помните, миледи, когда мы покидали Англию, наши кошельки были пусты. Мы ступили на французский берег нищими. Вы были больны, вам требовались лечение и уход. Поэтому, недолго раздумывая, я продал и ковчежец, и цепь. Однако сама святая реликвия, которая, как бесценный талисман, хранила нас в пути, осталась у меня. Зато теперь у нас достаточно средств, и, я думаю, Делателю Королей не придется краснеть за свою дочь.

Анна нахмурилась.

– Мне казалось, что вы дорожите этой наградой.

– Да, она для меня много значила. Но, клянусь Всевышним, неужели вы, миледи, полагаете, что я стал бы колебаться в тот момент, когда ваша жизнь висела на волоске?

Анна будто бы и не слышала его слов.

– Этот ковчежец – символ доблести и победы, и, вероятно, он значил для вас не меньше, чем святыня, заключенная в нем. Сама королева Англии преподнесла его вам…

Филип лишь пожал плечами.

– Что сделано, то сделано. Ступайте-ка лучше спать. Мы отправимся в путь уже завтра, а вы должны отдохнуть перед дорогой.

Анна легла, но сон не шел. Она долго глядела в темноту, улыбаясь своим мыслям:

«Сначала кольцо, а теперь и ковчежец… И все это дары прекрасной Элизабет. Господь возвращает мне надежду…»

28

Бордо

Они выехали чуть свет и долго ехали через ланды. Унылая равнина была покрыта вереском, зарослями колючего терновника и дрока. Песчаная тропа вилась среди заболоченных низин, кое-где темнели вершины елей. Жилье попадалось редко, только порой на горизонте возникали лениво вращающиеся крылья мельниц да среди пологих лиловых холмов бродили стада овец.

Смахивающие на ведьм крестьянки изредка пересекали им дорогу с корзинами трав или вязанками хвороста, останавливались и долго глядели вслед, заслонившись рукой от солнца. Среди зарослей попадались развалины часовен, таких древних, что стены их покрывал мох и лишь с трудом можно было различить резьбу на плитах.

Анна ехала на крупе Кумира позади Майсгрейва. Она снова была в мужском костюме, лишь сапоги и плащ на ней были новые. Девушка уже успела утомиться в пути, и теперь, когда конь шел ровной, размеренной рысью, ее невольно стало клонить в сон. Было душно, и Анна откинула капюшон, предоставив ветерку трепать отросшие волосы. Ее глазам наскучило однообразие пейзажа – бесконечные невысокие холмы светлого песка, волнуемый ветром вереск, среди которого кое-где поблескивала вода болот.

Держась обеими руками за широкий пояс рыцаря, девушка, прикрыв глаза, вспоминала, как они распрощались с семьей рыбака. Правда, сам рыбак лишь что-то буркнул в усы и направился к лодке, кликнув внука. Жан покорно пошел следом, но Анна видела, как мальчик несколько раз оглядывался, и помахала ему рукой. Женщины же с любопытством разглядывали Анну в одежде пажа, скользили взглядом по ее обтянутым узкими штанами ногам, по недлинному широкому плащу с большим капюшоном и застежкой на плече. Однако простились они с гостями сердечно и долго махали им вслед, пока силуэты рыцаря и его спутницы не исчезли среди дюн.

Под копытами поскрипывал песок, звенели цикады в кустарнике. Анна тряхнула головой, отгоняя сон. Губы ее пересохли, хотелось пить. Ей, уроженке туманной Англии, была непривычна жара. Она расшнуровала ворот и покосилась на Филипа, который словно не замечал солнца.

– Вы не устали, миледи?

– Все в порядке.

Но ее голос был едва внятен, и рыцарь решил не торопить коня. Не имеет значения, когда они прибудут, а девушка еще не окрепла после болезни.

Внезапно он напрягся. Голова Анны доверчиво склонилась на его плечо – девушка уснула. Качнувшись вперед, она машинально обвила его руками, сомкнув их на груди рыцаря. Теперь Филип старался вовсе не шевелиться, опасаясь разбудить девушку. Слегка повернув голову, он глянул через плечо и улыбнулся. Волна нежности охватила его с такой силой, что по телу прошла дрожь. Филип отвернулся. Он старался думать о дороге, но все мысли заглушал стук сердца Анны, который он ощущал и через кожу колета.

Анна спала. В том, как она уснула на полуслове, было что-то детское. Но Филип знал, что она вовсе не дитя, а настоящая дочь Евы с горячей кровью. В те дни, когда она металась в бреду между жизнью и смертью, он понял, как бесконечно дорога ему эта девушка, и молил небеса спасти ее.

Она твердила его имя в забытьи словно заклинание, как нечто могущественное, что только и могло спасти ее, и сердце рыцаря разрывалось от нежности и отчаяния. Прежде ему казалось, что он может оградить ее от всего света, теперь же проклинал свое бессилие…

Да, он любил ее, но между ними всегда непреодолимой стеной стоял долг, и это заставляло его сдерживать себя, быть с ней холодным и сторониться ее. Он знал, что так необходимо, и не желал ей зла, понимая, что поддайся он слабости – и доброе имя Анны может быть опорочено. Она принадлежит к очень высокому роду, и, когда займет подобающее ей положение, слишком много глаз будут неотрывно следить за ней… Нет, он вовсе не хотел сделать ее несчастной и поэтому даже испытал некоторое удовлетворение, заметив, что после той неукротимой вспышки страсти на корабле Анна начала избегать его. Он видел, что ее терзает уязвленная гордость, но было бы хуже, если бы между ними что-то произошло и, опомнившись, девушка возненавидела бы его. Нет, им следует оставаться чужими, так будет во всех отношениях лучше… Лучше?

Дыхание девушки касалось его волос. Филип чувствовал тепло ее тела, и кровь шумела у него в голове.

«Честь и долг превыше всего! Если я хочу Анне добра, то должен держаться подальше. Вокруг довольно женщин, чтобы забыться. Анна же… Анна еще дитя, длинноногое дерзкое дитя с мальчишескими повадками… и страстным взором. О, в этих изумрудных очах поистине адское пламя. Удивительная девушка! Порой я не могу отвести взгляд от ее лица, думаю лишь о ней, а ее стриженая головка и веснушки снятся мне каждую ночь, и даже во сне я упиваюсь поцелуем, соединившим нас во время бури».

Анна что-то пробормотала во сне. Филип снова оглянулся.

«Лучше бы она не прижималась так ко мне. Клянусь мессой! Я ведь живой человек и могу не удержаться…»

Он осторожно коснулся сомкнутых на его груди рук девушки. Ему хотелось сжать их до боли и покрыть поцелуями. Сердце билось редкими тяжелыми ударами, а по жилам словно струился расплавленный свинец.

«Святые угодники! Что со мной?!»

Он яростно пришпорил коня. Кумир обиженно заржал и рванулся в сторону. Анна спросонок изо всех сил обхватила грудь рыцаря.

– Я, кажется, спала?..

Филип не отвечал, посылая вперед Кумира. Ему хотелось бежать от нее, от себя, от всего на свете. Конь летел, будто за ними гнался сам сатана.

Анна едва перевела дух, когда рыцарь наконец натянул поводья и конь перешел на шаг, тяжело вздымая потемневшие от пота бока.

– Что случилось? – спросила Анна.

Майсгрейв молчал. Скачка отрезвила его. К тому же пустынные пески ланд остались позади. В тех местах словно сам Люцифер нашептывал ему отбросить прочь здравый смысл и воспользоваться минутой.

Анна выпрямилась, изумленно глядя по сторонам. Когда она заснула под мерное покачивание седла и стрекотание цикад, они ехали среди бесплодных песков. Теперь же перед ней расстилалась совсем иная земля. Это был Юг Франции, золотая Аквитания, земля, за которую триста лет боролись англичане и французы, не в силах отказаться от столь лакомого куска. Это был край вина, солнца и поэзии, край, который прекрасная Элеонора Аквитанская отдала Англии вместе со своей любовью к Генриху Плантагенету78 и который лишь недавно, после кровопролитной войны, вернулся под сень французской короны.

Заходящее солнце заливало все вокруг янтарным светом. Привыкшая к туманному климату Альбиона, Анна никогда еще не видела неба такой глубокой голубизны, никогда ее не слепило такое яркое солнце. Повсюду на холмах курчавились виноградники, цвели фруктовые деревья. Раздавался щебет птиц, благоухали заросли маслин и смоковниц вдоль дороги. Здесь и там возносились ввысь зубчатые башни замков, увитые жимолостью и розами. Поднимая пыль, по дороге брело стадо свиней. Смуглые девушки с обнаженными плечами, грациозно покачиваясь, несли на головах корзины с поклажей, сворачивая к белым домикам с островерхими крышами. Гостеприимные аквитанцы приглашали путников спешиться и отведать душистого кларета. Их певучий говор звучал по-особому – это был звучный гиеньский диалект. В воздухе витал дух вина, чеснока и мяты. У пруда дети в широкополых соломенных шляпах пасли гусей, наигрывая на свирели. Они тоже были смуглые и темноглазые, их смех звенел в воздухе.

После размытых дорог Англии, где за каждым кустом подкарауливала опасность, где на каждом перекрестке щекотала обоняние трупная вонь, Филип с Анной оказались в ином мире. Здесь никто никого не боялся, путники не спешили убраться с дороги, едва завидев вооруженного всадника, а дозорные на башнях не торопились схватиться за оружие. Крестьяне в холщовых одеждах трудились на виноградниках, подрезая лозы, или шли по пашням за плугом, который тащили тучные белые волы. Пришедшие с кувшинами к придорожному источнику молодые поселянки при их приближении приветливо заулыбались, а близ выбеленных известью монастырских стен розовощекие монахи благословили путников, вовсе не торопясь захлопнуть ворота обители.

Анна пребывала в восторге.

– Поистине небо благоволит к этому краю!

– Здесь больше пятнадцати лет не знают войн, – заметил Майсгрейв.

– А разве в этом дело? Нет, мир стал бы скучен без звона оружия. Все зависит от Божьего благословения, ниспосланного на эту землю. Святая Дева, как глупы были Ланкастеры, упустив этот край!

– Вольно ж вам так говорить, миледи! Или вы забыли, что ваш отец держит руку Ланкастера?

– Я помню. И когда отец избавит Англию от Йорков, я уверена, он захочет вернуть короне золотую Аквитанию!

– Для начала ему придется схлестнуться с Йорками, – нахмурился Майсгрейв. – Они сильны, и Англия признала их.

– Так уж и признала, – язвительно заметила Анна. – А непокорные земли Уорвикшира и Оксфорда? Вспомните Лондонский мост, сэр. И зачем, казалось бы, Йоркам заигрывать с Уорвиком, посылая ему письмо? Не оттого ли, что трон их непрочен и они спешат переманить на свою сторону Делателя Королей?

– Что в этом письме, мне неизвестно, – сухо сказал Майсгрейв, и Анна невольно прикусила язык. – Но я уверен, что, если Йорки кинут в Англии боевой клич, найдется немало честных сердец, которые станут с оружием на сторону государя.

– Законный государь томится в Тауэре! – выпалила Анна.

– Куда, смею напомнить, его упрятал ваш отец, миледи, и о котором ни он, ни вы и не вспоминали, пока король не вступил в брак с Элизабет Грэй.

Оба рассерженно замолчали. Сумрачная тень войны Роз преследовала их и в этом благодатном крае. Они принадлежали к разным партиям и сейчас одновременно вспомнили, что судьба, так неожиданно соединившая их, скоро вновь предъявит свои права и разведет их по разные стороны крепостных стен. Им стало грустно.

В роще одиноко куковала кукушка. Над головой свешивались цветущие плети вьющихся растений. Они миновали оливковую рощу на холме, и впереди сверкнула величественная Гарона, в зеленых водах которой отражались шпили замков и тополя. Прямо перед ними, прекрасный, как мираж, среди тучных полей и виноградников предстал город Бордо – столица края.

Анна сразу же забыла о мимолетней размолвке и восхищенно присвистнула. Город отчетливо вырисовывался на фоне ясного неба, его башни, стройные шпили церквей и многочисленные строения полумесяцем разворачивались вдоль берега реки. Черепичные крыши в лучах закатного солнца казались охваченными пламенем. В воздухе плыл мелодичный звон множества колоколов и ощущался легкий запах печного дыма.

Когда расстояние до Бордо сократилось, стало ясно, что в городе праздник. Толпы хмельного народа весело шумели близ древнего крепостного вала. Тут же происходили петушиные бои, а украшенные цветами девушки, распевая, водили на лугу хороводы.

Филип и Анна подъехали к городским воротам, и подвыпившие стражники лишь дружелюбно помахали им. Одного из них Майсгрейв спросил, что означает все это веселье.

– Вы, сударь, видно, прибыли издалека, – ответил тот, – иначе, клянусь святым Андре – добрым покровителем преславного Бордо, вы бы знали, что сегодня в городе празднество в честь прибытия сюда нашего герцога Карла!

– Вашего герцога?

– Да-да! Мы жили и под англичанами, и под королем Людовиком, но теперь, когда его брат Карл Французский приобрел титул герцога Гиеньского и получил наши земли в удел… О, теперь у нас есть господин, который всегда будет с нами. Недаром отцы города устроили в его честь такой праздник! Вы прибыли слишком поздно и не видели, как встречал Бордо Карла Гиеньского!

Он начал было толковать о роскошной мистерии79, в которой участвовало чуть не полгорода, о тысячах голубей, которые при въезде герцога в город были выпущены с колокольни собора Святого Андре, и еще о чем-то, ибо изрядно выпил и готов был болтать без умолку, но Филип не стал дальше слушать, и они въехали в город.

На улицах была толчея, и, хотя вечернее солнце освещало лишь коньки крыш, было светло, как днем, от многочисленных факелов, пестрых фонариков и костров на перекрестках и площадях, вокруг которых под звуки тамбуринов и кастаньет веселились толпы гуляк. Город еще не прибрали, и улицы были усыпаны увядающими цветами. Повсюду развевались знамена и вымпелы, расшитые гербами Бордо. С балконов и из окон свешивались гобелены и ковры. Отовсюду неслись мелодичные звуки лютни и скрипок, звон бубна, в темных дворах ржали кони.

Анна сразу же прониклась атмосферой веселья. Дух южного города, с его мельканием огней, улыбками, плясками прямо на улицах, винными парами, перемешанными с чадом жаровен, – все это как нельзя пришлось ей по душе, глаза ее разгорелись, и она почти приплясывала на крупе коня за спиной Майсгрейва.

Филип уверенно направлял скакуна по узким, похожим на кривые коридоры улочкам. Кумир испуганно косил глазом на множество огней, закидывал голову и фыркал. Анна хохотала.

Они выехали на широкую площадь, где высились величественный собор Святого Андре и городская ратуша. Разряженная толпа пела и плясала, тут же давали представление бродячие лицедеи. Здесь можно было видеть и знатных сеньоров в дорогих парчовых камзолах, предпочитавших, видимо, легкое городское веселье церемонному застолью в покоях герцога Карла и лихо отплясывавших в обнимку с простыми горожанками.

Несколько монахов из обители Святого Андре, уже изрядно захмелев, тоже пустились в пляс, не думая о строгой епитимье, которую наложит на них завтра настоятель. В центре площади находился фонтан, бивший вином, и простолюдины запросто черпали и пили из него. Воздух был пропитан запахом разгоряченной плоти и горящей смолы.

Филип услышал, как Анна что-то произнесла, но в шуме не разобрал слов. А уже в следующий миг она соскользнула с крупа коня и исчезла в толпе. Рыцарь забеспокоился.

– Миледи… О черт! Мастер Алан! Где вы?

Но Анна уже пробиралась к фонтану. Какой-то детина в капюшоне зачерпнул и поднес ей ковш вина. И она осушила его до дна, смеясь и блестя глазами. Филип, держа Кумира под уздцы, с трудом пробивался к ней. Какая-то пьяная девка с хохотом повисла на нем, и он еле от нее отделался. Мимо с визгом и смехом проносились, сцепившись руками в фарандоле, юноши и девушки. Анну едва не увлек этот поток разгоряченных тел, но рыцарь успел поймать ее за руку. Лицо его было рассерженным.

Девушка виновато взглянула на него снизу вверх.

– О сэр… Здесь так славно! Никогда не видела подобного веселья.

Она по-детски, во весь рот улыбалась. Филип оставался серьезен. Кивком велел ей сесть на коня и придержал стремя, пока она садилась.

«Прежде всего надо выбраться отсюда. В этом городе все словно обезумели, и Анне это определенно по вкусу».

Он слышал, как она звонко смеется сзади, как подпевает музыкантам. Оглянувшись, он увидел, что в руке у нее снова кружка, а на голове откуда-то появился помятый венок из нарциссов.

Филип против воли рассмеялся.

«Сейчас, с этими цветами, она похожа на фею… и одновременно на пьяного школяра. Святые угодники, это и есть графиня Уорвик, из-за которой едва не вспыхнула новая война Роз? Воздух Аквитании окончательно вскружил ей голову».

Он вздохнул облегченно, лишь когда они углубились в лабиринт улочек и шумная толпа осталась позади. Но и здесь чувствовался праздник. Мальчишки бегали с цветными фонариками, молодежь, собравшись группами, напевала и перешучивалась, слышался перезвон струн, звучал женский смех. Горожане явно не торопились расходиться по домам, обсуждая события праздничного дня.

– Мэтр Тибо, вам удалось отведать хоть крошку от тех сахарных зверей, что были выставлены для народа у ратуши?

– Нет, соседушка. Когда я туда добрался, там уже не на что было взглянуть. Зато я был у ворот Кайо, когда герцог въезжал в Бордо, и смог увидеть вблизи дары, которые отцы города преподнесли его светлости.

Старая женщина, высунувшись из окна лавочки, с сильным гасконским акцентом сообщала соседке напротив:

– Моя невестка, та, что служит кухаркой в аббатстве Святого Андре, ухитрилась одним глазком взглянуть на пир, который устроили в честь нашего герцога, благослови его Господь! Она говорит, что столы ломились от яств, блюда и сосуды сверкали драгоценными каменьями, а среди зарослей петрушки и салата на столе возвышались фигуры мифических животных, раскрашенные и позолоченные. Перед самым пиром окна затемнили, зверей подожгли, и они пылали, стреляя петардами, к великому удовольствию герцога и знати.

В этот миг небо над кровлями домов озарилось потешными огнями. Люди весело загалдели, выбегая на открытые места, а Филип наконец-то увидел внушительных размеров оштукатуренный дом с легкими башенками по углам. Возле него виднелся шест с привязанным к нему пучком сена, означавший, что здесь путников ждут отдых и ночлег.

Это была одна из лучших городских гостиниц «Белый олень», о чем свидетельствовала вывеска, изображавшая это благородное животное. У входа лежала плита, служившая подножкой для всадников. На нее и соскочила Анна, однако тут ее повело, она качнулась так, что венок слетел с головы и, не поддержи ее рыцарь, она могла бы растянуться на мостовой. При свете потешных огней он увидел ее лицо. Глаза девушки возбужденно блестели, щеки разрумянились, от нее пахло вином. Филип понял, что, выпив вина почти натощак, после длительного пути, она изрядно захмелела.

– Эти южные вина, – предостерегающе сказал он, – легки и приятны на вкус, но на деле куда крепче, чем кажутся поначалу. Так что будь осторожна, малышка…

Он осекся, и Анна удивленно уставилась на него. Филип растерялся, досадуя на свою неожиданную фамильярность, но Анна только весело расхохоталась. Неожиданно засмеялся и Филип.

Подбежал слуга, принял у них Кумира, и они ступили в обширный гостиничный двор. В глубине его виднелись служебные постройки и конюшни. Доносился людской гомон, свидетельствующий о немалом числе постояльцев. Из дверей гостиницы лился свет и слышалось разухабистое пение. Хозяин, высокий крепкий мужчина с черными, подрезанными скобкой волосами, кланяясь, вышел навстречу вновь прибывшим.

– Добро пожаловать в лучшую гостиницу Бордо! Сегодня у нас полным-полно народу, но я уверен, что, если у вас в кошельке найдется несколько серебряных флоринов, вы не пожалеете, что остановились тут.

Поднявшись по ступеням, путники очутились в пропахшем соусами и вином обширном зале гостиницы. В те времена в Европе, а в особенности в Англии, гостиницы и постоялые дворы пользовались дурной славой, и порядочный человек без особой нужды туда не заглядывал. Лишь во Франции картина была иной. Здесь богатый горожанин не чурался посидеть в кабачке, а знатный дворянин – отобедать на постоялом дворе, посидеть с друзьями у камелька, смакуя вино и обмениваясь последними новостями.

Пол в помещении был вымощен черными и белыми плитами, камин облицован красным кирпичом, и над огнем шипело несколько вертелов с тушками цыплят, которые вращала бегавшая в колесе специально обученная собака. Другие кушанья и вино служанки в накрахмаленных передниках вносили на подносах из двери в глубине зала. Стены были выбелены, вдоль них тянулись полки, уставленные начищенными до блеска медными кувшинами и блюдами.

Анна поскорее заняла место за одним из длинных, тянувшихся через весь зал столов. Она слышала, как Филип втолковывал трактирщику:

– Нам нужны по меньшей мере две хорошие комнаты.

Хозяин мялся.

– Помилосердствуйте, сударь. В городе из-за праздника толпы приезжих, мое заведение переполнено. Я могу вам и вашему пажу предложить лишь одну комнату, зато самую лучшую, чистую и круглую, расположенную в одной из башен. Там есть большое окно и широкая удобная кровать с пологом. Даже знатные господа не брезговали переночевать там…

– Меня устроят только две комнаты, – сухо перебил Филип, подкрепив слова монетой.

Хозяин повертел ее в руках, и лицо его сделалось умоляющим.

– Сударь, у меня действительно осталась лишь одна незанятая комната. Даже чердак сдан. Конечно, вы можете уехать, но, уверяю вас, вы вряд ли сможете отыскать сейчас сразу две свободные комнаты.

Филип задумался. В словах трактирщика была правда. Они могут до ночи бродить по городу, но так и не снять жилья. Филип поглядел на сидевшую за столом девушку. Везти ее дальше, когда она голодна и устала… К тому же эта гостиница, с какой стороны ни посмотри, лучшая в городе.

– Хорошо, мы остаемся.

Он выложил щедрый задаток. Хозяин расплылся в улыбке, принял заказ, тотчас прибежала служанка и поставила перед ними два оловянных кубка и запотевший кувшин. Филип налил и себе, и Анне. Девушка не стала возражать. Отведав вина, она нашла его восхитительным. При каждом глотке по телу разливалось приятное тепло, и, когда подали еду, она набросилась на нее с жадностью. Приправленные пряностями цыплята таяли во рту, жареные пирожки аппетитно хрустели. Всевозможная зелень, гарнир из яблок и тыквы – что говорить, кухня в «Белом олене» была выше всяких похвал.

В зале было много важных господ, несколько офицеров, богатые горожане и торговцы. Вблизи от Анны с Филипом веселилась группа изрядно подвыпивших купцов в плоских бархатных шапочках и долгополых камзолах. На их поясах, по моде того времени, покачивались богато расшитые кошели. Недолго думая, они предложили Филипу и Анне выпить с ними за здоровье герцога. Девушка тут же подставила бокал, стараясь не замечать укоризненного взгляда Майсгрейва. Ей нравился этот напиток, и она не видела ничего плохого в том, чтобы поддержать веселый тост за здоровье Карла Валуа, герцога Гиеньского.

Анна ела, слушая возбужденную беседу соседей по столу, обсуждавших персону герцога.

– Я представлял его себе чуть ли не великаном из баллад! – воскликнул крепкий молодой купец с лицом скорее воина, нежели торговца. – А он оказался щуплым и малорослым. Да и красавцем его не назовешь. Глаза слезятся, щеки дряблые, а нос словно груша.

– Такой нос да при малом росте – вернейший признак того, что как мужчине ему цены нет, – хихикнул краснолицый малый в синем камзоле.

– Что верно, то верно, – согласился толстяк с сочными алыми губами. – Говорят, что, хотя наш герцог вовсе не красавец, баб у него без счету, а его братец – король Людовик – вовсю поощряет эту слабость брата.

– Зато это выводит из себя Карла Бургундского, – вмешался четвертый постоялец, типичный южанин с оливково-смуглой кожей. – Он давно переманил бы на свою сторону Валуа-младшего, женив его на своей наследнице Марии, да боится, что прелестной бургундской принцессе придется постоянно воевать с бесчисленными любовницами Карла.

– А поговаривают, что наш Карл уже неоднократно к ней сватался.

Смуглый южанин подался вперед.

– Клянусь распятием, это правда! Я возил товары в Дижон, когда он в очередной раз прибыл туда, чтобы просить руки Марии Бургундской. Однако в его свите повсюду следует некая красавица монахиня, по слухам – потрясающе темпераментная особа. Говорят, наш Карл спаривается с ней прямо в присутствии приятелей, дабы те убедились, как сия святая сестрица изнывает под ним от сладострастия, отнюдь не стесняясь чужого присутствия. И говорят, даже…

Понизив голос, он стал сообщать такие немыслимые подробности, что глаза мужчин разгорелись, а щеки сидевшей среди них Анны стали алее розы. Впрочем, они принимали ее за пажа, зато в сторону Филипа девушка боялась даже глянуть.

– Монахиню называют Неистовой Матильдой, – играя глазами, продолжал рассказчик. – Она, бесспорно, красотка, однако стоит на нее глянуть, и, клянусь святым Андре, любому становится ясно, чего ей надобно. Видели бы вы этот не пропускающий ни одного мужчину пристальный взгляд, эти дрожащие, словно от долго сдерживаемой страсти, губы! Неудивительно, что герцог Бургундский поклялся не отдавать нашему Карлу дочь, пока подле него будет эта блудница. И что бы вы думали? Карл Валуа настолько увлекся этой расстриженной монахиней, что отложил свое сватовство до лучших времен.

– Да, бывают такие женщины! – мечтательно протянул торговец в синем камзоле. – Вот когда я ездил на ярмарку в Шампань, довелось мне там провести ночь на постоялом дворе в Провене. И мне там попалась красотка, горячая, как печка. За ночь она меня измотала вчистую. А когда я уставал, то знаете, как она меня распаляла?..

Далее рассказчик уже и вовсе не стеснялся в выражениях, подкрепляя свои слова жестами.

Филип коснулся плеча Анны:

– Не пора ли вам отдохнуть?

Девушка даже не оглянулась. Пользуясь тем, что ее принимают за паренька, она беспрепятственно слушала то, что не предназначалось для девичьих ушей.

Филип с досады налил себе полную кружку вина. Не мог же он тащить Анну силой! Но когда он вновь тронул ее за локоть и она повернулась… Слова застыли на губах рыцаря. Он увидел ее горящие глаза, побледневшее напряженное лицо, закушенную губу. Даже на расстоянии чувствовалось, как бурлит ее кровь. И Филип поспешил отвернуться. Его словно обдало исходившим от нее возбуждением. Придвинув кружку, он сделал большой глоток, словно его мучила жажда.

За стол подсели двое латников. Бравые вояки, узнав, о чем речь, приняли участие в беседе. По мере того как пустели кувшины и кубки, рассказы становились все непристойнее, а рассказчики все красноречивее.

Внезапно смуглый южанин, смеясь, указал на Анну:

– Взгляните только, как слушает мальчик! Пусть возьмет меня дьявол, но он сейчас изойдет и без женщины!

Все расхохотались. А один из латников спросил, перегнувшись через стол:

– Тебе уже ведомо, как это исходить соками, малыш? Мессир рыцарь, ваш паж успел уже, наверно, поваляться на сеновале с пастушкой?

– Могу поручиться, что ничего подобного с ним не случалось, – с усмешкой отвечал Майсгрейв.

Анна боялась поднять глаза.

– А он у вас красавчик! – посмеиваясь, сказал южанин. – Смотрите, мессир, как бы какой-нибудь любитель мальчиков не похитил его у вас. Или вы и сами из тех, кто не прочь позабавиться с зеленоглазым ангелочком?

Вновь грянул смех. Филип не отвечал. Анна украдкой бросила на него быстрый взгляд. Майсгрейв сидел неподвижно, подперев щеку рукой и неотрывно глядя на нее. Анна никогда раньше не видела у него такого взгляда.

– Эй, а не отправиться ли нам к девкам, – внезапно предложил кто-то, и ответом ему были одобрительные возгласы.

– В самом деле, идем к шлюхам и испытаем все те удовольствия, о которых только что так живописали. А заодно и паренька научим кое-чему. Эй, малыш, ты куда?

Но Анна уже опрометью выскочила из-за стола и кинулась к лестнице. Там она спряталась за резную подпору и несколько минут стояла, пытаясь успокоиться. Внезапно она услышала, как постояльцы зовут с собой и ее рыцаря. Девушка вдруг не на шутку заволновалась и, метнувшись назад, схватила Филипа за рукав.

– Сэр Филип, неужели… Вы пойдете?

Филип склонился к ней и негромко сказал:

– Ступайте в комнату, миледи. Или вы настолько безрассудны, что последуете за нами в притон?

Лицо девушки исказилось. Казалось, еще миг, и она расплачется. Губы ее дрогнули.

– Не ходите, сэр… Я вас умоляю.

Филип покачал головой. Он видел, как взгляд Анны сверкнул презрением. Потом она стремительно повернулась и взбежала по лестнице.

Когда за ней захлопнулась дверь, Филип вышел во двор гостиницы. Остальная компания уже ушла вперед, его окликали. Какое-то время он шел следом, затем незаметно отстал и, свернув в какой-то переулок, отправился бродить по городу.

Окна домов были настежь открыты, и, поглядывая в них, Филип видел ужинающих бордосцев. Праздник кончился, но на улицах еще встречались прохожие. Кто-то брел, держась за стену и пьяно распевая, прошла небольшая процессия с факелами, донеслись смех и гудение рожков. На ступенях одного из домов сидела молодежь. При свете луны белые одеяния девушек, казалось, излучали сияние. Дрогнули струны, чистый юношеский голос запел:

Не в благости ль нежной любви благодать?

И ангелы любят друг друга…

Зачем же, скажи, от любви нам бежать,

Веленью сердец воспротивясь…

Филип прошел мимо.

«Веленью сердец воспротивясь…» А ведь они с Анной любят друг друга. Это ясно как Божий день. Что там поет этот малый? «Зачем же, скажи, от любви нам бежать…» Филипа терзала эта любовь, ибо против нее восставал долг. «Клянусь Всевышним – это невозможно: она принцесса, а я… Я так хочу ее!»

Он остановился, прислонившись к стене темного дома. Прохлада камня была приятна – рыцарь весь горел изнутри. Губы его пересохли, сердце рвалось из груди. Прикосновение ночного воздуха навевало мысль о неге, о страсти. Весь мир казался шепчущим, манящим, расплывающимся… У Филипа кружилась голова.

– Я выпил лишнего сегодня. Эти, черт их побери, южные вина… Эта южная ночь…

Он поднял голову. Над ним было поразительно красивое, искрящееся миллиардами звезд небо. Звезды словно касались своими лучами шпилей города, огромная луна лила вниз молочный свет. На мостовой сплетались кружевные тени от флюгеров и башенок. Благоухала сирень, в садах распевали соловьи.

Майсгрейв стоял едва дыша. Северянин из далекого сырого Нортумберленда, он оказался в плену южной ночи. Воин, знавший лишь слепую ярость схватки и кровь, сейчас готов был разрыдаться от окружавшей его красоты.

«Нет, все это со мной уже было, – тряхнув головой, подумал Филип. – Мне случалось любить, и я знаю, как больно бывает потом. Неужели все начинать сначала?»

Его сердце помнило Элизабет. Не ту надменную венценосную красавицу, а любящую слабую женщину, которая тайно искала встреч с ним, стонала от блаженства в его объятиях. Но это воспоминание прошло стороной, не взволновав его. Зато при одной мысли об Анне его душа как будто озарялась вспышкой молнии. Становилось трудно дышать от нежности и безумного влечения. Он вспомнил ее покорность, ее сияющие глаза, ее безудержную страстность во время гибельной бури. «Я люблю тебя, – сказала она тогда. – И хочу познать твою любовь…»

– Моя маленькая искусительница… И я хочу узнать твою любовь. Мой ангел… Мой сорванец… Моя сладостная фея…

Неподалеку он заметил целующуюся в глубине арки парочку. Стараясь не потревожить влюбленных, он осторожно прошел мимо, услышав, как женщина глубоко и страстно вздохнула. Донесся одинокий удар колокола. Надрывая сердце, заливались соловьи в садах.

«Этот город словно напоен любовью», – подумал рыцарь.

Побродив еще немного, он решил вернуться.

«Наверное, она уже спит. И, придя к ней, я положу между нами меч. Ибо, видит Бог, я не хочу, чтобы она возненавидела меня».

А ведь не так давно он мог спокойно заснуть рядом с ней при свете костра, и ничто не подсказывало ему, что рядом бьется трепетное женское сердце. Теперь же между ними должен лежать меч – древняя преграда, разделяющая мужчину и женщину, символ, стоящий на страже целомудрия.

Он вошел в гостиницу, поднялся к двери своей комнаты и остановился, не решаясь войти. Кровь снова забурлила, дыхание стало тяжелым и хриплым.

– Только меч, между нами будет меч! – как заклинание, твердил он.

Войдя, Филип захлопнул за собой дверь и прислонился к ней спиной. Он смотрел, и сердце словно выскакивало из груди.

Анна не спала. Лунный свет, лившийся потоком в раскрытое окно, заполнял комнату серебристым мерцанием. Девушка сидела на краю постели, обхватив колени руками и упершись в них подбородком. Фигура ее казалась отлитой из серебра и в то же время такой хрупкой, будто была соткана из воздуха. На глаза Анны падала тень от челки, и они казались темными и огромными. Девушка повернула голову, на щеках ее блеснули следы слез.

Анна взглянула на него с изумлением и вдруг просияла.

– Так вы вернулись, сэр?

Филип вдруг отчетливо понял, что поспешил, что ему не следовало возвращаться. Он по-прежнему стоял спиной к двери. И, видимо, в его взгляде было нечто, что почувствовала девушка. Она перестала улыбаться, замерла, затем отвернулась и принялась торопливо расшнуровывать сапог. Пальцы ее дрожали, она путалась, дергая ремешки.

Майсгрейв подошел ближе. Девушка подняла на него растерянные глаза, и тогда рыцарь опустился на колени и стал медленно расшнуровывать ее сапожок. Анна глядела на него сверху вниз. Ладони ее были холодными, а грудь горела. Она глядела на его пышные кудри, казавшиеся пепельными завитками дыма в сиянии луны, и знакомое желание запустить в них пальцы захлестнуло ее.

Филип отбросил сапожок, и его рука, все еще сжимавшая ступню девушки, скользнула по ее лодыжке, затем голени, коснулась колена… От этой невольной ласки девушку бросило в дрожь. Филип же глухо застонал и припал лицом к ее коленям. Анна на миг окаменела, потом глубоко вздохнула и счастливо прикрыла глаза. В эту минуту ей было так легко, она чувствовала себя такой свободной!..

– Анна… – глухо произнес Филип.

Девушка опустила руку и погрузила пальцы в его волосы. Рыцарь поднял голову. Какое-то мгновение они не отрываясь глядели друг на друга, затем Анна, коротко выдохнув, скользнула в его объятия.

29

Весна

Филип проснулся еще до рассвета. В смутном полумраке проступали очертания комнаты, складки полога, ларь у окна. В углу подавал голос сверчок.

Он повернул голову. Анна безмятежно спала, ее голова доверчиво покоилась у него на плече. Губы ее были слегка приоткрыты, на щеках лежали тени ресниц.

Рыцарь улыбнулся краем губ. Взбалмошное дитя – что сталось с ней в эту ночь? Дитя – и нежная, неукротимая, обожаемая женщина…

Он вдруг почувствовал, как сжимается сердце. Филипу пришлось признаться себе – он страшился ее пробуждения. Праздник окончился, иссяк, как легкое хмельное вино Аквитании. Еще вчера здешний воздух дышал любовью – не той, о которой поется в куртуазных ронделях и лэ, а любовью, жаждущей страстных ласк, поцелуев, заставляющей разгоряченные тела сплетаться в неистовых объятиях…

Филип глядел на Анну. Чистое дитя, не сознающее своего греха, не помышляющее о последствиях. Все это придет потом, когда она вернется к действительности, когда поймет, что она уже не та, что прежде, и осознает, какая кара может постигнуть ее. И его тоже ждет расплата – иная. Еще не так давно на побережье, среди дюн, когда Анна устыдилась своего безумного порыва на корабле, между ними было нечто подобное. Словно ледяная стена разделила их, и он помнил ее ненавидящий взгляд, эту горделивую сухость и надменность. Но тогда он не чувствовал за собой вины. О, зачем, зачем он вернулся вчера, зачем целовал эти податливые губы?!

В открытое окно лился прохладный предрассветный воздух. Филип осторожно прикрыл обнаженное плечо девушки. Ее волосы пахли сухими травами и морским ветром. Опасаясь разбудить ее, он легко коснулся их губами и вдруг, вопреки всему, подумал: это было прекрасно! Эта их ночь в сиянии луны, среди трелей соловьев и горячего, сбивчивого дыхания…

Анна то испуганно сдерживала его, то вдруг страстно льнула сама, и он терял голову от нежности, неистовой страсти и чудесной красоты этой девушки. Любовь была для нее совершенно новой стихией, которая сначала напугала, но потом приняла ее, как птицу небо. Она упивалась лаской, и он видел, как безумно и моляще блестят ее глаза, как все бессильнее запрокидывается голова, как трепещет, покоряясь мужчине, отливающее серебром тело…

Пропел петух. Филип заметил, что проспал не более часа. Слишком упоительной и долгожданной была для них эта ночь, но смутное беспокойство не давало ему покоя. Миг краткого забытья – и он очнулся с ясной головой.

Петухи уже голосили со всех концов города. Разбуженные звонари ударили в колокола. Медный гул ширился и рос, и Филип невольно прижал к себе девушку, опасаясь, что вся эта кутерьма разбудит ее и счастье кончится, а на смену ему придут слезы и раскаяние.

Ясно и так – вскоре пути их разойдутся. Уорвик просватает Анну за ровню, и тогда немало лиц пожелает удостовериться в пятнах крови на ее брачной простыне. И когда все откроется, она будет опозорена, наказана и проклята! Как же должна она будет возненавидеть его, Майсгрейва, и свою слабость в эту южную ночь!

Он осторожно высвободил занемевшую руку и бесшумно встал. Анна даже не пошевелилась. Торопливо одевшись, Филип вышел из комнаты. В зале было еще пусто, лишь хозяин с хозяйкой хлопотали у очага. На огне что-то булькало в горшках, и хозяйка помешивала деревянной ложкой в одном из них.

– Ранняя же вы пташка, сударь, – приветствовал его хозяин. – После вчерашнего веселья все спят как убитые.

Затягивая ремень, Филип спустился по лестнице.

– Велите седлать. Завтрак подайте в комнату.

Он вышел на улицу. Утро выдалось прекрасным. Небо сияло, и колокольный звон, казалось, несся из самой его глубины. Горожане распахивали окна, потягиваясь и зевая, выбирались на улицу. Слышалось мычание коров, щелканье пастушеского бича. Где-то истошно ревел осел.

Когда Филип вернулся, хозяйка с завтраком уже поднималась наверх. Спохватившись, он догнал ее и перехватил поднос.

– Прошу простить, сударыня. С этим я справлюсь сам.

На подносе дымилась плошка с бульоном, горкой лежали крутые яйца, салат и стоял кувшинчик с сидром. Осторожно приоткрыв дверь, рыцарь вошел в комнату.

Анна сидела на кровати, потягиваясь, как котенок. Филип замер. Она показалась ему чудом. Нежная кожа цвета сливок – гладкая, как фарфор, маленькая грудь, белая и округлая, словно чаша, вылепленная гончаром. Линии ее тела казались идеальными, длинные ноги были соблазнительны. Поднос задрожал у Филипа в руках. Анна глядела на него с улыбкой. Где же слезы и упреки? Она была прекрасна и чиста в своей любви, и лишь легкие тени у глаз и припухшие губы напоминали о безумной, нескончаемой ночи.

Филип поставил поднос на ларь у окна, подошел к Анне и укутал ее одеялом. Девушка положила руки ему на плечи.

– Фил, ты меня любишь?

Он смотрел на нее. Господь всемогущий, до чего же она беспечна! Неужели она не понимает, что над ними тяготеет страшный грех? В то же время его переполнило чувство облегчения и радости.

– Я хочу пить, – промолвила Анна.

Он подал ей сидр и, пока она пила, обхватив кувшин, сказал:

– Того, что произошло между нами, не должно было случиться…

Анна, оторвавшись от кувшина, зажала ему ладошкой рот.

– Святой отец всегда начинает утро с проповеди?

Он замолчал. Анна сердито взглянула на него, но, заметив его растерянность, улыбнулась. Филип готов был расплакаться, и этого чувства в себе он не понимал.

– Скажите, сэр Майсгрейв, зачем это вам понадобилось истязать себя и меня? Разве не сама судьба, послав столько испытаний, сохранила нас друг для друга? Разве наши души не соединились еще до того, как соединились тела?

Филип глядел на нее с восхищением. Он мог бы привести множество доводов рассудка, но не этого он хотел, не к этому стремился. Он коснулся ее руки, а затем притянул к себе.

– Я люблю тебя, Анна. Бог видит, как я люблю тебя!

Через несколько часов они наконец спустились вниз, и лица их были полны блаженства. Они сели в дальнем конце стола, с жадностью ели и улыбались друг другу, словно находясь в полном одиночестве.

Потом они отправились куда глаза глядят. Об отъезде и речи не было – Филип велел расседлать заждавшегося Кумира.

Они бродили по залитым горячим солнцем улицам и площадям Бордо. Город гудел, полный криков водоносов, уличных зазывал, точильщиков ножей. Улочки кишели народом, отовсюду неслось позвякивание бубенцов на осликах и вьючных мулах. Из трактиров, попадавшихся на каждом шагу, плыли запахи масла, специй, жареной рыбы и прокисшего вина. Через белокаменные ограды садов на улицу свешивались цветущие ветви миндаля и сирени. Стройные девушки с золотистой кожей сходились с кувшинами к фонтанам, где вода стекала из пастей каменных львов. Порой то одна, то другая оглядывалась, призывно улыбаясь, и тогда какой-нибудь смуглый кудрявый южанин, как завороженный, отправлялся следом за красоткой, заговаривал с ней, брал из ее рук кувшин.

Любовь не казалась запретным плодом в этом городе солнца. Юноши и девушки расхаживали по улицам, взявшись за руки, собирались на каменных ступенях домов, плясали под звуки бубнов и кастаньет. Многочисленные монахи здешних монастырей смотрели на это сквозь пальцы, а иногда можно было увидеть и молоденького аббата в надушенной шелковой рясе, неспешно прогуливающегося рука об руку с красавицей в высоком эннене. И если нарядная дама, облокотясь о перила балкона, с улыбкой выслушивала серенаду своего поклонника, в награду бросив к его ногам цветок, или рыцарь в бархатном камзоле и шляпе с длинным пером сажал к себе в седло хорошенькую девицу, никто не усматривал в этом ничего предосудительного.

Филип покупал Анне ломтики сушеной дыни, печенье с сыром, рогалики с изюмом, и она с аппетитом жевала, улыбаясь, а он сгорал от желания ее обнять.

Когда зазвонили к обедне, лицо Анны вдруг стало серьезным.

– Я давно не была в церкви. Мне нужно исповедоваться.

У Филипа дрогнуло сердце. Вот оно, пробил час раскаяния…

Они вошли в церковь Святого Реми, легкую и ажурную, с устремленной ввысь пятигранной колокольней. Ослепительное сияние дня сменилось в церкви прохладой и полумраком. Плавали тонкие завитки ладана, величественно гудел орган. Анна, оставив Филипа, пробралась почти к самому алтарю. Рыцарь видел ее издали. Это пение, эта ангельская музыка, вся эта атмосфера заставят Анну очнуться, опомниться, раскаяться. Он поднял глаза к церковному своду.

«Господи, не забирай ее у меня! Пусть этот волшебный сон не прервется».

Он не мог молиться, но и идти к исповеди не хотел. Его грех был слишком дорог ему. Он вышел на улицу и прождал здесь Анну до самого окончания службы. Прихожане выходили один за другим, но Анна все не появлялась. Наконец вышла и она. Лицо ее было серьезно, глаза опущены. Филип шагнул к девушке, но она молча прошла мимо. Какое-то время он следовал за ней, пока она, вздохнув, не оглянулась. Заметив его, Анна смущенно улыбнулась.

– Священник слишком легко отпустил мне этот грех. По-моему, в здешних краях подобные прегрешения и в грош не ставят. Тогда я мысленно попросила Пречистую послать мне какой-нибудь знак, если я прогневила ее. Я долго ждала, но знака не было. Наоборот, на душе стало совсем легко.

Майсгрейв, скорбно глядя на девушку, проговорил:

– Я думаю, нам следует сейчас же отправиться в путь. Чем скорее мы преодолеем искушение остаться, тем будет лучше для нас обоих. И отныне между нами всегда будет лежать меч.

– Ах, значит, меч? – Анна побледнела от гнева. – Поздно вы, сэр, спохватились! О моем целомудрии надо было беспокоиться прежде, чем оно было утрачено!

– Анна, замолчи!

Он никогда не видел ее в подобном бешенстве.

В пылу они перешли на английский, но в Бордо многие еще слишком хорошо помнили этот язык, и прохожие поглядывали на них с любопытством. Филип хотел отвести Анну в сторону, но она вырвала у него руку. Тогда, убедившись, что сейчас все слова бесполезны, он повернулся и направился прочь. Она следовала за ним, неотступно твердя:

– Я никуда не поеду отсюда! И ты останешься тоже. В конце концов, я приказываю тебе! Мы потеряли так много времени, что задержка в Бордо ничего не изменит. Я хочу быть с тобой и только с тобой… Да ты слушаешь ли меня, Филип Майсгрейв?!

Филип внезапно получил крепкий тумак между лопаток и изумленно оглянулся. Анна сама испугалась того, что сделала. Она попятилась, глядя на него и умоляюще сложив руки. Однако казалось, что в любой момент она готова расхохотаться.

– Ах ты!.. – Филип бросился за ней.

Анна убегала с пронзительным визгом. Юркая, как ящерица, она мелькала среди прохожих, оглядываясь и корча рожицы. Она видела, что он не сердится и все происходящее только игра.

На углу Майсгрейв зацепил и опрокинул тележку зеленщицы, обрушившей на него поток трескучей гасконской брани. Ему пришлось задержаться, чтобы помочь старухе собрать пучки петрушки и капустные кочаны, раскатившиеся по мостовой. Анна хохотала как сумасшедшая, пока он наконец не настиг ее в тупике, куда она ненароком свернула. Оба еще тяжело дышали, но уже улыбались друг другу. Он увлек ее в глубокую дверную нишу и стал целовать.

– Ты на меня не сердишься? – прошептала Анна между поцелуями. – Так забавно было видеть сурового воина Майсгрейва, грозу Чевиотских гор, бегающего, как мальчишка, по славному городу Бордо… – А через минуту она умоляюще добавила: – Пожалуйста, давай немного повременим с отъездом. Этот город, и мы с тобой… Останемся ненадолго…

– Останемся.

Филип сжал Анну в объятиях, и тут, как на грех, дверь отворилась и из дома вышел священник. Анна вспыхнула и спряталась за Майсгрейва.

– Стыд и срам! – Святой отец даже плюнул от негодования. – И добро бы с женщиной, но с мальчишкой!..

Филип почувствовал, как краснеет.

– Пожалуй, стоит вернуться в гостиницу, – предложил он.

Уже наступил полдень, город опустел – солнце разогнало пеструю толпу и раскалило мостовые. Все окна были закрыты ставнями.

Остаток дня они провели у себя в комнате. Когда же вечером спустились перекусить, то обнаружили, что хозяин и его жена подозрительно косятся на них и куда менее любезны, чем прежде. Филип рассердился.

– Завтра же придется съехать отсюда.

Анна же только посмеялась, но добавила:

– И еще надо купить женскую одежду. Тогда никто не скажет худого слова, если я, одетая горожанкой, захочу поцеловать тебя прямо на улице.

На другой день хозяин «Белого оленя» сам предложил им покинуть гостиницу. Как добрый христианин, он не мог одобрить странностей заезжего рыцаря. С любопытством и презрением он разглядывал этого паренька, вцепившегося в руку воина, словно пытающегося сдержать готовую прорваться ярость.

Хозяин невольно попятился и снова покосился на пажа. Сейчас, с откинутыми со лба волосами, он походил на девушку. Припухший, словно запекшийся от поцелуев рот, тени у глаз… А сами глаза зеленые, как луга в окрестностях Бордо, затененные пушистыми ресницами… Не может быть!.. Несомненно, перед ним женщина. Слова застыли у хозяина на языке, а с души будто камень свалился. Это меняет дело.

– Впрочем, сударь, я не настаиваю. Можете и оставаться, если угодно.

Но Филип лишь грубо толкнул его в грудь.

Тот не отставал:

– Я не желаю вам зла, Господь с вами! А если чем и прогневал, могу предложить неплохое жилище неподалеку, рядом с церковью Сен-Элали. Моя тетка Клодина славная женщина, да и домик у нее прехорошенький.

Теперь он жалел, что погорячился и упустил щедрого постояльца…

Небольшой дом в поросшем травой переулке пришелся Анне по вкусу. За оградой располагался крохотный садик: два куста сирени и деревце цветущей айвы. Немолодая полная женщина в накрахмаленном переднике встретила их приветливо и по узкой винтовой лестнице провела на второй этаж, точнее, в мансарду под скатом крыши. Из мебели в комнате оказались только ларь у окошка да кровать, покрытая зеленым фланелевым покрывалом. У затененного виноградом окна в клетке из ивовых прутьев звонко щебетала славка.

Анна пришла в восторг от их нового обиталища. Дышавшая чистотой и покоем, комната казалась ей восхитительной от одной только мысли, что здесь будут жить они с Филипом. И едва за хозяйкой закрылась дверь, как она пустилась в пляс и прыгала до тех пор, пока, запыхавшись, не повисла на шее у Филипа, притянула его, опрокидывая на себя…

Хотя любовной игрой они занялись лишь недавно, у них уже были свои правила, свои ласки и поцелуи. Они погружались в любовь как в мечту, как в сладостный сон, дабы вновь очнуться от него лишь друг для друга. Потом, утомленные и счастливые, тесно прижавшись, болтали и смеялись без умолку.

– Ты хохочешь как мальчишка, – удивлялась Анна. – Никогда раньше я не слышала, чтобы ты так смеялся.

– Я и сам забыл, когда смеялся по-настоящему.

Филип лежал на спине, и девушка, скрестив руки у него на груди, упиралась в них подбородком.

– Ты всегда казался мне суровым воином. Я вижу тебя на коне, в доспехах и с оружием в руках. Твои сильные руки созданы для битвы, и кто бы мог подумать, что они способны быть такими нежными, такими ласковыми. Скажи, твои женщины крепко любили тебя?

Филип улыбнулся и слегка щелкнул ее по носу. Анна вздохнула, откинулась на подушки и умолкла. Филип, опершись на локоть, с улыбкой смотрел на нее.

– О чем ты думаешь?

– О королеве. Все только и говорят, как она прекрасна. И она любит тебя – недаром она дала тебе свой алмаз… И эта женщина заняла принадлежавшее мне по праву место.

– Что ж, а ты, в свою очередь, заняла ее место.

Анна несколько мгновений вглядывалась в его лицо.

– Что ты хочешь этим сказать?

Он молча склонился, чтобы поцеловать ее, но девушка вдруг уперлась в его грудь руками.

– Ты же любил ее? Она прекрасна, она само совершенство. А я?.. Что такое я? Эти веснушки, эти ключицы, эти коленки… Я ненавижу себя, Фил, не смотри на меня так!..

Он расхохотался и стал обнимать ее. Анна сопротивлялась, пока он не нашел ее губы, сильно прильнул к ним. Его горячее дыхание опалило ее, блаженной слабостью растекаясь по телу. Она затихла, замерла в его властных, но таких нежных, покоряющих руках. А Филип, приподнявшись на локте, сказал тихим, охрипшим от страсти голосом:

– Знай одно. Я потерял голову, забыл долг и честь из-за пары этих коленок, восхитительных веснушек и изумрудных глаз!

Его лицо оставалось серьезным, пока на ее устах распускалась улыбка. Точно звезды, заблестели глаза. Гладкая, словно слоновая кость, кожа, казалось, жгла ему руки. С невольным стоном он прижал девушку к себе, его ласкающие губы заскользили по ее плечам, шее, груди. Анна прерывисто задышала, выгнулась, потянулась к нему, как гибкая лоза, отвечая на его желание. И время снова перестало существовать для них…

Лишь на закате, когда колокола отзвонили к вечерне, они спустились вниз. Хозяйка, Клодина Сигоне, угостила их румяными блинчиками с густыми сливками. Они проголодались и ели с жадностью, но все равно не могли оторвать друг от друга сияющих глаз. Хозяйка не трогала их, молча сидела возле очага за прялкой. У ее ног, развалившись, дремал здоровенный белый кот.

На следующий день Анна оделась в женский наряд. Теперь она выглядела как обычная жительница Бордо – в белой полотняной рубахе с широкими, стянутыми на запястьях рукавами, в черном корсаже со шнуровкой и ярко-алой юбке с черной полосой по краю. Короткие волосы девушка спрятала под маленький, плотно облегающий голову чепчик с завязками под подбородком, который мило подчеркивал грациозную посадку ее головы, стройность точеной шеи. Анна отказалась от грубых деревянных сабо и обула изящные темно-малиновые башмачки с узкими носами и завязками, крест-накрест обвивающими лодыжки.

Когда она, румяная и смущенная, спустилась вниз, Филип лишь прищелкнул пальцами и одобрительно кивнул. Анна приняла это как знак высшего признания, к тому же глаза рыцаря говорили гораздо больше.

Потом они долго гуляли по городу, и Филип теперь мог без опаски взять Анну за руку или обнять за плечи.

По узкой каменной лестнице они спустились к реке. На рыже-зеленых волнах Гаронны покачивались длинные шеренги судов, мачты которых поднимались выше кровель домов. По широкой излучине реки сновало множество рыбачьих лодок. Вдоль набережной стеной стояли купеческие дома. В их чердачных окнах виднелись толстые балки с блоками, с помощью которых на верхние этажи поднимали товары, чтобы уберечь их от сырости и крыс, этого бича прибрежных кварталов.

Богато разодетые, важные купцы прохаживались среди тюков с товарами, пирамид бочек и мешков. По сходням бегали грузчики. Прямо на набережной шла бойкая торговля свежей и соленой рыбой, у причала толпились жены рыбаков; в ожидании возвращения кормильцев они вязали и оживленно болтали. Повсюду группами или в одиночку ходили моряки, загорелые, часто с серьгой в ухе, облаченные в широкие пестрые балахоны или суконные куртки до колен.

Горячий воздух казался густым, как рыбная похлебка, слышалась разноязычная речь, заключались сделки, зычно вопили зазывалы. Многочисленные витрины лавок вдоль набережной были завалены всевозможным товаром. Тут же вертелись и лоточники, предлагавшие товар вразнос, менялы перекладывали на своих ящиках стопки монет.

Анну и Филипа захватила и увлекла кипучая жизнь богатого торгового города. Они отведали прекрасную камбалу, которую жарили здесь же на углях и предлагали всем желающим. У Анны от всего этого изобилия разбегались глаза. Филип купил ей ручное зеркальце в позолоченной оправе, расшитый бисером мешочек с мускусом и резной гребешок из яшмы. Девушка радовалась подаркам, как ребенок, смеялась, целовала его в щеку.

Вновь наступило время полуденной сиесты, и улицы Бордо, как по мановению жезла чародея, опустели. Из зарешеченных окон, где царил сумрак, веяло прохладой. Порой оттуда доносился женский смех или слышалась грубая ругань. Птицы смолкли. Лишь калеки и уроды, покрытые язвами и рубцами, жались в скудной тени соборов и, завидев редких прохожих, ковыляли навстречу, клянча милостыню. Листья платанов бессильно повисли от зноя.

В этот час лишь в мастерских да кузницах не замирала работа. Здесь выплавляли знаменитую бордоскую сталь, а рядом ковали славные аквитанские клинки. В пещерной тьме кузниц в отсветах горнов мелькали полуголые тела в длинных, прожженных во многих местах передниках. Они казались существами из преисподней, орудовавшими тяжелыми молотами. Черные от копоти мальчишки-подручные трудились у мехов, раздувая пурпурные угли.

Вечер наступил неожиданно, словно чья-то рука одним махом прибрала дневное светило и осыпала небо пригоршнями звезд. Из-за зубчатых кровель города выплыла луна. Филип и Анна сидели во дворе своего жилища, а мадам Клодина, сложив руки на животе, неспешно рассказывала им о своей жизни. Она давно овдовела, но замуж не спешила. У нее было несколько акров сдаваемой в аренду земли и этот дом, так что претендентов на руку и сердце мадам Клодины хватало. Славная женщина говорила еще и еще, вовсе не задумываясь, слушают ли ее молодые люди или целуются в тени цветущей айвы.

На следующее утро звон колоколов и птичьи хоры вновь будили влюбленных. Анна распахнула одностворчатое окошко, восхищаясь сиянием нового дня, насыпала славке зерен. Впереди их ожидал долгий день, и лучше всего его провести в окрестностях Бордо.

Весь мир, казалось, пребывал в весеннем ликовании. В голубой лазури звенели жаворонки, зеленели тучные пастбища, извилистая дорога петляла вокруг холмов, покрытых виноградниками. В садах распускались ранние розы, у реки серебрились оливковые деревья. Среди заросших плющом обломков римских колонн прыгали козы и наигрывал на свирели пастух.

Виноградные лозы касались одежды и лиц Филипа и Анны, в вышине кружил ястреб. Анна болтала без умолку, и Филипу казалось, что за эти несколько дней она рассказала ему всю свою жизнь. Он словно наяву увидел ее сестру, красавицу Изабеллу, заметив про себя, что эта обожаемая Анной леди, по-видимому, весьма властная особа; и одноглазого оруженосца графа Уорвика, в походах нередко заменявшего девочке няньку, – порой, устав от ее причуд, он давал ей глотнуть неразбавленного вина из фляги, чтобы она угомонилась и уснула; и чопорных наставниц маленькой Анны, которых этот бесенок частенько доводил до слез; и даже уродливого карлика Ланселота – давнего шута Невилей, знавшего бездну сказаний и легенд, без чьей сказки маленькая Энни не могла уснуть.

О ее отце был особый разговор. Майсгрейв узнал не грозу Англии, всемогущего Делателя Королей, а нежного и заботливого отца, готового просидеть ночь напролет у изголовья прихворнувшей дочери, способного, отложив в сторону меч и дела государства, возиться с Анной, втолковывая ей азы правописания.

О себе Филип говорил скупо. Но Анне необходимо было знать о нем все, поэтому она беспрестанно тормошила его, засыпая вопросами. Постепенно у нее составилось представление об угрюмом, полном враждующих чужаков пограничном крае, о высоком замке на скале, о преданной дружине, нетерпеливом предвкушении схватки и пьянящей радости победы.

О да, таким Анна и представляла себе своего воина, столь же прохладного и отстраненного, как и его земля, и с тем большим удивлением глядела она на него, когда он помогал гиеньскому крестьянину поправить покосившуюся изгородь, щелкал для деревенских ребятишек пальцами орехи, влезал на дерево, чтобы вернуть в гнездо выпавшего птенца. И словно рушилась броня суровости и невозмутимости, его глаза становились мягкими, в улыбке появлялись беспечность и добродушие, которых она никогда прежде не замечала. Исчезла даже глубокая морщина между бровями – след пережитых невзгод.

К полудню они оказались на опушке леса у выложенного круглыми плоскими камешками источника – хрустальная струя, едва слышно звеня, сбегала в крохотный бассейн. Вода была ледяная, со сладковатым привкусом. Пологий склон холма пестрел полевыми цветами, и Анна долго бродила по нему, сплетая их в венок. Филип полулежал, облокотясь об упавший ствол, глядел на нее, задумчиво пожевывая травинку. Плыли многоярусные, похожие на замки облака, где-то далеко в деревне звонил надтреснутый колокол. Вокруг не было ни души, и весь мир будто принадлежал только им двоим.

Филип поднялся и направился к Анне. Заслышав его шаги, она подняла взгляд. На ее лицо падала тень от венка, полные губы улыбались. Он обнял ее, и несколько долгих минут они целовались. Кружилась голова – от солнца, от простора, друг от друга… Пахнущий медом огромный букет Анны выпал из ее ослабевших рук. Филип легко подхватил девушку на руки и унес в сумрак и прохладу леса…

Уже начало смеркаться, когда они, усталые и счастливые, неспешно возвращались в город. Неожиданно позади раздались голоса и звуки рожков.

– Дорогу, дорогу! – кричали нарядные всадники, отгоняя в сторону прохожих и груженные поклажей телеги.

К Бордо продвигалась пестрая кавалькада всадников на великолепных лошадях. Простолюдины срывали с себя колпаки:

– Карл Гиеньский! Наш славный герцог возвращается с охоты!

Блестящий кортеж приближался. Шитые золотом одежды, смех, ржание коней, яркие перья на шляпах всадников, длинные шлейфы дам, роскошная сбруя и дорогое оружие – все было ослепительно, все вызывало восхищение. Тщедушный герцог Карл скакал впереди всех на поджаром караковом жеребце, за ним следовала вереница красавиц в замысловатых головных уборах.

Анна невольно подалась вперед. Ее наряд горожанки, представлявшийся ей таким очаровательным, сейчас настолько померк в ее глазах, что она не могла сдержать невольный вздох досады.

– Нам пора, – сказал Филип и весь оставшийся путь был задумчивым.

Ночью он проснулся словно от толчка.

– Письмо… – бормотал он. – Письмо!

Поистине он совсем обезумел. Он дал клятву доставить Уорвику письмо короля Эдуарда! Вручая футляр с посланием, брат короля сказал: «Ваш путь будет и опасен, и долог. Всякое может случиться в дороге, и задержки неизбежны, но чем скорее вы доставите письмо графу, тем большую услугу окажете своему королю».

Майсгрейв обхватил руками голову. Послание Эдуарда IV лежит на дне сундука, стоящего у окна… Итак, он погубил в пути лучших своих людей, совратил юную дочь графа Уорвика и нарушил клятву… Этот узел надлежало рассечь одним ударом. Завтра же в путь!

Он посмотрел на Анну. Она спала, уткнувшись в подушку, и по ее спине скользил лунный луч. У Филипа дрогнуло сердце. В его душе боролись долг и любовь. Где взять мужества, чтобы обречь себя на вечную разлуку с той, которую даровал ему по милости своей Господь?

Он долго лежал, глядя в пустоту. Но даже и тогда, когда его поглотил сон, не пришло успокоение. Ему снились вооруженные всадники, несущиеся на него. Он пятился, прижимая к себе письмо короля, пытался нащупать меч, но не мог, так как был наг. Всадники все надвигались, вырастая, как башни, от топота их коней сотрясалась земля. «Письмо! – требовали они. – Письмо!» Он хотел бежать, но не было сил, ноги не слушались. Всадники же проносились мимо, хохоча и почему-то выкрикивая: «Хватайте его! Он украл письмо короля!» – «Нет!» – хотел крикнуть Филип, но язык не повиновался ему. Наконец возник воин на коне, покрытом клетчатой попоной. «Бери девчонку, но отдай письмо!» Его шлем треснул, под ним оказалось лицо горбатого Глостера.

Филип бросился прочь, волоча за собой Анну. Он оказался в толпе, пробился в первые ряды и увидел, как палач заносит топор над головой короля Эдуарда. «Ты получил девчонку!» – хохотал Глостер, и Филип вдруг понял, что с ним не Анна, а Элизабет. «Отвези письмо! – молила она. – Я буду ждать тебя всю жизнь. Одного тебя…» Топор сверкнул, начав опускаться. А на плахе уже лежала голова не короля, а Анны… И тогда Филип закричал, почти зарычал, задыхаясь. Его ужас стал беспредельным.

Он резко очнулся. Анна, уже почти одетая, трясла его за плечо.

– Филип! Что с тобой? Очнись!

В окно вливался утренний свет.

– Филип, Филип, милый! Ты так страшно стонал во сне!

Он обнял ее и притянул к себе.

– Ты! Я так боялся за тебя!

Она гладила его по голове, по плечам.

– Все хорошо, я с тобой.

Он посмотрел ей в лицо.

– Нам надо ехать.

Анна нахмурилась, а потом улыбнулась краем губ:

– Мы и поедем. Поспи немного. И не спускайся, пока я тебя не позову.

Напевая, она убежала, а Филип долго лежал, уставившись в потолок. Он слышал голоса внизу, слышал звенящий смех Анны. Она была беспечна, как всегда, но он уже не мог оставаться таким. Он думал о странном сне и о королевском письме. Пока они наслаждаются любовью, Уорвик может отплыть в Англию и развязать там новую войну. И тогда им снова придется гоняться за ним, и неизвестно, сыграет ли свою роль это послание.

Его окликнула снизу Анна. Он оделся и спустился. Анна усадила его за стол, поставила перед ним тарелку с медовыми ячменными пирожками, зажаренными в масле.

– Я сама приготовила это для тебя!

Филип был растроган.

– Разве стоило утруждать себя, моя принцесса?

Анна скорчила гримаску.

– Припоминаю, что во времена, когда я была Аланом, меня заставляли и коня чистить, и караульную службу нести.

Она смотрела, как он ест, вся светясь, и Филип не знал, как снова заговорить с ней об отъезде. Однако решение его уже созрело, и, делая круг по городу, он намеренно повел ее к торговцу лошадьми. И Анна поняла. Сказала упавшим голосом:

– Мы уже уезжаем?

– Перед отцом ты должна предстать достойно. Поэтому выбери лошадь себе под стать.

Он знал, как она любит коней, и надеялся, что подарок вернет ей доброе расположение духа, однако девушка никак не отреагировала на его слова и оставалась молчалива и задумчива. Даже когда они пришли к торговцу, где в стойлах находилось множество прекрасных скакунов, она была все так же рассеянна.

– Ну как? Ты выбрала? – спросил Филип.

Анна, словно очнувшись, указала на ближайшую лошадь.

– Вот эта.

Перед ней стояла пегая кобыла, в белых и черных пятнах, рослая, сильная, с крепким костяком, длинной гривой и касающимся земли хвостом.

– Что ж, неплохой выбор, – проговорил Филип. – Но, признаюсь, я не любитель коней этой коровьей масти.

– Мне она нравится! – упрямо заявила Анна, и он уловил в ее словах вызов. «Она злится, – решил Филип, – и не стоит ей перечить». Немного поторговавшись, он купил лошадь.

Анна ждала его у входа и не проявила никакой радости, когда он с улыбкой протянул ей повод. Вернувшись домой, Филип попытался развеселить Анну, но, сославшись на недомогание, она легла поспать.

Сидя у окна, рыцарь смотрел на нее. Он не знал, спит ли Анна или просто затаилась, размышляя о близости расставания. И, разумеется, она страдает оттого, что он так настойчиво торопит с отъездом. Впереди только то, что разведет их навсегда. Но разве и его душа не разрывалась от мысли, что чудо больше не повторится? Однако поступить иначе он не мог. Осознание неисполненного долга терзало его, как тяжелая болезнь.

Филип достал со дна сундука завернутый в пожелтевший лоскут парусины плоский футляр. Открыв его, он извлек послание. Оно помялось и истерлось по краям свитка, на нем виднелись пятна от соленой воды и даже следы крови. Печать кое-где раскрошилась. Он присмотрелся к ней – и замер, пораженный.

Печать подсекал легкий, едва различимый надрез, словно письмо уже вскрывали. Надрез был таким тонким, что заметить его можно было, лишь пристально вглядевшись. На лбу Филипа выступила испарина. Вверенное ему, тайному гонцу, послание было кем-то прочитано. Но кем? И когда? Он никогда не расставался с ним, если не считать… Майсгрейв вспомнил события в большом зале Уорвик-Кастла, когда передал футляр Анне. Маркиз Монтегю тогда так жаждал узнать, что содержится в письме… Неужели Анна могла уступить ему? Это исключено. Тогда кто же? Она сама? Женское любопытство…

Он растормошил Анну, взял ее за плечи и повернул лицом к себе.

– Анна, мне необходимо это знать. Письмо короля попало к тебе в Уорвик-Кастле. Ты вскрывала его?

– Оставь меня. Что за чушь? Я хочу спать.

– Нет, ответь, неужели ты осмелилась прочесть тайное послание короля Англии?

В его голосе зазвучал металл. Такой поступок не имел оправдания. Филип почувствовал, как в нем закипает гнев. Эта девушка слишком легкомысленна и своенравна, она готова ради каприза преступить закон и честь! Он с силой тряхнул ее за плечи.

– Говори же!

Анна уперлась ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но он лишь сильнее сжал ее плечи. Девушка вскрикнула.

– Мне больно!

Он сразу отпустил ее.

– Прости, родная… Но скажи…

– Оставь меня в покое. Ничего я не вскрывала!

Он сразу поверил. Он хотел верить. Ведь и в самом деле – на их пути было столько передряг, и мало ли как могла образоваться эта волосяная трещинка на печати.

– А теперь уходи, – глухо проговорила Анна.

Он чувствовал себя виноватым и поэтому молча покорился.

Когда Филип ушел, Анна зарылась лицом в подушку, содрогаясь от плача.

«Он был готов убить меня из-за этого письма! А я даже не могла сказать, что в нем едва ли не его смертный приговор. Отец зарубил бы его в приступе гнева. И, вскрыв печать, я спасла его от участи, уготованной ему королем, которому он так предан!»

Она задыхалась от горечи, от обиды, оттого, что он остается так верен своей вассальной клятве, что даже любовь не в состоянии заставить его поколебать ее.

Когда девушка наконец спустилась вниз, то застала Филипа сидящим на крыльце под деревом айвы. На коленях у него спал белый кот хозяйки. Рыцарь поднялся навстречу Анне.

– Какой красавец, не правда ли? – Он улыбался ей и ласково почесывал кота за ухом.

Она только вздохнула и, задумчиво прикоснувшись к пушистой спине животного, печально сказала:

– Давай прогуляемся. Я хочу проститься с Бордо.

Звонили к вечерне. На оранжевом полотне заката шпили собора Святого Андре казались черными. Навстречу по улице поднимался водовоз с осликом, обвешанным кувшинами.

– Купите воды, судари, всего два су! А какая вода! Легкая, сладкая. Я беру ее в источнике святого Дени, и равной ей вы не найдете во всей Гиени.

Филип и Анна пили, улыбаясь друг другу. Воздух Бордо, чудесная вода пьянили как вино. Они позабыли свои невзгоды, отбросили мысли о скорой разлуке и в сумраке ближайшей арки обменялись таким поцелуем, что у обоих захватило дух.

Бордосцы еще не завершили дневных дел и торопливо пробегали мимо или, стоя у порогов домов, переговаривались через улицу. По реке скользили длинные лодки, освещенные фонарями, в них сидели красавицы в шелковых платьях и кавалеры с лютнями в руках. Из таверн, расположенных вдоль набережной, доносились гудение рожков и звон тамбуринов.

У развалин римского амфитеатра они долго слушали бродячего певца, потом, держась за руки, брели по узким затемненным улочкам. За решетками, где стояли статуи святых, горели факелы, освещая грубую мостовую, кучи рыбьих костей и мусора. Анна споткнулась. Филип бережно подхватил ее на руки и нес до самого дома.

– Ты не устал? – улыбаясь, спросила она.

– Я бы и не опускал тебя на землю.

– Лжец…

Она хотела еще что-то добавить, но он остановил ее долгим поцелуем. Не стоило говорить о печальном.

Дома Анна долго стояла у распахнутого окна, вглядываясь в мерцающее над крышами домов небо. Она слышала, как Филип раздевается, потом скрипнула кровать. В клетке сонно пискнула птица. Анна вздохнула.

– Я никогда не забуду Бордо. Наверное, на всей земле нет лучшего места…

Филип молчал. Она повернулась. Он смотрел на нее, подперев рукой голову. И тогда Анна решилась.

– Фил… – Она села совсем близко. Глаза ее светились в темноте, как у кошки. – Давай не расставаться.

Он хотел что-то сказать, но она сделала протестующий жест.

– Я очень люблю тебя, мой Филип. Ты знаешь это, однако и ты не можешь представить всей глубины моего чувства. Когда я думаю, что впереди у нас разлука, мне хочется одного – умереть. Без тебя я лишусь всего, с тобой же получу целый мир. Имя, титул, положение – чего они стоят без твоей любви? Отвези это письмо, Фил, если иначе не можешь, если честь требует довести начатое до конца, но потом возвращайся. Я буду ждать тебя здесь, у тетушки Клодины. Никто не узнает, что я тут. Наши пути могли разойтись еще в Англии, и тебя никто не упрекнет. Зато потом мы сможем быть вместе всегда. Мир так велик, Филип! Разве не найдется в нем места для нас? Зачем же в таком случае судьба сберегла нас двоих среди стольких смертей, забросила в такую даль? Нашу любовь благословило само Небо. Когда мы были в замке Эрингтон, Джудит Селден сказала, что наступит момент, когда мне придется сделать свой выбор. Видит Бог, время пришло. Больше всего на свете я хочу быть с тобой. Поэтому, Фил, заклинаю тебя – давай уедем туда, где нас никто не разыщет. В мире достаточно королевств и княжеств, где можно поселиться, чтобы жить друг для друга. Ты воин, ты поступишь на службу к новому сюзерену, и мы не будем знать нужды, я же сменю имя и стану твоей женой, у нас будут дети. Много детей, Филип!..

Лицо ее озарилось, словно она наяву видела картину грядущего счастья. Майсгрейв, приподнявшись на ложе, неотрывно глядел на нее. Поначалу, когда она заговорила, он испытал легкий укол раздражения. Что за странная непонятливость и упрямство! Но по мере того как она продолжала, в его груди закипали, смешиваясь, счастье и боль.

Он был потрясен. Анна была безрассудна и мудра одновременно. В ней жило неистовство первых людей, отвергших рай ради земной любви. Он чувствовал себя несказанно гордым и счастливым, что его полюбила такая девушка, и вместе с тем его душило отчаяние от несбыточности того, что она предлагала. Его жизнь была полна разочарований и бед, а душа не так легко окрылялась.

– Бедная моя девочка…

Анна вздрогнула и взглянула на него. Ей показалось, что у Филипа в глазах блестят слезы.

Он порывисто сел и взял ее лицо в ладони.

– Я очень люблю тебя, моя сладостная фея, я буду любить тебя всегда, даже если среди блеска и славы ты забудешь того, кто первым ласкал тебя. То, что ты сказала сейчас, я сохраню в глубине сердца.

– Не надо так, Фил! Все еще можно исправить…

– Увы! Ты очень молода и не в состоянии всего понять. В твоих словах смешались грех и безрассудство. И все же я благословляю тебя за это. Однако мир держится на устоях, на которые нельзя посягать. И горе безумцу, который отважится на это. Еще не раз все переменится вокруг тебя, изменишься и ты сама. Если же мы поступим так, как ты предлагаешь, ты никогда не сможешь избавиться от угрызений совести, которые рано или поздно начнут мучить тебя. Со временем хмель любви пройдет, заговорит кровь, ты вспомнишь, кто ты и для какой участи рождена. Я никогда не смогу тебе этого дать, даже если посвящу тебе жизнь и отдам всю кровь. Я ведь видел, как ты смотрела на дам из свиты герцога Карла. Ведь тебе хотелось оказаться среди них?

– Нет. Я научусь смирению. Леди Джудит Селден ровня мне, но счастлива с простым рыцарем.

– Но ты не Джудит Селден. Ты совсем другая.

– Я буду любить тебя всегда. Тебя одного.

Он вздрогнул. Когда-то эти же слова говорила и Элизабет Вудвиль. И она любила… пока блеск славы и золота не убил ее любовь. Теперь Анна…

И тогда он впервые заговорил с ней об Элизабет, поведав историю их любви. Ему стоило немалых усилий, обуздав гордость, говорить об этом. Молчаливый по натуре, он заставил себя быть красноречивым, иногда с трудом подыскивая нужные слова. Ему было необходимо убедить Анну в том, что речь идет не только о любви, но и о долге перед отцом, перед людьми, с которыми она связана. Он взывал к ней, твердя, что чистота крови, которая течет в ее жилах, важнее любых сердечных привязанностей.

Анна сидела отвернувшись от него, глядя в окно. Ее лицо было неподвижно, словно изваяно из мрамора. Из широко распахнутых глаз медленно струились тяжелые слезы. И столько горечи было в безвольном изломе ее губ, в пустом, отрешенном взгляде, что у Филипа все оборвалось внутри.

– У нас есть любовь, Фил. С ней мы сильны.

Ему не удалось разубедить ее, но голос Анны был слаб. Она поняла, что не в ее власти изменить его решение. Едва шевеля губами, она шепнула, почти выдохнула:

– Решайся, Фил. Умоляю тебя…

– Нет, моя сладостная фея… Вспомни, что ты одна из Невилей, а они никогда ни о чем не просят.

Тень скользнула по лицу Анны. Губы плотно сжались, слезы высохли.

– Вспомни о том, что я обязан вернуться в Нейуорт, потому что отвечаю за землю своих предков. Более того, я женат и не могу, не совершив смертного греха, вступить в новый брак. Я оставил Меган на сносях, и наш с ней ребенок уже должен был появиться на свет.

Анна облизнула губы и хрипло сказала:

– Ах да… Меган Перси. Я и забыла о ней.

Она тряхнула головой, словно отгоняя все прочь, словно смиряясь. Но смиряясь строптиво. Отросшие волосы упали ей на глаза. Она движением головы откинула их, затем сладко потянулась и уже в следующий миг прильнула к Филипу, ловя его губы.

Этой ночью она была особенно страстной, будто изнутри ее жег огонь. Раскованная, нежная и податливая, она трепетала в его руках – то бурная, как море, то как ослабевшая волна. Но силы вновь и вновь возвращались к Анне, она тянулась к нему, глаза ее лихорадочно блестели, по телу пробегала дрожь нетерпения, горячие руки обвивали его шею, скользили по спине.

– Люби меня, люби! – не то молила, не то приказывала она.

Голова кружилась от этого страстного шепота. Ее ничто не пугало, не смущало, она жаждала наслаждаться и дарить наслаждение. Филип и сам не мог остановить рвущийся горлом стон, когда, подхваченные любовным вихрем, они забывали обо всем на свете. Они были не в силах оторваться друг от друга.

Филип заснул лишь на рассвете. Сквозь дремоту он слышал, как она что-то ласково шепчет ему, перебирая его кудри, прижимается щекой к его ладони… Потом он погрузился в сон, но и во сне его руки искали ее.

…Он резко вскочил. Место рядом с ним пустовало. Подушка была холодной – видимо, Анна поднялась уже давно. Филип окликнул ее и стал торопливо одеваться. В нем нарастала тревога, но он гнал ее прочь. Сейчас он спустится вниз, увидит, как она шепчется с мадам Клодиной или играет с ее котом.

Когда он натягивал рубаху, взгляд его упал на ларь у окна. Там лежала аккуратно сложенная стопкой женская одежда Анны. Два узких малиновых башмачка сиротливо стояли на полу.

Это еще ничего не значит! Мало ли для чего ей понадобилось вырядиться мальчишкой!

Он торопливо сбежал по ступеням. Хозяйка возилась у очага. Заслышав его шаги, мадам Клодина обернулась.

– Где она? – вскричал Майсгрейв.

Клодина Сигоне неспешно отведала из котелка.

– Уехала еще на рассвете. Велела передать, что вынуждена взять с собой немного денег.

– Куда?.. Куда она направилась? Ради самого неба, отвечайте!..

Женщина глядела на него с интересом. Сегодня утром, когда юная англичанка предстала перед ней в одежде мальчишки, она было решила, что это очередная шутка. Девушка держалась удивительно непринужденно, хотя и была бледна. Выпила чашку бульона, натянула перчатки, прихватила хлыст. Однако постоялец, слушая мадам Клодину, менялся на глазах.

– Что с вами, сударь? Крест честной! Не ограбила ли вас ваша подружка?

Филип присел на ступеньку и провел ладонью по лицу. Все было кончено. Этой ночью Анна простилась с ним. Ее гордость не могла позволить, чтобы после его отказа все оставалось по-прежнему. В глубине души он понимал ее, однако пронзившая его боль была нестерпимой.

Не видеть ее, не слышать ее смеха, не касаться ее… Боль давила, росла, заполняя весь мир. Он глухо застонал. Когда он думал о том, что пути их разойдутся, то полагал, что это произойдет гораздо позже и у них еще будет достаточно времени друг для друга. Перед ними расстилался путь через всю Францию. Они могли бы еще долго быть вместе, скакать рядом, ночевать в придорожных гостиницах… Но гордая душа Анны Невиль не вынесла поражения. Ей не нужны были крохи, не нужна его снисходительность. Ей нужно было все – или ничего…

Нет, он не может позволить, чтобы в один миг развеялось, словно наваждение, их счастье! Как жить без Анны? Он догонит ее, он скажет… Что, впрочем, он скажет? Да не все ли равно! Главное – вновь обрести ее, прижать к сердцу, ощутить ее податливую хрупкость.

Он вскочил, расплатился с хозяйкой и без промедления отправился в путь.

В Бордо было шестнадцать ворот. Филип объехал половину, расспрашивая стражников, чтобы выяснить, какую дорогу выбрала Анна. Разумеется, она выехала гораздо раньше, но вскоре обязательно сделает остановку. Главное – догнать. Он догадывался, какая дорога привлекала Анну больше других – в Анжу, туда, где сейчас находятся Уорвик с королевой Маргаритой.

Ему не сразу удалось напасть на след. Наконец он наткнулся на стражников, указавших, что действительно паренек на пегой кобыле, как только они отворили ворота, покинул Бордо. Не мешкая, Майсгрейв пустился в путь. Он торопился, беспрестанно подгоняя Кумира и продолжая расспросы на всех заставах. В его душе шевельнулась надежда. Что ж, видимо, она на самом деле движется в сторону Анжу и он сможет ее нагнать.

Однако близ Ангулема след Анны затерялся. Филип заглядывал во все постоялые дворы, допытывался в замках, монастырях, обшаривал даже придорожные хижины. Зеленоглазого паренька на пегой кобыле никто не видел. Тогда, отчаявшись, он решил скакать в Анжуйское графство, куда рано или поздно должна была прибыть Анна.

Он ехал до сумерек и в последующие два дня не прекращал гонку. Теперь вокруг тянулись болотистые леса Пуату. Всадника окружали могучие дубы и вязы, невольно напоминая об Англии. Вдобавок заморосил дождь. Местность была пустынная, и однажды Майсгрейву пришлось вступить в настоящую схватку с разбойниками. Но даже получив ранение, он продолжал путь.

Анна! Хрупкая, в мужской одежде, беззащитная, в полном одиночестве, с одним кинжалом у пояса. О, хоть бы в дороге она прибилась к купеческому обозу!..

Когда он прибыл в графство Анжу, его как громом поразило известие: ни королевы Маргариты, ни Уорвика там не было. Сиятельные особы отбыли в Париж на праздник по случаю рождения наследника престола.

Едва успев отдышаться, Майсгрейв снова пустился в путь по размытым дождем дорогам. Но странная слабость стала одолевать его. Все больше беспокоила полученная в дороге пустячная рана. Он старался не придавать ей значения, пока не вынужден был попросить помощи в монастыре близ Тура. Филип почти свалился с коня на руки монахов, хотя твердил, что завтра опять тронется в путь. У него началась лихорадка. Брат-лекарь, осмотревший порез на его руке, только покачал головой. Позже он пошел к своему настоятелю и сказал:

– Отче, этот рыцарь серьезно болен. Если мы не окажем ему помощи, то возьмем на душу грех и рыцарь погибнет.

30

Париж

Людовик ХI Французский был поразительно скуп. Его скупость вошла в поговорку. Однако даже Карл Бургундский и Франциск Бретонский, известные тем, что разбрасывали золото направо и налево, опешили, узнав, что Людовик Валуа сразу после шумных торжеств по случаю рождения наследного принца Карла готовится пышно отпраздновать бракосочетание своей сестры Боны и герцога Жана Бурбонского.

Больше всего разговоров об этом событии шло среди парижских буржуа. Мало того, что им пришлось раскошелиться на празднества по поводу рождения принца, на подарки к крестинам королевского отпрыска да на пиры, устроенные королем в честь появления на свет долгожданного наследника, – теперь как снег на голову свалилась эта скоропалительная свадьба.

Одна лишь чернь ликовала, солидные же люди знай себе развязывали кошели. Это было не похоже на Людовика – короля, который так печется о подданных, что дал торговцам и ремесленным цехам особые привилегии, чтобы они беспрепятственно богатели, а с ними богатела и Франция.

Впрочем, вся эта оргия расточительности была частью заранее продуманного плана. В стране все сильнее ощущалось противостояние Франции и Бургундии, и Людовик стремился заручиться поддержкой наиболее влиятельных сеньоров. Сиятельный жених принцессы Боны был одним из таковых. На устроенные в Париже празднества стеклось великое множество знати, и король со своими советниками не покладая рук плели сети интриг, расставляли ловушки и вербовали все новых и новых приверженцев. Говорят, именно тогда Людовику и удалось подкупить Кампобассо80.

А пока в Париже шли приготовления к свадьбе. Улицы украсились пестрыми гербами знати, наводнившей столицу. Накануне свадьбы по улицам Парижа проехали герольды, громко возвещая о том, что завтра в соборе Нотр-Дам состоится венчание принцессы Боны и герцога Жана Бурбона, а затем пройдут торжественная месса, мистерии и празднества, и так несколько дней кряду без остановки: пиры, маскарады, карусели. Завершится же все грандиозным турниром.

В Париже моросил мелкий дождь, размывая краску на полотнищах, но улицы были полны народу, понаехавшего ради праздника из ближних провинций. Было здесь без счета мелкопоместных дворян, явившихся со своими чадами и домочадцами, немало духовенства, от тучных аббатов в подбитых куницей сутанах до шлепавших босиком по грязи нищенствующих монахов – торговцев индульгенциями. Во все парижские ворота текли сотни лоточников, бродячих артистов, поводырей медведей, нищих, продажных девок и просто бродяг. У каждой заставы скапливались толпы, и поэтому, когда Филип Майсгрейв оказался у ворот Сен-Жак, ему пришлось терпеливо дожидаться своей очереди, прежде чем попасть в город.

Сеявший все время дождь наконец затих, но прямо посреди улицы текли мутные ручейки жидкой грязи. Воздух был тяжелым и влажным, порывы ветра раскачивали вывески над лавками. Под ногами людей и под копытами животных хлюпала жижа.

Филип проехал возвышавшееся на холме аббатство Святой Женевьевы и по улице Сен-Жак спустился к набережной Сены. Вокруг теснились каменные строения с островерхими крышами, украшенными резными коньками. Верхние этажи нависали над нижними, водостоки завершались мордами ухмыляющихся химер. Вокруг кипела причудливая жизнь: расхваливали свой товар лавочники, фигляры на перекрестках давали представления, предлагали свои услуги бродячие писцы с чернильницами за поясом, тузили друг друга неугомонные студенты, для которых квартал Университета был родным домом.

Трое таких школяров, обнявшись, шли по мостовой, перегораживая улицу, и распевали во всю глотку:

От монарха самого

До бездомной голи —

Люди мы, и оттого

Все достойны воли!..

Филип, усмехнувшись, подумал, что вот уже второй раз попадает аd limine81 на пир. Правда, по его мнению, здесь не было той легкой и ликующей атмосферы, как в праздничном Бордо. И дело тут было не только в сером сумраке, грязи на улицах и снующих повсюду в великом множестве нищих, но и в том, что творилось в душе рыцаря.

Он ехал, угрюмо озираясь по сторонам. Так он миновал квартал Университета, Малый мост через Сену и выехал на остров Ситэ – древнейшую часть Парижа, помнящую еще правление Меровингов82 и даже римское владычество.

Здесь ему наконец-то удалось определиться на постой. Хозяин велел отвести коня рыцаря в конюшню, а сам Филип прошел в просторный зал гостиницы, где мальчик-слуга крутил над очагом вертел с аппетитно подрумянившимися куропатками; пахло вином и дымом буковых дров.

Филип занял стол в дальнем углу и не спеша принялся за жаркое. Покончив с ним, он долго сидел перед оловянной кружкой с вином, облокотившись о стол и глядя на огонь застывшим взглядом.

«Завтра первым делом я отправлюсь к графу Уорвику, и да поможет мне святой Георгий, ибо сейчас, когда вся знать занята празднествами, увидеться с ним будет не так-то просто. По-видимому, Анна где-нибудь рядом с ним».

При мысли об Анне заныло сердце. Он знал, что она умеет настоять на своем, и поэтому, когда несколько дней назад прослышал, что к английскому графу Уорвику прибыла в Париж его дочь, только удовлетворенно кивнул. Девять дней, которые он провалялся, трясясь в лихорадке в Турском монастыре, изрядно задержали его в пути, лишив последней надежды догнать Анну. Может, в этом и был перст Божий, разводящий его с той, что уже не предназначалась ему? Теперь ему оставалось одно: выполнить свой долг и довезти Делателю Королей письмо. И возможно, тогда он еще сумеет увидеться с Анной. Хотя бы только увидеться…

Филип отпил из кружки – вино было тягучим и сладким. Внезапно он услышал, как рядом прозвучало имя Анны Невиль. Филип напряг слух.

Трое зажиточных буржуа, по-видимому цеховые старшины, сидели у камина и негромко беседовали, коротая вечер.

– А правда ли, мэтр Гийом, что дочь английского графа явилась к нему переодетая в костюм пажа?

Тучный мужчина в камзоле с бобровым воротником вальяжно кивнул:

– Истинный крест! Я видел это собственными глазами. Граф Уорвик с принцем Уэльским остановились у моей оружейной лавки, перебирая шпоры, налокотники и клинки. Мимо как раз проносились королевские курьеры. И что вижу я? Один из них осаживает свою лошадь так, что она приседает на задние ноги, спрыгивает с нее едва ли не на плечи графу и кричит во весь голос: «Отец! Отец!» Тот поначалу опешил, а потом сорвал с верхового шапку и, признав дочь, схватил ее в объятия так, что у бедняжки наверняка косточки затрещали. На улице сразу собрались горожане, стоят, разинув рты, улыбаются. А уж как на девушку принц Эдуард уставился! Даже забыл клинок, за который уже было уплачено.

Длинноносый мужчина в плоском бархатном берете весело хмыкнул:

– Я тоже слышал, что юный Эдуард чуть не с первого взгляда голову от нее потерял. А ведь поговаривали, что он за принцессой Боной увивался, и она даже отвечала английскому изгнаннику взаимностью.

– Воистину так, – поддержал разговор третий буржуа. – Ведь принцесса Бона как будто была даже помолвлена с Эдуардом Ланкастером. И наш Людовик не зря так старался примирить Уорвика и Маргариту, чтобы с их помощью получить трон Англии для своей родственницы. Но как все еще сложится у Ланкастеров – неизвестно, а Жан Бурбон не последний козырь в игре Людовика. Вот наш монарх и предпочел отдать Бону Французскую ему, а не наследнику Ланкастеров. И вот тут словно само небо прислало во Францию дочку коронатора Уорвика. Ее помолвка с Эдуардом Уэльским пришлась по душе всем: и королю, поскольку теперь Бона не станет ему пенять за то, что расторгнут ее союз с красивым англичанином, и этой злючке Маргарите Анжуйской, ибо отныне она может быть уверена в верности Уорвика. Да и сам Делатель Королей, когда Анна Невиль пойдет под венец с наследником Ланкастеров, сделает все, чтобы вернуть им престол. Я не говорю уже о самих молодых людях, которые буквально неразлучны, настолько они пришлись по сердцу друг другу. Все эти англичане сейчас обосновались в старом Нельском особняке, и поговаривают, что там ныне весьма весело, так как молодая пара любит увеселения и в особняке всегда звучит музыка, постоянно танцуют.

Длинноносый торговец весело заметил:

– Говорят, эта Анна Невиль так очаровала двор, что знатнейшие вельможи добиваются ее благосклонности, а придворные красавицы стремятся ей во всем подражать. Она ввела моду на зеленый шелк, который очень идет к ее глазам, и многие дамы, подобно мадемуазель Невиль, стали носить шлейф перекинув через руку, что и изящнее, и удобнее, и избавляет от необходимости постоянно держать при себе пажа-шлейфоносца.

Тучный оружейник иронически хмыкнул:

– Об этой англичанке ходит слишком много толков, а о ее бегстве из Англии рассказывают невероятные вещи. Однако я видел, как она приехала. Может, если небу будет угодно, она и станет королевой, но, клянусь добрым клинком из Толедо, не хотел бы я, чтобы моя государыня разгуливала в столь узких штанах и любой проходимец мог видеть ее бедра и задок.

Сидевший за соседним столом воин вдруг так грохнул кружкой о столешницу, что буржуа разом оглянулись. Умолкли, заметив его полный бешенства взгляд. Но Майсгрейв все же сдержался, вышел, хлопнув дверью.

Он как неприкаянный бродил по подворотням Ситэ. Уже отзвонили к вечерне, прихожане торопливо расходились по домам. Служилый люд, селившийся вокруг Дворца Правосудия, ремесленники и их подмастерья, окончив дела, спешили кто в кабачок, кто под родной кров, лавочники закрывали ставни. Проехал дозор конной стражи.

Вскоре рыцарь оказался на набережной. На противоположном берегу реки виднелась стройная колокольня Сен-Жермен л’Оксерруа, а далее – Луврский замок, построенный еще во времена Филиппа Августа. Он представлял собой величественное, но беспорядочное нагромождение тяжелых башен с узкими окнами, могучими контрфорсами и решетками. Обычно двор размещался в более изысканном и просторном дворце Сен-Поль, но сам Людовик, которому вечно мерещились заговоры и предательства, предпочитал укрепленный Лувр, подъемные мосты которого гарантировали безопасность.

Майсгрейв двинулся вдоль Сены, где еще слышался гвалт прачек и раздавался перестук вальков. По реке сновали легкие лодки и баржи. Вели на водопой коней, и те громко фыркали и ржали от удовольствия. Рыцарь обошел остров Ситэ, бросив беглый взгляд на крохотный островок Коровий Перевоз, где светился костер. На левом берегу Сены, напротив Луврского замка, темнела громада еще какого-то особняка, за зубчатыми стенами которого начинался городской ров и любимые парижскими студентами зеленые лужайки Пре-о-Клер. У самой воды стояла круглая старинная башня, закрывавшая своими мощными очертаниями изящные внутренние постройки, украшенные многочисленными флюгерами и башенками. В высоких стрельчатых окнах горел теплый свет, падающий на кудрявые кущи сада.

Филип, погруженный в собственные мысли, лишь мельком взглянул на этот особняк. Лодочник, сидевший в своем ялике у песчаной отмели, окликнул его:

– Не желаете ли, сударь, прокатиться? Всего несколько су, и я вмиг домчу вас к Нельскому отелю, или к Лувру, или к башне Турнель.

– Нельский отель? – переспросил рыцарь.

– Да, – лодочник кивнул на особняк с башней на левом берегу Сены. – Так едем, сударь?

Майсгрейв не отвечал. Как зачарованный, он глядел на высокие кровли Нельской резиденции, на ее старинную башню.

Лодочник, не дождавшись ответа, отчалил, а Майсгрейв опустился на песчаный береговой откос и долго сидел, созерцая Нельский отель.

«Итак, все вернулось на круги своя. Так и должно было случиться, но отчего такая тоска грызет сердце? Неужели безумные слова о том, что ты готова отказаться от всего этого ради меня, так глубоко проникли в мое сердце? Но ведь я никогда в это не верил… Или верил?»

Мысль о том, что Анна теперь невеста Эдуарда Ланкастера, причиняла ему боль.

«Они сказали, что Анна помолвлена с Ланкастером. Отчего бы и нет? Разве это не выгодный союз для ее отца, да и для нее самой? Она уже забыла меня. Я был прав: Анна легкомысленная девчонка и готова влюбиться в первого же, кто окажется рядом… Нет-нет, надо опомниться и взять себя в руки, иначе останется только презирать себя, как в ту пору, когда я, будто на привязи, кружил у трона Элизабет. Что ж, любовь потеряна, попытаемся сохранить достоинство».

Спустилась ночь, и величественный город замер. У ног рыцаря тихо плескалась Сена, из-за реки долетал лай собак. С башен города подали сигнал тушить огни, и Филип видел, как одно за другим гасли окна в Нельском отеле. И лишь в старой башне у реки в узком оконце осталась полоска света. Бог весть почему Филип решил, что именно там покои его Анны. Нет, уже не его, а Анны – невесты наследника трона со стороны Ланкастеров, Анны, высокое положение которой делает эту свободную девушку уязвимой для толков и обвинений.

«Быть может, я стану твоим злейшим врагом, моя фея, и за наши сладкие ночи в Бордо тебя ждет расплата. Как же я был глуп и жесток! Погубив твою честь, я обязан был увезти тебя и сделать все, что в моих силах, чтобы ты улыбалась, несмотря ни на что. Но что сделано, то сделано, и твоему доброму имени в любой час может грозить поругание. Ланкастеры щепетильны и горды… Как убедить Уорвика, чтобы он не торопился с этим браком?»

Свет в башне погас. Филип размышлял о том, что такой честолюбец, как Уорвик, никогда не откажется от надежды с помощью Ланкастеров возвести свою дочь на английский трон, а Маргарита Анжуйская предпочтет молчать, чтобы не ссориться с могущественным Делателем Королей.

Эдуард Ланкастер?.. Говорят, он без ума от Анны Невиль, и не раз бывало, что влюбленный мужчина щадил доброе имя своей супруги. К тому же он сын Маргариты, и, ежели ему передалась хоть унция ее ума, он будет стремиться сохранить союз с Уорвиком, а значит, не станет поднимать шума.

Немного успокоившись, Филип обдумал, как ему разыскать Делателя Королей. Из-за праздничной суматохи это будет нелегко, и лучшее, что он может сделать, – дождаться утреннего выезда графа из Нельского отеля.

Часы на башне Консьержери гулко пробили двенадцать. Луны не было, и в разрывах облаков мерцали редкие звезды. Филип поднялся и, стряхнув налипший песок, двинулся в глубь ближайшей улицы. Незнакомый город, кромешная тьма, кое-где разрываемая отблесками факелов за решетками ворот. Майсгрейв смутно помнил, что гостиница расположена близ собора Нотр-Дам. На фоне темного неба едва проступала двухбашенная громада собора, и Филип свернул в эту сторону.

Оказавшись в лабиринте переулков, он тотчас почувствовал, что город вовсе не так пуст, как показалось вначале. Здесь и там мелькали тени, доносился шепот, хлюпала грязь под чьими-то сапогами. Все окна и двери домов были наглухо заперты. Под порывами ночного ветра поскрипывали ржавые флюгера.

Майсгрейв споткнулся о цепь, которой на ночь перегораживали улицу, и выругался. Тотчас перед ним, словно из-под земли, вынырнула какая-то фигура.

– Подайте Христа ради, добрый господин! – прогнусавил пропитой голос.

Филип был не настолько неблагоразумен, чтобы доставать кошелек на ночной улице. Толпы бродяг с наступлением темноты вышли на свой разбойный промысел, и поэтому он лишь грубо оттолкнул нищего, продолжив путь.

– Где же ваше христианское милосердие, сударь? – раздался позади тот же голос, но в нем уже прозвучала неприкрытая угроза.

Не оборачиваясь, Майсгрейв шел своим путем. Он ясно различал за собой шаги и вскоре понял, что нищий уже не один. Рядом раздался злобный смешок.

– Куда же вы так торопитесь, сударь? Или вы отказываетесь заплатить пошлину за ночную прогулку по Ситэ? Кошелек, сударь! Вы слышите – кошелек!

Шаги стремительно приблизились. Обернувшись, Филип в мгновение ока выхватил меч. Заслышав звон стали, грабители попятились. Филип начал медленно отступать туда, где в конце темной улицы маячил красноватый отблеск пламени. Грабители, держась на почтительном расстоянии, двигались за ним. В конце концов он оказался на перекрестке. Здесь возвышалось каменное изваяние святого, у ног которого горела масляная плошка. У постамента, скорчившись, сидел колченогий калека, похожий на широченную колоду мясника, облаченную в отрепья. Еще издали калека начал канючить, словно не замечая того, что происходит.

Филип продолжал двигаться, внимательно следя за грабителями. «Всего четверо, – отметил он. – К тому же один на костыле». Они держались на безопасном расстоянии, поглядывая на шевелящегося в сумраке калеку. Один из нападавших что-то сказал на непонятном Майсгрейву языке, а затем пронзительно свистнул. Тотчас откуда-то из темноты прозвучал отклик. Все это очень не понравилось Филипу. И тут у ног его раздалось:

– Кошелек, сударь! Кошелек, или прощайтесь с жизнью!

Майсгрейв опоздал. Калека оттолкнулся и, высоко подбросив свое тело, оказался у него на спине. Рыцарю показалось, что на него обрушилась скала. Он едва устоял, могучие руки кольцом сжали его плечи, а к горлу подбирались железные пальцы. Филип рванулся, но не сумел сбросить калеку.

Остальные грабители, размахивая тесаками, ринулись на него. Он отбил первые выпады, качнулся в сторону, пытаясь избавиться от страшной ноши, и краем глаза заметил, как из переулка выскакивают все новые вооруженные люди.

Тогда Майсгрейв изо всей силы ударил спиной о стену дома. Висевший на нем калека слабо охнул, но удержался и уже в следующий миг сжал горло Филипа так, что перед глазами рыцаря заплясали огненные языки. Каким-то чудом он отбил направленный ему в грудь тесак, но от удара сбоку не успел уклониться. Острая боль обожгла плечо.

«Если я сейчас не избавлюсь от калеки – я погиб».

Он вновь ударился об угол дома. Безногий глухо застонал и ослабил хватку. Филип ударил локтем. Плечо обожгло словно каленым железом, и он едва не взвыл, но в тот же миг ощутил, что свободен.

Разбойники наседали, и его выручал только длинный меч. Рыцарь описал им сверкающую дугу, и нападающие попятились, однако тот, который опирался на костыль, не был столь проворен. Острие меча чиркнуло по его груди. Хромой закричал, и тотчас Филип, схватив его поперек туловища, швырнул под ноги готовящимся к новой атаке противникам. Воспользовавшись их замешательством, он подхватил выпавший было меч и одним ударом снес голову вновь подбиравшемуся к нему безногому. Кровь ударила фонтаном, забрызгав Филипу лицо.

– Он убил Раймона Паука! Он убил предводителя! – вскричали бродяги, с ожесточением бросаясь на рыцаря.

Прижавшись к стене дома, Филип отчаянно оборонялся. У него не было щита, однако его противники не были слишком искусными фехтовальщиками, и вскоре трое или четверо из них бились в предсмертных судорогах на мостовой. Однако, к своему ужасу, Филип заметил, что число нападавших не уменьшалось, наоборот – все новые и новые бродяги стекались к перекрестку и, узнав о смерти Раймона Паука, хватались за ножи.

У Филипа стала неметь рука. Плечо ныло, он терял много крови. Чувствуя, что слабеет, он с отчаянием обратил взор на обступавшие его дома. Глухие стены, плотно затворенные ставни, дубовые двери. Обитатели Ситэ за все блага мира не пришли бы сейчас к нему на помощь, зная, как кровожаден и злопамятен ночной люд Парижа. Горожане отсиживались за своими запорами, прислушиваясь к шуму схватки, и молили небеса, чтобы беда прошла стороной. Лишь каменный святой равнодушно взирал на отчаянно отбивавшегося от своры убийц одинокого воина.

Помощь явилась так неожиданно, что ни Филип, ни бродяги не успели опомниться. На соседней улице раздался топот копыт и замелькал свет факелов.

– Сюда! – кричал чей-то голос. – Скорее, здесь настоящая битва!

Часть бродяг без промедления кинулась врассыпную. Однако множество закованных в доспехи всадников преградили им путь. Заблестели клинки, раздались вопли, мольбы о пощаде. Филип в изнеможении привалился к сырому камню и возблагодарил Бога за помощь, а затем шагнул навстречу своим спасителям.

Большинство из них оказались лучниками короля с лилиями на туниках, надетых поверх доспехов, но были здесь и бургундские воины с эмблемой креста святого Андре. Среди них выделялся рыцарь в богатом плаще, сидевший на прекрасном вороном жеребце. Из-под его бархатного берета выбивались темные с проседью пряди. Что-то в его облике показалось Филипу знакомым, но при неровном свете факелов нельзя было судить наверняка. Зычный голос произнес:

– Черт побери! Господин Тристан83, взгляните! Этот молодец уложил не меньше дюжины мерзавцев.

Память Майсгрейва прояснилась. С этим человеком он сражался на турнире в Йорке, с ним же позднее сидел на пиру, поднимая чашу за его здоровье. Этот рыцарь отказался биться с ним на секирах во время состязаний, но, когда им удалось остаться с глазу на глаз, они удалились в лес, чтобы там испытать себя в этом виде оружия. Тогда они измотали друг друга поединком, но ни один не уступил. Затем в ближнем кабачке было выпито немало вина, и расстались они лучшими друзьями. И вот теперь этот рыцарь спас его от озверелой черни!

– Ваша светлость! Граф! Вы не узнаете меня?

Граф де Кревкер выхватил из рук ближайшего всадника факел и осветил лицо стоявшего перед ним, забрызганного кровью воина.

– Страсти Господни! Майсгрейв! Клянусь гербом предков, такие встречи подстраивает судьба!

Он спрыгнул с коня и схватил Филипа в объятия. Тот глухо застонал.

– Что с вами? Вы ранены?

– Да. Но легко.

Граф повернулся к возглавлявшему королевских лучников воину:

– Мессир Тристан, пусть кто-нибудь из ваших людей уступит коня рыцарю.

Спустя час Филип оказался у камина в одном из покоев Бургундского отеля. На его плечо наложили тугую повязку с лечебным бальзамом, в высоком бокале плескалось подогретое вино, и чувствовал он себя совсем неплохо. Граф де Кревкер в просторном домашнем одеянии, заложив руки за спину, мерил шагами покой, ведя неторопливую беседу.

– Поначалу мой герцог наотрез отказался присутствовать на этом бракосочетании. И я его понимаю. Союз герцога Бурбона с королем невыгоден для Бургундии. Однако сейчас все принесено в жертву, лишь бы не допустить новой войны. Людовик же слал гонца за гонцом, всячески подчеркивая свое дружеское расположение, и поэтому, когда герцог Карл немного поостыл, мы с Филиппом де Коммином уговорили его отправить в Париж посольство в знак почтения к сюзерену. Эта миссия была возложена на меня. Однако герцог долго колебался, посольство отправилось слишком поздно. Мы скакали до поздней ночи и прибыли в столицу как раз вовремя – вы в этом убедились. Боюсь, если бы не эта спешка, пришлось бы первому рыцарю Англии пасть от ножей ночных грабителей.

Граф опустился в кресло напротив.

– Я испытал немалое удивление, сэр рыцарь, встретив вас в Париже. И хотя сейчас во Франции достаточно англичан-ланкастерцев, но все же, насколько я помню, вы всегда сражались за Белую Розу. Что же заставило вас покинуть остров и явиться во французскую столицу?

Филип секунду глядел на Кревкера поверх бокала.

– От вас я не стану этого скрывать, ибо вы бургундец и союзник моего короля. Дело в том, что Эдуард Йорк направил меня с тайным письмом к Ричарду Невилю, графу Уорвику.

– Вас?

– Да. Мне неведомо, что в этом письме и почему король решил отправить его не с обычным гонцом. Но я здесь, хотя, признаюсь, путь мой оказался куда более трудным, нежели я предполагал. Сложность моей миссии состоит еще и в том, чтобы сохранить ее в тайне, но раз уж само Провидение позаботилось о нашей встрече, смею ли я просить вас, милорд, замолвить за меня слово перед Делателем Королей, чтобы он принял меня в качестве тайного гонца?

Кревкер в задумчивости потер подбородок.

– Для начала замечу, что вы весьма неосторожны и вовсе не политик, ибо подобная искренность – наименьшая из государственных добродетелей.

– Разве у меня был выбор? К тому же вы только что спасли меня, и с моей стороны было бы неблагородно солгать вам.

Кревкер чуть улыбнулся.

– Вы мне по душе, сэр Майсгрейв, и я помогу вам, хотя все это выглядит очень странно. Я имею в виду хотя бы то, что король Эдуард пожелал поддерживать связь с мятежным Уорвиком через тайного гонца, в сущности, через частное лицо. Я опасаюсь подобной скрытности, так как за ней часто кроются недобрые дела и намерения. Однако, как я уже сказал, я помогу вам. Завтра на пиру я встречусь с графом и поговорю о вас. Сейчас же, полагаю, всем нам следует отдохнуть. Итак, доброй ночи, сэр Майсгрейв, и всецело положитесь на меня.

31

Свадьба принцессы Боны

Проглянувшее сквозь разрывы в тучах солнце осветило шпили многочисленных монастырей и церквей Парижа, скопление домов, широкую ленту Сены, в которой отражались шиферные крыши и стройные колонны особняков. Весело зазвонили колокола Сен-Жермен-де-Пре, аббатства Сен-Мартен, Святой Женевьевы, церкви Благовещения, и даже тяжелые колокола Бастилии гудели сегодня празднично. Тысячи вспугнутых шумом голубей взвились в воздух и теперь кружили в поднебесье над городом, который сегодня отдавал свою принцессу в супруги герцогу Жану II Бурбону.

На площадь в Ситэ падала тень от величественного собора Богоматери. Здесь с самого утра собралась толпа желающих поглазеть на свадебный кортеж. Тут были разряженные буржуа с супругами и выводками ребятишек, подмастерья, веселые студенты, улизнувшие ради такого дня с лекций и диспутов, солдаты, монахи, нищие, калеки. В толпе сновали торговки с корзинами на головах, предлагали свой товар бродячие продавцы индульгенций. Из окрестных улочек стекались новые потоки любопытных, а окна домов на площади, вплоть до чердачных, заполнились зрителями. Нашлись смельчаки, которые вскарабкались на крыши и даже на лепные украшения Нотр-Дама.

Филип Майсгрейв оказался на площади, когда там уже негде было яблоку упасть. До семи вечера, когда они договорились встретиться с Кревкером, он был свободен и решил, как и все, поглядеть на бракосочетание, хотя прежде всего его влекла сюда надежда увидеть Анну.

Ближе к полудню на площади появились отряд алебардщиков в королевских мундирах и внушительный отряд городской стражи. Они бесцеремонно раздвинули толпу, образовав посередине широкий проход. Слуги покрыли его алым сукном до самого входа в собор. Невзирая на то, что никто из знатных особ еще не показывался, толпа так напирала, что стражникам пришлось развернуться в цепь и усердно поработать древками пик и алебард.

Не обращая внимания на раненое плечо и летевшую со всех сторон брань, Филип протолкался поближе к паперти и оказался в первых рядах зрителей.

Наконец со стороны Луврского замка раздался пушечный залп. Толпа загудела.

– Началось!

Стражники продолжали сдерживать толпу. Гул нарастал, и вдруг донеслись пронзительные крики:

– Едут! Едут! Вон они!

Кортеж золоченых портшезов и великое множество всадников в сопровождении охраны показались в конце улицы Сен-Пьер-о-Беф. С крыш домов, как снег, посыпались цветы, грянула музыка. Парижане с восторгом глазели на знать, на лучшую кровь королевства, на роскошь и блеск, атлас и бархат, на прозрачные вуали дам, на драгоценные каменья, сверкавшие, как звезды, на дорогие попоны коней, касавшиеся золотой оторочкой или меховой опушкой уличной грязи.

– Король! – кричала толпа. – Смотрите, король! Да здравствует наш добрый государь Людовик!

Женщины махали платками, мужчины подбрасывали вверх колпаки. Не обошлось и без слез умиления при виде монарха.

Филипу Майсгрейву был хорошо виден Людовик Валуа. После блистательного Эдуарда Английского этот монарх показался ему особенно неказистым. Он был невелик ростом, кривоног и сутул, лицо короля имело землистый цвет, а черты его были чересчур резкими. Обычно Людовик одевался просто, но сейчас был облачен в алые турские шелка. Король шел, едва заметно улыбаясь, и, ни на кого не глядя, вел за руки жениха и невесту.

Принцессе Боне уже исполнилось двадцать четыре года. Для невесты это был критический возраст, но Бона, будучи постоянно чьей-то невестой, до сих пор так и не предстала перед алтарем ни с кем из претендовавших на ее руку вельмож.

Сегодня был ее день, однако бледное личико принцессы от этого отнюдь не выглядело счастливее. Оно сохраняло печальное выражение, хотя принцесса и шла с гордо откинутой головой. Бона не была хороша собой: крупный, выступавший нос отнюдь не красил принцессу. Однако осанка ее была поистине королевской, фигура, насколько можно было различить под складками парчи и шелка, – изящной.

Филип услышал, как кто-то за его спиной проговорил:

– Говорят, бедняжка проплакала ночь напролет. Зачем ей этот Бурбон, если она мечтала обвенчаться с красавцем Эдуардом Уэльским?

– Глупа, как и все женщины. Жан Бурбонский несметно богат, и на его владения никто не зарится. А принц Эдуард живет чужой милостью, и одному Господу известно, когда он нацепит свою корону, если нацепит ее вообще.

Герцог Жан шествовал по левую руку от короля. Он казался гораздо старше своей невесты и уже начинал толстеть. Его волосы были тщательно завиты и уложены так, чтобы прикрыть намечающуюся лысину. Чело жениха было омрачено – видимо, мысль о том, что ему пришлось пойти наперекор воле своего давнего друга и союзника Карла Бургундского, не давала ему покоя.

Плыл нескончаемый колокольный звон, толпа возбужденно гудела, пожирая глазами длинную процессию знати и духовенства. Парижане обожали зрелища и пользовались возможностью посудачить о каждом из проходивших мимо.

– Взгляните, вот и королева Шарлотта! Уже оправилась после родов, однако все еще бледна.

– Добрую государыню даровал нам Господь!

– А какого наследника она принесла Франции! Девять с половиной фунтов, не меньше, говорят.

Рядом с королевой вели двух нарядных девочек, ее дочерей – румяную резвушку Анну, будущую правительницу Франции, и некрасивую, чуть прихрамывающую принцессу Жанну, которой суждено было окончить свои дни в одном из монастырей.

– Глядите-ка, приехала даже Иоланта Савойская, старшая сестра Боны, и ее супруг Амедей Савойский. Но до чего же она изменилась! А ведь это была самая хорошенькая из французских принцесс. Сейчас же что кусок мяса – ни дать ни взять.

– А что это за расфуфыренный мальчонка в белом шелке? Паж этой красивой дамы в желтом?

– Да что вы, сударь! Эта дама – вдовствующая герцогиня Орлеанская, а мальчик – ее десятилетний сын. Поговаривают, от пострела уже сейчас нет проходу молоденьким горничным, но то ли будет, когда он подрастет!

Так толковали зеваки о том, кому со временем предстояло взойти на престол Франции под именем Людовика XII. В болтовне парижан равно смешивались обожание, злословие и фамильярность. Они обсуждали принцев крови и первых вельмож с той же бесцеремонностью, что и соседей по кварталу, но богатство и блеск знати вызывали в их простых душах еще и волну преклонения, ибо все эти сановные господа были существами иного порядка, от чьих прихотей и страстей зависели подчас судьбы страны и трона.

– Вон идет достойный граф де Кревкер, который представляет здесь Бургундию. Потому-то он и держится так надменно.

– Он всегда таков. Рядом с ним любимчик Карла Смелого Кампобассо выглядит как лакей, хотя и наряжен в золотую парчу с головы до ног.

Прибывали и спешивались все новые вельможи. Они горделиво проходили среди толпы, поднимались по ступеням собора и исчезали в широких готических воротах.

Появился герцог Рене Анжуйский, престарелый трубадур, именовавший себя также королем Сицилии и Иерусалима. В толпе послышался изумленный ропот. До чего легкомыслен этот король-поэт, до чего самоуверен! Мало того, что в свои преклонные годы обрядился в куцый камзол и узкие двухцветные штаны, да еще прихватил с собой худородную супругу. Разумеется, эта Жанна де Лаваль прехорошенькая, но ведь в ней нет и унции благородной крови. Обольстительная мелкопоместная дворяночка, вскружившая голову старику и затесавшаяся в королевскую семью с помощью постельных интриг. Хотя что там говорить! В Англии король выкинул коленце похлеще – столь же неродовитую даму возвел на престол, и, представьте, народ не взбунтовался и даже охотно признал эту Елизавету Вудвиль своей королевой. Нет, видно, Господь окончательно помрачил разум островитян, если их настоящая государыня томится в изгнании, а они склоняются бог весть перед кем. Маргарита Анжуйская – вот в ком течет чистейшая королевская кровь. Ничего не скажешь – монархиня от подошв до кончиков волос.

Когда в толпе заговорили о королеве Маргарите, Филип отыскал ее взглядом. Он был наслышан о ней. В Англии эта женщина стала легендой, ее в равной мере почитали и враги, и друзья. Теперь ему предстояло воочию увидеть королеву.

Маргарита Анжуйская легко ступала вслед за своим отцом, королем Рене. Она резко выделялась среди пестрой толпы своим черным траурным одеянием. С ее эннена едва не до земли спускалась черная креповая вуаль. Лицо королевы, некогда прекрасное, постарело раньше времени: сказались тяготы скитаний и годы изгнания.

Черные бархатные глаза Маргариты равнодушно взирали вокруг. Это был не ее триумф, она оставалась всего лишь гостьей, равной среди равных, что не соответствовало ее сану, ибо она была помазана миром. Была королевой, дело которой – повелевать, а не просить милостей у кузена Людовика. Казалось, сознание этого унижает ее, и выражение мрачной сосредоточенности не покидало ее чела.

Маргарита была невысока ростом, но держалась прямо и горделиво. Ее голова была откинута с непередаваемым достоинством. Даже Майсгрейв не мог не признать, что более гордой осанки, более презрительного высокомерия ему не доводилось видеть. И как ни хороша собой Элизабет Грэй, ей никогда не суметь так нести свое королевское достоинство.

В толпе судачили:

– Маргарита снова в черном. Говорят, она дала обет не снимать траура до тех пор, пока ее супруг, король Генрих, не выйдет из Тауэра.

За Маргаритой следовал ее сын Эдуард в оранжевом атласном камзоле до бедер, на который были нашиты черные бархатные львы с глазами и когтями из изумрудов. Голову его венчала шляпа наподобие широкого валика с массой пестрых драпировок, ниспадавших на плечи. Эдуард Уэльский совершенно не походил на свою мать, однако он был настоящим Ланкастером, белокурым и сероглазым, как все мужчины в этом семействе.

Филип пригляделся к принцу – вот тот человек, что отныне занял его место в сердце Анны. Он нашел, что принц недурно сложен, но лицо его показалось Майсгрейву капризным и слащавым. Впрочем, парижские мещанки были просто в восторге от юного Ланкастера.

– Ах, принц Эд! Как хорош! Какой персиковый румянец, какие ресницы, какая улыбка!..

Эдуард оказался совсем близко, и рыцарь видел, насколько тот похож на своего отца, Генриха VI, – тот же прозрачный отсутствующий взгляд и безвольная складка у губ. Наверное, Маргарита хотела бы видеть в этом улыбчивом принце больше твердости и мужества, но, как бы там ни было, принц – наследник Ланкастеров и ее надежда на престол.

В то же мгновение Филип увидел и Уорвика. Еще в Англии ему доводилось встречать Делателя Королей, и сейчас он тотчас узнал эту высокую прямую фигуру, эту красиво посаженную голову, эти светло-зеленые миндалевидные глаза. Сейчас взгляд графа был спокоен и благожелателен, как у льва, отдыхающего после охоты. Высокий лоб и горделивый разлет бровей – все как у Анны.

У Филипа невольно дрогнуло сердце при мысли о том, как похожи отец и дочь. Правда, лицо девушки было лишено отметин сильных пагубных страстей, оставленных на лице графа. Высокий, поджарый, мускулистый, двигавшийся легко и непринужденно, Уорвик, казалось, прожил жизнь не среди бурь и трагедий, когда вокруг лилась кровь, предательства и измены были обычным явлением, а в сельском уединении.

Его достигавший колен камзол из серебристо-серой парчи, отделанный соболем, был перехвачен широким поясом, с которого свисала шпага с дорогой рукоятью, пышные рукава были разрезаны от предплечья до кисти, позволяя видеть узкие шелковые рукава нижней одежды. На груди Уорвика сверкала цепь, украшенная крупным жемчугом, а на голове был берет из мягкого бархата, с него по моде того времени ниспадал черный шелковый шарф, переброшенный через плечо.

Граф поддерживал под руку изысканную красавицу. Филип не сразу разглядел ее, но, когда она оказалась ближе, у него упало и гулко забилось сердце. Анна Невиль… И тем не менее он не узнавал ее. Боже правый! Неужели эта холодная как мрамор принцесса и есть та шальная девочка, которая сгоряча бросилась в его объятия, та, что глядела на него преданными, полными любви глазами?

Сзади гомонили:

– А вот и невеста Эдуарда Ланкастера!

– Хорошенькая. Но ходят слухи, что она приехала в Париж в одежде простого стрелка, преодолев по пути неисчислимые опасности.

– Да полно, кума! Взгляни, разве такая принцесса опустится до того, чтобы гарцевать, как мужчина, по глухим дорогам?

Филип жадно смотрел на Анну. Тысячи картин всплывали в его памяти: Анна, остриженная, как мальчишка, хохочет над скатившимся с лестницы монахом; Анна, рывком, без стремян, прыгающая в седло; Анна, утешающая Оливера… Анна с запрокинутой головой и полуопущенными веками, трепетно замирающая в его объятиях…

Было ли это? Даже в Уорвик-Кастле она оставалась сама собой. Но сейчас… Он не узнавал ее. Пораженный и растерянный, Филип не сводил с Анны горящего взора, всматриваясь в каждую черточку ее лица.

Она казалась старше. Были ли виной тому белила и румяна, скрывавшие смешные веснушки, а брови выщипаны и подведены китайской тушью, или дело было в ее лице, на котором словно утвердилось выражение чуть изумленного высокомерия? Еще не отросшие волосы девушки были тщательно скрыты под головным убором в виде высокого двухъярусного каркаса, раздвоенного посередине и обтянутого накрахмаленной вуалью, спускающейся сзади немного ниже плеч и унизанной рядами мелкого жемчуга. Длинная, как стебель, шея изящно несла горделивую головку.

Анна прошла. Отороченный мехом шлейф ее зеленого с золотыми цветами платья держали два пажа. Мимо Филипа проходили еще какие-то люди, но он стоял, ничего не замечая, глядя ей вслед. Могло ли быть у него что-либо общее с этой высокородной леди? Разве мог он ожидать, что обнаружит в ней столь разительную перемену? Когда-то он сказал: «Я мечтаю увидеть вас, Анна, в окружении блеска и величия». Так и случилось. Отчего же теперь так больно?

«Она не могла настолько измениться за несколько дней. Значит, все это было в ней всегда. Но любовь?.. Просто игра молодого зверька, пробующего свои силы?»

Однако внутренний голос говорил ему: «Нет, неправда. Ее всю жизнь готовили к трону. И теперь она просто вспомнила, чему ее учили».

Сдерживая обуревавшие его чувства, рыцарь глядел перед собой невидящим взором. Мимо проплывали курившее ладаном духовенство с крестами и реликвиями, советники парламента, члены университета и муниципальные советники. Все они казались Майсгрейву призраками. Толпа вокруг тоже приутихла. Отчасти насытив жадное любопытство, все ждали теперь лишь одного: когда немногим желающим будет дозволено проникнуть в собор, чтобы лицезреть венчание. Дерзкие школяры и оборванцы уже занимали места около собора, карабкались на карнизы, стараясь заглянуть внутрь.

Филипа толкали, но он не замечал этого. Внезапно толпа ринулась вперед, увлекая его за собой. Его буквально внесли под высокий портал собора Нотр-Дам. Раненое плечо нестерпимо заныло, и Филип едва не вскрикнул от боли. Но тут людской поток остановился, удерживаемый королевскими гвардейцами, выставившими протазаны84.

Майсгрейв все-таки оказался внутри собора, в золотисто-розовом свете, проникавшем сквозь цветные витражи. Воздух дрожал от мерцания свечей. Стройные ряды колонн поддерживали аркады свода, простирающиеся над центральным нефом. Далеко впереди сиял алтарь, а перед ним стояли две коленопреклоненные фигуры, над которыми возвышался совершающий обряд епископ.

Однако Майсгрейва это не занимало. Он искал глазами Анну и наконец увидел ее. Графиня Уорвик стояла на хорах центрального нефа; лившийся в окно свет окутывал ее нежным сиянием. Руки Анны были сложены на груди, кисти до унизанных перстнями пальцев обвивало золотистое кружево. Лицо девушки было сосредоточенным и одухотворенным, оно дышало целомудрием, словно никогда – ни в помыслах, ни в сердце – не рождался у нее дерзновенный план отказаться от богатства и почестей и бежать на край света с простым рыцарем.

В этот миг венчающихся провозгласили мужем и женой. По толпе пронесся вздох. Началась торжественная месса. Многоголосый хор певчих звучал мощно и величественно. Пробравшись в боковой неф, Филип отчетливо видел, как Анна поднялась с колен, опершись на руку принца, ее лицо, обращенное к Эдуарду, улыбалось, глаза сияли. Что ж, для него, Филипа, все кончено. На какое чудо он, собственно, надеялся до последней минуты? Пробравшись сквозь толпу, он покинул Нотр-Дам и побрел прочь.

Несколько часов прошли как в тумане. К семи вечера Филип оказался у все еще украшенного коврами моста перед Лувром. Здесь толпилось множество горожан, глазевших на окна дворца, откуда доносилась музыка. Вскоре около Филипа появился паж в ливрее дома Кревкеров.

– Рыцарь Филип Майсгрейв? Прошу следовать за мной.

Итак, граф де Кревкер сдержал слово, и Филипу нужно было собраться перед встречей с Делателем Королей.

Спеша за пажом, он миновал подъемные мосты и внутренние дворы Лувра. В одном из них собрались шотландские стрелки короля Людовика – его личная гвардия. Рыцарь приметил их еще утром на площади перед собором Нотр-Дам, где они двигались шеренгами по обе стороны блистательной процессии. Их отличали круглые шапочки горцев, увенчанные пучками перьев, и широкие, расшитые королевскими лилиями камзолы поверх доспехов. Шла смена караула, движения стрелков были точными и красивыми, а лица исполнены чувства собственного достоинства.

Филип угрюмо глядел на шотландцев, слышал их говор. Для него, жителя Пограничья, они и здесь оставались врагами, ибо с молоком матери он впитал убеждение, что где шотландцы – там опасность. Однако этим шотландцам явно не было до него никакого дела. Они лишь мельком оглядели просто одетого воина с дорогим мечом, спешившего за бургундским пажом, и принялись что-то оживленно обсуждать.

Вместе со своим юным провожатым Филип вошел в узкую дверь, за которой оказалась винтовая лестница. На пути ему повстречались еще несколько стрелков, и он опустил глаза, чтобы не выдать себя взглядом. Внезапно на повороте лестницы один из них преградил ему дорогу. Филип видел лишь ноги в стальных поножах и набедренниках. Скрипнув зубами, он вынужден был посторониться, ибо сознавал, что если столкнется с шотландцем, то по укоренившейся привычке немедленно схватится за меч.

Шотландец не спеша обошел его, спустился на несколько ступеней и остановился. Филип готов был поклясться, что ощущает, как тот буравит его взглядом, но не оглянулся. Он прошел через анфиладу высоких покоев с мозаичными полами и узкими, забранными решетками окнами.

В простенках пылали канделябры, всюду сновали толпы слуг с кувшинами вина и блюдами, на которых, словно живые, лежали фазаны и бекасы, молочные поросята, обложенные жареными каштанами, огромные рыбины с торчащими из пастей завитками салата. Где-то открылась дверь, донеслись звуки музыки и взрывы смеха. Паж вел Филипа все дальше. Они миновали длинную галерею, и в обширном пустынном покое паж попросил рыцаря подождать.

Майсгрейв огляделся. В нише окна укрылись, хихикая, три молоденькие фрейлины в остроконечных энненах. Они с любопытством разглядывали этого красивого воина и перешептывались. В дальнем конце рыцарь увидел выложенный мрамором бассейн и подошел к нему. Бассейн был овальной формы, неглубоким, дно его покрывали водяные растения, среди которых скользили красные длиннохвостые рыбки. Из пасти каменной химеры с тихим журчанием сбегала струйка воды.

Внезапно за его спиной раздались быстрые шаги и бряцание доспехов. Рыцарь оглянулся – вошедший оказался шотландским стрелком в голубом камзоле с вышитыми лилиями. При взгляде на него брови Филипа удивленно поднялись. Он выпрямился.

– Так ты узнаешь меня! – удовлетворенно сказал шотландец. – Значит, и я не ошибся. Бог свидетель, я признал тебя тотчас, хотя никак не ожидал встретить тебя, английский пес, здесь, при дворе Людовика Французского!

Перед ним был Делорен из рода Баклю, давний враг Майсгрейва, с отрядами которого Филип часто и жестоко бился у себя в Чевиотских горах.

– Ты помнишь наш последний поединок, Бурый Орел? – спросил Делорен, и недобрая улыбка змеей скользнула по его губам.

– Не забыл. Ты с людьми лорда Баклю пытался угнать мой скот.

– А ты перед этим сжег наши деревни.

– Если мы и дальше будем обмениваться долговыми расписками, то просидим до утра.

– Я не болтать с тобой пришел, а биться. Ведь это из-за тебя я стал изгоем и вынужден был скитаться, пока не поступил на службу к королю Людовику.

– Что ж, видно, ты обрел наконец теплое местечко. Ты выглядишь франтом, а не голодранцем, как тогда, когда угождал Баклю.

Делорен хищно улыбнулся. Его рыжеватые усы свисали до подбородка, из-под низкой челки светились светло-серые, налитые ненавистью глаза.

– Наверное, ты думал, что в том поединке уложил меня?

– Да, но теперь сомневаюсь.

– Что ж, я все-таки выжил. Монахи Мелрозского аббатства выходили меня. Но я поклялся отомстить.

– Видимо, для этого ты и забрался так далеко. Надо думать, в стенах Мелроза тебе явилось откровение, что когда-нибудь попутный ветер занесет меня под своды Лувра.

Лицо Делорена исказилось гримасой ярости.

– Хватит! Я сказал, что хочу биться!

Шотландец выхватил меч. Его атака была молниеносной, и Филип едва успел уклониться.

– Ты спятил, Делорен. Мы в королевском дворце!

Его голос звучал ровно, и это окончательно взбесило шотландца.

– Защищайся, ублюдок, и пусть черти вздернут тебя на кишках твоей матери!

Теперь глаза Майсгрейва сверкнули, и, когда Делорен сделал новый выпад, он обнажил свой клинок.

Фрейлины у окна завизжали и кинулись прочь. Эти двое наверняка обезумели, если в королевских покоях схватились за мечи!

Делорен был отличным бойцом, Филип это знал. В прежние времена им не раз приходилось скрещивать мечи среди холмов и болотистых низин Пограничья. Он уважал этого шотландца как достойного противника и ненавидел как врага. Некогда он действительно имел основания считать, что убил Делорена в схватке, однако вскоре до него стали доходить слухи, что тот не только выжил, но и пытался вновь вернуться на службу к лорду Баклю. Впрочем, последний на сей раз отказался от его услуг, и с тех пор о шотландском рыцаре не было никаких известий.

Делорен беспрерывно атаковал. Удары сыпались за ударами, и Майсгрейв едва успевал парировать их. К тому же мучительно ныло раненое плечо. Он увернулся от нацеленного в его голову удара, отразил второй выпад и чуть не застонал от боли. Приходилось отступать. Отбивая неистовые атаки, он шагнул в оставленную открытой фрейлинами дверь. Он не видел того, что творилось вокруг, сосредоточив все внимание на действиях шотландца. Заметались, забегали какие-то люди. Меч Делорена с размаху перерубил пестрые драпировки. Филип, улучив момент, сделал выпад. Противник уклонился, воспользовавшись резным поставцом, который тут же был искрошен в щепы мечом Майсгрейва. Слышался звон поваленных треножников со свечами, грохот тяжелой мебели. С высоких колонн сыпались осколки мрамора. Продолжая сражаться, воины оказались в новом зале. Внезапно рядом с ними раздался громовой голос:

– Именем короля, остановитесь!

Все еще часто дыша, они опустили мечи. Их окружила вооруженная стража. Тяжело ступая, вперед вышел закованный в латы воин.

– Сэр Тристан, – шагнул к нему Делорен. – Этот человек – шпион Эдуарда Английского и бургундцев. Я сам видел, как паж в ливрее графа де Кревкера привел его во дворец через боковой вход.

– Это ложь! И вы, господин Тристан, это знаете, так как сами проводили меня вчера ночью в Бургундский отель.

Мрачное лицо Тристана Отшельника с тяжелой челюстью и сумрачными глазами оставалось безучастным.

– Мне безразлично, кто есть кто. Вы посмели обнажить оружие в Луврском замке во время королевского празднества. Взять обоих!

Королевские гвардейцы приблизились к ним. Майсгрейв, поразмыслив минуту, нехотя протянул свой меч. Сейчас ему могло помочь только вмешательство де Кревкера, и он с надеждой поискал его глазами. Привлеченные шумом в зал стеклись нарядные гости, но рослой фигуры бургундца нигде не было видно.

Между тем Делорен отступил на пару шагов и с вызывающим видом швырнул меч в ножны.

– Вы забываетесь, господин Тристан. Или вы запамятовали, что шотландцы его величества обладают особыми привилегиями и отдавать приказы об их аресте может лишь сам государь?

– Меч! – рявкнул Тристан Отшельник. – Я отведу тебя к королю, и пусть он сам судит стрелка, который, вместо того чтобы охранять своего монарха, устраивает бесчинства во дворце.

– Минуту, куманек, – раздался из-за его плеча негромкий хрипловатый голос.

Придворные расступились, и появился сам Людовик Валуа.

Заложив большие пальцы за широкий пояс, он неторопливо приблизился. Рядом с невысоким, но широким в плечах Тристаном и рослыми воинами он казался особенно тщедушным. Король уже сбросил шелковую мантию, на голове его была простая войлочная шляпа, украшенная спереди незатейливой пряжкой. Пронзительные черные глаза не мигая смотрели в лицо Майсгрейву. Какое-то время и рыцарь не отрываясь глядел на монарха, затем опомнился и отвесил глубокий поклон. Людовик повернулся к шотландцу:

– Так ты, мой славный Делорен, утверждаешь, что этот человек – шпион Эдуарда Английского?

Шотландец кивнул:

– Я хорошо его знаю. Он как собака предан Йоркам. И если он покинул Англию и прибыл в Париж, то только по их наущению.

– Что скажете на это, молодой человек?

Филип молчал. В первую минуту он растерялся. Он проник в Луврский замок, но не мог прямо ответить – зачем. Письмо Эдуарда Йорка все еще было при нем, но он не мог в присутствии короля Франции и стольких свидетелей объявить об этом. Поэтому он молчал, видя, как все ярче разгораются недобрые огоньки в глазах Людовика.

– Видимо, ты прав, Делорен. Возьмите этого человека!

Но в этот миг, пробираясь сквозь собравшихся, появился наконец граф де Кревкер.

– Одну минуту, государь! Этот человек ни в чем не виновен. Он мой гость, и мой слуга проводил его в Лувр.

– Зачем?

Кревкер взглянул на Майсгрейва. Он помнил их ночной разговор, однако король ждал ответа. И граф – не только воин, но и искушенный дипломат – нашел выход.

– Ваше величество, этот человек, сэр Филип Майсгрейв, – тот англичанин, с которым я имел честь сразиться на Йоркском турнире и который победил не только меня, но и всех тех великолепных бойцов, что прибыли со мной из Бургундии. Он редкостный мастер боя, и я хотел представить его вам, чтобы вы внесли его в список участников турнира, который вашей милостью должен состояться через несколько дней. Поверьте, сир, вы получите истинное наслаждение.

В продолжение всей этой речи Людовик не сводил подозрительного взгляда с лица Майсгрейва. Когда же граф умолк, он лишь с сомнением проворчал:

– Хороший боец… Да еще и йоркист. Однако… Мы ничего не имеем против.

И тут же, словно у него мелькнула новая идея, он повернулся к Делорену:

– Ты ведь не любишь этого человека, шотландец?

– Этот человек – мой злейший враг.

– И ты хотел бы сразиться с ним?

– О государь! – Глаза шотландца выразительно сверкнули.

– Что ж, у тебя будет такая возможность. Вас обоих внесут в список участников турнира и позволят сразиться друг с другом. Но это будет не обычная рыцарская забава. Придется биться насмерть. Это придаст остроту нашему турниру и позабавит гостей. Вы довольны, граф Кревкер? Ваш протеже будет участвовать в состязании.

– Я благодарен вам, ваше величество. Остается только посочувствовать этому шотландцу.

– Клянусь преблагой Девой Клерийской, вы можете не волноваться! Я уже имел возможность убедиться в том, на что способен мой Делорен. И я ставлю на него. Выходит, интересы Франции и Бургундии вновь не сходятся: ведь вы-то, несомненно, будете стоять за своего йоркиста?

С этими словами король удалился.

32

Граф Уорвик

В тот вечер не могло быть и речи о свидании с Ричардом Невилем. Майсгрейв сразу стал настолько заметной фигурой, что даже Кревкер не рискнул бы их свести сейчас. Однако граф уговорил Делателя Королей втайне принять английского рыцаря завтра после полудня у себя в Нельской башне.

Празднества между тем шли своим чередом. На другой день с утра у монастыря Святой Троицы разыгрывали мистерию, которую отправился смотреть чуть не весь Париж. В грандиозном представлении участвовали более двухсот профессиональных актеров, и все это встало городу в копеечку.

Хотя и знать, и простолюдины толпами стекались на представление, ни граф Уорвик, ни королева Маргарита не присутствовали на мистерии. Анна же и молодой Ланкастер повсюду появлялись вместе, радуя взоры своей юностью и красотой, а также царившим между ними согласием. Филип, находившийся теперь в свите графа Кревкера, не спускал с них глаз, и каждый взгляд, каждая улыбка, которую Анна дарила юному претенденту на престол, ранила его сердце, как лезвием.

У принца и его невесты была довольно большая свита, состоявшая из эмигрантов– ланкастерцев. Майсгрейв узнавал многих из них. Это были представители аристократических родов, феодалы древнейших фамилий, все еще надменные, однако уже лишившиеся былого лоска, неважно одетые, озлобленные и раздраженные. Эти изгои плотным кольцом окружали принца Уэльского и Анну Невиль. Грядущий союз молодых людей обнадеживал их, они видели в нем залог скорого возвращения на родину, в вотчины, коих лишил их узурпатор Эдуард Йорк.

Анна сидела на небольшом возвышении, так что шлейф ее зеленого платья волнами струился по помосту. Принц Эдуард устроился у ее ног и, посмеиваясь, обменивался с невестой репликами по поводу представления. Девушка казалась спокойной: она отвечала Эдуарду, смеялась вместе с ним, но чаще всматривалась в толпу. Филип, находившийся в ложе бургундцев, не видел ее лица, но, когда ветер относил в сторону легкое белое покрывало Анны, он мог разглядеть ее поникшие плечи, открытую спину, тонкую склоненную шею. Ему пришло в голову, что, несмотря на окружающее величие, Анна кажется хрупкой, одинокой и беззащитной.

Словно почувствовав его взгляд, Анна оглянулась. На секунду Филипу показалось, что она заметила его, но взгляд ее скользнул мимо, она что-то сказала, склонившись к Эдуарду, а через минуту уже хохотала, и ее звонкий мальчишеский смех долетал до рыцаря.

Филип вздохнул. Ему хотелось, чтобы она вновь оглянулась и он смог бы подать ей знак. Но девушка, похоже, вся ушла в созерцание мистерии и не отводила глаз от гигантского помоста, на котором были представлены сцены из произведений Гомера, ставших в то время при дворе необычайно популярными.

Перед восхищенными зрителями разыгрывалось похищение Елены Прекрасной. Прямо по площади плыл корабль Париса, на помосте вырастали стены Трои, актеры в странных костюмах – именно в таких, по мнению постановщиков пятнадцатого столетия, должны были щеголять древние греки, – яростно сражались, обагряясь клюквенным соком; из ворот монастыря выкатывался огромный, величиной с дом, троянский конь, откуда высыпали воины-ахейцы. Зрители восторженно рукоплескали.

Филип снова глядел на Анну. Девушка сидела немного подавшись вперед и, казалось, кроме развертывающегося перед ней действа ничего не замечала. Больше она ни разу не оглянулась.

По окончании грандиозного зрелища, когда знать разъехалась передохнуть и приготовиться к следующему увеселению, Майсгрейв отправился в Нельский отель, чтобы наконец-то завершить свою миссию. Слуга, заранее предупрежденный о его визите, повел рыцаря через многочисленные дворы, садики и галереи в сторону старой Нельской башни.

Филип не ошибся, решив, что Уорвик изберет для жительства Нельскую башню. Эта твердыня, большей частью пустовавшая, имела громкую и недобрую славу. Когда-то в башне обитала развратная французская королева Маргарита, принимавшая здесь своих многочисленных любовников. Говорят, эта королева так боялась, что ее тайна откроется, что ни один из тех, кто познал ее ласки, не оставался в живых, и их изрубленные тела порой находили в волнах Сены. Однако Делателю Королей эти предания были совершенно безразличны, если своей резиденцией он избрал именно эту башню.

Когда Филипа ввели, рыцарь не сразу обнаружил Уорвика в полутемном покое. Он огляделся. Стены были сложены из крупных, грубо отесанных камней, кое-где висели охотничьи трофеи да начищенное до блеска оружие. Над головой нависал темный свод, в центре которого скалила зубы каменная химера. Вдоль стен была расставлена тяжелая дубовая мебель, стояли покрытые коврами сундуки. Свет проникал только сквозь узкие окна, и в нише одного из них Майсгрейв различил самого Делателя Королей. Рыцарь подошел ближе, однако поначалу Уорвик даже не взглянул на него. Восседая в огромном резном кресле, граф держал на руке крупного охотничьего сокола. Перед ним стоял слуга с подносом, полным кусочков нарезанного мяса. Граф гладил и кормил птицу. Сокол время от времени расправлял крылья и жадно глотал угощение.

– Ах, красавец! Ах, удалец! – негромко бормотал Уорвик.

Майсгрейв терпеливо ждал. Вблизи Ричард Невиль показался ему гораздо старше, чем вчера у собора Нотр-Дам. Филип заметил седину на его висках, темные круги у глаз и глубокие, как шрамы, морщины у рта. Нос у графа был небольшой, хищный, с легкой горбинкой. Темно-каштановые гладкие волосы были зачесаны назад, так что обнажались глубокие залысины, делавшие его лоб выше.

Неожиданно Филип встретился с внимательным, изучающим взглядом светло-зеленых глаз и склонился в поклоне. Уорвик передал сокола, вытер руки салфеткой и жестом отослал слугу. Они остались одни.

– Итак, – небрежно бросил Уорвик спустя минуту, – кого вы сейчас перед собой видите, сэр рыцарь, – врага вашей партии или отца спасенной вами графини?

– Я вижу человека, которому мне поручено передать послание.

Граф кивнул.

– Разумеется. Вы истинный йоркист. Что и требовалось доказать. – Он оглядел Майсгрейва с головы до ног. – Нетрудно сообразить, что вы не обычный посланник. Гонец упал бы на колено и оставался бы так, протягивая мне письмо.

Майсгрейв неспешно извлек из-за пояса помятый футляр и, сделав пару шагов вперед, передал его графу. Тот принял послание, но читать не стал, продолжая спокойно разглядывать рыцаря.

– Я много слышал о вас, сэр Майсгрейв, – негромко проговорил он. – Моя дочь прожужжала мне уши о вашем бегстве из Англии. Теперь я знаю, какой вы непревзойденный воин, верный друг и преданный йоркист, в чем, право, я имел глупость еще недавно сомневаться, памятуя о том, как Нэд Йорк увел у вас невесту. – Филип молчал, лишь губы его плотнее сжались. Зеленые глаза Уорвика изучающе ощупывали его лицо. – Тем не менее, – продолжил он, – вы доставили во Францию мою дочь.

– Меня просил об этом епископ Йоркский.

Уорвик снова понимающе кивнул.

– Да, но тогда она носила имя Алана Деббича. Ну а позже, когда вы уже узнали, кто она в действительности? Вы ведь не переменили своих намерений?

– Леди Анна помогла нам покинуть Уорвик-Кастл.

– Да-да, я знаю. И все же, как вышло, что вы, преданный йоркист, не отдали ее в руки герцога Глостера?

По-видимому, Уорвик был неплохо осведомлен о подробностях их путешествия.

– Ваша дочь, милорд, стала нашим верным товарищем. Конечно, это звучит странно, но тем не менее это так. Она помогла нам, мы были в долгу перед ней, и я не мог ответить неблагодарностью и предательством.

Губы графа дрогнули.

– Nos erat in fotis85. Но скажите, отчего ваши пути разошлись во Франции?

– Вы знаете леди Анну, милорд. Для нее не существует преград, и она поступает лишь так, как угодно ее душе. Поэтому не требуйте у меня ответа на этот вопрос.

Уорвик наконец улыбнулся.

– Верно. Мне она сказала только, что вы расстались на полпути. Это так?

– Леди Анна покинула меня без моего ведома. Возможно, я, простой солдат, чем-то разгневал ее, и она, не удостаивая меня объяснением, решила продолжить путь самостоятельно.

Майсгрейву казалось, что взгляд Уорвика пронзает его насквозь, что он читает в его мозгу и сердце, как в книге. Не выдержав, рыцарь отвел глаза.

Уорвик поднялся и заходил по залу. Двигался он мягко и бесшумно, как крупное хищное животное, и столь же мягким оставался его голос. Между тем Майсгрейв был наслышан о графе как о человеке крайне импульсивном, резком и вспыльчивом.

– Как бы там ни было, – негромко проговорил Уорвик, – я весьма признателен вам за то, что вы вырвали Анну из когтей Йорков. Вы можете просить обо всем, чего ни пожелаете, и я исполню все, что в моих силах.

– Прежде всего, ваша светлость, я просил бы вас прочитать послание, дабы я счел свою миссию завершенной и мог держать ответ перед моим королем.

– А вы уверены, что вам стоит возвращаться? Ведь вы отлично понимаете, что ожидает вас в Англии за похищение Анны Невиль?

– Милорд, что бы ни случилось, я присягал на верность королю Эдуарду, и ничто не заставит меня нарушить клятву.

Бровь Уорвика поползла вверх.

– Что ж, такая преданность похвальна. Однако необходимо, чтобы и ваш государь был ее достоин. Верите ли вы в то, что Эдуард Йорк не предаст вас, как в свое время предал меня?

– Он мой король, милорд.

– Но трон для этого короля добыл я. Наградой же мне послужило изгнание. – Он невесело усмехнулся: – Как говорил Теренций – hoc pretium ob stultitiam fero86.

Майсгрейв пожал плечами:

– Я не силен в латыни, милорд.

Какое-то время Уорвик глядел на рыцаря, затем сказал:

– Ответьте прямо. Вы – друг моей семьи или всего лишь слуга Эдуарда Йорка?

Филип поднял голову.

– Я слуга короля Эдуарда IV. Все остальное в руках Божьих, и не я, а само Провидение сослужило вам эту службу, милорд!

Уорвик грустно кивнул.

– Я так и предполагал. Жаль… – С этими словами он извлек свиток из футляра, сломал печать и развернул. – Ого, я вижу, это письмо побывало в переделках! Здесь следы крови, чернила кое-где размыты…

Неожиданно он умолк, глядя через плечо Майсгрейва. Рыцарь оглянулся – в дверях стояла Анна Невиль. Стройное видение в изящной, раздвоенной посередине шапочке, легкие колыхания длинной вуали, светлая горжетка у горла… Как сквозь сон, Филип слышал шелест ее шелкового платья. Но Анна ли это? Этот холодный, небрежно скользящий взгляд, это спокойствие, эти изысканные манеры…

Она подошла, приветствуя реверансом отца, а затем и рыцаря. Повеяло ароматом розового масла.

– Рада видеть вас вновь, мой спаситель.

Он попытался ответить, но из его горла вырвались лишь нечленораздельные звуки. И тогда Анна улыбнулась.

– Что с вами, сэр? Вам трудно привыкнуть к тому, что я уже больше не мальчишка Алан?

– Вы знаете, что для меня вы уже давно не Алан, – хрипло ответил Филип.

Улыбка исчезла из ее глаз, лишь губы по-прежнему улыбались. Она казалась поразительно спокойной. Ни малейшего замешательства – знатная леди беседует с человеком, к которому благоволит. Филип восхитился ее самообладанием. Не отрываясь, он глядел в это юное невинное лицо, скрывающее так много.

– Я прибыла гораздо раньше вас, сэр. Что задержало вас в пути?

– Болезнь.

– Вот как? Никогда бы не подумала. Вы всегда казались неуязвимым, словно скала. Ну а мне в пути повезло. Я столкнулась с королевским курьером близ Ангулема и упросила его взять меня с собой. Правда, потом временами жалела об этом. Мы ехали несколько дней подряд, меняя лошадей на каждой почтовой станции. Остановки были короткими, и, хотя еще в Англии с вашей помощью, сэр, я приобрела кое-какие навыки, все же езда королевских курьеров во Франции не по мне. Пришлось двое суток отсыпаться после этой скачки. Нет, сэр Филип, ехать с тайным гонцом все же не так тяжело. К тому же, когда я сейчас начинаю вспоминать все те приключения!.. Видит Бог, я до конца своих дней не забуду нашу удивительную одиссею.

– Да. Уж приключений было достаточно.

Анна глядела на него незамутненными глазами.

– Сэр, я не забыла, чем обязана вам и вашим людям, сложившим головы в пути. Да будет вам ведомо, я уже заказала по три молебна за упокой души каждого из них. Да пребудет с ними милость Всевышнего и Девы Марии.

– Господь наградит вас за доброе сердце.

Это становилось нестерпимым. Оба вели какую-то странную игру, в то время как граф Уорвик внимательно наблюдал за ними. Дочь обернулась к нему:

– Отец, я обещала своему спасителю и другу, что отблагодарю его за все, что он для меня сделал.

– Этот рыцарь всегда будет дорогим гостем в доме Невилей. И я рад бы осыпать его благодеяниями, но здесь, во Франции, я всего лишь гость. Если же небо окажется благосклонным и я вновь окажусь в Англии… Как бы ни сложились наши судьбы, в моем лице вы, сэр, всегда найдете покровителя.

Филип перевел взгляд с Уорвика на его дочь.

– Я ни в чем не нуждаюсь. Все, о чем может мечтать смертный, я уже получил.

Он увидел, как девушка покраснела. Оказывается, броня Анны не столь уж несокрушима. Чтобы приободрить ее, Филип сдержанно улыбнулся.

– Еще в Англии я говорил миледи, что величайшей наградой для меня будет снова увидеть ее во всем блеске величия и славы.

Ресницы Анны дрогнули.

– Вы бескорыстны, как всегда, сэр Майсгрейв, – сухо сказала она, отходя к окну.

Филип повернулся к Уорвику. Тот, развернув свиток, читал послание. Лицо Анны напряглось, резче обозначились скулы. Она видела, как на лбу отца, пробегающего глазами строки, взбухает, пульсируя, темная вена. Внезапно граф глухо зарычал и швырнул свиток на пол. Филип с недоумением глядел на него. Глаза Делателя Королей сверкали всесокрушающей яростью.

– Пес! – вскричал Уорвик. – И ты смеешь с подобным письмом являться ко мне?!

Неожиданно он бросился к стене, сорвал одно из висевших там копий и метнул его в Майсгрейва. Рыцарь лишь чудом успел отклониться – копье пробило сундук позади него и застыло, мелко дрожа. А граф уже тянулся за новым оружием.

Анна стремительно метнулась к отцу и повисла на нем.

– Нет, отец, нет! Вспомни – минуту назад ты благодарил этого человека. Он был мне защитой и опорой все это время!

Рука графа, уже занесенная, замерла.

– Оставь меня! Этот человек только что заявил, что он верный слуга Йорков, а отныне я стану предавать смерти любого, кто им служит. Они хотели уничтожить мою дочь, сделать из нее заложницу, чтобы сломить меня! Раны Господни, какое грязное коварство! Нет, клянусь именем Спасителя, всякий из них заслуживает немедленной смерти!

– Отец! Ради меня этот рыцарь пошел против воли Йорков. Я жива и свободна лишь потому, что именно он оберегал меня от злых замыслов. – Лицо Анны пылало, она вся дрожала, но голос ее звенел как сталь. – Я заклинаю вас!.. – Она рухнула перед ним на колени. – Ради меня… Ради всего святого, отец!

Уорвик рывком поднял ее.

– Встань! Невили не ползают на коленях. – Он бросил на Майсгрейва суровый взгляд. – У вас сильная заступница, сэр рыцарь. С вашей помощью Эдуард Йорк, которому вы служите, нанес мне самое тяжкое оскорбление, какое только может нанести смертный…

Он умолк и отвернулся. Филип стоял неподвижно, стараясь собраться с мыслями.

Граф внезапно наклонился и поднял письмо. Анна сжала руки, увидев, как отец вновь внимательно вчитывается в него… И вдруг он рассмеялся, а спустя минуту хохотал, вытирая выступившие от смеха слезы.

– Клянусь вечным спасением, ничего более забавного мне не доводилось видеть! Мне отправляют письмо, в котором содержится едва ли не смертный приговор моей дочери, и вместе с ним доставляют ее саму. Какая ирония! Этот рыцарь готов до последнего удара сердца служить Эдуарду Йорку, но поворачивает дело так, чтобы имя его короля было втоптано в грязь всем христианским миром. – Он внезапно умолк, лицо его стало злым, глаза холодно сверкнули. – С вашей помощью, сэр, обладая этим письмом, я погублю того, кого сам возвел на трон. Я предам дело огласке, и ни один из рыцарей, кои чтут кодекс чести, не пожелает служить дому Белой Розы. Я отправлю это письмо в Рим и добьюсь отлучения этого грязного ублюдка от Церкви. Имя Йорков будет проклято в веках! – Он перевел дыхание. – Эдуард Йорк, мой ничтожный кузен, мальчишка, на которого я надел корону, вонючий пьяница и убогий развратник, дерьмо на троне…

Майсгрейв вскинул голову.

– Милорд, тот, кого вы так черните, все еще мой король, и ни один подданный не должен слушать этого, не имея возможности наказать обидчика!

Уорвик по-кошачьи прищурился.

– Что же, рыцарь Майсгрейв, мешает вам взяться за меч?

– Леди Анна.

Уорвик криво усмехнулся.

– О да! Быть отцом этой девочки для меня великое счастье. Итак, вы, сэр, чтите меня как ее родителя, но не можете позволить мне говорить то, что я думаю об Эдуарде Йоркском?

– Он мой король, сэр.

Лицо Уорвика разгладилось. Он опустился в кресло и устремил на Филипа Майсгрейва суровый взгляд.

– Счастлив монарх, имеющий столь верных слуг. Однако, сэр, разве слепая преданность не безумна? Ведь, отправляя вас с таким письмом, Эдуард заведомо знал, что в ярости я уничтожу вас.

Майсгрейв горестно кивнул.

– Увы, милорд. Мой король не питает добрых чувств ко мне. Но я полагаю, что не имею права на личную обиду в том случае, когда речь идет о благе королевства. Для Англии же, несомненно, будет благом, если на престоле останется молодой и полный сил Эдуард Йорк, нежели слабоумный Ланкастер, его изнеженный сын и алчная королева-француженка. К тому же, милорд, я, как и вы когда-то, с самого начала принял сторону Белой Розы. И не за Эдуарда Йорка я стою, а за партию, которая, как я считаю, имеет больше прав на престол. Да и отец Эдуарда, великий и благородный Ричард Йоркский, всегда был благосклонен ко мне, и я чту его память. Ежели с помощью этой бумаги вы запятнаете его имя, род Белой Розы будет смешан с грязью. Видит небо, милорд, я понимаю причины той войны, которую вы объявили моему королю… Но действовать таким образом недостойно Делателя Королей, человека, которым так гордится Англия!

Филип говорил с необычайным пылом. Глаза его сверкали, он не сводил с Уорвика гневного взгляда. Анна невольно подалась вперед, опасаясь новой вспышки отца. Но, вопреки ее опасениям, граф постепенно успокоился. Какое-то время он сидел, глядя прямо перед собой невидящим взором, потом утомленно произнес:

– Видимо, вы правы, сэр рыцарь, и я благодарен вам за то, что вы остановили меня. Мальчишка Нэд, разумеется, не стоит того, чтобы из-за его подлой выходки поколебалась честь дома его отца, человека, вместе с которым я познал столько побед и славы. Он моя родня, и, видит Бог, мне не доводилось встречать человека более достойного и благородного, чем Ричард Йорк старший. Разве его вина, что в жилах его детей течет гнилая кровь? Нет, сэр, вы правы хотя бы в том, что, если я и должен наказать Эдуарда, это следует сделать лишь в открытом бою – так, как всегда поступал его отец, мой благородный друг. – Голос Уорвика на миг пресекся, но затем он упрямо вскинул голову и вполголоса добавил: – Ради тебя, старина Ричард, я отказываюсь сегодня от самой заманчивой из интриг и щажу твоего беспутного сына.

Он повернулся к Майсгрейву:

– Я говорил, что спасение моей дочери делает меня вашим должником, сэр, а вместо этого едва не лишил вас жизни. Что ж, я заглажу свою вину. Вы вернетесь в Англию и получите прощение за похищение Анны Невиль. И порукой тому послужит вот это. – Он протянул Майсгрейву злополучное письмо короля Эдуарда. – Да-да. Вы возвратите сопляку Нэду его послание. Бедняга наверняка ночей не спит от мыслей о последствиях. Славную же шутку вы с ним сыграли, сэр Майсгрейв. Полагаю, что того страха, какого он натерпелся за это время, вполне достаточно в качестве наказания, это остережет его от того, чтобы впредь действовать подобным образом. Итак, сэр, вот ваше прощение, но при этом я по-прежнему остаюсь в долгу перед вами. Возможно, когда мы встретимся в Англии, мы окажемся противниками, но здесь, в Париже, я прошу вас быть моим гостем.

Филип взял письмо и поклонился.

– Благодарю, милорд, но, к сожалению, вынужден отказаться от вашего гостеприимства. Не сочтите это за выражение неучтивости, неприязни или, Боже упаси, за оскорбление с моей стороны, но дело в том, что я уже дал согласие быть гостем графа де Кревкера.

– Что ж… В таком случае не смею вас более задерживать.

Филип вложил в футляр письмо короля, размышляя о том, что его поездка оказалась, в сущности, бесполезной. Послание, на которое, судя по всему, полагался король, ничего не изменило. И слава Богу, если суть его такова, как говорит Уорвик.

Рыцарь взглянул на графа. Лицо Делателя Королей было печальным. Внезапно Майсгрейву пришло в голову, что служить этому человеку было бы счастьем для настоящего воина. Но над ним тяготела присяга…

Уорвик словно услышал его мысли.

– Сuique suum87, сэр рыцарь. У каждого в этом мире свой путь. Если вас не прикончит этот головорез Делорен, я буду знать, что в Англии у меня есть враг, которого я искренне уважаю.

Казалось, он хочет загладить свою недавнюю резкость, но от этого у Майсгрейва стало еще тяжелее на душе. Он медлил.

Анна стояла отвернувшись к окну, делая вид, будто ее не занимал его уход. Но именно нарочитое безразличие после столь бурного всплеска чувств, когда она молила отца пощадить его, подсказало Филипу, что спокойствие Анны показное. Поколебавшись мгновение, рыцарь решился:

– Ваша светлость, милорд! Не сочтите мои слова за дерзость, но ваша дочь, моя отважная спутница… – Он сделал паузу и увидел, что Анна растерянно оглянулась. Тогда он разрешил себе улыбнуться. – Простите меня, миледи! Наши дороги отныне расходятся, и в знак моего глубокого преклонения перед вами я прошу вас принять этот дар от простого рыцаря из северного Нортумберленда. – Он подошел к Анне и, опустившись на одно колено, почтительно протянул ей вышитую шелком ладанку. – Вы знаете, что здесь частица Креста, на котором страдал Спаситель. Долгое время она была моей единственной святыней, моим талисманом. Отныне же пусть она хранит вас, ибо вы более меня достойны владеть ею.

Он внимательно вглядывался в ее лицо, пытаясь обнаружить в нем хотя бы слабую тень того чувства, которое еще недавно озаряло его. Но девушка оставалась бесстрастной, несмотря на бледность. Она заговорила, и голос ее звучал спокойно:

– Благодарю, сэр, ибо это дар, достойный королей. Однако, как вы сказали, сия реликвия хранила вас, а вам предстоит опасная схватка с шотландским телохранителем короля Людовика. Именно поэтому я не могу принять ваш неоценимый дар.

Лицо рыцаря затуманилось. Во взгляде его читался укор.

– Ради всего святого, миледи, не отказывайте мне. Ведь это все, что я в состоянии предложить вам.

Последние слова он произнес медленно и печально. Анне никогда не приходилось видеть его таким. Губы ее дрогнули, и Майсгрейву вдруг показалось, что она сейчас расплачется. Но она улыбнулась.

– Хорошо, я принимаю ваш дар, сэр Майсгрейв. И, клянусь своей христианской верой, небеса не слышали молитв горячее, чем те, что я вознесу за вас над этой реликвией.

Она глядела ему прямо в глаза, продолжая улыбаться, лишь рука, когда она брала ладанку, предательски дрогнула.

Затем торопливо, словно убегая от чего-то, Анна ушла…

Майсгрейв вернулся в Бургундский отель и начал усиленно готовиться к предстоящему поединку. Кревкер советовал ему немного повременить, пока не затянется рана на плече, однако Майсгрейв не придал значения словам бургундца. Ему необходимо было полностью заполнить свое время, чтобы избавиться от неотвязных мыслей об Анне Невиль. Его помыслы были только о назначенном поединке, весть о котором всколыхнула весь Париж.

Впереди у Филипа оставалось несколько дней, и все это время он проводил в фехтовальном зале. Он знал, что король и двор на стороне шотландца, ему же приходилось теперь отстаивать честь Бургундии – недаром граф Кревкер взялся снабдить его всем необходимым для турнира.

Бургундец тоже собирался принять участие в пышных рыцарских игрищах, но немало времени уделял и своему английскому гостю. Он-то и сообщил ему, какой ажиотаж вызвала в Париже новость о смертельном поединке на турнире. Заключались бесчисленные пари, велись нескончаемые споры. В сущности, парижанам было безразлично, кто возьмет верх, ведь оба бойца иноземцы, – все упиралось в вопрос, на кого поставить. Делорен был заметной фигурой в гвардии, и многие знали, что сам король выделял его среди других за редкостное воинское мастерство. Англичанин же, говорили, победил на турнире в Йорке самого Кревкера, притом он хорош собой. Немало дам и девиц хотели встретиться с ним и засыпали его записками, которые этот английский варвар даже не удостаивал ответом. Он будто даже всячески стремился подчеркнуть свое безразличие к прекрасной половине человечества, но это еще более интриговало и возбуждало любопытство. Нет, безусловно, французские красавицы желали победы английскому рыцарю, а не пьянице и бахвалу Делорену.

За два дня до турнира Майсгрейва навестил Уорвик со своим будущим зятем. Филип как раз обсуждал с Кревкером некий хитроумный удар боевым цепом. Граф пояснял:

– Вам будет предоставлено три вида оружия – копье, меч и тяжелая тройная цепь с утыканными шипами ядрами. В Англии пользуются цепью не так часто, как здесь, на континенте. Делорен же отлично научился управляться с нею…

Он неожиданно умолк, глядя куда-то в сторону. Филип обернулся – к ним приближались Делатель Королей с юным Эдуардом Уэльским.

Сегодня Уорвик казался менее суровым и держался дружелюбно. Он приветствовал графа Кревкера, а затем обратился к Филипу со словами, что, хотя Майсгрейв и выступает как сторонник Бургундии, они с принцем желают ему победы, ибо он, так или иначе, остается англичанином, сражающимся против шотландца. Затем Уорвик напомнил, что по-прежнему в долгу у рыцаря и поэтому просит последнего принять от него небольшой знак признательности.

Он хлопнул в ладоши, и слуги внесли роскошные боевые доспехи. Это была миланская броня, сияющая светлой сталью и украшенная золотой насечкой. В центре нагрудного панциря парил золотой орел с рубиновыми глазами.

– Милорд, – вскричал Филип, – это же целое состояние! Я не могу принять от врага моего короля такое сокровище!

– Не стоит быть столь щепетильным, сэр рыцарь. Напомню вам, что, оставаясь моим врагом, вы сделали для меня то, на что решился бы не всякий друг.

Слышавшие эту беседу граф Кревкер и Эдуард Ланкастер недоуменно переглянулись. Для них оставалось тайной, о чем идет речь, да и роскошь подарка поражала. Однако минуту спустя Кревкер, придя в восторг от новшеств в доспехах, потребовал, чтобы Майсгрейв немедленно облачился в них и продемонстрировал их достоинства. Принц Эдуард заявил, что наслышан о доблести английского рыцаря и хотел бы немного пофехтовать с ним прямо сейчас, в надежде перенять какой-нибудь особый прием. Филип скупо усмехнулся.

– Для меня большая честь скрестить меч с принцем крови.

– Но ведь вы йоркист, и для вас я всего лишь один из противников. Забудьте на миг, что Ланкастеры были на троне, и сразитесь со мной.

Когда Эдуард улыбался, на его щеках играли детские ямочки, глаза, осененные длинными ресницами, глядели весело и доброжелательно. Филип почувствовал, что невольно поддается обаянию юного Ланкастера. Что же тогда говорить об Анне, которая все время проводит в его обществе, видит это красивое лицо, эти изысканные манеры, ощущает очарование принца и сознает, что в Париже нет ни одной дамы или девицы, которая не позавидовала бы ей? Может ли он, простой воин, соперничать с этим высокородным, утонченным вельможей, который в состоянии сделать Анну королевой Англии?

Филип откинул волосы со лба.

– Мне трудно отказать вам, ваше высочество.

И Эдуард отправился облачаться в предложенный ему Кревкером панцирь. Слуга помог Филипу затянуть ремни доспехов, и рыцарь испытал странное чувство – удовлетворение, смешанное со злостью. Советовался ли Уорвик с дочерью, собираясь сделать сей королевский подарок? По крайней мере, Анна знала, как он неравнодушен к хорошему вооружению.

Вскоре в зал вступил Эдуард Уэльский. Филип оглядел его: на левом налокотнике принца развевался легкий шарф, зеленый с золотом – цвета Анны!

«Мальчишка! – мрачно подумал Майсгрейв. – Это же не турнир, чтобы во всеуслышание заявлять о благосклонности дамы!»

Им обоим вручили тяжелые двуручные мечи, и Филип сразу же потеснил Эдуарда, но вскоре ему неожиданно пришлось отступить под градом искусных ударов принца. Рыцарь был поражен мастерством и силой юного Ланкастера. Он парировал его удары и не спешил атаковать, выжидая, пока юноша выдохнется.

Краем глаза он видел Кревкера и Уорвика, наблюдавших за ними. На устах Делателя Королей играла ироническая улыбка. И это вдруг задело Майсгрейва. Едва сдерживаемая, его неприязнь к Эдуарду прорвалась наружу. Он резко уклонился от очередного выпада принца, так что тот потерял равновесие, и, подождав, пока Эдуард повернется в его сторону, сам накинулся на него. Он решил, что не стоит больше церемониться с соперником.

«Ты полагал, что прекрасно фехтуешь? Ведь ты хотел похвастать своим умением перед лучшим воином Йорков? А это придется тебе по вкусу?»

Он ударил с такой силой, что пригвоздил меч Эдуарда к земле и несколько мгновений не позволял ему высвободить оружие из-под своего клинка.

«Ты берешь уроки воинского искусства у самого Уорвика? Ты мечтаешь завладеть Англией и разбить Эдуарда Йорка? Отведай вот этого!»

Принц теперь едва успевал отражать градом сыпавшиеся на него стремительные удары.

«Ты заполучил лучшую девушку Англии и теперь похваляешься этим? Что ж, получай!..»

Филип так яростно атаковал принца, что тот испугался и начал отступать, едва успевая отражать бесчисленные удары рыцаря. Он утратил всякое представление о том, учебная это схватка или настоящий бой. Он только пятился от этого неукротимого воина в сверкающих латах.

Неожиданно меж ними встал Уорвик. Схватив со стены фехтовального зала меч, он парировал один из ударов Майсгрейва. Филип увидел перед собой смеющееся лицо отца Анны и тут же опомнился. Ему стало стыдно за свою вспышку.

Уорвик смеялся.

– Вы страшный человек, сэр Майсгрейв. Во время схватки вы впадаете в бешенство, не так ли? Говорят, среди викингов были воины-берсерки, которые теряли разум в разгар боя, и я готов поклясться, что в ваших жилах течет и кровь этих свирепых бойцов.

Филип внезапно заметил, что граф пьян. Лицо его было бледно, от него пахло вином, глаза неестественно блестели. Это настолько поразило Майсгрейва, что он растерялся. Граф же казался безумно веселым и язвительно подтрунивал над Эдуардом. Юноша уже освободился от шлема. Его взмокшие светлые волосы прилипли ко лбу, он все еще тяжело дышал, странно поглядывая на Майсгрейва.

Филипу пришлось принести извинения. Его голос глухо прозвучал из-под забрала. Принц промолчал в ответ и, передав слуге шлем, направился прочь. Уорвик, подмигнув Майсгрейву и посмеиваясь, зашагал следом.

33

Схватка

Наступил день турнира. Расцвеченное флагами и вымпелами ристалище было устроено за воротами Сент-Антуан. Высокие помосты для зрителей располагались по обеим его сторонам, а вокруг бурлила ярмарка.

Прибывший на турнир король Людовик выглядел озабоченным. Он косился на пестрые гербы и полотнища, сверкающие золотыми королевскими лилиями, неодобрительно рассматривал замысловатую резьбу на галереях для дам, расшитые серебром плащи гвардейцев, стоявших с копьями вокруг арены, на ковры, устилавшие лестницы, но ни разу не взглянул в сторону блиставших вооружением рыцарей. Губы короля беззвучно шевелились. Со стороны казалось, что Людовик молится, однако на самом деле он прикидывал расходы, на которые ему пришлось пойти:

– Сукно золотое для королевской ложи – двадцать пять ливров, сукно голубое для шатра – двенадцать ливров, золотой галун – пятнадцать… Нет, решительно я разорен. Боком вышла вся эта пустая затея…

Сутулый, невзрачный, с брюзгливым лицом, он поднялся в ложу, огляделся – и взгляд его невольно потеплел. Этот ослепительный солнечный день, это море голов, эти тысячи глаз, с восторгом глядевших на него, и тысячи глоток, орущих: «Слава королю Людовику!» – все это было как целительный бальзам для королевского сердца. Он соблаговолил слегка улыбнуться и подал сигнал к открытию парада.

Турнирные ристалища на континенте немногим отличались от тех же забав в Англии. Филип Майсгрейв стоял неподалеку от ворот, через которые на арену выезжали рыцари, и не мог не сравнивать. Те же тяжелые турнирные доспехи, богато убранные кони, колышущиеся на ветру вымпелы и перья, те же громкие девизы.

Филип не спешил облачиться в латы, так как было объявлено, что их схватка с шотландцем состоится в заключение рыцарских состязаний, когда острое зрелище сможет вновь подогреть интерес толпы. На несколько минут к нему подошел граф Уорвик. От него снова пахло вином, но он не был так пьян, как в их прошлую встречу. Не глядя рыцарю в глаза, граф отпустил пару вежливых замечаний и дал несколько советов по поводу предстоящего поединка. Держался он вполне дружелюбно, но Филип уловил в нем некоторую нервозность. И вскоре понял ее причину, когда заметил, куда поглядывает коронатор. Прямо напротив них, в одной из роскошных лож, вся в черном, расположилась Маргарита Анжуйская. Она не сводила с Делателя Королей пристального взгляда. Бог весть, о чем думала эта женщина, глядя, как приветлив и обходителен Уорвик с этим йоркистом. Так или иначе, но вскоре граф поспешил удалиться, а Филип еще долго ощущал на себе взгляд королевы-изгнанницы.

Над толпой витал возбужденный гул. Гремела музыка, сновали пажи, выполняя поручения своих господ, пока те располагались в ложах, со знанием дела обсуждая доспехи и вооружение участников турнира. Простолюдины облепили арену, как осы медовые соты, некоторые даже взгромоздились на скаты кровли соседней церкви.

На поле один за другим появлялись благородные рыцари в прекрасных доспехах, на отборных боевых конях, и каждый был окружен едва ли не дюжиной соратников и оруженосцев, высоко державших копья со множеством ярких стягов. Нарядные дамы с верхних ярусов благосклонно взирали на это великолепие, некоторые даже делали знаки рыцарям-избранникам, прикрепившим к своему шлему, плечу или налокотнику перчатку, платок либо шарф той, с чьим именем на устах он будет стремиться к победе и чья благосклонность будет оберегать его во время схваток.

Сегодня Майсгрейв уже дважды видел своего противника. Шотландец держался вызывающе, ходил окруженный возбужденной толпой своих соплеменников и веселых разнаряженных девиц. Впрочем, на минуту вся эта пестрая свита отхлынула, когда к шотландскому рыцарю приблизилась невысокая бледная дама. Делорен мгновенно стал серьезен, опустился на одно колено и бережно поцеловал край ее плаща. Кто-то из приставленных к Филипу оруженосцев прищелкнул языком.

– А ваш шотландец не так-то и прост, сударь! Видите, ему покровительствует сама Жанна Дюнуа, дочь великого Орлеанского бастарда. О, смотрите, смотрите, она подает ему свой шарф! Ее цвета темно-синий и серый. А вы, сударь, отчего отказались выступить со знаком одной из тех дам, что так рвались выказать вам свое внимание?

Филип не отвечал. Он видел, как Делорен взглянул в его сторону, принимая от своей дамы талисман на счастье, однако все это казалось ему сейчас пустой суетой и было безразлично. Он прохаживался, разглядывая французских рыцарей, которые строились в два больших отряда, готовые сразиться друг с другом, и его не покидало чувство пустоты и бессмысленности происходящего. Его не занимало, будет ли он сегодня убит Делореном или нет, и ожидание предстоящей схватки вовсе не горячило его кровь.

Филип прислонился к ограде ристалища и до тех пор обводил взглядом верхние ярусы трибун, пока не обнаружил в одной из лож Анну Невиль. Вот она, причина его опустошенности… Эта зеленоглазая девушка в расшитом золотом головном уборе, нарядная и оживленная, сидящая рядом с графом Уорвиком и беспечно переговаривающаяся с окружающими ее фрейлинами…

Рыцарь думал о том, что за время, предшествовавшее его схватке с Делореном, Анна ни разу не прислала весточку, ни разу не изъявила желания встретиться с ним. Она была всецело поглощена своим женихом, и сейчас Филип видел, как она подалась вперед, едва к ее ложе подъехал принц Эдуард. Он был в доспехах, так как собирался принять участие в турнире, на его щите красовались Алая Роза Ланкастеров и три английских льва.

– Мессир рыцарь, что вы так невеселы? – воскликнул его оруженосец. – Это дурной знак! Берите пример с шотландца – любезен с дамами, шутит и, кажется, вполне уверен в своей победе!

Меж тем оба рыцарских отряда выстроились друг против друга. Один отряд возглавлял граф де Кревкер, а другой – Луи Люксембургский88. Глашатаи выкрикивали правила, следуя которым должны были сражаться воины, а затем наконец прозвучал такой долгожданный сигнал: «Рубите канат!»

Поскольку король Людовик не являлся любителем турниров, эти шумные рыцарские увеселения уже не были во Франции так популярны, как в былые годы. И тем не менее эти состязания еще долго оставались заметными событиями, которые обсуждались и в замках, и в простых лачугах. Так что теперь, когда тысячи и тысячи людей с замиранием сердца наблюдали за тем, как по знаку маршалов рыцари тронули коней, как медленно и грозно они опускают длинные копья, как развеваются по ветру разноцветные плюмажи на их шлемах, гудит под копытами коней земля и наконец происходит яростная схватка, – не было ни единой души, которая не ликовала бы оттого, что является свидетелем столь грандиозного зрелища.

Филип Майсгрейв на время тоже отвлекся от своих горестных размышлений. Подавшись вперед, он с горящими глазами следил, как при первой же стычке несколько закованных в тяжелые турнирные доспехи воинов вылетели из седел и беспомощно распростерлись на земле, в то время как те, что остались в седлах, выхватив клинки, сцепились в поединке, тесня и давя друг друга.

Оруженосцы павших спешно уносили с поля своих хозяев. Над ристалищем стоял грохот, ржали кони, мелькали взлетающие вверх палицы и мечи, клубилась рыжая пыль. Со стороны все это напоминало настоящий бой, однако при этом все знали, что мечи и копья затуплены, палицы облегчены, и противники могут биться лишь по правилам, стремясь показать воинское искусство, но никак не поразить противника всерьез. Стоило кому-нибудь из них под натиском соперника коснуться ограды или потерять стремя, как маршалы турнира тотчас объявляли их побежденными и требовали покинуть арену.

Однако спустя полчаса после начала боя, когда кони в прах истоптали арену и пыль завесой скрыла сражающихся от судей, зрители заметили, как замертво рухнула лошадь под одним из всадников, как, оказавшись на земле, ожесточенно сцепились двое других рыцарей, а выбитый из седла молодой бургундец в отчаянии кинулся с палицей на сидевшего в седле противника.

Тотчас был подан сигнал об окончании турнира, прогремели фанфары, и оставшиеся непобежденными рыцари, опустив оружие, повернули коней к ложе короля и скамьям судей.

Теперь они представляли собой далеко не такое блистательное зрелище: запыленные доспехи, превратившиеся в лохмотья попоны, обрывки плюмажей на смятых шлемах. Из пятидесяти рыцарей, принявших участие в схватке, на поле осталось всего шестнадцать. Гордый граф Кревкер, коннетабль Люксембургский и молодой Эдуард Ланкастер были среди них.

Во время боя Филип неотрывно следил за последним. Юноша неплохо сражался, и Филип вновь невольно почувствовал к нему уважение. В конце концов, он был англичанином, и Майсгрейву доставляло удовольствие видеть, как принц сходился с французскими и бургундскими рыцарями, неизменно оказываясь победителем во всех поединках. Но это чувство исчезло, как только он увидел, что к Эдуарду сквозь толпу пробралась его невеста и, улыбаясь, заговорила с ним, положив руку на холку разгоряченного коня. Принц снял шлем и склонился в седле.

В этот момент Филипа тронул за плечо один из распорядителей турнира:

– Мессир рыцарь, вам пора.

Для него и для Делорена были разбиты палатки из черного сукна. Это не понравилось Филипу. Под таким пологом чувствуешь себя заживо похороненным. Поэтому, едва облачившись в доспехи, он сразу же поспешил покинуть сумрачное помещение. Возле палатки стоял его турнирный конь – могучий нормандский жеребец темно-бурой масти. Холка и грудь животного были закованы в сталь, а на стальной пластине, защищавшей его голову, возвышался острый рог.

Филип ласково погладил коня и угостил его с ладони подсоленным хлебом. Он мог видеть, как из соседней палатки вышел Делорен в темно-серых, украшенных филигранью латах. На его шлеме развевался сине-серый шарф Жанны Дюнуа. Шотландец тоже направился к своему коню.

Он уже не выглядел беспечным, забрало Делорена было поднято, и лицо его выглядело бледным и осунувшимся. Казалось, лишь теперь эти двое осознали, что один из них вскоре предстанет перед Творцом. Смерть была обязательным условием их поединка, и внезапно Филип подумал, что все это никак не соответствует тому, что заповедовал Христос. Разумеется, Делорен оставался его врагом, и он первым напал на него в Луврском замке, а все-таки ему не хотелось убивать шотландца ради потехи разряженной толпы иноземцев. Эта схватка была их личным делом.

Делорен вдруг кивнул Майсгрейву и, взяв свою лошадь под уздцы, отошел в сторону. За спиной Филипа зашелестел шелк и повеяло нежным ароматом розового масла. Он оглянулся.

Перед ним стояла Анна Невиль – бледная, с напряженно сжатыми губами. Длинный шлейф ее сине-зеленого, расшитого золотыми узорами платья держала молоденькая фрейлина. Анна сделала шаг навстречу рыцарю и улыбнулась.

– Вы великолепно выглядите в этой броне, сэр.

Филип молчал. В глубине его души поднялась теплая волна. Анна покинула своего жениха именно тогда, когда ему вручают награды, когда множество благородных девиц оставили свои ложи, чтобы поздравить победителей.

Анна все еще улыбалась Филипу, но в ее потемневших глазах читалась тревога. Она заговорила с ним по-английски, задав несколько ничего не значащих вопросов о его коне, о вооружении, с пониманием кивнула, выслушав ответ, и вдруг сказала:

– Когда я узнала об условиях этого поединка… – Она облизнула пересохшие губы. – Эта безбожно и нелепо. Зачем вы согласились? Святая Дева, кому это нужно? Я пыталась добиться отмены поединка и пробовала сделать это с помощью Церкви. Если бы вы знали, со сколькими прелатами в Париже я встречалась в эти дни! И каждому я твердила, что это великий грех, если в христианской стране устраивают такие бои насмерть, как во времена языческого Рима. Кое-кто соглашался со мной, но большинство твердило, что здесь имеет место Божий суд89 и вы сами настояли на этом. Однако я не верила никому из них. Я ведь видела, что им самим не терпится поглазеть на этот смертный бой!..

– Леди Анна…

Но она не слышала.

– Они хотели всего лишь развлечься, все они – и мой отец, и даже ваш покровитель де Кревкер. А мне страшно. Мне страшно… как никогда.

Он шагнул к ней, но девушка отпрянула, гордо вскинув голову.

– Я, конечно, лучше других знаю, какой вы воин, сэр… Но, Пресвятая Дева, я вовсе не хочу, чтобы этот шотландец убил вас.

Майсгрейв мягко улыбнулся.

– В этом наши желания совпадают, миледи.

Девушка не мигая смотрела на него.

– Зачем вы согласились на этот поединок? Говорят, Делорен сражается как дьявол.

– Но раньше мне уже удавалось справиться с этим дьяволом.

Анна коротко втянула воздух.

– Я каждый вечер молилась о вас. Я молилась, наверное, как никогда в жизни. Но если Господь не услышал меня…

Она не договорила: горло ей сдавил спазм. У Филипа же внезапно стало легко на душе. С его глаз словно упала пелена. Он был глуп, как мальчишка, он совсем ослеп от ревности! Анна вела себя именно так, как должна была вести. Как он мог так ошибаться в ней, он, который так хорошо ее знал!

– Анна, послушай…

Но в этот миг грянули трубы, прибежал герольд, крича, что рыцарю пора на арену. Анна обратила к Филипу бледное лицо и сказала почти бесстрастно:

– Говорят, сэр рыцарь, что вы отказались принять платок от Жаклин де Круа, а также перчатку от красавицы Сеннак? Не возьмете ли вы в качестве талисмана мой шарф? Кто знает, может, именно он и принесет вам удачу…

Ни слова не говоря, Филип опустился на колено, и Анна повязала ему на руку легкую зеленую ткань с золотой каймой. Затем она круто повернулась и пошла прочь так быстро, что фрейлина со шлейфом едва поспевала за ней.

Филип сел в седло и кивнул оруженосцам. Он чувствовал, как учащенно бьется его сердце, видел, как повыше левого налокотника плещется легкий шарф Анны Невиль. К тому моменту, когда он подъехал к ристалищу, он был готов сразиться не только с Делореном, но еще с дюжиной великанов.

Между тем арену полили водой, убрали обломки копий и клочья попон и плюмажей. Герольды протрубили, требуя тишины, и, когда она водворилась, главный среди них возвестил, что сейчас на глазах зрителей состоится схватка двух рыцарей, из которых один непременно должен лишить жизни другого. Биться они будут боевым оружием – копьями, мечами и тройными боевыми цепями с ядрами, утыканными шипами, при этом им запрещено менять поврежденное оружие. В заключение герольд объявил, что все желающие могут делать ставки, сейчас же они должны приветствовать обоих воинов рукоплесканиями, дабы те уверовали, что схватка их окажется славной и о ней долго будут помнить и рассказывать.

Раздались громовые аплодисменты, и рыцари выехали на ристалище. Они продефилировали перед королевской ложей, подняв в знак приветствия копья, а затем разъехались в противоположные концы арены. Здесь оруженосцы еще раз проверили их доспехи и оружие, и наконец был дан сигнал к бою.

При первом звуке меди фанфар соперники опустили забрала, при втором взяли копья наперевес, и над полем повисла такая напряженная тишина, что стало слышно, как фыркают лошади и скрипит песок под копытами. Зрители словно только сейчас вспомнили, что эти двое находятся здесь не затем, чтобы похваляться воинской выучкой. Некоторые стали креститься, шепча молитвы. Но вот третий раз отзвучали фанфары, и противники пустили коней навстречу друг другу.

Арена была достаточно просторной, чтобы воины могли набрать нужную скорость. Поэтому, едва они сшиблись, дружный вопль потряс трибуны. При столкновении копье Майсгрейва пробило щит шотландца и переломилось, причем обломок так и остался торчать в середине щита. Сам Майсгрейв удачно принял удар Делорена, но сила этого удара была такова, что лопнула седельная подпруга и рыцарь вместе с седлом отлетел шагов на десять, с силой упав наземь.

На секунду у него остановилось дыхание и все поплыло вокруг. С трудом перевернувшись, он начал тяжело подниматься. Как из тумана, до него долетел шум трибун, и он понял, что противник уже рядом. Земля загудела от топота лошади шотландца. Делорен был столь близко и несся так стремительно, что Майсгрейв только и успел, что прикрыться щитом, но увернуться времени не хватило.

Страшный удар отшвырнул его в сторону. Опять все поплыло кругом, но он встал на ноги. Дышать стало тяжело, во рту ощущался привкус крови. Щит его раскололся, из кирасы, напротив сердца, торчал обломок копья шотландца, прошивший доспех и упершийся острием в нижнюю кольчугу. А шотландец уже успел развернуть лошадь и снова несся на едва державшегося на ногах Майсгрейва. Толпа выла. Те, кто ставил на Делорена, ликовали, считая, что выигрыш у них в кармане.

У Майсгрейва не было щита, ноги казались ватными. Собрав все свое мужество, он ждал несущегося на него Делорена, который на ходу извлек боевую цепь и размахивал ею в воздухе. Из его щита на добрых три фута торчал обломок копья Майсгрейва. Это и привлекло внимание рыцаря. Когда всадник был почти рядом, он шагнул в сторону, так что тот был вынужден придержать коня. Замахнувшись, шотландец обрушил цепь на Майсгрейва. Шлем выдержал, а Филип обеими руками ухватился за обломок, торчавший из щита, и с силой рванул его в сторону. Новый удар опрокинул рыцаря, но копья он не выпустил.

Шотландец не успел высвободить руку из крепления щита, лошадь под ним продолжала нестись вперед, и рывок острой болью отдался в локте и плече всадника. Делорен невольно вскрикнул, теряя равновесие, и стал сползать с лошади. Он попытался удержаться в седле, но не смог и, перевернувшись через голову, рухнул на песок. Невыносимая боль в плече, на которое он упал, вновь заставила его закричать, а когда он поднялся, многие увидели, что левая рука шотландца бессильно свисает вдоль туловища.

Теперь противники стояли друг перед другом. В руке Делорена по-прежнему была цепь, а Майсгрейв выхватил меч. От первого удара шотландец успел увернуться и сам сделал такой ловкий выпад, что цепь с ядрами обвилась вокруг лезвия меча противника. Стремительным движением он вырвал его из рук Майсгрейва. Клинок, звеня, отлетел прочь. В первое мгновение Майсгрейв был обескуражен – так легко лишиться оружия! Это дало шотландцу возможность нанести рыцарю новый страшный удар. Майсгрейв отшатнулся и стал, в свою очередь, нащупывать цепь, но замешкался, зацепившись шипом за одно из креплений доспехов.

Делорен тут же воспользовался заминкой, чтобы вновь обрушить на рыцаря удар тройной цепью. Два ядра скользнули по шлему, а третье вместе с цепью обвилось вокруг его шеи. Шотландец заметил это и рванул цепь на себя. Майсгрейв упал на колени, оказавшись при этом так близко к противнику, что смог обхватить его вокруг туловища.

Собрав силы, он поднял Делорена в воздух и отшвырнул прочь, однако при этом сам потерял равновесие и упал лицом вниз, вгоняя в тело обломок копья, торчавший из кирасы. Адская боль заставила его вскрикнуть. Наконечник, прорвав кольчугу, вонзился в грудь и, раздирая мышцы, скользнул вдоль ребер. Вместе с тем так мешавший рыцарю обломок древка остался на земле.

Пошатываясь, Филип стал подниматься, видя сквозь красный туман, как Делорен, размахивая цепью, направляется к нему. Филип увернулся от нового удара, но тут же споткнулся о свое седло и едва не упал снова. Делорен замахнулся, но Майсгрейв подхватил седло и прикрылся им, как щитом. Окованное сталью, оно выдержало удар.

Филип поискал глазами свой меч. Оказалось, он лежал поблизости, но Делорен и не думал давать Майсгрейву шанс поднять его. Левая рука шотландца по-прежнему бессильно висела, зато правой он орудовал как молотобоец в кузне. Седло, которым прикрывался Майсгрейв, треснуло, но и рыцарь, в свою очередь, нанес противнику цепью несколько ударов, заставив шотландца попятиться. В следующий миг их цепи переплелись, и Майсгрейв вырвал оружие из рук соперника.

Делорен отскочил на несколько шагов. Выхватив меч, он описал им широкую сверкающую дугу и нанес Майсгрейву сильнейший удар. Рыцарь вновь успел подставить седло, которое на сей раз было разрублено почти пополам. Памятуя, как ловко Делорен лишил его меча, Филип попытался повторить тот же прием, но не добился успеха и смог лишь задержать удар противника. При второй попытке его вновь постигла неудача. Рыцарь стал отступать, приближаясь к своему мечу и ловко уклоняясь от ударов шотландца.

На трибунах стоял рев. Зрители оценивали каждый выпад, склоняясь на сторону то Делорена, то Майсгрейва. Многие вскакивали на скамьи, чтобы лучше видеть, старые рубаки восхищались великолепным боем, дамы бледнели и ахали. Даже король наклонился, с интересом наблюдая за происходящим на поле.

Граф Уорвик, неотрывно следивший за поединком, негромко сказал:

– Клянусь Святым Иоанном Беверлийским, этот Майсгрейв серьезно ранен, но держится молодцом. Я думал было, что Делорен легко расправится с ним, однако сейчас уже не уверен в этом.

Он взглянул на дочь. Анна сидела без кровинки в лице, прижимая к груди подаренную Майсгрейвом ладанку.

– Анна, – обратился к ней отец.

Девушка не ответила. Она не слышала и не замечала ничего вокруг, словно окаменев. Живыми на ее лице были лишь глаза.

– Анна, – вновь повторил Уорвик и коснулся плеча дочери. – Будь спокойна. С помощью Божьей твой рыцарь выйдет победителем.

Анна не шелохнулась, зато сидевшая по другую сторону от Уорвика королева Маргарита повернула к графу гневное лицо:

– Вольно же вам так говорить, милорд! Складывается впечатление, что вам и вашей дочери дорога Белая Роза.

По лицу Уорвика скользнула тень раздражения.

– Майсгрейв англичанин, моя госпожа, и ничто не заставит меня сочувствовать шотландцу и желать гибели своему соотечественнику. Вы же в душе остались француженкой, мадам, и вам не дано понять, какие чувства испытывают англичане по отношению к жителям Каледонии.

Королева поморщилась.

– Для меня он всего лишь йоркист, человек, принадлежащий к партии, лишившей меня трона.

В этот миг Анна Невиль стремительно подалась вперед.

– Меч! Он поднял меч!

– Ну и что?

Анна облегченно вздохнула.

– Когда Майсгрейв с мечом, одолеть его может только Бог!

И, словно в подтверждение слов девушки, Майсгрейв ринулся в наступление. Меч блистал в его руках, будто молния. Он отбросил ставшее теперь бесполезным седло и яростно атаковал шотландца. Делорен по-прежнему парировал удары, но былой уверенности в нем уже не было. Ему пришлось отступить. Раз, затем еще раз он не смог ответить на удар, и Майсгрейв рассек его наплечник, оглушил ударом по шлему.

Теперь Филипом овладела спокойная уверенность. Любимое оружие будто влило в него новые силы. С этого момента исход поединка стал казаться предрешенным.

Трибуны рокотали, словно бурное море: кто-то пытался подбодрить отступавшего шотландца, кто-то ликовал, видя превосходство английского рыцаря. Он же, забыв о ране, разил, рубил, колол. Дыхание англичанина стало хриплым, а от ударов его меча толедская сталь доспехов шотландца стала похожа на измятый пергамент и утратила блеск. К тому же удар по шлему прогнул забрало, и это сузило поле зрения Делорена. Он дважды промахнулся, и Филип воспользовался этим, чтобы нанести противнику такой удар, что шлем его раскололся, будто орех, а сам шотландец зашатался и как подкошенный рухнул к ногам Майсгрейва.

Трибуны замерли. Падая, Делорен сбил с ног и английского рыцаря. На мгновение шотландец оказался сверху. Это был его последний шанс. Отчаянно крича, Делорен нанес Майсгрейву удар, в который вложил остаток сил. Лишь чудом Филип успел подставить меч, но тот переломился, и удар, уже вскользь, все же пришелся по забралу рыцаря.

Лежа на спине, Майсгрейв мог видеть сквозь прорези шлема противника его налитые кровью глаза. Чутьем угадав, что второй удар последует незамедлительно, рыцарь высвободил руку и с силой погрузил обломок меча прямо в этот светлый, пылающий ненавистью глаз. Хрустнула кость, конец обломка вышел из затылка Делорена, и в лицо Майсгрейва сквозь прорези в забрале брызнула теплая алая кровь.

Противник обмяк. Майсгрейву стало трудно дышать, и он невольно глотнул заливавшую ему лицо кровь. С трудом сбросив с себя тело противника, Филип поднял забрало и вдохнул чистый прохладный воздух.

К нему уже спешили оруженосцы. Он поднялся, стоял, пошатываясь, с обагренным кровью лицом и ошеломленно озирался. Он видел ликующие трибуны: дамы махали платками, на поле дождем летели цветы. Гремели трубы, глашатаи прославляли его имя.

Филип опустился на колено возле поверженного противника и взялся за обломок клинка. Он потянул рукоять – и густеющая кровь волной вырвалась из страшной, зияющей раны. Рыцарь снял перчатку и опустил веко на уцелевшем глазу Делорена.

– Прости, шотландец, – глухо сказал он. – Мы давние враги, а потерять старого врага порой столь же тяжело, как и друга. Я не хотел убивать тебя на потеху зрителям. Какое дело всем этим иноземцам до корней нашей вражды, и сегодня мы, играя со смертью, лишь повеселили их. Такова наша участь. Прощай, Делорен.

Филип встал. Его вдруг охватила безмерная слабость. Вокруг толпились какие-то люди, смеялись, что-то кричали ему. Но невнятный гул их голосов слабел, стал удаляться и сделался совсем неразличим. Багровая пелена заволокла свет. Покачнувшись, рыцарь рухнул на землю.

34

Охота в Венсенском лесу

Когда Филип Майсгрейв пришел в себя, он не сразу понял, где находится. Из глубины сознания еще всплывали картины схватки, лязг мечей, маячило залитое кровью лицо Делорена. Потом мысли стали проясняться, он осознал, что лежит на широкой постели, покрытой тонкими, пахнущими лавандой простынями. Над головой был богатый полог, а у кровати на столике – небольшая, оправленная в серебро лампа. При ее мерцающем свете он разглядел узкую комнату со стрельчатым окном, сквозь которое виднелось темное, усыпанное звездами небо.

«Уже ночь, – отметил рыцарь. – Но где же я? Ведь это вовсе не та комната, в которой я останавливался в Бургундском отеле».

Во всем теле он ощущал страшную слабость. Туго перетянутая грудь мучительно ныла. Руки и ноги ломило, а во рту все еще стоял вкус крови. Филип лежал, пытаясь вспомнить, что же произошло. Он знал, что серьезно ранен, а соперник его погиб, потом на какое-то время сознание оставило его. Итак, где же он теперь?

Его внимание привлек донесшийся справа звук. Он повернул голову и увидел, что в изголовье его кровати стоит кресло, в котором мирно похрапывает упитанная монахиня. Филип окликнул ее, но оказалось, что разбудить святую сестру не так-то просто. Ему пришлось трижды позвать ее, прежде чем она зашевелилась и сонно захлопала припухшими веками. Однако тут же заулыбалась, отчего ее круглое лицо расплылось и стало похоже на лунный диск.

– Святая Дева! Вы очнулись! Как вы себя чувствуете?

– Превосходно, – солгал Филип. – Где это я?

– Вы в Нельском отеле. Его светлость граф Уорвик сразу же после турнира велел доставить вас сюда.

– Но ведь я остановился у графа Кревкера…

– Бургундец уехал в тот же день, и Делатель Королей вызвался позаботиться о вас и расположил в своих покоях. Он пригласил одного из лучших лекарей – мэтра Тюржи, а также нанял меня и сестру Летицию для ухода за вами.

– А леди Анна? – вдруг спросил Майсгрейв.

– Что леди Анна? Ах да! Юная графиня уже дважды присылала справиться о вашем здоровье, но после того как мэтр Тюржи заявил, что вашей жизни ничто не угрожает, она успокоилась. Впрочем, ей не до того, ведь через две недели ее свадьба!

– Через две недели? Я слыхал, что это произойдет не раньше августа, когда будет получено разрешение от Папы.

– Нет-нет, свадьбу решили перенести. Однако теперь позвольте мне осмотреть ваши повязки, и, если вы не против, я напою вас бульоном. Вы больше суток были без сознания, потеряли много крови, и теперь вам следует набираться сил.

Она говорила еще что-то, но Филип уже не слушал. Его поразило известие о скорой свадьбе Анны. Пока девушка еще не принадлежала Эдуарду Уэльскому, он, вольно или невольно, продолжал считать ее своей возлюбленной и не мог примириться с мыслью, что она потеряна для него. Ведь она пришла к нему перед самой схваткой, и он понял, что она по-прежнему любит его. Но эта свадьба…

– Скажите, сестра, насколько серьезна моя рана? Смогу ли я уехать до того, как состоится венчание?

Монахиня скользнула взглядом по могучим плечам рыцаря и стыдливо отвела глаза.

– Лекарь сказал, что при хорошем уходе вы скоро поправитесь. Однако зачем вам спешить? Граф Уорвик явно благоволит к вам, и вы вполне могли бы быть его гостем на свадебном пиру.

Филип сжал губы. Впрочем, болтливую монахиню это не смутило. Она поведала ему о том, какие приготовления ведутся к свадьбе, где и когда состоится венчание, кто будет присутствовать, и вконец утомила Филипа своей болтовней. К счастью, утром ее сменила сестра Летиция, сухая, суровая и настолько немногословная, насколько толстая сестра Урсула была болтлива. Она мастерски сделала перевязку и неподвижно застыла в кресле, уставившись перед собой и неторопливо перебирая четки.

После полудня Майсгрейва навестил граф Уорвик. Был он в приподнятом настроении, все время шутил и принес бутылку превосходного бургундского вина.

– Я не люблю бургундцев, однако, клянусь преисподней, их вина божественны. Как вы думаете, сестра, немного этого небесного напитка не повредит нашему рыцарю?

Однако сестра позволила Филипу лишь слегка пригубить бокал, и графу пришлось управляться с остальным самому. Чем больше он пил, тем веселее становился. Лицо его было бледно, но глаза весело и возбужденно блестели. Они обсудили поединок с Делореном, затем граф сообщил, что король Людовик поначалу изрядно сокрушался по поводу гибели своего гвардейца, но затем пожелал предложить Майсгрейву занять освободившееся место.

– Я взял на себя смелость заявить ему, что англичанин, а тем более нортумберлендец, никогда не станет служить с шотландцами. Я также напомнил его величеству, что вы преданный йоркист. Кстати, через десять дней состоится большая королевская охота в Венсенском лесу. Людовик намеревается развлечь своих новых друзей из Швейцарского союза. Там будут и другие приглашенные, и король осведомился, не оправитесь ли вы к тому времени настолько, чтобы принять участие в охоте. Вы, однако, приглянулись Людовику Валуа. Впрочем, я сказал, что состояние вашего здоровья…

– Я уеду завтра же, – внезапно заявил Майсгрейв. – Я могу передвигаться на носилках.

Уорвик короткими глотками допил вино и, иронично поглядывая на рыцаря, сказал:

– Конечно, можете, если вам угодно, чтобы ваши раны открылись, началось воспаление и вы отдали Богу душу от лихорадки где-нибудь в придорожной гостинице.

Филип закрыл глаза.

– Вы правы, милорд. Однако, как только я наберусь сил, я тут же уеду. Думаю, это произойдет не позже чем через неделю. Лекарь сказал, что моей жизни ничего не угрожает, и я полагаю, что с Божьей помощью скоро встану.

– Аминь. Меня восхищает ваше самообладание. Подумаешь, грудь – в котлету, чудом не задето легкое, потеряно много крови и сломаны три ребра! Хотел бы я знать, что заставляет вас так спешить в Англию? Если не угодно – не отвечайте. – Он вновь налил себе вина. – Вы уже слышали о скорой свадьбе моей дочери? Жаль, если вы не сможете на ней присутствовать. Свадьба, конечно, не будет столь пышной, как хотелось, однако и я, и родня принца сделаем так, чтобы все было в наилучшем виде и ех more90. Но известно ли вам, сэр рыцарь, что именно вы повинны в том, что перенесен день свадьбы Эдуарда и Анны?

Филип вопросительно взглянул на Уорвика. Тот залпом осушил бокал и вдруг поморщился, словно вино изменило вкус.

– Уж эти мне Ланкастеры! – пробормотал он, а затем взглянул на Филипа и подмигнул. – Королеве Маргарите мерещится, что я только и жду, как бы вновь завязать отношения с Эдуардом Йорком. Она неглупая женщина, эта королева Алой Розы, но, клянусь Страшным судом, ей повсюду чудятся измены. Одним словом, после турнира она поставила условие: если йоркист окажется в Нельском отеле, Анна и Эдуард должны обвенчаться незамедлительно. Надо сказать, мы недолго раздумывали. И я, и моя дочь давно хотели этого брака, а Маргариту необходимо было успокоить. Так вот и обстоят дела.

Филип прикрыл глаза. Ныла грудь, тупо стучало сердце. Более нелепого стечения обстоятельств он и представить не мог.

– Я уеду, как только смогу.

Уорвик пожал плечами. Допил вино и, пожелав Майсгрейву скорейшего выздоровления, удалился.

Потянулись нескончаемо однообразные дни. Филип лежал, вслушиваясь в шум большого замка. Возле него дежурили сиделки, приходил сухонький, преисполненный важности лекарь Тюржи. Филип был покорным больным, он выполнял все, что от него требовали, лишь бы скорее встать на ноги. Анна не пришла ни разу.

На седьмой день Филип поднялся. Опираясь на плечо сестры Урсулы, он спустился в сад.

В тот же вечер его вновь посетил Уорвик. Но в этот раз он был не в духе. Сухо осведомился о его здоровье и удалился. Сестра Урсула тут же сообщила, что поговаривают, будто король Людовик настолько занят швейцарским посольством, что перестал принимать английского графа, да к тому же отношения между Маргаритой Анжуйской и Уорвиком оставляют желать лучшего. Добрая женщина не подозревала, что выбалтывает сведения, отнюдь не предназначавшиеся для ушей сторонника Йорков. Хотя ей-то что до войны в Англии?

Спустя еще два дня Нельский отель опустел. Граф, его дочь и будущий зять в сопровождении пышной свиты отправились в Венсен, чтобы на следующее утро принять участие в большой королевской охоте. Филип уже крепче держался на ногах и в тот же день уладил дело с продажей доставшихся ему по праву победителя доспехов и коня Делорена, проведал Кумира, а на обратном пути решил прогуляться по садам Нельского отеля. Здесь, на затененной аллее, он и столкнулся с Маргаритой Анжуйской. Рыцарь учтиво поклонился, но королева презрительно отвернулась.

– Никогда не предполагала, что под моим кровом снова будет смердеть Йорками.

– Ваше высочество могут быть спокойны. Завтра я покидаю Париж.

– Отрадно слышать.

На другой день, едва отворили Сент-Антуанские ворота, Филип отправился в Венсен. В ветвях придорожных деревьев щебетали птицы, утро было свежее и прохладное. Застоявшийся Кумир то и дело порывался в галоп, но рыцарь сдерживал его, не чувствуя себя достаточно окрепшим для быстрой езды. Когда же над верхушками лип в предрассветной дымке возникли величественные башни Венсенского замка, он и вовсе пустил коня шагом.

Майсгрейв не мог уехать, не простившись с графом. Это и заставило его принять решение заглянуть в Венсен, поблагодарить Уорвика и справиться, не надо ли передать что-либо королю Эдуарду. Стремился ли он увидеть Анну? Нет, отвечал он себе, хотя, пожалуй, это и было подлинной причиной его поездки в Венсен.

На широком дворе замка, несмотря на ранний час, уже было шумно. Лаяли и скулили собаки, суетились сокольничие. Филипа пропустили во внутренний двор не сразу – охрана замка была многочисленна и дотошна. Однако победителя шотландца Делорена в конце концов признали, и далее ему служило пропуском имя графа Уорвика. Впрочем, ни граф, ни другие знатные особы, принимавшие участие в охоте, еще не выходили, и Филип стал ожидать, стоя в стороне и успокаивая взбудораженного суетой Кумира.

Конюхи выводили лошадей – холеных, в богатой упряжи, с расшитыми чепраками и удилами, с которых свисали шелковые кисти или мелодично перезванивающиеся колокольчики. Несколько слуг столпилось возле одной из лошадей. Это был поразительной красоты арабский иноходец – белый, без единой отметины, с горящими глазами, изящно посаженной головой, тонкими ногами и пышным серебристым хвостом. Конь нетерпеливо грыз удила, роняя на грудь клочья пены, бил копытом и сердито фыркал. Два конюха удерживали его, ласково оглаживая. На иноходце было обшитое галуном дамское седло с серебряными стременами.

– Он горяч, сверх меры горяч, – говорили столпившиеся вокруг доезжачие. – Не дело даме ездить на таком.

– Но, говорят, эта англичанка родилась в седле и справится с любым самым бешеным животным.

Филип подошел поближе.

– Кому принадлежит этот конь?

– Да ведь это же свадебный подарок короля Рене Анжуйского невесте его внука Анне Невиль! Поистине королевский дар! Но посмотрели бы вы на эту юную даму, когда она верхом! Клянусь святым Губертом, покровителем охоты, никогда еще не доводилось мне видеть более отчаянной наездницы!

В этот миг во дворе все пришло в движение, большая двустворчатая дверь распахнулась, и по широкой лестнице спустился Людовик Французский, облаченный в охотничий костюм. За ним следовали светлобородые швейцарцы, ради которых и устраивалась эта охота, и пестрый рой рыцарей и дам.

Филип отступил в сторону, но король цепким взглядом уже выхватил его из толпы.

– Да вы уже оправились, сударь! Воистину вы сделаны из стали. Хотел бы я, чтобы мое войско состояло из таких же храбрых и выносливых воинов.

Филип молча поклонился. С ним уже говорил Уорвик, и рыцарь недоумевал, зачем король вновь возвращается к этой теме. Людовик еще какой-то миг смотрел на безмолвствовавшего англичанина, а затем резко отвернулся и двинулся прочь. Он как будто тут же забыл об английском рыцаре, заговорив с псарями.

– Не правда ли, великолепная свора? – спросил он, обращаясь к одному из швейцарцев, по-видимому возглавлявшему посольство. – Клянусь Пасхой, даже у Карла Бургундского нет такой. Я человек непритязательный, но и у меня есть свои маленькие слабости. Эти псы – одна из них. Кстати, вот эта черная с подпалинами борзая обошлась мне в добрых пятнадцать ливров. Зато нюх у нее как у ищейки, и она еще ни разу не теряла следа. А эта пара догов прислана мне с острова Родос, и в прыжке они играючи опрокидывают вепря.

Среди свиты рыцарь заметил Уорвика. В тонком изгибе губ графа читались озабоченность и раздражение. На хлопочущего вокруг собак короля он глядел едва ли не с презрением. Среди англичан-ланкастерцев, которые тоже оказались в числе приглашенных, Майсгрейв заметил и графа Оксфорда, и канцлера королевы Фортескью, и обоих Сомерсетов. Все они также выглядели раздраженными и держались поближе к Делателю Королей, в стороне от остальных вельмож.

Что-то явно не ладилось между властителем Франции и Ричардом Невилем. Из слов болтливой сестры Урсулы Филип понял, что Уорвик настаивает на выполнении королем обязательств в отношении Ланкастеров, а Людовик, хитря и лукавя, под разными предлогами оттягивает выступление, опасаясь обострить отношения с Бургундией, союзницей Йорков.

Оглянувшись, король встретился взглядом с Уорвиком.

– Вам не нравятся мои псы, граф?

– Как можно, сир! – Голос Уорвика был бесцветен и тих. – Дело в том, что, наблюдая за ними, я вспомнил свою свору белых аланов, оставленных в Англии. Только они не уступят вашим. И, клянусь всем святым, когда я вновь вернусь хозяином на свои земли, то непременно пришлю вам пару этих редких собак.

Намек достиг цели. Выдержав паузу, король вернулся к собакам, небрежно бросив через плечо:

– Видит Бог, так и будет, мессир граф.

И тут Филип увидел Анну. В охоте принимали участие не более пяти дам, и Анна была в их числе. Ее белое платье скрывал темно-зеленый бархатный плащ с меховой опушкой. Короткая белоснежная вуаль мягко ниспадала с невысокого, в форме усеченного конуса, головного убора. Оживленная и разрумянившаяся, она поглядывала по сторонам и, казалось, не могла не заметить Майсгрейва, однако, окруженная блестящими молодыми людьми, Анна весело болтала, не подавая виду.

Тем временем королевский егермейстер направился к Людовику и доложил, что все готово для охоты. Ловко вскочив на коня, король подал сигнал начинать. Тотчас запели трубы, и во дворе замка все пришло в движение.

Филип увидел, как у стремени белого иноходца опустился на колено принц Эдуард, и Анна Невиль, опершись башмачком на его сложенные руки, поднялась в седло. Горячий жеребец всхрапнул и метнулся было в сторону, но маленькая крепкая рука девушки натянула поводья, заставив его смириться. Анна посмеивалась, ласково похлопывая коня по холке и по-прежнему не замечая Майсгрейва. Эдуард Уэльский, его кузен Рене Лотарингский, юный Жан Оранский и другие молодые аристократы наперебой выказывали ей знаки внимания.

Тем временем охотничий кортеж, окруженный конными егерями, начал втягиваться в ворота. Рядом с ним двигались пешие псари, ведя на сворках по пять-шесть возбужденно лающих охотничьих псов. Сокольничие несли соколов в клобучках – на случай, если король не удовлетворится обычной травлей и пожелает поохотиться с птицами.

Майсгрейв сел в седло и увидел, что Уорвик делает ему знаки приблизиться. Он поехал рядом с графом, но, не удержавшись, оглянулся в поисках Анны.

– Моя дочь выехала в числе первых, – произнес Уорвик.

Филип уловил в его голосе странную интонацию – в нем звучало сочувствие. Рыцарь опустил голову. Вскоре ему предстоит уехать, а значит, они больше не увидятся с Анной. Несколько минут он ехал молча, чтобы успокоиться. Это удалось не сразу, но, когда он смог взглянуть в глаза Уорвику, лицо его было бесстрастным.

– Я покидаю вас, сэр. Разумеется, я сожалею, что мне не удалось проститься с моей отважной спутницей, но это, видимо, к лучшему. Прошу вас передать ей мои извинения и пожелания счастья.

Уорвик кивнул. Они выехали на лесную тропу и пришпорили коней.

– Мне не стоит следовать за охотой, – сказал Филип. – Поэтому я распрощаюсь с вами прямо сейчас.

Граф свернул в сторону, и они оказались на едва заметной боковой тропинке. Шумная кавалькада тянулась стороной, сопровождаемая трубными звуками охотничьих рогов.

– Вы уверены, что в состоянии выдержать дорогу? – поинтересовался граф.

Его гнедой берберийский жеребец плясал и порывался вслед за проносившимися мимо лошадьми. Сдерживая его, Уорвик кружил на месте.

– Что я должен передать моему королю? – спросил Филип.

– Ничего. Хотя, пожалуй, передайте, что о его письме мы побеседуем, когда я вернусь в Англию. А произойдет это, клянусь вечным спасением, довольно скоро!

При этом граф улыбнулся, и улыбка у него вышла такой, что Филип невольно посочувствовал своему королю. В этом человеке была несокрушимая вера в победу, и Майсгрейв невольно проникся ею.

– Прощайте, милорд.

– Прощайте и вы, сэр рыцарь. Да хранит вас Господь. И знайте, что ни я, ни Анна никогда не забудем того, что вы для нас сделали.

С этими словами он повернул коня и галопом понесся в ту сторону, откуда доносился шум охоты.

В этот день ловчие подняли для короля великолепного ветвисторогого оленя-десятилетка. Людовик азартно несся впереди кавалькады, трубя в рог и легко преодолевая рытвины и заросли кустарника. За ним спешили остальные охотники, однако, как обычно бывает в таких случаях, некоторые постепенно отставали и, собираясь группами, съезжались на лужайке у раскидистого дуба, прозванного королевским, – его, по преданию, посадил еще Людовик Святой.

Охота же продвигалась своим чередом, и группа самых ярых любителей травли продолжала скакать за королем, трубя в рога и лавируя между вооруженными трещотками и барабанами загонщиками, не позволявшими зверю уйти в сторону.

Король с веселым гиканьем мчался впереди. Охотничий запал превратил его в разгоряченного мальчишку, и, когда ему доводилось заметить мелькавшую впереди темную от пота спину оленя и стелившийся за ним пестрый ковер борзых, он пришпоривал коня, размахивая серебряным чеканным рогом.

Внезапно увлеченные погоней швейцарцы стали обходить его и с боевым кличем, до крови терзая шпорами бока лошадей, вырвались вперед.

«Как могли не поставить в известность этих олухов, что на королевской охоте главная добыча принадлежит королю? Хорош же я буду, если они отнимут у меня этого могучего красавца оленя! Выходит, правы те, кто считает их обычными пастухами».

Рядом с королем коротко заржала чья-то лошадь, и, покосившись, Людовик увидел, как всадница на белом иноходце отчаянным прыжком преодолела глубокий ров.

«Час от часу не легче! Сначала пастухи, теперь эта девчонка, которой еще впору в куклы играть! Где же Дюнуа, где де Бон, где Бушаж, где все эти испытанные охотники?»

Король что есть силы протрубил в рог, призывая отставших охотников. Из-за грохота копыт он не слышал, отозвался ли кто-нибудь. Пока же впереди, улюлюкая, неслись швейцарцы, за ними король и, отставая от него на полкорпуса, – Анна Невиль.

Только случайность помогла королю. Спасаясь от преследователей, олень продрался сквозь чащу и понесся краем болота. Мгновение – и он скрылся в зарослях тростника. Король выехал на пригорок, откуда были видны кружащие по колено в жидкой грязи швейцарские всадники, и внезапно заметил, как у самой воды мелькнула рыжая лисья спина. Тотчас вся свора, сбитая со следа, повернула и понеслась за лисицей, теряясь в лесу. Швейцарцы потянулись за собаками.

Людовик даже крякнул от удовольствия. С высоты он видел перебирающегося через болото оленя, позади которого барахталась в жиже черная борзая – та, что никогда не теряла следа.

Анна тоже заметила оленя и, забыв в пылу охоты о короле, взвела пружину арбалета. Щелчок привел Людовика в чувство, он угрюмо взглянул на девушку, но, не сказав ни слова, вновь затрубил в рог и поскакал в обход болотца – туда, где должен был показаться красавец десятилеток. Одинокий лай безошибочно вывел его к месту, где олень, переплыв заводь, обессиленно вышел из воды и уже готов был кинуться в заросли, но борзая, хрипя и рыча, преградила ему путь. Могучий самец привалился к сухому стволу, выставив кустистые рога навстречу опасности.

В этот миг подоспел король. Спрыгивая с коня, он уже не сомневался в успехе. Неторопливо вынув длинный охотничий нож, он направился к жертве, но затравленное животное, отчаянно обороняясь, стремительным рывком зацепило борзую рогом и отшвырнуло прочь. Перевернувшись в воздухе, пес с визгом отлетел на десяток футов, упал на спину и, скуля, попытался встать. Из его распоротого живота вываливались розовато-фиолетовые внутренности.

С уст короля сорвалось короткое проклятие, и, сжимая нож, он шагнул вперед. Дальнейшее произошло мгновенно. Людовик был смят и едва увернулся от прямого удара рогов, но острые копыта животного уже давили на его голени.

Внезапно обезумевший зверь покачнулся и рухнул, забившись в предсмертных судорогах, из глаз у него потекли слезы. Король с трудом выбрался из-под туши и, покачиваясь, встал на ноги. За ухом оленя торчала толстая оперенная стрела. Король оглянулся – позади него на коне сидела дочь графа Уорвика с разряженным арбалетом в руках.

Ни слова не говоря, король наклонился, перевернул на спину еще дышащего гиганта, придавил его шею коленом и коротко полоснул ножом. Лезвие вошло так глубоко, что фонтан крови залил лицо и руки короля. Затем Людовик отломил и отбросил в сторону древко стрелы и проследил, чтобы кровь скрыла крохотную ранку за ухом. И только покончив с этим, он взглянул на девушку.

– Так будет лучше, сударыня…

Он умолк, обдумывая, каким образом повернуть дело так, чтобы инцидент не получил огласки. Он подыскивал слова и медлил.

– Я понимаю, ваше величество, – негромко сказала девушка и, тронув коня, поспешила скрыться в зарослях, так как совсем неподалеку раздался топот копыт.

На лице Людовика промелькнуло выражение, отдаленно напоминающее восхищение. Черт побери, кто бы мог подумать, что малышка так сообразительна!

Людовик XI всегда пренебрежительно относился к женщинам, считая их существами корыстными и ничтожными. И если он и восхитился тактом и умом юной англичанки, то в следующую минуту он уже размышлял лишь о том, что завтра при дворе поползет слушок, будто король Франции обязан жизнью девчонке. Ведь женщины так болтливы! И эта вряд ли долго сможет хранить их тайну.

Оставалось лишь одно: как можно скорее удалить ее от двора, а еще лучше – из Франции. Это возможно лишь в одном случае – поскорее удовлетворить все требования графа Уорвика.

Размышления короля были прерваны подоспевшими всадниками.

– Помилуй Бог, что за олень! – вскричал один из них. – Клянусь обедней, удача улыбнулась вам, государь! Но что это? Силы небесные! Вы хромаете, камзол ваш порван и весь в грязи! Неужели…

– Да, эта тварь в последний миг дерзнула броситься на меня. Бывают же такие исчадия! Я едва справился с ним. Моя борзая!..

Он подошел к собаке, которая жалобно скулила и, когда он погладил ее, стала лизать королю руки. Людовику сделалось не по себе. Не окажись поблизости эта Анна Невиль или не владей она в совершенстве арбалетом…

Он поднял голову и увидел графа Уорвика, подъехавшего с отставшими охотниками. Тот, как и все, не преминул поздравить короля с удачной охотой и подошел к неподвижному рогачу. Король неотступно буравил его взглядом. «Сегодня же следует принять графа и обсудить все условия», – решил он.

Между тем охота собралась. Ловчие скликали собак. Все вокруг были оживлены. Прибыли и швейцарцы, но король даже не удостоил их взглядом. Он старался держаться так, чтобы не показать, что ушиблен оленем, однако его изорванная и перепачканная одежда привлекала всеобщее внимание. Обычно Людовик гордился этими знаками мужества, однако сейчас, памятуя, что отнюдь не ему принадлежит победа над ветвисторогим самцом, заторопился, даже не дав охотникам насладиться зрелищем того, как собаки пожирают оленьи внутренности. Ему подвели коня.

Анна пристала к охотничьему кортежу одной из последних. Она заметила отца рядом с королем и украдкой улыбнулась. Однако теперь, когда возбуждение улеглось, ее занимали совсем другие мысли.

Придерживая своего иноходца, она скользила взглядом по кавалькаде охотников. Нет, она не могла ошибиться! Сегодня, выезжая из Венсенского замка, она видела в толпе Филипа Майсгрейва. Она знала, что рыцарь зван королем на охоту, и, увидав его, несказанно обрадовалась. Одна мысль о том, что он где-то рядом, доставляла ей облегчение.

Впереди показались массивные башни Венсена, весь кортеж был уже в сборе. Но где же Филип? Ведь он еще недостаточно окреп после ранения, и, вероятно, ему вовсе не следовало приезжать сюда. Мэтр Тюржи говорил ей, что он потерял много крови и крайне слаб.

– Что случилось, Энн? – спросил, подъезжая, Эдуард Ланкастер. – Ты чем-то огорчена?

– Нет-нет. Я просто немного устала.

– Ты кого-то ищешь?

– Нет. Мне показалось, что с нами на охоту отправился этот йоркист, Майсгрейв.

Эдуард беспечно рассмеялся.

– Ах, вот что тебя взволновало! Да, я тоже видел его сегодня рядом с твоим отцом. Впрочем, даю голову на отсечение, он отстал от охоты, едва она началась, и, скорее всего, вернулся в замок. Он наверняка еще не оправился от ран, и удивительно, почему он вообще решился встать с постели. Кстати, тебе не кажется, что после охоты король уже не столь любезен со швейцарцами? Что там произошло? Я отстал от тебя возле источника с каменным ангелом: моему жеребцу не по силам угнаться за твоим иноходцем.

Анна рассеянно улыбнулась вместо ответа. Сказать по чести, в последнее время принц стал ее утомлять. Она всячески старалась не показать этого, но порой, глядя на нежное, словно персик, лицо жениха, она испытывала такую безысходную тоску, что готова была расплакаться. Она пыталась уйти с головой в предсвадебные хлопоты, чтобы наконец окончательно порвать с былым, бегала к исповеди, не пропускала ни одной мессы. Но едва опускался вечер и служанки оставляли ее одну в огромных темных покоях, Анну охватывала грусть, она зарывалась лицом в подушку, опасаясь, как бы кто-то не узнал об этих приступах меланхолии. Никто не подозревал, во что обходились ей веселье и живость. Филип твердо дал ей понять, что их жизненные пути никогда не сойдутся, и она должна доказать ему, что способна выжить в одиночестве. Что ж, он требовал, чтобы Анна вспомнила, что она – побег на дереве гордых и высокородных Невилей, и она так и поступила.

Когда отец заговорил с ней о браке с Эдуардом Ланкастером, она поначалу даже обрадовалась. Став супругой принца Уэльского, она наконец забудет Филипа Майсгрейва… Пустой самообман! Одному Богу известно, сколько ей понадобилось сил, чтобы скрыть свою любовь от чужих глаз… Никто ничего не заподозрил, вот только отец… Еще когда она взахлеб рассказывала ему о своих приключениях в дороге, он странно поглядывал на нее и дотошно расспрашивал о Филипе. И, разумеется, ей пришлось лгать…

Кавалькада вступила во двор замка, где уже суетились пажи, а конюшие принимали лошадей. Но Анна не торопилась спешиться. С высоты седла она оглядывала двор. О, если бы только он оказался здесь! Но Филипа нигде не было.

– Энн, ты разве не слышишь меня? – окликнул ее Эдуард, придержав девушке стремя. – Да что с тобой? Поторопись, все уже ушли.

Анна взглянула на него едва ли не с неприязнью, однако появился Уорвик, и Эдуарду пришлось посторониться.

– Странные вещи происходят, – задумчиво поглаживая крутую шею иноходца дочери, заметил граф. – Еще утром король сторонился меня, избегая разговора о наемном войске. Теперь же он сам коснулся этой темы, причем столь серьезно, что, надеюсь, уже в этом году мы переправимся через Ла-Манш и разгромим Йорков. Король даже пригласил меня отужинать с ним, сказав, что за трапезой мы и обсудим все детали. Более того, он расспрашивал меня о твоей свадьбе и даже обещал присутствовать на ней. Гордись, дитя мое!

Анна внезапно словно наяву увидела, как ветвисторогий олень подмял короля Франции. Не окажись ее там – и судьба целого королевства могла круто измениться. Она поглядела на отца. Когда-нибудь она расскажет ему об этом. Но не сейчас.

Они поднялись по каменным ступеням на крыльцо, и Анна остановилась. Где же Фил? Его не было на охоте, его нет в Венсене. Он не оправился от ран, и ему могло стать хуже во время охоты.

– В чем дело, Энни?

Все еще блуждая взглядом по толпе, она спросила:

– Отец, а где сэр Майсгрейв? Мне казалось, я видела его с тобой.

– Зачем он понадобился тебе?

Уорвик не глядел на дочь, но лицо его стало пасмурным. Анна постаралась невозмутимо ответить:

– Ты же знаешь, что охота могла потребовать от него чрезмерного напряжения сил.

– Не беспокойся. Он уже достаточно окреп, чтобы держаться в седле. Филип Майсгрейв сегодня утром отбыл.

Сердце Анны замерло. Ей показалось, что в течение нескольких секунд она вовсе не жила. Голоса, гомон птиц, цоканье подков по плитам двора – все куда-то исчезло. Она стояла облокотясь о парапет и глядя прямо перед собой.

– Уехал… – Она судорожно глотнула. – Странно. Он никогда не позволил бы себе уехать, не простившись со мной.

Огромным усилием воли она взяла себя в руки и взглянула в глаза отцу. Неведомо, что прочел на лице дочери Уорвик, но взгляд его смягчился.

– Так лучше, дитя мое. Он и сам это знал. Будь тверда и постарайся забыть обо всем. Через три дня ты станешь принцессой Уэльской…

– Нет!

– Что значит – нет?

Уорвик сделал стремительный шаг и сжал ее руку.

– Очнись! – негромко, но с силой произнес он, приблизив к ней лицо. – Ты из рода Невилей, никогда не забывай этого!

– Нет!

– Ради самого неба, опомнись!

Анна вырвала у него руку и, прежде чем граф успел вымолвить слово, опрометью кинулась вниз по ступеням. Она не думала ни о чем. То, что владело ею, было сильнее ее, и она хотела лишь одного: увидеть Филипа, обнять его, забыть обо всем на свете у него на груди!..

«Он не мог отъехать далеко! Он еще слаб, и я догоню его. Неужели Фил не понимает, что без него я никогда не узнаю счастья?»

Расталкивая слуг, она вырвала у грума повод иноходца и взвилась в седло. От неожиданности конь поднялся на дыбы, но Анна удилами и шпорами заставила его повиноваться и направила к воротам. Лишь мельком она увидела отца. Граф торопливо спускался по лестнице, отдавая какие-то распоряжения гвардейцам. В следующий миг Анна была уже во втором дворе и, преодолев мост, понеслась прочь.

Девушка лихорадочно прикидывала, по какой дороге мог направиться Филип и куда. Скорее всего, его путь лежал в Кале. Англичанину легче всего оттуда попасть на родину.

Она не сразу напала на его след и металась от заставы к заставе. Ей и в голову не приходило, что еще недавно так же разыскивал ее и Филип, когда она тайно покинула его в Бордо. Близ Сен-Дени Анна узнала, что рыцарь свернул на Клермонскую дорогу. Пришпорив коня, девушка галопом пустилась следом.

Вокруг мягко зеленели холмы Иль-де-Франса с белеющими поодаль колокольнями и покатыми соломенными крышами сельских домов. Прохожие с удивлением глядели на несущуюся во весь опор одинокую всадницу на белом коне. Ни свиты, ни охраны, а между тем вид у нее как у знатной дамы, несмотря на то что от скачки плащ ее сбился в сторону, а волосы растрепались.

Анна скакала, захлебываясь ветром, нещадно нахлестывая коня. За час она преодолела больше десяти лье. Ноги иноходца стали дрожать, он взмылился, с него хлопьями летела пена.

Девушка приходила в отчаяние: Филип был неуловим, хотя дважды прохожие утверждали, что видели такого всадника. Как она жалела теперь, что не решилась говорить с ним, когда Филип был в Нельском отеле! О, есть ли такая мука в аду, чтобы достойно покарать ее за гордыню! Он лежал изрубленный, обескровленный, а она ни разу не пришла к нему, хотя и находилась под одной с ним крышей… Чудовищно! Она не имела права так поступать, хотя бы из благодарности за то, что он сделал для нее. Чего же она хотела тогда? Почему так ликовала, узнав о своей скорой свадьбе? Она до крови закусила губу. Да, снова эта неистребимая гордыня!

Она стремилась наказать Филипа, но в результате причинила боль лишь себе. Как жить без него? Даже отец с его честолюбивыми устремлениями, видящий в браке дочери лишь поруку успешной сделки с Ланкастерами, не мог сделать ее счастливой, пусть даже и возведя на трон. Ах, она не создана для власти, величие не опьяняет ее, и она уже предчувствует одиночество, которое неотвратимо ожидает ее, когда она станет женой Ланкастера. Ее настоящее место – рядом с Майсгрейвом, ведь только с ним она может оставаться самой собой.

Девушка вихрем взлетела на холм и резко осадила иноходца. Конь захрапел, взбрыкнул передними ногами и попятился. Он был весь в мыле, ноздри его рдели, а подол платья Анны облепили клочья пены. Замерев, девушка смотрела вперед. В лучах послеполуденного солнца она видела красно-коричневые стены замка Клермон и сверкавшие среди плакучих ив излучины тихой Уазы. Через реку был перекинут арочный мост, у которого толпилось несколько проезжих, уплачивающих пошлину. Анна едва не разрыдалась: среди них был и Филип.

Она хотела крикнуть, но что-то удержало ее. Позднее она часто размышляла о том, что же случилось с ней на холме близ Клермона. Скорее всего, после бурного отчаяния и накала всех чувств наступил упадок душевных сил. Анна с испугом подумала: что же она сейчас скажет Филипу? Что любит его, что ей никто не нужен, кроме него, и пусть он возьмет ее с собой? Что ж, Филип еще раз напомнит ей о долге, о том, что он женат, что их связь греховна перед Богом и беззаконна в глазах людей.

Да и бежать им не удастся. Их найдут, схватят рано или поздно, и имя Невилей будет покрыто позором. Нет, побег немыслим. Тогда куда же она так мчалась, что за сила несла ее?..

Анна вдруг заметила, что плачет. Непокорная прядь волос упала ей на глаза. Ее волосы… Скоро они отрастут, и тогда окончательно исчезнет образ веселого Алана Деббича, скакавшего бок о бок с рыцарем Майсгрейвом по опасным дорогам Англии.

Анна видела, как Филип бросил стражнику монету, как неторопливо сел в седло, и у нее сжалось сердце. Он еще слишком слаб, но спешит уехать, чтобы не оказаться свидетелем ее бракосочетания. Ох, как она заставляла себя поверить в то, что хочет соединить свою судьбу с Эдуардом Уэльским! Теперь-то она понимала, что ею двигали лишь уязвленная гордость да чувство дочернего долга. Что делать, если сердце ее без остатка отдано этому одинокому всаднику на высоком, сером в яблоках коне, который мерной рысью движется через мост?

Анна всхлипнула. Она не могла оторвать глаз от его плавно покачивающегося в седле торса, от сверкающего на солнце шлема. Воспоминания захлестнули ее. Давным-давно незнакомый рыцарь с кудрями до плеч ласково потрепал ее по щеке в покоях епископа Йоркского… Именно тогда что-то случилось в ее душе, она поняла, что значит оказаться под его покровительством. И вот все это минуло. Так зачем же она неслась следом? Почему теперь не бросится к нему, не скажет прощальных слов, не припадет, замирая, к его груди?

– Оглянись! – шептала Анна. – Оглянись, и я все брошу и последую за тобой. Если я нужна тебе – мы будем счастливы, несмотря ни на что!

Безумные, слепые слова! Ее рассудок, отчаянно споря с сердцем, твердил, что она погубит и себя, и Филипа, но сердце не желало отказываться от надежды. Анна словно наяву слышала собственный голос, повторяющий: «У нас есть любовь, Фил. Это могучая сила, и она нам поможет».

Дорога, круто изгибаясь, исчезала в зарослях. Филип продолжал путь. Анна сжала поводья в кулаке и рванула так, что конь вскинул голову и попятился. Но она не заметила этого. Рыцарь достиг опушки и на мгновение замешкался. Анна едва не вонзила шпоры в бока скакуна. «Оглянись!»

Майсгрейв повернул Кумира и спустя минуту скрылся среди стволов дубравы. Все было кончено. Надежда погасла. Упав на холку коня, Анна разрыдалась, как осиротевшее дитя.

Она плакала, не видя ничего вокруг, и, лишь когда рядом раздались топот копыт и бряцание железа, заставила себя смахнуть слезы и выпрямиться. Несколько королевских гвардейцев на взмыленных лошадях окружили ее. Один из них с недоумением взглянул в опухшее от слез лицо девушки и сказал:

– Мы давно скачем за вами, сударыня. Граф Уорвик приказал догнать вас и вернуть в Венсен.

Анна бессильно кивнула, машинально поправила плащ и стала прятать под эннен выбившиеся пряди. Потом на мгновение замерла, глядя туда, где скрылся рыцарь.

«Так куда же я рвалась? И на что было надеяться? У нас разные судьбы, и как с этим спорить…»

Причудливый поворот ее судьбы остался позади, все вернулось на круги своя. Анна бросила небрежный взгляд на почтительно поджидавших ее всадников и, гордо откинув голову, поскакала назад. Сейчас она думала только о предстоящем венчании с Эдуардом Уэльским и о том, что сделает все, чтобы полюбить этого человека и стать ему доброй супругой.

Ей было пятнадцать лет, но в эпоху, когда в двадцать пять человек достигал зрелости, Анна могла считаться взрослой женщиной. Выражение ее ярких глаз было куда более серьезным и умудренным, чем у большинства ее сверстниц, и о будущем она думала трезво и холодно. Прошлое мертво, и о нем не стоит вспоминать. Она ехала легкой рысью, и ветер сушил следы слез на ее щеках…

* * *

…Пути Господни неисповедимы. И Анна Невиль в эту минуту не могла представить себе, насколько сложным и извилистым окажется ее жизненный путь. Она будет терять и обретать, верить лжи и лгать сама, томиться в заточении и совершать побеги, с неистовым пылом молиться и так же неистово хулить небеса.

Горько плачущая о потерянной любви девочка тогда еще не знала своей судьбы. Не знала, что однажды она преклонит колена у алтаря Вестминстера и ее чело увенчает корона Англии…

Примечания

1

Нэд – сокращенно от Эдуард.

2

В отличие от французского Фили́пп, английское имя – Фи́лип, с ударением на первом слоге.

3

На гербе графа Уорвика был изображен вставший на задние лапы медведь.

4

И тому подобном (лат.).

5

Тан – старое название землевладельца в Англии.

6

Донжон – главная обитаемая башня в замке, стоящая обычно в стороне от остальных построек, возвышаясь над ними.

7

Лев – одно из геральдических изображений в английском гербе; Месяц и Звезда – геральдический символ шотландского воинства

8

Ничтожное средство (лат.).

9

Прежде всего (лат.).

10

Бургундские Нидерланды в то время были основными партнерами Англии по торговле шерстью.

11

Иммигрантские торгово-ростовщические сообщества, выходцы из итальянской области Ломбардия – отсюда их прозвище.

12

Дикон, Дик – сокращенное от Ричард.

13

Джоана Бофор (ум. 1440) – бабка по матери Эдуарда Йорка, представительница предшествующей династии Плантагенетов.

14

Во-первых (лат.).

15

Во-вторых (лат.).

16

Столь драгоценную голову (лат.).

17

В настоящее время (лат.).

18

Поистине так (лат.).

19

Частное лицо (лат.).

20

Справедливый и твердый в испытании (лат.).

21

Выскочка (лат.).

22

Конец венчает дело (лат.).

23

Последний Плантагенет, король Ричард II (1366—1399), так неудачно правил Англией, что был смещен своим кузеном Генрихом Ланкастером (от которого и пошли короли рода Ланкастеров). Позже был заточен в замок и умерщвлен. Эдуард II, король Англии (1307—1327), был свергнут с престола в результате восстания, во главе которого стояли его жена Изабелла и лорд Мортимер, заключен в замок Беркли, а затем убит.

24

Благословляю вас, благословляю вас! – Лат.

25

Для примера (лат.).

26

Довольствуюсь малым (лат.).

27

Строптива и непостоянна (лат.).

28

Без промедления (лат.).

29

Подобно тому, как цветок расцветает в саду за оградой (лат.).

30

В гербе Йорков было изображено солнце в зените.

31

Как дым (лат.).

32

18 марта.

33

Непременно! – Лат.

34

Приветствую во имя Божье (лат.).

35

Приветствую и вас (лат.).

36

Без свидетелей (лат.).

37

Брат короля (лат.).

38

По долгу (лат.).

Content

Симона Вилар
Обрученная с Розой

Пролог

1 Рыцарский турнир

2 Королева вспоминает

3 Братья

4 Сватовство

5 Досточтимый Ингильрам

6 Епископ принимает решение

7 Рыцарь у камина

8 Поздним вечером

9 В путь

10 Неизвестный всадник

11 Нападение

12 Линкольн

13 Пожар

14 Дорога

15 Замок Фарнем

16 Схватка на болоте

17 Уорвикшир

18 Леди в белом

19 Ричард Глостер

20 Песня в ночи

21 Арденнский лес

22 Саймон Селден

23 Замок счастья

24 Лондон

25 Дорога на Грэйс-Таррок

26 В море

27 Хижина в Ландах

28 Бордо

29 Весна

30 Париж

31 Свадьба принцессы Боны

32 Граф Уорвик

33 Схватка

34 Охота в Венсенском лесу

Примечания