Симона Вилар

Тяжесть венца

© Гавриленко Н., 2005

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2006, 2011

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2006

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Облако ненависти

В годы войны Алой и Белой Розы Англия была подобна бурному морю: шквалы и штормы сменялись затишьем, а затем подводные течения и ветры вновь приносили грозы и бедствия. Но и в бурю, и в штиль без устали лилась кровь. И если стихали военные действия Ланкастеров и Йорков, то еще долго под небом старой доброй Англии мелкие феодалы пользовались неразберихой в государстве, сводили между собой счеты, совершали набеги, грабили. Нация сделала себе жестокое кровопускание. Простой люд был бесконечно утомлен постоянной смутой, но именно родовая знать понесла самый большой урон.

В свое время один из наиболее видных участников войны Роз, могущественный Уорвик – Делатель Королей, – бросил клич убивать лишь рыцарей противника, но щадить рядовых ратников, «неповинных в этой войне». Этим жестом Уорвик добился огромной популярности среди простых людей Англии, однако именно так было положено начало истреблению древнейших родов. В войне Роз пали трое Сомерсетов, два графа Нортумберленда, молодой Суффолк, отец и сын Клиффорды, престарелый герцог Солсбери, погиб сам великий Уорвик, его брат Монтегю, лорды Экзетер, Бекингем, Герберт и последняя надежда Ланкастеров – юный принц Эдуард. Те же из Ланкастеров, кто уцелел после окончательной победы Эдуарда IV Йорка, например юный Генри Тюдор и его дядя Джаспер Тюдор, вынуждены были бежать из Англии.

И неожиданно король Эдуард IV ощутил пустоту в палате лордов. Представители именитых семейств, в чьих жилах текла хоть капля королевской крови, смотрели на нового короля из рода Йорков как на равного себе, разве что немного более удачливого. Они были реальной силой, и им следовало противопоставить кого-то, а заодно заполнить изрядно поредевшую палату лордов. И тогда король Эдуард возвеличил многочисленную родню своей супруги Элизабет Вудвиль.

Жена Эдуарда Йорка не была родовитой. Некогда Эдуард женился на ней по страстной любви, хотя она и была старше его. Но подобным браком король оскорбил самого Делателя Королей и окончательно рассорился с матерью – вдовствующей герцогиней Йоркской. Последовавшее же возвышение многочисленной родни королевы вызвало недовольство не только старой знати, но и многих сторонников Эдуарда. Даже простолюдины возненавидели амбициозных и жадных Вудвилей.

Впрочем, саму королеву щадили. Со временем она уже не так поражала англичан своей красотой, но она оставалась супругой их короля, матерью его многочисленных детей, в том числе двух прекрасных мальчиков, старшему из которых предстояло взойти на престол. Зато братья Элизабет – граф Риверс, Лайонел, епископ Солсберийский, красавчик и развратник Эдуард Вудвиль и совсем еще мальчишка Ричард, кавалер ордена Бани, – все они были такими надменными и заносчивыми, что их ненавидели в народе, а представители старой знати скрепя сердце терпели их и отдавали за них своих дочерей. Были еще два сына Элизабет от первого брака, носившие имя Грей, – Томас Грей, маркиз Дорсет, очень красивый и честолюбивый юноша, и Ричард Грей, лорд, недавно посвященный королем в рыцари. Пять сестер королевы были выданы замуж за самых родовитых лордов, и, помимо того, существовало еще великое множество тетушек, кузенов, племянников, не столь возвысившихся, но все же являющихся опорой клана Вудвилей – мощной новой знати, противопоставляющей себя старой английской аристократии, которая в свое время помогла молодому Эдуарду Йорку укрепиться на троне.

Одним из представителей этой старой аристократии был сэр Уильям Гастингс, назначенный королем чемберленом Англии. Гастингс смело выступал против возвышения Вудвилей, и королю стоило немалого труда поддерживать дружеские отношения одновременно с преданными родственниками жены и со старым другом Гастингсом. Среди потомственной знати были еще Джон Ховард и легкомысленный Томас Стэнли, женатый на открытой недоброжелательнице Йорков Маргарет Бофор. Маргарет была опасна тем, что происходила из Ланкастеров, а ее сын Генри Тюдор представлял открытую оппозицию королю, правда, из-за Ла-Манша. И был еще красавец Генри Стаффорд, герцог Бекингем, осмеливавшийся открыто оспаривать у короны графство Херифорд, давно ставшее королевскими землями, но на которое Бекингем имел права по закону. Вот и получалось, что строптивые аристократы не единожды выступали против короля, в то время как льстивые Вудвили пользовались его расположением и милостями.

Тем не менее Эдуард ценил старую аристократию, ибо хотел чувствовать себя в кругу равных, – тех, кто выстоял в войне Роз, независимо от того, на чьей стороне они сражались. Он удерживал их при себе и всячески старался разрядить атмосферу ненависти, которая, как грозовое облако, повисла над двором. Король Эдуард IV, в прошлом самый привлекательный и веселый монарх, когда-либо восседавший на троне Англии – шесть футов мужской красоты, как говорили о нем, – растратил себя в вихре удовольствий. И теперь его нескончаемо изнуряли требования враждующих группировок, их взаимные обиды, споры, поэтому он страстно предавался охоте, рыбной ловле, бурным оргиям, в которых знал толк, как никто. А его последняя пассия, жена лондонского ювелира Джейн Шор, считалась самой обворожительной женщиной королевства. Королева Элизабет терпела при дворе эту распутницу только потому, что та была по природе добросердечна и не властолюбива. К тому же Джейн была бесплодна, а значит, ничто не могло упрочить ее связь с королем, в то время как Элизабет являлась матерью английских принцев и принцесс.

Детей от королевы Эдуард любил безумно. Особой его любовью пользовалась старшая дочь, названная в честь матери, Элизабет. Для нее Эдуард выхлопотал выгоднейшую партию, обручив с наследником французского короля, и теперь при дворе принцессу Элизабет полагалось называть не иначе как мадам дофиной[1]. Но и другим принцессам предлагались блестящие союзы. Так, вторая дочь Эдуарда была помолвлена с шотландским принцем, а для малюток Бриджит и Анны готовились браки с испанскими и датскими королевичами. Сыновей короля звали Эдуард и Ричард. Старшему предстояло однажды занять английский трон, а младшего, пятилетнего карапуза, уже ожидал брачный контракт с семилетней Анной Моубрей, одной из самых состоятельных невест королевства, наследницей герцогства Норфолк.

Старший сын короля воспитывался в отдалении от двора – в замке Ладлоу, на границе с Уэльсом. Король желал, чтобы наследник рос среди шропширских охотничьих угодий, в окружении благодатной природы. Там прошло детство самого короля, и лишь немногие догадывались, что, лишая себя общества сына, король просто желает уберечь юного принца Эдуарда от установившейся при дворе атмосферы вражды и ненависти.

Однако гораздо больше, чем противостояние знати, короля удручала распря, тлевшая в его собственной семье. Братья – Джордж Кларенс и Ричард Глостер – были постоянной головной болью короля. Даже победа в войне Роз не сплотила трех братьев Йорков. Более того, головокружительный успех и слава старшего брата не давали покоя ни Джорджу, ни Ричарду.

В свое время мать Эдуарда, герцогиня Йоркская, стремясь в критической ситуации спасти голову сына, объявила, что понесла его не от своего мужа Ричарда Плантагенета, герцога Йоркского, а от некоего стрелка Блейборна. Сына-то она спасла, но сам Эдуард воспринял поступок матери как предательство и так и не смог окончательно простить ее. Когда же она попробовала разъяснить все Эдуарду, он грубо возразил:

– Я вам не верю, сударыня! Клянусь небом, ни для кого не секрет, что именно мой брат Джордж всегда был вашим любимцем и занимал особое положение в семье. И подобно тому, как Ревекка хотела, чтобы наследником отца вместо Исава стал Иаков, вы готовы были сделать все, чтобы Джордж получил больше прав на корону, нежели я. Я никогда не прощу вам этого и требую, чтобы вы покинули мой двор.

Многие тогда поддержали короля, заявив, что женщина, открыто признавшаяся в прелюбодеянии, не заслуживает лучшего обращения. К тому же теперь второй сын Сесилии Йоркской и в самом деле представлялся имевшим больше прав считаться наследником Плантагенетов, чем Эдуард. Сам же Джордж, еще с тех пор как при Уорвике парламент принял закон, согласно которому, если после Ланкастеров не останется потомства, именно средний Йорк взойдет на трон, был убежден, что он, а не Эдуард должен править Англией – и как прямой наследник своего отца, и как наследник Ланкастеров. Поэтому Джордж Кларенс все время возглавлял любую оппозицию против старшего брата, без устали плетя сеть интриг. Можно было только диву даваться, как хватает у короля терпения смотреть сквозь пальцы на бесчисленные измены Кларенса. Король не наказал его, даже когда люди брата под пыткой признались, что он возводил порчу на короля. Более того, Эдуард оказал Джорджу поддержку, когда тот вдруг объявил, что намерен жениться на сестре Якова Шотландского Маргарите. Казалось, долготерпению Эдуарда нет предела, и наконец Элизабет, всегда ровная и невзыскательная супруга, едва ли не впервые в жизни вспылила, явившись в покои короля и потребовав объяснений.

Эдуард долго молчал, лишь когда Элизабет выдохлась, заговорил с ней тихо и устало. Его голос звучал настолько невнятно, что даже те, кто подслушивал у дверей, не могли разобрать слов. Когда же он умолк, королева заплакала.

– Как ты мог, Нэд!..[2] Как ты мог так поступить со мной?

Голос королевы прерывался. Эдуард сел рядом и обнял жену. Элизабет была старше, но сейчас, когда этот рыхлый, страдающий отдышкой и изнуренный постоянными приступами малярии человек обнимал ее, она казалась едва ли не его дочерью. А ведь королева ждала седьмого ребенка.

Из покоев мужа королева вышла только под вечер. Она выглядела усталой и подавленной. Старший сын от ее первого брака, Томас, маркиз Дорсет, постарался утешить мать:

– Государыня, прикажите – и мы устроим такую охоту на Кларенса, что ни один из лордов королевства не рискнет предоставить ему свой кров!

Королева ласково коснулась щеки юноши.

– Боюсь, мой мальчик, что отныне нам предстоит ублажать Джорджа.

Это было непонятно, однако слово королевы для Вудвилей являлось законом. И они роем вились вокруг Кларенса. Маркиз Дорсет сводил его с прелестными леди, епископ Лайонел засиживался с ним за партией в шахматы, изящный и образованный граф Риверс знакомил с неким предпринимателем Кэкстоном, которому покровительствовал, дабы тот установил в Вестминстерском аббатстве первую в Англии печатную машину. Джордж Кларенс охотно принимал знаки внимания, но оставался насмешлив и дерзок. К тому же он был не дурак выпить за чужой счет, и юному маркизу Дорсету зачастую приходилось чуть ли не на себе тащить осоловевшего герцога из притонов Саутворка.

Однажды Кларенс, пьяно опираясь на Дорсета, сказал:

– А ты славный малый, Томас! Думаю, однажды, когда я стану королем, то смогу отплатить тебе за усердие.

Дорсет отворачивался от дышащего перегаром герцога и упорно направлял его туда, где у причала их ожидала лодка.

– Но как же вы, дядюшка, собираетесь занять трон? Впрочем, видимо, вы говорите о троне Шотландии, раз уж посватались к принцессе Марии?

Герцог выругался так, что стоявшие неподалеку шлюхи весело расхохотались, и маркизу пришлось приложить немало усилий, чтобы отвлечь от них внимание родича короля и вновь направить его мысли в нужное русло. Наконец Кларенс раздраженно сказал:

– Ты еще молокосос, Томас, и ничего не понимаешь. Я стану королем уже потому, что твоя матушка попросту мнит себя королевой, а твоих сводных братцев-принцев – наследниками трона. На самом же деле она ничем не лучше этих девок и такая же шлюха, как и они. И я докажу это, предъявив парламенту брачное свидетельство Элеонор… Но тсс! Ни слова более. Споем-ка лучше, малыш Томас!

И он принялся горланить песни, пока Дорсет не погрузил его в лодку.

Когда маркиз Дорсет поведал матери об этом разговоре, та заметно разволновалась.

– Мы должны разведать, где находится документ, упомянутый Джорджем. Иначе, клянусь святой Елизаветой, моей покровительницей, настанет день, когда этот негодяй и впрямь сможет отнять трон у моих детей…

Больше она ничего не добавила, но лицо ее, озаренное пламенем свечей, исказилось такой ненавистью, что Дорсет невольно переглянулся со своими дядьями – графом Риверсом и епископом Лайонелом. Они знали, что Элизабет недолюбливает Кларенса, но чтобы настолько…

Обычно недругом королевы считался младший Йорк – горбатый Ричард Глостер. Королева враждовала с ним даже в дни, когда Кларенс переметнулся на сторону Делателя Королей, а Ричард оставался с Эдуардом, сражался за него под Барнетом и Тьюксбери. Но и тогда Элизабет не подавала ему руки.

– Ты должна быть благосклоннее к Дику[3], – говорил ей Эдуард, и королева, как верная жена, подчинялась. Однако ни фальшивые любезности, ни показная дружба не мешали обоим понимать: они враги.

Королева не доверяла Глостеру, она видела, как все больше власти и могущества приобретает этот Йорк, которому, казалось, не на что было рассчитывать. Но титул следовал за титулом, должность за должностью, манор[4] за манором. Элизабет замечала, как мало-помалу Ричард оттягал у ее венценосного супруга полкоролевства. Теперь от Ноттингема до границ с Шотландией, не считая кое-каких владений Кларенса, простирались лишь подвластные Глостеру земли. Король Эдуард, заметно сдавший в последнее время, редко заезжал так далеко, и люди на Севере считали младшего Йорка более влиятельным правителем и именно в нем видели силу. Даже гордый Перси, граф Нортумберленд, единственный, кто мог противостоять Ричарду, и тот должен был смириться перед мощью горбатого Дика.

– Не кажется ли вам, государь, – несколько нервно говорила королева мужу, – что неразумно давать Глостеру подобные полномочия над половиной королевства? Пусть бы на Севере у него был достойный противник в лице Перси.

Но Эдуард не уступал.

– Бог свидетель, Бетти, я доволен, что поставил Дика наместником Севера. Он загнал в угол последних непокорных ланкастерцев, он прекрасно контролирует неспокойное Пограничье, заставил повиноваться Нортумберленда, того самого Нортумберленда, для которого всегда существовал лишь один девиз: «Перси должны служить только Перси!» Нет уж, если Белый вепрь загонит в клетку Синего льва[5], я буду только доволен.

Так обстояли дела в королевской семье и при дворе, когда в начале осени 1480 года король Эдуард решил собрать парламент. На него должен был приехать и герцог Глостер. Он написал Эдуарду, что хотел бы наконец жениться, чему король обрадовался, хотя и был несколько обескуражен, поскольку младший брат не назвал имени своей избранницы, сообщив лишь, что вопрос об этом браке должен быть поставлен в парламенте. И это Дик, который всегда твердил царственному брату, что никому, даже королю, не позволит вмешиваться в свою личную жизнь и сам выберет себе невесту.

1. Anguis in herba[6]

Ричард Глостер прибыл в Лондон в первые дни сентября. Встреча трех братьев Йорков прошла с показной приветливостью, но все равно многие разглядели за улыбками и объятиями некоторое напряжение.

Ричард Глостер держался лучше других, на устроенном в его честь пиру был общителен и весел, много шутил, но его внимательный взгляд холодно подмечал все перемены. Он видел, как постарел и обрюзг король. Эдуард почти не поднимался с кресла, а его любовница – кареглазая Джейн Шор – проплясала весь вечер с лордом Гастингсом и с красавчиком маркизом Дорсетом. Ричард заметил, что эти двое готовы не на шутку схватиться из-за нее, а она лишь смеялась да поглядывала в сторону короля.

Джордж Кларенс много пил, а потом, как водится, завел разговор о собственном могуществе и о том, что Яков Шотландский уже почти готов отдать за него свою сестру. Как бы не так! Яков и не помышляет об этом, в особенности после того как Ричард передал весть об отравлении жены Джорджа, Изабеллы Невиль, и о том, насколько зыбко положение самого Джорджа при дворе. Что ж, пусть пока веселится, пьяный болтун, а уж он, Ричард, сумеет преподнести ему сюрприз, объявив парламенту, что считавшаяся погибшей дочь Уорвика, Анна Невиль, жива и Кларенс незаконно владеет ее землями.

Ричард не сводил взгляда с лица Джорджа и поэтому не замечал, как внимательно наблюдает за ним самим королева. Элизабет знала о ненависти между Джорджем и младшим Йорком, и ей пришло на ум, что в Ричарде она может приобрести сильного союзника в борьбе против Кларенса.

Поздно ночью, кода гости разъехались и на всех башнях Лондона отзвучал сигнал гасить огни, королева призвала к себе своего второго сына, Ричарда Грея, и велела ему подать лодку к Воротам Изменников[7].

– Матушка, прикажете взять охрану? – спросил мальчик еще ломающимся голосом.

– Нет, сын мой. Мы будем одни, и ни единая душа не должна знать об этой поездке.

Ричард Грей провел лодку под нависающей громадой ворот. Одинокий факел, горевший в железной клетке под аркой, осветил их. Королева с улыбкой глядела на сына. Она любила всех своих детей, но не могла побороть особой трепетной нежности к этому не по годам рослому и красивому подростку. Он был сильным и высоким, с пышными и волнистыми пепельными волосами, прямым носом, резко очерченными скулами и ярко-синими глазами под прямыми темными бровями. Внешне он очень напоминал королеве… Она вздохнула и отвела взгляд. То было в далеком прошлом, о котором она запретила себе вспоминать.

Лодка плавно шла по течению Темзы. Юный Ричард греб легко, и вскоре они миновали арку Лондонского моста. Вдоль берега проступали темные очертания уснувшего города, над рекой клубился туман. Мерно ударял колокол в соборе Святого Павла. Королева всматривалась в северный берег, пока не различила стоявшее почти у самой воды каменное строение. Ярусы черепичных крыш, высокие окна, башенки по углам и удобный причал со ступенями, омываемыми водами Темзы. Байнард-Кастл! Прежде этот особняк принадлежал матери короля, Сесилии Йоркской, но Глостер при явном попустительстве Эдуарда попросту вытеснил оттуда старую герцогиню. И теперь это была только его резиденция.

– Риччи, сверни к Байнарду, – велела сыну королева. Она видела, что за окнами теплился свет, а значит, Глостер еще не ложился.

В это время герцог сидел перед украшенным мраморной резьбой камином, слушая доклад Джеймса Тирелла. Этот человек представлял Ричарда в Королевском совете, был его глазами и ушами при дворе, его ближайшим поверенным.

Тирелл имел привычку всегда одеваться в черное, за что и был прозван Черным Человеком. Его недолюбливали за скрытность и нелюдимость, но он был близок к сиятельному герцогу Глостеру, и перед ним надлежало заискивать. Джеймсу не исполнилось еще и тридцати, но странная неподвижность черт делала его старше. У него были черные, довольно коротко подстриженные волосы и желтые, как патока, непроницаемые глаза. Голос его звучал мягко, и Ричард внимал ему, машинально водя кончиком трости по узорам ковра на полу.

Уже в который раз герцог убеждался, что этот Тирелл просто находка для него. Хотя когда-то было не просто приручить мальчишку… Но то уже в прошлом, ныне же Глостер видел в нем преданного человека, которому можно поручить любое, даже самое щекотливое дело, и сэр Джеймс неизменно справлялся с блеском. Он был неглуп, умел держать язык за зубами, но мог, когда надо, и сказать веское слово.

Сейчас Джеймс Тирелл посвящал своего герцога в последние новости двора. Сообщил, что король по-прежнему поддерживает торговцев, посещает Гилдхолл и отдает дань коммерции, чем наносит ущерб своему достоинству в глазах знати. Из лордов двора Эдуард более других приблизил к себе Гастингса, хотя тот и встречается украдкой с фавориткой короля Джейн Шор. Королева Элизабет в последнее время странно нервозна, возможно, оттого, что она вновь на сносях. Как стало известно, ее величество недавно тайно ездила в Саутворк к местной гадалке и услышала предсказание: пока жив брат короля, детям Элизабет не бывать на троне.

При последнем сообщении Ричард поднял глаза, и в отсвете камина они неожиданно сверкнули красноватым волчьим блеском.

– Продолжайте, Джеймс.

Но едва Тирелл начал докладывать о необычной популярности при дворе ученого епископа Илийского Джона Мортона, как в дверь постучали. Герцог чуть повел перекошенным плечом, его брови недоуменно поползли к короткой черной челке. Кто мог потревожить его в столь поздний час? Тирелл, уже вернувшийся от дверей, в своей обычной холодной манере сообщил, что в Байнард-Кастл прибыла сама королева.

Ричард был озадачен поздним визитом Элизабет, тем не менее тотчас распорядился ввести ее.

И вот королева и герцог восседали друг против друга в высоких резных креслах у разведенного камина. Лакей придвинул инкрустированный перламутром столик, на котором стояли серебряный кувшин с подогретым вином и два узких бокала. В посудине для лакомств, по форме напоминающей раку – ларец для хранения святых мощей, горкой лежали засахаренные фрукты.

Ричард и королева остались одни, и герцог с самой любезной улыбкой наполнил бокал королевы. Ее величество огляделась. Тепло камина поглощало речную сырость, а мягкие ковры приглушенных тонов придавали комнате уют. В полумраке поблескивали тяжелые бронзовые вазы на поставцах, полные цветов. Странно было видеть в жилище этого сурового воина такое множество цветов, но королева уже давно знала, что Глостер неравнодушен к ним, как и к дорогому оружию, инкрустированной посуде, породистым, обязательно белым, лошадям.

Она прямо взглянула на Ричарда. Он несколько изменился за минувшие годы: возмужал, от крыльев носа к тонкогубому жесткому рту легли резкие складки, а темные глаза стали еще более непроницаемыми. Младший из Йорков оставался все тем же хромоногим калекой с перекошенными плечами и искривленной спиной. Однако, как слышала королева, он очень много внимания уделял своему увечному телу, физическими упражнениями развивая ловкость и всячески стараясь, чтобы его недостатки были не так очевидны. Элизабет отметила, что Ричард почти не расстается с тростью, хотя эта черная с золотым набалдашником трость скорее служила дополнением к его одеянию из темного с золотым шитьем бархата, и опирался он на нее даже с некоторым изяществом.

– Я слышала, Ричард, что вы наконец-то намерены связать себя узами брака. Рада за вас.

Герцог улыбнулся одними уголками губ. Он не спешил поддерживать беседу, выжидал, когда Элизабет заговорит о цели своего визита, тем временем внимательно изучая ее. Некогда лицо Элизабет Вудвиль имело задумчивое, мечтательное выражение, а слова она произносила медленно, слегка растягивая, так что речь ее лилась словно музыка. Но годы у власти наложили на это красивое лицо свой отпечаток, мечтательность исчезла, взгляд стал твердым, а спокойствие черт только подчеркивало властность. Сказались на ее внешности и частые роды. Элизабет утратила свежесть, краски ее поблекли, даже холеная, чуть золотистая кожа приобрела некий нездоровый оттенок. Хотя королева сохранила благородную осанку, тело ее располнело, что она всячески старалась скрыть широкими одеждами. И она опять была беременна. Может, этим объяснялись и усталый вид, и нервозное состояние. Однако пока Элизабет будет рожать от Эдуарда, она будет иметь над ним власть, ибо признанная фаворитка Джейн Шор бесплодна, как сухая смоковница. И все же, несмотря на некоторую вялость, королева все еще привлекательная женщина: эти большие фиалковые глаза, гордый разлет каштановых бровей, светло-золотистые волосы, изящным плетением уложенные вдоль висков и открывающиеся взору благодаря откинутой за плечи дымчато-фиолетовой вуали. Элизабет всегда умела одеваться со вкусом, даже для столь незначительного повода, как поздний визит к брату мужа. Но, черт возьми, что вынудило ее прийти?

Наконец королева заговорила, как обычно неторопливо, чуть растягивая слова.

– Мы не всегда были в добрых отношениях, Дик, не всегда ладили. Однако сейчас у нас появился общий недруг. Я говорю об известном возмутителе покоя герцоге Кларенсе. Ради блага королевской семьи и династии мы с вами должны заключить перемирие. Вы понимаете, о чем я? Я хочу, чтобы мы сообща выступили против Джорджа Кларенса.

Если Ричард и был поначалу обескуражен неожиданным предложением королевы, то уже в следующую секунду оценил все его выгоды.

Их беседа затянулась. Ожидавший мать юный Ричард Грей, чтобы не уснуть, мерил шагами пустынную галерею, примыкающую к кабинету герцога Глостера. Почти все канделябры, кроме одного, висевшего подле высокой двустворчатой двери кабинета, были погашены, и, когда юноша доходил до конца галереи, он оказывался почти в полнейшей тьме, если не считать слабого света луны, проникавшего сквозь частые переплеты готического окна, а когда возвращался, то неподалеку от двери при желтоватом пламени оплывавших свечей видел застывшую, как изваяние, фигуру Джеймса Тирелла. Кроме них, здесь больше никого не было, и Грей дорого бы дал, чтобы получить возможность подслушать у дверей. Но присутствие Черного Человека сковывало. Тирелл стоял не шевелясь, чуть расставив ноги в высоких сапогах и перебросив через плечо полу широкого плаща. Лицо его было скрыто в тени глубоко надвинутого капюшона, но юноша был уверен, что Тирелл внимательно наблюдает за ним.

И все-таки, каждый раз оказываясь у двери, юноша замедлял шаги и напрягал слух.

– Я пришла не за тем, чтобы брать у вас уроки красноречия, Ричард, – говорила королева. – И если я уйду без ответа, вы потеряете в моем лице союзника, тогда как вместе мы могли бы наконец уничтожить Кларенса. Король оберегает его, но мы сумели бы противопоставить Кларенсу парламент, своих сторонников, знать. В одиночку Джордж ни на что не способен, будь он хоть трижды брат короля и трижды богат как Крез.

– Вы предлагаете союз, моя королева, однако не доверяете мне. Неужели вы полагаете, что я поверю, будто вам не известна тайна, с помощью которой Джордж многие годы держит в руках короля?

Глостер прибавил еще что-то, но Ричард Грей уже отошел от двери, а когда вновь приблизился, звучал уже глубокий голос его матери:

– Я не знаю, что в том документе, верьте мне, Ричард. Но пока эта бумага остается у Кларенса, у короля связаны руки. Джордж изо дня в день шантажирует ею моего супруга, утверждая, что если Эдуард предпримет что-либо против него, то прибудет его человек и огласит в парламенте нечто, представляющее угрозу для всей династии Йорков.

– Огласит в парламенте… – задумчиво повторил Глостер. – Значит, человек Джорджа настолько влиятелен, что его могут выслушать первые пэры. К тому же предан Джорджу настолько, что тот не убоялся доверить ему сию бумагу. Если мы установим, кто этот поверенный, – полдела сделано. У вас есть какие-либо соображения на сей счет, Элизабет?

Юный Грей, раздираемый любопытством, невольно застыл у входа, вытянув шею. Внезапно рядом оказался Черный Человек.

– Простите, милорд, но я просил бы вас отойти.

Грей резко повернулся и торопливо прошагал в другой конец галереи. Оттуда сердито оглянулся на Тирелла. Этот вон стоит почти у самой двери. Может, сам же и подслушивает.

Юноша снова двинулся обратно, замедляя шаги, чтобы услышать взволнованный голос матери.

– Анна Невиль? Дочь коронатора Уорвика? Вы отдаете отчет в том, что говорите, Дик?

– Клянусь Всевышним, это так. Наследница Делателя Королей жива. И я намерен жениться на ней, а прежде того – потребовать у короля и парламента половину наследства Уорвика в качестве приданого моей будущей жены. Что же вы молчите, прекрасная Лиз? Я обещал помочь низвергнуть Джорджа – вы должны поддержать меня в вопросе о наследстве Анны. Ведь вы только выиграете от этого, ибо, если Анна Невиль получит земли отца, наш Джордж, заграбаставший все себе, потеряет ровно половину из них. И станет слабее. Не в этом ли мы оба заинтересованы – ослабить Джорджа?

Грей услышал, как мать невесело рассмеялась.

– Увы, Ричард. Ubi mel, ibi fel[8]. И вы рассчитываете, что, если Кларенс из-за Анны Невиль потеряет часть своих владений, именно вы, наместник Севера и констебль Англии, благодаря ее приданому станете первым лордом королевства?

Теперь смеялся Глостер.

– Я всегда был высокого мнения о вашем уме, королева Лиз! Да, вы правы, я возвышусь, но разве отныне я не ваш союзник? И вознесшийся Глостер будет куда более серьезной силой в борьбе с неуязвимым Джорджем Кларенсом.

Юный Грей почти приник к двери, желая услышать слова матери. Он совершенно забыл о Черном Человеке и, лишь когда тот довольно бесцеремонно взял его под руку и увлек в сторону, словно очнулся. Вырвав руку, юноша бешеным взглядом ожег Тирелла. Что позволяет себе этот прислужник! Как смеет он так обращаться с лордом Греем, пасынком короля, единоутробным братом наследника престола?! Но пришлось смолчать. Нельзя, чтобы мать и герцог Глостер узнали, что он подслушивал. К тому же Джеймс Тирелл – человек, заменяющий наместника Севера в Королевском совете, и его не отчитаешь, как зарвавшегося лакея.

Тирелл учтиво поклонился сыну королевы и занял прежнее место у дверей. Грей с оскорбленным видом удалился в дальний конец галереи и уселся на подоконник в нише окна, обхватив руками колени. Несколько раз он с вызовом поглядывал на сэра Джеймса, но тот стоял по-прежнему неподвижно, и невозможно было разглядеть выражение его лица под тенью капюшона.

Грею скоро надоело глядеть на него, и он повернулся к окну. Сквозь мутные ромбы стекол было видно, как тонкий серп луны погружается в мглистые облака. За широкой лентой Темзы поднимались островерхие крыши Саутворка. Грей улыбнулся, вспомнив, как недавно познакомился там с прехорошенькой дочкой пекаря. С тех пор как Джейн Шор стала признанной фавориткой, при дворе считалось хорошим тоном заводить связи с горожанками. Надо вот только почаще выбираться в Саутворк…

Замечтавшись, Грей не заметил, когда заснул. Проснулся от легкого прикосновения руки королевы.

– Риччи! Сын мой, нам пора.

Голос ее звучал немного раздраженно. Грей спросонок едва поспевал за матерью, прихрамывающий герцог не отставал от них.

Над Темзой сгущался туман. Королева осторожно ступила в лодку. Суденышко покачнулось, и юный Грей вынужден был замешкаться. Герцог Глостер протянул ему руку и помог спуститься.

– Вы не должны сердиться на меня, ваше величество, – негромко сказал он королеве. – Я обещаю вам, что Джордж не сможет ничего предъявить парламенту. Я добуду этот документ во что бы то ни стало.

– Я не об этом просила вас, Дик Глостер. Вы должны были настроить против Джорджа северных лордов, а не начинать охоту за…

Она не договорила.

Глостер стоял, опираясь на трость. Грей переводил взгляд с герцога на королеву, ожидая, когда можно будет оттолкнуть лодку от каменных ступеней.

– Мадам, – продолжил Глостер, – я сделаю то, о чем вы просили. Северяне выступят против Кларенса в его северных землях, и во всей Англии не найдется человека, которому захотелось бы вступиться за него. Что бы ни имел Джордж против короля, ему не устоять против всего королевства. Однако и вы должны поддержать меня в вопросе о наследстве Анны Невиль.

Королева молчала, сидя на корме лодки.

– Хорошо, – наконец проговорила она. – Греби, Риччи.

Юноша налег на весла, Глостер пошел за лодкой вдоль последней ступени спускавшейся к воде лестницы.

– У вас красивый сын, Элизабет, – заметил он.

Грей задержал весла над водой, но королева даже не повернулась. Грею показалось, что он видит, как зубы герцога сверкнули в улыбке.

– Кстати, мадам, король, разумеется, поведал вам о гибели сэра Ф'илипа Майсгрейва?

Теперь Элизабет повернулась к нему.

– Нет.

– Увы, это так. Это был мужественный и преданный воин. Но пути Господни неисповедимы. Год назад Майсгрейв погиб при набеге шотландцев. Мне удалось отбить его замок, но, к сожалению, не удалось спасти самого его владельца. Странно, однако, что Эдуард утаил это от вас.

– Греби, Ричард, – тихо сказала королева.

Юноша сильнее налег на весла, и лодка стала удаляться, растворившись наконец в речном тумане.

Глостер, улыбаясь, глядел им вслед. Неожиданно улыбка замерла на его устах. Выплыла луна, и сквозь клубы речных испарений вдруг показалось, что рядом с королевой в лодке находится Майсгрейв. Он оглянулся и через плечо глядит на герцога. Глостер узнал эти длинные волнистые волосы, этот надменный поворот головы, резко очерченную линию скул…

– Боже всемогущий…

Он даже перекрестился.

Но уже через миг опомнился. Никакой мистики – просто молодой Грей очень похож… Герцог перевел взгляд на кутавшуюся в плащ королеву на корме лодки.

– Шлюха!

Далеко идущий над водой звук донес до него голос сына королевы:

– Мадам, а кто такой Филип Майсгрейв?

Скрип уключин – и молчание. Элизабет не ответила. И лишь когда лодка уже приближалась к Тауэру, Ричард Грей услышал, как всхлипнула и тяжело вздохнула королева.

Наконец настал день, когда под сводами огромного Вестминстер-Холла собрался парламент. Его заседание началось со скандала, что случалось всегда, когда в столице собирались братья Йорки.

Эдуард IV, обрюзгший, сильно потеющий под горностаевой мантией, в короне Плантагенетов[9] и со скипетром, восседал в окружении своих пэров, прелатов и лордов, недовольно наблюдая за поведением младших братьев. Да и не только он – все эти многочисленные рыцари, эсквайры и шерифы, съехавшиеся по зову короля со всей Англии, не могли отказать себе в удовольствии полюбоваться на то, как, задыхаясь от ненависти, поливают друг друга отборной бранью сиятельные герцоги Кларенс и Глостер.

Шутка ли, Ричард Глостер вдруг объявил, что любимая дочь Делателя Королей Анна Невиль вовсе не умерла, как утверждал восемь лет назад Джордж Кларенс, и что последний все эти годы незаконно пользовался владениями наследницы Уорвика, как своей собственностью!

– Это ложь! – кричал Кларенс. – Анна мертва!

Но Ричард настаивал на своем.

– Нашему брату Джорджу было выгодно, чтобы Анна Невиль исчезла. Думаю, многие еще помнят, как он прятал младшую сестру своей жены Изабеллы, когда Эдуард с триумфом вернулся в Англию. Принцессе Уэльской тогда удалось бежать, переодевшись служанкой. И все эти годы она скрывалась, опасаясь за свою жизнь. Как выяснилось, не зря, если вспомнить, какие слухи ходили о скоропостижной смерти леди Кларенс, сестры Анны.

Эдуард невольно усмехнулся. Каков ход! Таким образом младший брат объяснял причину столь долгого отсутствия Анны и одновременно напоминал парламентскому собранию о выдвинутом против Кларенса обвинении в связи с отравлением его супруги.

Но Джордж не собирался сдаваться. Он потер кончик носа, где у него был небольшой шрам, и злорадно рассмеялся.

– Вопрос о смерти моей супруги так и остался непроясненным. Что же касается Анны… Если она жива, то следует отметить, что женщина ее положения не может оставаться одинокой и без покровителя. И я, как ее свояк и ближайший родственник, имею все права на опекунство.

В зале поднялся шум. Одни говорили, что наглости Кларенса нет предела, другие отмечали, что его притязания отвечают закону.

Ричард терпеливо выждал, пока утихнет весь этот гомон.

– Мой государь, милорды! В словах нашего брата Кларенса имеется резон. Но недаром Анна Невиль скрывалась долгие годы, после того как короткое время находилась под опекой Кларенса. Она наследница земель Уорвика, которые Джордж считает своими, и, видит Бог, вверить сейчас леди Анну его заботам – все равно, что доверить волку овцу. К тому же у леди Анны уже есть заступник. Мы помолвлены с ней, милорды, и я представляю в парламенте интересы моей невесты, от имени которой требую у герцога Кларенса возвращения ее доли наследства Делателя Королей!

Краем глаза Ричард видел, что Эдуард весь превратился в слух. Впервые появилась реальная – и законная – возможность ослабить Джорджа.

В зале Вестминстера стоял шум. Гул голосов эхом разносился под деревянными арками зала. Герцог Кларенс, путаясь в складках своей красной мантии и сделавшись столь же пунцового цвета, яростно орал:

– Анна Невиль не для тебя, Глостер! Она не станет твоей женой уже потому, что брак наместника Севера – вопрос государственный, и лишь король может дать на него разрешение.

– Разрешение у меня уже есть! Король Эдуард дал мне его после битвы под Барнетом, еще до того как ты, Джордж, объявил Анну мертвой.

– Вы не можете пожениться уже по причине вашего близкого родства. Анна твоя кузина, и без разрешения Папы ты не смеешь объявить ее своей невестой!

– Однако же Изабелла Невиль являлась твоей супругой!

– Такова была воля ее отца. К тому же тогда шла война и не время было спрашивать разрешения у Святого престола.

Король Эдуард какое-то время еще наблюдал со своего места за препирательствами братьев и наконец поднял руку. Но и тогда герольдам трижды пришлось протрубить в трубы, пока в зале воцарилась тишина.

– Милорды, то, что мы сейчас делаем, древние называли ante lentem augere ollam[10].

Эдуард говорил негромко, прерываемый отдышкой.

– Мы доверяем тебе, Ричард. Ты всегда был безупречен по отношению к нам и делам нашего королевства. Однако мы не можем назвать лжецом и Джорджа. А ведь именно он восемь лет назад установил, что Анна Невиль мертва.

Ричард тряхнул длинными черными волосами.

– Но разве сегодняшним своим поведением Джордж не признался в давнишней лжи? Его более волновали права опекунства над леди Анной, нежели сомнения в смерти дочери Уорвика.

Но Кларенс тут же вспылил:

– Человек не совершенен. Я мог и ошибиться тогда.

– Однако эта ошибка дала тебе возможность восемь лет безгранично владеть землями Делателя Королей.

– Но, государь…

– Ни слова более. Я надеюсь, что найденная Ричардом женщина – Анна Невиль. Тем не менее, пока она не предстанет перед нами и не подтвердит, что согласна стать женой герцога Глостера, мы не будем принимать никаких решений.

Такое положение не устраивало Ричарда. Он понял, что Эдуард просто вспомнил, сколько раз Анна сбегала от него, и теперь желает сам иметь над ней опеку.

– Ваше величество, – выступил вперед Ричард. – Я понимаю, что вам и всему высокому собранию непросто поверить, что женщина, которую все столько лет считали умершей, жива. Но я умоляю не настаивать на ее немедленном прибытии. Я дал слово леди Анне, что, пока она не станет моей супругой и не окажется под моей защитой, буду хранить в тайне место ее пребывания. Вместе с тем я считаю справедливым ваше желание удостовериться, что речь идет именно о младшей дочери графа Уорвика, бывшей некогда женой Эдуарда Ланкастера. Поэтому предлагаю избрать из среды тех, кому вы доверяете, людей, которые отправятся со мной к моей невесте, дабы опознать ее.

Далее Ричард назвал несколько кандидатур, из которых король остановил выбор на двоих: жене своего друга лорда Гастингса, Кэтрин Невиль, родной тетке Анны, и на лорде Стэнли, некогда женатом на другой родственнице Невилей, но, главное, близко общавшегося с младшей дочерью коронатора, когда она, будучи принцессой Уэльской, жила при дворе короля Генриха VI Ланкастера.

Избранные кандидатуры тотчас под предводительством Глостера отбыли из Лондона. И, конечно, Кларенс постарался проследить их путь. Тщетно. Каким бы хитрецом ни слыл Джордж, не ему было тягаться с младшим из Йорков. Кларенс мог только гневаться, когда его люди сообщили, что после остановки в Сент-Ольбансе посольство словно растворилось в воздухе. Вернее, сопровождающие, слуги и эскорт были на месте, но сам Глостер, кроткая леди Гастингс и дебошир лорд Стэнли пропали бесследно.

Они вернулись меньше чем через две недели. И появились в Лондоне столь же неожиданно, как и исчезли, подтвердив, что встречались с самой настоящей Анной Невиль.

– Конечно, в последний раз я видела ее еще девочкой-подростком, – говорила леди Гастингс. – Однако берусь утверждать, что это именно моя племянница Анна.

То же подтвердил и лорд Стэнли.

– Она очень изменилась, ваше величество. Когда-то это была жизнерадостная, полная огня девушка, очаровывающая каждого, с кем общалась. Она и сейчас хороша. Более того, я бы сказал, что с годами леди Анна стала еще красивее. Однако такая тоска и безразличие читаются в ее зеленых глазах!.. По крайней мере, встреча с родственниками ее не оживила.

Эдуард, услышав о красоте Анны, заинтересовался, стал расспрашивать. Ричард даже заволновался, как бы легкомысленный Стэнли каким-нибудь неосторожным словом не подсказал жадно внимавшему Кларенсу, где скрывается Анна. Но Стэнли выдержал испытание. Отвечая на вопросы короля, он ловко и учтиво избегал говорить о том, где и когда происходила встреча. Ричард подумал, что ему стоит повнимательнее приглядеться к Стэнли, ибо неплохо иметь такого союзника при дворе. Он представитель старой аристократии, человек мягкий и покладистый, правда, в свое время Стэнли совершил ошибку, женившись на женщине из клана Ланкастеров, да к тому же неимоверно честолюбивой и властной. Стэнли был влюблен в нее настолько, что готов был пойти на плаху, лишь бы оградить ее от мести Эдуарда Йорка. Однако пора влюбленности давно прошла, и теперь Стэнли знал, что женился на сущей мегере с лицом ангела и манерами ханжи.

Тем не менее показания лорда Стэнли и леди Гастингс сделали свое дело, и Ричард на правах жениха выступил в парламенте с требованием вернуть Анне Невиль наследственные земли.

Этот вопрос вылился в настоящие торги. Кларенс цеплялся за каждый манор, каждый замок. Но Ричарда поддержали направляемые королевой Вудвили, и большинство в парламенте оказалось на его стороне. Теперь Ричард получал за Анной один из лучших замков Уорвика Мидлхем, земельные угодья в Йоркшире, прекрасное имение Шериф-Хаттон. Но дело застопорилось, когда Ричард потребовал вернуть Анне владения ее деда по отцу – графство Солсберийское. Король начал колебаться, Элизабет не спешила тут потакать Ричарду, Вудвили молчали. А потом… Неожиданно король сообщил, что с Ричарда и так довольно. На остальное имеют все права Кларенс и его дети от Изабеллы Невиль.

Дождливым октябрьским вечером Ричард Глостер и королева тайно встретились в старинной церкви Святого Клемента Датского, расположенной за Темплской заставой.

– Вы нарушили наш уговор, – сухо сказал Ричард. – Вы обещали помочь мне ослабить Кларенса, но, как погляжу, вы гораздо больше опасаетесь роста моего влияния в Англии. Поймите, Элизабет, ни я, ни вы, ни король не сможем обезвредить Джорджа, пока он так могуществен.

Ричард говорил ровно, его гнев выдавала лишь нервно подергивающаяся на рукояти кинжала рука. Королева молчала. Они стояли подле позолоченной дарохранительницы, освещенные слабым отсветом подвесной лампады. Ричард не мог разглядеть лица королевы под вуалью, но заметил, как колышется от ее бурного дыхания легкая ткань. Когда же Элизабет заговорила, ее голос звучал, как всегда, – медленно, чуть нараспев.

– Клянусь своей христианской верой, вы несправедливы ко мне, Ричард. Все это время я была вашей верной союзницей. Однако король перестал слушать даже меня, когда Джордж вновь пригрозил ему обнародовать тот проклятый документ.

Ричард резко отвернулся. Оглянувшись через некоторое время через свое кривое плечо, он увидел, что королева молится, стоя на коленях перед изображением святого Клемента. Ричард выждал и подал ей руку, когда она поднималась. Элизабет уже должна была скоро родить и двигалась тяжело.

– Лиз, лучшее, что мы можем сделать, это выпытать у Джорджа, где находится документ.

Королева отбросила вуаль с лица, вглядываясь в глаза Глостера.

– Но как это сделать?

Ричард, прихрамывая, обошел вокруг нее. Он машинально покусывал нижнюю губу.

– Вот что, Лиз… – В его голосе звучала фамильярность, но королева, обычно столь щепетильная в вопросах этикета, сейчас не обратила на это внимания. – Вот что, Лиз, наверняка сейчас никакого документа у него при себе нет. Иначе он уже давно потребовал бы у Эдуарда выступить против меня в деле Анны Невиль.

– Джордж не настолько глуп, чтобы настаивать там, где Эдуард ничего не может поделать. На твоей стороне закон и парламент.

Но Глостер не обратил внимания на слова королевы.

– Кровь Господня, Лиз, может, нам стоит рискнуть и попытаться заманить Джорджа в капкан? Заставь Эдуарда не уступать, заставь Джорджа разъяриться, и тогда он вызовет своего поверенного. А человека приезжего, который имеет привилегию предстать в палате лордов, трудно не заметить. Тут-то мы и перехватим его!

– Нет! – твердо ответила королева.

Ричард засмеялся.

– Ну же, Лиз! Вудвили и Ричард Глостер – немалая сила, и мы сумеем справиться с человеком Кларенса. Вы и я. Так или иначе, с этим шантажистом пора кончать.

– Нет!

Королева вдруг резко повернулась и направилась к выходу. Ричард, злясь, крикнул ей вслед:

– А ведь вы солгали, сказав, будто вам неведомо, что в том документе. Вы боитесь, что я заполучу его раньше и воспользуюсь им против вас, как Кларенс. Но вы забыли мой девиз: «Ligat me fides!»[11]

Элизабет не откликнулась. Ричард видел, как развевается покрывало на ее голове, как скользит по плитам церкви длинный шлейф. «А ведь она опасается меня больше, чем Кларенса», – отметил он и решился на последнюю попытку.

Прихрамывая, он устремился за королевой.

– Лиз, мне известно, что эта бумага каким-то образом связана с епископом Батским Стилингтоном.

Элизабет остановилась, словно наткнувшись на стену. Ричард выжидал.

Королева повернулась медленно, очень медленно. Даже в полумраке Глостер видел, как сверкают ее глаза.

– Никогда больше, сэр, не смейте называть меня Лиз. Я ваша государыня, и вы должны говорить со мной, не поднимаясь с колен.

«Я угадал», – понял Ричард, глядя вслед удаляющейся королеве.

И Ричард решил действовать против брата Джорджа самостоятельно. По его приказу в северных владениях Кларенса вспыхнули мятежи, причем восставшие требовали, чтобы Эдуард отрекся от престола в пользу более достойного потомка Плантагенетов – Джорджа Кларенса. Это было неожиданностью для всех, и в особенности для самого Джорджа. Поэтому, когда король пригласил среднего Йорка на заседание парламента и при всех заклеймил как изменника, Кларенс даже не нашелся, что ответить. Он только покраснел и через весь зал крикнул брату:

– Я не позволю оскорблять себя, Нэд! Ибо я воистину наследник Плантагенетов и мои дети уж наверняка получат то, что им полагается по праву. Другое дело – твои ублюдки от шлюхи Элизабет.

За сим последовала сцена, недостойная королевских палат. Король и его брат ругались, как грузчики в доках, а закончилось все тем, что Эдуард кликнул стражу и приказал отправить Джорджа в Тауэр и заточить в отдаленной башне Боуйер.

– Ты еще пожалеешь об этом, брат! – вопил Джордж, когда лучники выводили его из Вестминстер-Холла.

Король же в присутствии многолюдного собрания заявил, что Джордж давно испытывает его терпение, но теперь оно иссякло и герцог Кларенс предстанет перед судом.

Ричард мог торжествовать. Оставалось лишь ждать, кто встанет на защиту Кларенса в парламенте. Ричарда волновало только то, что теперь за каждым новоприбывшим бдительно следили, он понял, что Элизабет тоже стремится перехватить ожидаемое лицо, у которого на руках был компрометирующий документ.

Правда, Элизабет не могла теперь лично вмешиваться в ход дела. Пришло время родить, и в положенный срок она разрешилась от бремени дочерью. Правда, в Лондоне столько говорили о судебном процессе над средним из Йорков, что рождение очередной принцессы никого особенно не взволновало.

Тем не менее, Ричард навестил царственную свояченицу, заверив в своей самой искренней симпатии как к ней, так и к новому ребенку рода Йорков. Ему даже было позволено взглянуть на малютку.

– Прелестное дитя, – сказал герцог, сутулясь над украшенной кружевами колыбелью. – Когда у малышки такие реснички, можно предположить, что она вырастет красавицей. Какое имя решили ей дать?

– Эдуард хочет назвать ее Кэтрин.

– Прелестное имя. Кстати, у меня тоже есть дочь, и ее тоже зовут Екатерина.

– У вас есть дочь? Но я слышала, что у вас только сын, Джон, если не ошибаюсь.

– О, я должен быть польщен тем, насколько вы осведомлены, моя королева. Но вам и впрямь не доложили, что у меня есть еще и маленькая девочка. Ей восемь лет, и она само совершенство.

– Рада слышать. Жаль только, что ваша Кэтрин всегда будет иметь эту досадную полосу бастарда в своем гербе[12]. Как и ваш сын. Впрочем, надеюсь, Анна Невиль народит вам кучу законных наследников.

– Безусловно.

– Если, конечно, разрешение на брак будет одобрено Римом, – улыбаясь, закончила королева.

«И если мне удастся склонить к браку эту упрямицу Анну», – подумал про себя Глостер, продолжая как ни в чем не бывало любезничать с королевой.

Роды пошли на пользу Элизабет. Она выглядела даже цветущей. Занятая материнством, отвлеченная от обстановки ненависти и интриг, она еще не надела маску холодного высокомерия, которую обычно носила при дворе.

– Ричард, по сути, я рада, что вы наконец нашли себе избранницу по сердцу. И больше не буду попрекать вас той некрасивой историей, когда вы столь жестоко обошлись с моей маленькой фрейлиной Бланш Уэд. Ведь вы тогда просто вскружили бедняжке голову, а затем заставили постричься в монахини.

– О, у вашей шпионки, моя королева, слишком много грехов на душе, и ей было что замаливать в святой обители.

Королева лукаво погрозила Ричарду пальцем.

– Малышка Уэд так привязалась к вам, что перестала быть моей шпионкой. Воистину вы, Ричард, странный человек. Вы способны заставить полюбить себя даже самых корыстных женщин. Наверняка и Анна Невиль уже без ума от вас. Какая жалость, что ей так и не удастся стать графиней Солсбери.

Улыбка застыла на губах Глостера. Но он все же решил закончить:

– Дело Кларенса еще не завершено, и, следовательно, вы пока нуждаетесь во мне. Думаю, если король все же решит вернуть леди Анне владения ее деда Солсбери, вы первая сообщите мне об этом.

– Сомневаюсь.

Они обменялись самыми кроткими улыбками, но их взгляды были подобны ударам кинжала.

В Байнард-Кастл Ричард вернулся в бешенстве. Он швырнул поводья слуге и двинулся через двор, не обращая внимания на толпящуюся вокруг незнакомую челядь и богатый дормез с белой розой на дверце. И лишь когда он увидел Джеймса Тирелла, отдававшего распоряжения каким-то людям, недовольно осведомился, что означает все это столпотворение.

– Простите, милорд, но в Байнард-Кастл прибыла герцогиня Йоркская.

– И ты принял ее?!

Тирелл спокойно глядел на Ричарда.

– Она ваша мать, милорд. И она утверждает, что Байнард-Кастл – ее особняк.

– Вот старая дьяволица! Сейчас я покажу ей!

И Ричард, прихрамывая и перепрыгивая через ступеньки, бросился наверх.

Сесилию Невиль, герцогиню Йоркскую, он нашел в своей опочивальне. Она стояла у огромного камина, но, едва ее младший сын вошел, торопливо отошла и опустилась в резное кресло под балдахином, в котором обычно сиживал сам Ричард Глостер.

Это окончательно возмутило Ричарда.

– Ко всем чертям! Какого дьявола вам тут понадобилось, матушка?

Старая герцогиня гордо выпрямилась в кресле.

– Байнард-Кастл мой. И я здесь у себя дома.

– Где же тогда я, любопытно узнать?

– Вы у меня на постое.

От возмущения Ричард лишился дара речи, в его темных глазах полыхала такая ненависть, что, обладай его взгляд убойной силой, от Сесилии Йоркской не осталось бы и тени.

Однако и взгляд герцогини нельзя было назвать нежным. Ричард всегда знал, что мать недолюбливает его. Почти с младенчества он был заброшен ею, и леди Сесилия, так много внимания уделявшая остальным детям, удосуживалась лишь изредка справляться о Ричарде.

Поговаривали, что после рождения последнего сына ей было сделано некое предсказание, после которого герцогиня была готова даже отречься от младшего ребенка, если бы не вмешательство мужа, взявшего маленького Дика под свое покровительство. Ричард-младший рос в атмосфере смутных слухов и недомолвок. Из болтовни служанок он узнал, что Сесилия Невиль едва не умерла, рожая его, и была в ужасе, узнав, что ребенок родился весь покрытый волосами, к тому же еще и с зубами. Позднее оказалось, что одно плечо у него выше другого, позвоночник искривлен, а одна нога короче другой. Сущий урод. А ведь он был ее одиннадцатым ребенком, и все остальные, не считая четверых, умерших в младенчестве, выросли удивительно крепкими и красивыми… Ричард же ненавидел мать за то, что она родила его калекой, не любила и игнорировала его. Тем не менее он был любезен с ней, пока она обладала силой, пока Эдуард не изгнал мать. И тогда Ричард просто вышвырнул старую герцогиню из ее особняка, очень довольный тем, что Эдуарду на это наплевать, а он наконец-то может хоть частично отомстить матери за прошлое пренебрежение. И вот взгляните – она осмелилась вернуться!

– Похоже, в прошлый раз я был с вами сама любезность, матушка, если вы решились вернуться под сей кров.

Сесилия в упор глядела на сына. Ее зеленые продолговатые глаза Невилей с возрастом поблекли, морщины избороздили лоб, а у губ залегли горькие складки. Тронутые сединой волосы она прятала под плотным вдовьим покрывалом, а дряблый подбородок скрывала темная глухая барбетта[13]. От былой красоты этой леди, прозванной некогда Рейбийской Розой, остались лишь царственная осанка да ровные белые зубы, хищно сверкнувшие, когда герцогиня одарила сына зловещей улыбкой. Но в ней по-прежнему чувствовалась сила, и Ричард отметил, что Сесилия вовсе не собирается уходить из жизни и еще долго будет вмешиваться в дела своих детей. Ей было далеко за шестьдесят, а она все еще ездила верхом. Сейчас она выглядела так, словно для нее пара пустяков прогуляться с Севера королевства в столицу.

Герцогиня Йоркская гневно глядела на сына, продолжая держаться с тем же отчужденным презрением, которое он ощутил на себе еще в детстве.

– Я всегда знала, что ты чудовище, Дикон.

– Какого дьявола, скажите на милость, вы явились?

– Разве у меня не родилась новая внучка? Я хочу на нее посмотреть.

– Не лгите. Вы слишком ненавидите Элизабет, чтобы проявлять интерес к ее детям, даже если это дети Эдуарда. Поэтому лучше скажите мне правду, или я велю своим слугам вышвырнуть вас из Байнард-Кастла.

– Ты все-таки чудовище, Дикон, – глядя исподлобья, процедила герцогиня. – Не будь ты так похож на своего отца, я считала бы, что понесла тебя от нечистого духа.

Ричард осклабился.

– И тем не менее я сын герцога Йоркского, а не какого-то Блейборна, как Эдуард. Ах да, я забыл совсем, что для вас всегда был важен только Джордж, наш кудрявый красавчик Джордж, которого вы баловали, как никого из прочих детей. А прибыли вы столь спешно, милая матушка, лишь когда узнали, что вашему баловню предстоит стать перед судом и ответить за все злодеяния, коим нет счета.

– Хотела бы я знать, когда придет твой черед отвечать, а, Дикон?

– Ко всем чертям! Вы немедленно уберетесь из Байнард-Кастла. Это мой дом, и я не желаю жить под одним кровом со старой блудницей.

Сесилия Невиль встала. Губы ее побелели.

– Я останусь здесь, Ричард, до тех пор, пока сочту это нужным. И ты не выгонишь меня. Эдуарду сейчас более чем достаточно скандала с Кларенсом, он не станет разбирать еще и свару между младшим братом и собственной матерью.

Ричард рвал и метал. Он угрожал, оскорблял мать, требуя, чтобы она немедленно убиралась. Вместе с тем он недоумевал: Ричард видел, что старая герцогиня до дрожи боится его, и тем загадочней было ее желание остаться в Байнард-Кастле.

В конце концов он уступил.

– Забери вас чума, матушка. Байнард-Кастл не настолько мал, чтобы мы не разместились под его сводами. Однако клянусь святым Томасом Кентерберийским, вы должны сейчас же убраться из моих апартаментов и поселиться в другом крыле особняка.

Сесилия Невиль вновь опустилась в кресло.

– И не подумаю. Эта комната всегда была моей. К тому же ее окна выходят в сад, а не на реку, откуда тянет гнилой сыростью. Клянусь солнцем в гербе Йорков, никакими силами ты не заставишь меня покинуть эти апартаменты.

Ричард вновь задохнулся от гнева. Вскочив, он повернулся на каблуках и стремительно вышел.

– Старая шлюха! – цедил он сквозь зубы. – Тварь, изменявшая отцу с первым же смазливым выродком! Да я велю в два счета вышвырнуть ее вон!

Он уже спускался по ступеням, когда неожиданно замер, остановившись так резко, что длинные навесные рукава верхнего камзола обвились вокруг его тела. Ричард окаменел, пораженный неожиданной догадкой.

Сесилия Невиль, герцогиня Йоркская, наверняка и была тем человеком, о котором говорил Кларенс! Могущественная настолько, что могла предстать перед лордами в Королевском совете и никто не посмел бы игнорировать ее. А Джордж, знавший, как боготворит его мать, доверял ей безгранично, и если он действительно обладал документом, способным погубить короля, то доверить его он мог только ей. Джордж отлично понимал, что за ним самим и за его людьми установлена слежка. Более того – Сесилия прибыла в Лондон именно в тот момент, когда он находился под судом и мог лишиться всего. Ричард не обольщался насчет того, что Сесилия имеет влияние на старшего сына, чтобы вымолить прощение своему любимцу. Кстати, что это за нелепое упрямство, желание остаться именно в Байнард-Кастле, откуда ее когда-то выгнали? Почему она хочет жить именно с Ричардом, почему так настаивает на том, что должна остаться в прежних своих покоях? Это она, которая всегда была так равнодушна к комфорту и не отличалась мелочным упрямством!

Ричард со всех ног бросился назад. Дверь в его спальню оказалась запертой, и он принялся громко стучать.

– Дьявол и преисподняя! Откройте немедленно, или же, клянусь всеми силами ада, я велю взломать дверь!

Он услышал ее торопливые шаги. Услышал и звук – как будто захлопнули небольшой ящичек. Он принялся колотить в дверь с новой силой. Его душила злость, и он не знал, на кого больше сердит – на мать, которая обвела его вокруг пальца, или на себя, за то что сразу не догадался, что именно в его спальне, бывшей некогда спальней матери, и должен находиться тайник. Семь лет назад он столь стремительно изгнал ее из Байнард-Кастла, что, возможно, она не успела захватить все, и вот теперь герцогиня вернулась в Лондон, в свое прежнее обиталище, где ее тупоголовый сынок все эти годы в блаженном неведении оберегал ее секрет.

– Джеймс, зови Фореста, зови Грина! Будем ломать дверь!

Но в этот момент герцогиня Сесилия сама отворила дверь. Ричард ворвался в комнату, лихорадочно озираясь. Все было без изменений: бархатные портьеры на высоких окнах, в алькове – ложе под затканным шелком покрывалом, массивное резное кресло возле хрупкого столика на единственной ножке, на поставцах вазы с осенними цветами.

«Где же здесь может быть тайник? – лихорадочно прикидывал Глостер. – Да где угодно. Под плитами пола, в стенах под гобеленами, в подиуме ложа. Я могу велеть сдирать панель за панелью, плинтус за плинтусом, минет месяц, но так ничего и не обнаружится».

Он вспомнил, что, когда вошел в первый раз, его мать довольно быстро отступила от камина. Ничего необычного. На дворе моросит, она с дороги и, естественно, грелась у огня. Но сейчас для Ричарда все это наполнилось иным смыслом. Огромный, занимавший почти всю стену камин был сложен в виде портала готического храма – с тонкими колоннами, стрельчатой аркой, ажурным тимпаном, сплошь украшенным библейскими сценами и фигурами пророков, с аллегорическим изображением Пляски смерти и целым строем святых мучеников с молитвенно сложенными ладонями. Причудливые краббы[14] украшали фронтон камина, крохотные башенки по сторонам еще больше усиливали это сходство с миниатюрным собором. О небо! В этой мешанине резьбы по мрамору где угодно могла быть спрятана пружина тайника, и неудивительно, что Ричард, столько времени проводивший в Байнард-Кастле, так ничего и не заподозрил.

Ричард повернулся в матери.

– Мадам! Давайте перестанем играть в игры пажей и поварят. Я знаю, почему вы так возжелали вернуться в Байнард-Кастл, и поэтому советую передать мне этот документ по доброй воле. В противном случае – могу поклясться на Библии, – в противном случае я забуду, что вы дали мне жизнь, и стану видеть в вас лишь заклятого врага.

Сесилия Невиль сделала вид, что совершенно не понимает, о чем речь.

Однако она испугалась. По тому, как она отвечала, запинаясь и делая над собой усилие, Ричард понял, что для Сесилии такой поворот событий оказался полной неожиданностью.

Герцог распахнул дверь.

– Сэр Джеймс! Отпустите на сегодня всю прислугу. И пусть люди герцогини Йоркской ищут себе пристанища в Лондоне, а не в Байнарде. Необходимо, чтобы особняк был совершенно пуст. Возвращаясь, захватите с собой Майлса Фореста. Мне может понадобиться ваша помощь.

Герцогиня Йоркская старалась сохранить достоинство. Сын же засыпал ее вопросами, в каждом из которых крылась ловушка. Он все больше убеждался, что его догадка верна. Последним подтверждением послужили слова самой старой герцогини, когда, утомленная допросом, она, вспылив, заявила, что Ричард – последний из смертных, кому она отдаст то, что доверил ей Джордж.

Осенние сумерки незаметно перешли в ночь. Дождь полил сильнее, и герцогиню все больше стала тревожить тишина пустынного особняка. Наконец она сказала, что крайне утомлена и ей нужны ее слуги. Ричард коротко засмеялся не предвещающим ничего доброго смехом. Сесилия Йоркская возмущенно откинулась на спинку кресла. Она видела глупо ухмыляющееся лицо здоровяка Майлса Фореста, без дела торчавшего у окна и время от времени подносившего к носу цветок, вытащенный им из высокой бронзовой вазы. У дверей неподвижно застыл Джеймс Тирелл. Лицо его было словно изваяно из камня. Она заметила странное выражение в глазах сына, но отвела взгляд. Ни за что на свете она не призналась бы, что ей невыносимо страшно. И, когда Ричард ударил ее, она скорее удивилась, чем испытала боль.

Джеймс Тирелл со своего места невозмутимо наблюдал, как Глостер избивает мать. Он был очень силен, этот горбатый хромой калека, и, нанеся удар наотмашь в лицо, едва не опрокинул тяжелое кресло вместе с герцогиней. По губам старой женщины струйкой побежала кровь, но она лишь глухо охнула. Молчала она и потом, когда упала с кресла на ковер, а ее сын продолжал пинать ее ногами, а потом бить набалдашником трости. Она только раз со стоном произнесла, что Ричард не человек, а исчадье преисподней, и, даже если он сейчас убьет ее, она не скажет, где находится то, что он ищет. Потом она потеряла сознание. Лежала без чувств на полу, лицо ее было залито кровью, головное покрывало сорвано, седые волосы разметались, и невозможно было представить, что это та полная достоинства аристократка, которая так решительно вступила сегодня в Байнард-Кастл.

Ричарду стало жарко. Он сбросил камзол, оставшись в узких черных штанах, плотно облегавших его мускулистые ноги, и в распахнутой на груди свободной светлой рубахе. Прихрамывая, он стал стремительно вышагивать из угла в угол, его иссиня-черные волосы сбились на кривое плечо, а тонкий шелк рубахи натягивался на спине, там, где выступал горб. Ричард со злостью поглядывал на лежавшую без чувств мать. Пожалуй, он переусердствовал. Но она сама виновата. Упряма, как старый мул. Пора бы понять, что сила давно на его стороне. Как она сказала, не скрывая издевки: «Ричард, ты даже не предполагаешь, как близко от тебя то, что ты так жаждешь заполучить!»

Она еще смела потешаться над ним! Неудивительно, что он так погорячился…

И опять Ричард подошел к камину и принялся ощупывать, надавливать, пытаясь повернуть мраморные изваяния. Огонь в камине догорал, груда углей рассыпалась, и тени на резных украшениях сгустились. Герцог велел Форесту принести свечи. Тирелл, заметив, что корзина с дровами почти пуста, предложил принести еще поленьев и вновь развести огонь.

Герцогиня слабо застонала, приходя в себя. Ричард покосился на нее и нехорошо улыбнулся.

– Ступай, Джемми. И принеси побольше дров. Они нам понадобятся.

Едва Джеймс Тирелл покинул спальню герцога, его гранитную невозмутимость словно ветром сдуло. В длинной галерее он отворил окно и несколько минут жадно вдыхал сырой воздух.

– Силы небесные! Он же готов убить ее!

Лишь через несколько долгих минут он смог взять себя в руки, но не пошел сразу на хозяйственный двор. Торопливо миновав ряд переходов, стал подниматься по витой лесенке в помещение, где находилась соколятня. Здесь в полумраке на насестах сидели птицы с колпачками на головах, на стене висело сокольничье снаряжение, было тепло и сухо. С лежанки в углу раздавался зычный храп.

Джеймс Тирелл принялся бесцеремонно расталкивать спящего. Тот выругался, сел, сонно тараща глаза. Потом подскочил.

– О сэр Джемми!

Пожалуй, никто, кроме старого сокольничего, не мог так фамильярно обращаться с мрачным Черным Человеком, которого челядь герцога недолюбливала и побаивалась. Сокольничий даже улыбнулся ему.

Тирелл негромко и торопливо заговорил:

– То, что я скажу тебе, Джексон, очень важно. Но если ты меня предашь, я собственноручно сверну головы всем твоим кречетам, перепелятникам и даже большому белому соколу из Берберии.

Джексон стал серьезен, однако отнюдь не потому, что на него подействовала угроза.

– Да ладно, разошелся… – проворчал он незлобливо. – Я и так не предам тебя, Джеймс, хотя скорее поверю, что ты свернешь шею мне, чем обидишь хоть одну из этих чудесных птиц.

– Ладно, ладно, ты прав. – Тирелл торопился, у него не было времени на споры. – Джексон, ступай на конюшню и возьми самую быструю лошадь, но так, чтобы тебя не заметили. Потом ты должен помчаться в Вестминстер и разыскать там кого угодно из Вудвилей. Пусть не медля ни секунды передадут королеве, что Сесилия Йоркская в Байнард-Кастле и собирается отдать нашему герцогу бумаги. Если сделаешь все тайно и быстро, клянусь обедней, я подарю тебе моего уэльского кречета.

Уже возвращаясь с охапкой дров в покои Глостера, Тирелл пожалел о содеянном. Он слишком хорошо знал своего господина и то, как расправляется герцог с изменниками. Джон Дайтон, однажды подвыпив, рассказал, как некогда Ричард разделался с одним аббатом, предавшим его: святого отца бросили в бочку с кипящей смолой, а потом его изуродованные останки закопали среди йоркширских пустошей. Дайтон утверждал, что именно по вине этого аббата от Ричарда ускользнула та женщина, на которой он ныне вознамерился жениться.

Когда Тирелл вернулся, Ричард и Майлс Форест уже привязывали герцогиню к столешнице большого стола. Герцог зло рыкнул на Тирелла за медлительность и велел пожарче развести огонь в камине. Тирелл повиновался, хотя, несмотря на жар огня, у него леденели руки.

Он долго возился у камина, стараясь оттянуть время. Подбрасывая самые сырые поленья, Тирелл мысленно прикидывал: вот Джексон выводит коня из конюшни, вот садится верхом и мчится к заставе Темпл-Бар. Сколько времени ему понадобится на дорогу? И если он не справится… или того хуже – проболтается не тому, кому надо… От этих мыслей Тиреллу стало так худо, что он перестал замечать едкий дым, от которого из глаз полились слезы.

Огонь в камине наконец разгорелся, снопы искр понеслись в трубу. Майлс по приказу герцога раскалил на огне кочергу.

– Ты не сможешь этого сделать, Дикон, – приподняв голову, глухо проговорила герцогиня.

– Смогу, клянусь страстями Господними! Но мне очень не хочется этого, матушка. Лучше бы нам договориться полюбовно.

– Лучше бы я умерла, прежде чем произвести тебя на свет! – откинулась назад старая леди.

– Что ж, видит Бог, я надеялся, что вы окажетесь благоразумнее.

Ричард быстрым резким движением разорвал платье на груди матери. И тотчас она тихо заплакала.

Глостер с насмешкой глядел на старую, опавшую грудь герцогини, на ее выступающие ключицы.

– Рейбийская Роза! – хохотнул он. – Майлс, кочергу мне!

Как только раскаленный металл коснулся ее кожи, герцогиня Йоркская потеряла сознание. Ее стали приводить в чувство, однако обморок был таким глубоким, что Ричард даже забеспокоился, не умерла ли она.

– Этого мне только недоставало!

Он шагнул к одной из ваз и, вышвырнув из нее цветы, вылил воду на голову матери. Едва она стала приходить в себя, как он почти ласково стал умолять ее открыть, где находится тайник. Однако герцогиня лишь тихо стонала, но молчала. Наконец Ричард не выдержал.

– Бог свидетель, я не хотел снова повторять это. Джеймс, добавь огня!

Пламя багровыми языками лизало высокий свод камина. Святые на его карнизе, казалось, шевелятся, а скелеты в Пляске смерти оживают. Тирелл раздувал огонь мехом, лихорадочно думая, что Джексон уже давно должен быть в Вестминстере и, если ему повезет, вскоре сделает то, что ему приказал Тирелл. Время, время! Как еще можно затянуть его? Неся кочергу герцогу, он сделал вид, что споткнулся, и уронил ее в лужу воды у стола. Потом, когда вновь принялся раскалять кочергу, задвинул ее так далеко в угли, что Майлс не сумел вытащить. Наконец Ричард сам взялся за дело, но, когда он, потный, в расстегнутой рубахе, с раскаленной до малинового свечения кочергой в руке, вновь приблизился к матери, та вдруг перестала стонать и внятно произнесла:

– Довольно, Ричард. Вели развязать меня. Ты получишь то, чего добиваешься.

Ричард удовлетворенно хмыкнул, глядя, как мать запахивает изорванную одежду и, стеная, делает несколько осторожных шагов к камину. Она старалась сохранить остатки достоинства и, хотя после пережитого выглядела довольно жалко, с негодованием отвергла предложенную ей Тиреллом руку. Глядя на это, Ричард лишь усмехнулся, откинувшись в кресле.

– Давно бы так, матушка. Я ведь знаю, как добиваться своего. А вы к тому же заставили меня взять такой грех на душу. Я подозревал, что тайник скрыт именно где-то в этой каминной резьбе…

В следующий миг он подскочил и бросился к герцогине. Но опоздал. Никто из них так и не заметил, какой выступ нажала Сесилия, но одна из фигур Пляски смерти сдвинулась, и прямо в руки герцогине упал свернутый в трубку лист пергамента, который она тут же отправила в огонь.

Тиреллу пришлось схватить Ричарда, который готов был кинуться даже в гудящую пасть камина за вожделенной бумагой. На нем начала тлеть рубаха, задымились волосы. Герцогиня с криком стала сбивать с его рукава огонь. Но боль уже отрезвила Дика, хотя он все еще не терял отчаянной надежды достать таинственный документ, имеющий такое влияние на короля и королеву. Он принялся расшвыривать поленья, разгребать угли. Вспыхнула бархатная портьера от далеко откатившейся головни. Форест едва успел сорвать и затоптать ее. В воздухе повис запах гари. Стал тлеть и ковер на полу, но, к счастью, в комнате еще было достаточно ваз с цветами, и Тирелл с Форестом залили огонь.

Ричард же был словно в припадке безумия. То, что он извлек из огня, уже ни на что не было похоже. Хрупкий черно-сизый клочок, на котором можно было разобрать только одно слово. Имя – «Элеонора».

Ричард опустился на пол, тупо глядя в это ничего не говорящее ему слово.

Джеймс же думал лишь о том, какова будет ярость герцога, когда он окончательно очнется. Но в этот миг он услышал шум в глубине переходов, и вскоре за дверью раздались тяжелые шаги и громкий голос именем короля потребовал отпереть.

Сесилию Йоркскую в тот же вечер отвезли в Вестминстер, а на другой день Ричард имел крайне тягостное свидание с братом. Эдуард так бушевал, что с ним сделался припадок и пришлось вызвать лекаря и пускать кровь. И лишь когда он ослаб от потери крови, Ричард позволил себе немного отыграться.

– Ты, Нэд, привык, чтобы кто-то делал за тебя всю грязную работу. И сейчас ты должен не метать громы, а благодарить меня. Ведь этот пресловутый документ сгорел и теперь Джордж не представляет для тебя никакой опасности. Наконец ты можешь предать его суду, не опасаясь шантажа!

И действительно, спустя несколько дней состоялся суд над герцогом Кларенсом, и Ричард был приглашен на судебное заседание. Это означало одно: король простил младшего брата. При встрече Эдуард был даже любезен с Ричардом, а поскольку король скорее был прямолинеен, чем скрытен, Ричард понял, что Нэд, как всегда, решил воспользоваться чужими трудами. Однако сам Ричард был мрачен и раздражен. «Видимо, я упустил единственный шанс оказать на него влияние. И если Джордж так долго оказывал давление на брата, значит, в этом проклятом документе было нечто такое, что могло поставить на колени и короля, и Элизабет, и всю ее родню».

Ричард почти без интереса наблюдал за крикливыми выпадами Джорджа, который, поняв, что больше нечем защищаться, вел себя совсем по-хамски. Он поминутно клялся на Библии, говоря, будто ему ведомо, что оба брата только и ждут его смерти, они хотят его отравить, клевещут на него, чтобы отнять земли Уорвика. Наконец он опять заявил, что имеет больше прав на корону, и судебное заседание закончилось скандалом, когда король до последнего хранивший хладнокровие, накинулся с кулаками на брата.

После этого инцидента королю стало так плохо, что вновь пришлось прибегать к услугам лекарей.

«Сколько он еще протянет?» – прикидывал Глостер, снова и снова вспоминая, с какой уверенностью Джордж твердил, что после Эдуарда только он один имеет права на корону. Но отчего при этом он забывал о законных сыновьях Эдуарда? Нет, тут что-то явно было. Ведь не зря же так опасался Джорджа старший брат. Дьявол! Знать бы хоть строчку из документа, сгоревшего в его собственном камине! И что это за таинственность вокруг некоего аббата из города Бат, которого так охраняют люди короля?

Наступили рождественские праздники. Ричард стал подумывать об отъезде. У него ведь было еще дело – следовало завершить приручение Анны Невиль, этой дикой кошки, которая еще не знала, что на их с Ричардом брак уже дано высочайшее разрешение. А здесь… Ричард не сомневался, что Джордж проиграл и не сегодня-завтра его кудрявая голова скатится с плахи. И потому он был так удивлен, когда его опять тайно навестила королева.

Ричард уже готовился к отъезду и встретил ее не слишком любезно.

– Что вам надо, Лиз?

Не так давно она запретила ему так называть себя, однако на сей раз словно не придала этому значения.

– Ричард, мне нужна твоя помощь. Видишь ли… – Элизабет странно мялась. – Дело в том, что Эдуард никогда не доведет дело с Джорджем до казни.

Ричарду даже показалось, что он ослышался. Приговор был уже произнесен, все пэры высказались за смертную казнь, а Эдуард… Но ведь Эдуард и впрямь все никак не решится назвать день казни!

Видя его замешательство, Элизабет в своей обычной неторопливой манере поведала о том, что давно поняла: последнего решительного удара брату Эдуард не нанесет. Он может разорить его, унизить, заточить в тюрьму, но никогда не лишит жизни.

Когда королева умолкла, они с Ричардом долго глядели друг на друга. Оба были заинтересованы в смерти Джорджа, и это делало их союзниками.

– Я никогда не поверю, – начал Глостер, – чтобы такая умная женщина, как ты, Лиз, не смогла уговорить Эдуарда.

Она медленно вздохнула.

– Есть вещи, в которых я бессильна. Это когда речь идет о вашей семье, Ричард. Вы – Плантагенеты. И ты, и твоя мать значите для Эдуарда гораздо больше, чем я.

Ричард машинально поиграл рукоятью кинжала на поясе.

– Как я понял из твоих слов, Сесилия Йоркская просила сына о своем любимчике?

– Да. Она, по сути, не вставала с колен, хотя я еще раньше поняла, что Нэд пощадит Джорджа. Эта ваша нелепая поговорка: «Йорк никогда не пойдет против Йорка»…

На ее лице отразилась досада, но Ричард усмехнулся.

– Что касается меня, то я не нахожу ее такой уж нелепой. Однако в одном ты права, Лиз: если Эдуард решил пощадить брата – он это сделает.

Последнюю фразу Ричард произнес самым бесцветным тоном. А через миг уже улыбался.

– Ты права, Лиз, что вновь обращаешься ко мне за помощью. К тому же разве я не говорил, что ты первая сообщишь мне, если моей невесте все-таки вернут ее солсберийское наследство?

Элизабет согласно кивнула.

– Вы опять становитесь, Дик, моим bono socio[15]. Как я могу отказать вам в такой мелочи?

Она долго и напряженно смотрела на него. Наконец он сказал:

– Вы можете устроить так, чтобы мои люди были назначены стражниками в Тауэре?

Тонкие крылья ее носа нервно дрогнули, но больше ничто не выдало того, что королева поняла его замысел. Элизабет осознавала, что, если Джорджа не станет, Ричард будет вторым человеком в королевстве с огромной властью! Однако гораздо больше ей необходимо было уничтожить того, кто знал их с Эдуардом тайну. И она опять согласно кивнула.

На следующий день, отправляясь в путь, Ричард отдал Джеймсу Тиреллу и его людям кое-какие распоряжения и свел их с людьми королевы. После этого у него в Лондоне больше не оставалось дел. Его тянуло на Север. Его ждала… Он усмехнулся, вспомнив свою невесту. Которая еще не знает, что попалась.

Уже отъезжая, на склоне Хемстедского холма Ричард приостановил коня. Его отряд, повозки, вьючные животные не спеша взбирались на дорогу, ведущую к северным графствам. Удерживая у горла срываемый ветром капюшон, Ричард смотрел на оставшиеся позади башни и шпили Лондона – туда, где за серебристой гладью Темзы мрачно высились старинные башни Тауэра. Там теперь пребывал в заключении герцог Кларенс. Пока пребывал. Ибо Ричард был уверен в своих людях. Они сделают все как полагается.

2 Сент-Мартин Ле-Гран

Этот февраль так походил на весну!.. В один из дней, словно по волшебству, улеглись бесконечные, непрекращающиеся по полгода ветры Йоркшира, выглянуло солнце и пригрело так, что вскоре сошел снег и лесистые взгорья Литтондейла зазеленели, а пастухи погнали на дальние пастбища овец. На склонах запестрели первые цветы, порой слышались нежное блеяние ягнят да тонкая песня дрозда. Все говорило о весне…

Тем не менее вода в ручье у подножия склона, на котором белели старые стены монастыря Сент-Мартин Ле-Гран, все еще оставалась ледяной, и, когда две женщины, полоскавшие белье на деревянных мостках, сложили его в тележку, руки у них так ломило, что несколько минут они усиленно растирали их овечьим салом, чтобы кожа не растрескалась до крови.

Одна из двух прачек, полная и румяная, была в черном одеянии монахинь-бенедиктинок, с длинным покрывалом поверх светлого наплечника. Другая, повыше и хрупкая, как подросток, носила темно-коричневый грубый наряд послушницы, перетянутый в талии плетеным ремешком. Ее черное траурное покрывало плотно охватывало лицо со сливочно-матовой кожей и удлиненными изумрудно-зелеными, прозрачными, словно виноградины, глазами.

Монахиня украдкой поглядывала на свою спутницу. Та смотрела на противоположный склон, где среди нежной травы сквозь тонкий слой дерна проступали каменистые осыпи со скальными обломками. В солнечных лучах они отливали синим и серым. Оттуда долетало пение птиц, и там же, среди камней, бегали и играли ребятишки. Огромный серый пес заливался лаем, гулким эхом разлетавшимся по долине. Он прыгал, пытаясь отобрать у детей большой клубок шерсти, которым они перебрасывались.

Наблюдавшая за ними послушница улыбнулась. Ее нежное лицо тотчас приобрело удивительное очарование. Ресницы затрепетали, как крылья бабочки, ослепительно сверкнул ровный ряд белых жемчужных зубов. Монахиня рядом так и застыла, ухватившись за край тележки. Улыбка ее спутницы излучала тепло и доброту. А ведь было время, когда в монастыре Сент-Мартин Ле-Гран считали, что эта женщина навсегда забыла, что такое улыбка.

– Идемте, леди Анна.

Они принялись толкать вверх по склону тележку, полную мокрого белья. Ее колеса, вырубленные из цельного дерева, жалобно скрипели и то и дело застревали между плоскими камнями.

– Не понимаю, – вдруг сказала та, которую звали леди Анна, с трудом переводя дыхание. – Не понимаю, зачем нужно тащить все это наверх, на монастырский двор. Вы ведь согласны, сестра Агата, что если бы мы развесили простыни прямо на берегу ручья, то на ветру они просушились бы гораздо быстрее, чем в закоулках между стен.

Толстая монахиня, отдуваясь, продолжала толкать тележку.

– Наказ матушки Эвлалии. Вот если бы вы раньше сказали ей это, леди Анна, она бы вас послушала.

Ответа не последовало. Сестра Агата покосилась на свою спутницу. Всем было известно, что настоятельница и слова не смеет сказать наперекор этой прекрасной даме, которая, хоть и носит грубую одежду послушницы, находится под покровительством самого герцога Глостера. Впрочем, леди Анна почти никогда не пользуется этой своей властью. Странная дама, более чем странная!

Они почти уже достигли стены. Главный вход в обитель был с другой стороны, у дороги, а к ручью вела маленькая калитка, в которую приходилось протискиваться, сгибаясь едва ли не пополам. Теперь леди Анна шла первой, волоча за собой тележку, да, видно, утомленная подъемом, не рассчитала и крепко ударилась головой о низкую арку прохода. Охнув, она отступила назад и едва не села в тележку с бельем.

Толстая сестра Агата даже хрюкнула, щеки ее раздулись от едва сдерживаемого смеха, но уже через миг она залилась хохотом, хватаясь за бока и раскачиваясь.

Анна недоуменно взглянула на монахиню. От боли на глаза ее навернулись слезы. Однако на круглом красном лице сестры Агаты было написано такое простодушное веселье, а громкий, чуть визгливый смех был столь заразителен, что Анна тоже поневоле засмеялась. Сначала негромко, все еще потирая ушибленный лоб, а потом от всей души, привалившись спиной к стене, откинув назад голову и сверкая влажным жемчугом зубов.

Сестра Агата внезапно умолкла и, все еще тяжело дыша, смотрела на хохочущую леди. Та же под серьезным взглядом монахини буквально покатывалась от смеха, совсем как девчонка.

– Святые угодники! Преподобная сестра, я и не знала, что вас способно так развеселить чужое горе! – едва выговорила она сквозь хохот.

У нее был слегка хрипловатый грудной смех. И это тоже было удивительно, потому что сестра Агата никогда раньше не слышала, как эта женщина смеется. Да она никогда раньше и не смеялась.

– Разве вы не помните, миледи, как год назад, точно так же помогая мне полоскать простыни, вы на этом самом месте обзавелись шишкой на лбу?

На лице толстой монахини появилось довольно странное выражение. Анна перестала смеяться.

– Нет, не помню, – тихо сказала она. – Я вообще ничего не помню из того, что было со мной год назад.

Они вкатили тележку во двор и стали развешивать простыни на протянутых вдоль задних стен веревках. Сюда из-за крыш монастырских опочивален попадало немного солнца. Уже отслужили Sext[16], вокруг стояла благоговейная тишина. Монахини-бенедиктинки хлопотали по хозяйству. Оставив сестру Агату, Анна прошла на главный двор, где перед статуей святого Мартина мелодично ворковали голуби. Каменная стена монастыря упиралась в сложенную из местного серого камня церковь. Храм возвышался над другими постройками и имел два этажа, с западной стороны увенчанных островерхой деревянной башенкой. Вокруг всего двора тянулась крытая галерея, кровлю которой поддерживали резные колонны. Нигде не было ни души: настоятельница, мать Эвлалия, всегда такая предупредительная с Анной, была очень сурова к остальным сестрам. Бенедиктинкам, называемым также сестрами Святого Причастия, в свободное время надлежало строго соблюдать целомудренное молчание. И если откуда-то доносились голоса или сестры вступали в беседу за работой, мать Эвлалия отправлялась прямиком туда, сурово повторяя слова из устава святого Бенедикта:

– В Писании сказано: «Во многоглаголании не убережешься от греха!»

Сама матушка отнюдь не слыла болтуньей. У настоятельницы был физический недостаток – волчья пасть и одновременно заячья губа, и, когда мать Эвлалия роняла словечко, звук выходил не из самых музыкальных, а губа безобразно раздваивалась. Дочь одного из знатнейших северных семейств, она вряд ли еще где-то смогла бы достичь положения настоятельницы, кроме этого отдаленного края Литтондейла, в стороне от замков и дорог, среди болотистых низин и нагорий старых Пеннин.

Анна огляделась. Вокруг царил покой. Светило необычно яркое для февраля солнце, звенели синицы, разомлев от тепла, сонно ворковали голуби. В открытое окошко были видны склоненные головы монахинь в ткацкой. В хлеву блеяла коза. Кривобокая сестра Геновева, спрятав руки в широкие рукава монашеского одеяния, словно тень, прошмыгнула в часовню – отправилась подливать масло в лампады.

Анна вышла через открытые ворота из обители. Возможно, солнце и по-весеннему теплый день были виной тому, что ей вдруг нестерпимо захотелось побродить по округе. Над аркой ворот возвышалась деревянная статуя Девы Марии, потемневшая и растрескавшаяся от времени, покрытая потеками сырости. Анна благоговейно перекрестилась, глядя на нее, потом повернулась и направилась прочь.

Она спустилась по каменистой дороге в долину. Здесь, несмотря на солнце, все еще веяло промозглой сыростью. Однако одежда послушницы из толстой грубой шерсти была достаточно теплой, деревянные башмаки защищали ноги от влаги. Раньше Анна и шагу ступить в такой обуви не умела. Сама не заметила, как привыкла.

Она видела селение в долине – дома из серого камня под тростниковыми кровлями. Недалеко от строений на ручье стояла плотина, и слышно было, как шумит вода под лопастями колеса водяной мельницы. В ограде были сложены мешки с зерном, раздавался ровный гул жерновов. Анна знала, что мельница принадлежит монастырю и приносит неплохой доход, ибо другой нет во всей округе вплоть до Грассингтонского моста. Но туда добираться добрых восемь миль, и местные крестьяне предпочитали платить за помол бенедиктинкам Сент-Мартина.

Спустившись с откоса, тропинка вилась теперь совсем недалеко от селения. Легкий ветерок доносил запах овчарни и кисловатого торфяного дымка. В тишине отчетливо разносилось монотонное постукивание по металлу – трудился кузнец. Слышалось неторопливое поскрипывание колодезного ворота, который вращал маленький черный ослик.

Внимание Анны привлекло заливистое ржание лошади. Из болотистой низины к селению легкой рысью приближался всадник. Его кольчуга тускло мерцала на солнце. Кажется, он заметил Анну и, заслонясь рукой от солнца, стал смотреть на нее. Анна повернулась и пошла прочь. Сама не зная почему, она недолюбливала этого начальника отряда стражи. Когда-то он некоторое время служил в замке, где она жила, в Нейуорте. Потом переметнулся к Глостеру. Обычное дело: наемник часто меняет господина. Однако Анна старалась избегать общества этого Джона Дайтона.

Обогнув выступ монастырской стены, Анна миновала мостки, где они с сестрой Агатой сегодня полоскали белье, и, поднявшись по каменистому склону, оказалась на своем излюбленном месте у ручья. Здесь лежал ствол старого бука, поваленного бурей, его вывороченные корни нависали над водой. Анна любила проводить тут время, склонившись над вышиванием или книгой, а порой просто наблюдая, как в водоворотах ручья играет форель. Сейчас она снова глядела на противоположный склон, где среди других крестьянских детей мелькала фигурка ее дочери Кэтрин. Девочка все чаще убегала от матери, и не в силах Анны было удержать ее возле себя. Счастье еще, что прошел тот страх, который в первое время настолько мучил ее, что она вообще не отпускала дочь от себя. Да и теперь, если Кэтрин задерживалась в долине и не являлась к трапезе в монастырь, Анна начинала испытывать беспокойство. Но детей в селении было немного, и далеко они не забредали. Вот и сейчас Кэтрин и ее маленькие приятели, устав дразнить пса, собрались в кружок и что-то разглядывали на земле. Потом веселой стайкой потянулись в сторону рощи тонкоствольных берез. Кэтрин, ведя пса за ошейник, шла одной из последних. Анна проследила за ней взглядом.

Ее дочь, несмотря на живой характер, никогда не была заводилой. Наоборот, Кэтрин была ранима и часто терпела обиды от своих приятелей, которые обращались с девочкой из монастыря, как с равной, и лишь посмеивались, когда она принималась доказывать, что является дочерью благородного рыцаря. Кэтрин жаловалась матери, но Анне нечем было ее успокоить. Растрепанная, в темном, напоминающем сутану платьице, немного великоватом и с уже обтрепавшимся подолом, ее дочь ничем не отличалась от сельских ребятишек. Анна сама была такой в детстве, и ей тоже не верили, что она дочь могущественного графа.

Впрочем, это вовсе не мешало ей командовать целой ватагой детворы, и она всегда оставалась признанным вожаком, хотя бывало и так, что ей приходилось кулаками доказывать свое превосходство.

Кэтрин была слабее и чуть что бросалась искать утешения у матери или у сестер монастыря. Монахини, лишенные радости материнства, просто обожали ее. Она была их любимицей, их бедной сироткой. Особенно в ту пору, когда мать, казалось, не замечала ее, пребывая в мрачном забытьи.

Анна вздохнула. Она сама не заметила, как вышло так, что дочь отдалилась от нее. Всему виной, конечно, то оцепенение, в которое она впала, в одночасье лишившись и мужа, и сына. Она всей душой тянулась к дочери, словно ища в ней опору, но несчастье было слишком велико, чтобы взваливать его на хрупкие детские плечи. Кэтрин бежала от горя матери, ей хотелось, чтобы ее любили, баловали, ласкали. Ей хотелось радоваться миру, в котором она жила.

Над головой Анны с писком пролетела болотная ржанка. Ветер шевелил на каменистых россыпях побуревшие прошлогодние листья папоротников. Шумел ручей, земля пахла сыростью и горечью мха. Удивительный февраль! Анна смотрела вокруг с каким-то изумлением. Мир был прекрасен, но пережить такое горе и однажды встать с ощущением, что жизнь продолжается, что можно радоваться этой жизни, казалось невероятным. Неужели она еще сможет жить?..

«У меня есть дочь, – думала Анна. – Я не одна. И я хочу, чтобы девочка не одичала в глуши. И лишь после этого… Тогда я посвящу себя Богу. И тебе, мой Филип…»

Эта захолустная обитель стала ее домом. Здесь она боролась со своим горем, здесь обрела покой, после того как полтора года назад ее, почти бесчувственную, привез сюда брат короля Ричард Глостер. Ей было все равно, что с ней происходит. Она ощутила это, как только исчезли вдали старые башни Нейуорта. Анне было безразлично, куда ехать, главное, что с ней была Кэтрин – все, что оставила ей судьба.

И тем не менее, когда на второй день пути они остановились в каком-то неизвестном ей замке, Анна спросила у Глостера голосом, который ей самой показался чужим:

– Куда мы едем, милорд? Моя дочь утомлена столь долгими переходами.

Кажется, Ричард рассмеялся.

– Что вы, кузина! Ваша девочка в восторге от поездки. Мы же проследуем в удаленное от людских глаз место, где вы сможете отдохнуть телом и душой. Я имею в виду монастырь Сент-Мартин Ле-Гран.

Анна прищурилась, припоминая.

– Сент-Мартин Ле-Гран? Это в Лондоне, если не ошибаюсь?

– У вас отличная память, леди Анна. Но везти вас в Лондон было бы совершенным безумием. А тот Сент-Мартин, о котором я говорю, просто маленький монастырь, «тезка» знаменитой лондонской обители. Там вас никто не побеспокоит.

Анне все это было безразлично. Ей хотелось покоя, а вовсе не долгой скачки с чужими для нее людьми. Чужими, как и весь обступивший ее мир. Даже давний враг Ричард Глостер казался ей незнакомым. Он был добр и внимателен к ней. Неужели она никогда не знала его? Да и был ли он в действительности ее врагом? Ей не хотелось рассуждать об этом. Остаться одной – вот все, в чем она нуждалась. Молитва и покой лучше всего врачуют душу.

Так она оказалась в этих безлюдных местах, где жизнь как будто остановилась давным-давно, и лишь благовест с колокольни старого монастыря святого Мартина, построенного еще во времена первых Плантагенетов, нарушал безмолвие холмов. Вокруг простирались пологие склоны Пеннинских гор, где среди известняковых россыпей произрастал хрупкий лиловый вереск, пригодный в пищу лишь овцам да диким оленям, а в низинах, перемежаясь с изумрудно-зелеными лужайками, черным зеркалом отблескивали болота, готовые поглотить неосторожного путника. Эти обширные топкие долины отрезали монастырь Сент-Мартин Ле-Гран от всего остального мира, и лишь немногие знали тропы в это лежащее в стороне от дорог место. Здесь Анна Невиль смогла наконец безраздельно отдаться своей тоске.

Сент-Мартин Ле-Гран был небольшой обителью – десяток стареющих монахинь да две послушницы из ближнего селения, исполняющие, по сути, обязанности служанок, ибо в бенедиктинские монастыри принимали людей, принадлежащих к дворянскому сословию. Не затронутый бурными событиями войны Алой и Белой Розы, монастырь был поистине тихой обителью, и жизнь его обитательниц протекала в покое и мире, в молитвах и постах, так что самыми большими несчастьями считались угнанные грабителями коровы или тихая кончина одной из сестер, а выдающимися событиями, о которых долго потом говорили, – редкие наезды настоятеля Болтонского аббатства, исповедовавшего сестер и служившего мессу.

И вот в монастыре появилась эта женщина с ребенком, привезенная самим братом короля, наместником Севера Англии Ричардом Глостером.

Несмотря на устав святого Бенедикта и требование соблюдать молчание, сестры не могли отказать себе в удовольствии посудачить о вновь прибывшей. Все они были уже в преклонном возрасте, самой молодой, сестре Агате, было за тридцать, но уединение и посты не лишили их любопытства. Таинственная протеже герцога Глостера вызывала жгучий интерес, более того – страх. Никогда еще сестрам монастыря не приходилось видеть такой душераздирающей скорби, такого безысходного отчаяния. Бледная, безучастная ко всему, даже к своему ребенку, Анна была словно слепая. Естественно, девочка потянулась к монахиням, которые наперебой старались угостить ее незатейливыми лакомствами из монастырской кладовой, расчесать волосы, рассказать сказку. От Кэтрин сестры узнали, что прежде она с матерью жила в замке в Пограничье, потом на них напали шотландцы, ее отец и маленький брат погибли, а их с матерью увез добрый герцог Ричард.

В обители леди Анна Майсгрейв жила на положении мирянки-постоялицы, хотя и носила одежду послушницы и почти не поднималась с колен у алтаря. Там она проводила большую часть своего времени. Лишь изредка ее навещал наместник Севера. В остальном же жизнь леди Анны в обители отличалась от монашеской лишь тем, что она имела отдельное помещение, а остальные сестры спали в общей спальне-дормитории. Ее дни проходили в посте и молитве, в ночных бдениях, спала она на грубых простынях и соломе, носила власяницу. Послушание, воздержание во всем, молчание. Если бы монахини не слышали, как она разговаривает с дочерью, то решили бы, что леди Анна – немая.

Сейчас, сидя у воды и подставляя лицо солнцу, Анна пыталась вспомнить то время. Она помнила только, что ночами подолгу не спала, и если не молилась о муже и сыне, то лежала, думая о своей жизни с Филипом Майсгрейвом, начиная с того дня, когда она, одетая мальчишкой, смеясь, вошла в покои епископа Йоркского и увидела внимательные синие глаза незнакомого рыцаря, до того момента, когда в последний раз прижалась к его холодным губам и тяжелая крышка гроба скрыла его навсегда. Анна часто плакала в темноте, а позднее ее стали посещать кошмары. Она кричала и металась на своем ложе, маленькая Кэтрин просыпалась и испуганно плакала. Прибегала мать Эвлалия. Ее келья находилась рядом, спала же она на удивление чутко.

– В чем дело, дитя мое? Что тебя мучает?

Анна дрожала, как в лихорадке.

– Я не могу найти его тела, матушка! О Боже! Я брожу с Филипом среди руин Нейуорта и ищу тело своего сына. Вокруг кровь, грязь, смрад. Копошатся на земле отрубленные конечности, поднимают головы трупы. Филип смотрит на меня насмешливо, а я вся дрожу. Пресвятая Дева! Я ищу это крохотное тельце, которое было изувечено взрывом. Мой мальчик! Рядом с отцом покоится лишь шлем, который был на нем в последний час, останки же смешались с плотью тех, кто штурмовал замок, и не в человеческих силах отыскать его!

Анна рыдала. Мать Эвлалия прижимала к груди ее голову, утешала. Слова ее звучали глухо, безобразная раздвоенная губа топорщилась.

– Плачь, дитя мое, плачь. Слезы – благодать Божья. И уповай только на Него. Ибо учит Он нас: призови Меня в день скорби, и Я избавлю тебя, и ты прославишь Меня.

Когда сестры-монахини после ночного богослужения возвращались в общую опочивальню, Анна оставалась стоять на коленях, не отрывая взгляда от тонкой свечи, горевшей перед реликварием со святыми дарами. Сжав на груди руки, она трепетно повторяла:

– Слава и хвала тебе, Мария Присноблаженная. Благословенна ты в женах, и благословен плод чрева твоего – Иисус, проливший кровь свою за грехи наши… Пресвятая Дева! Будь заступницей Филипу, ибо все, что ни делал он, он делал ради меня. Господь всемилостивый, будь добр к мужу моему и сыну, невинному и не познавшему еще греха!..

В то время Анна находила утешение, просиживая с дочерью, прижав к своей груди белокурую головку дочери Филипа, сестры Дэвида… Но Кэтрин раздражали эти молчаливые объятия матери. Она начинала ерзать, вырывалась и в конце концов убегала либо на кухню, смотреть, как сестра Геновева печет пирог, либо на стены обители, откуда с завистью наблюдала, как деревенские ребятишки шумной гурьбою рвут плющ и остролист для рождественских украшений. Девочка отчаянно томилась в заточении. Привыкнув к жизни в шумном замке, где она была маленькой госпожой и все счастливы были поиграть с ней, она испытывала глубокое разочарование, оттого что это чудесное путешествие завершилось столь печально. Порой она просила мать вернуться в Нейуорт, но леди Анна всякий раз при одном упоминании о замке заливалась слезами. Когда в Сент-Мартин наведывался герцог Глостер, Кэтрин требовательно настаивала, чтобы он увез ее. Добрый герцог лишь улыбался в ответ.

– Ты хочешь оставить маму совсем одну?

И когда Кэтрин начинала отрицательно мотать головой, он прибавлял:

– Будь умницей, Кэт. Ты должна быть поласковее с матерью и пореже напоминать ей о Гнезде Орла. И тогда однажды я возьму тебя с собой в Йорк или в Ноттингем, где на озерах плавают лебеди, и ты будешь кататься на белом как снег пони, которого я тебе подарю. Все мальчики и девочки захотят с тобой играть, потому что ты станешь принцессой.

Но герцог уезжал, а Кэтрин по-прежнему продолжали держать взаперти.

В день Богоявления, когда окрестные крестьяне сошлись в монастырскую церковь на праздничную службу, Кэтрин была чрезвычайно оживлена и без устали болтала о чем-то в притворе церкви с деревенским мальчишкой. Однако во время трапезы вдруг стала подозрительно смирной, отказалась от праздничного пирога и необычайно рано ушла спать в общую опочивальню, куда в последнее время окончательно перебралась.

Ближе к вечерней молитве Анну разыскала перепуганная сестра Агата, сообщив, что у девочки жар, лицо ее опухло и покрылось сыпью, она никого не узнает.

Как ни странно, именно это новое горе словно пробудило Анну. Осмотрев дочь, она повернулась к испуганным монахиням и начала властно и твердо отдавать приказания, будто госпожа в собственном замке. Сестры засуетились, забегали, и даже не терпевшая посягательств на свою власть мать-настоятельница покорно отправилась выполнять ее распоряжения.

Монахини-бенедиктинки были обязаны заниматься врачеванием, поэтому в кладовых монастыря нашлось достаточно лечебных трав и снадобий. Сестры удивились, что Анна оказалась столь сведущей в медицине, но еще в большее изумление их привели та твердость и сила духа, которые обнаружились в этой, казалось бы, совершенно сломленной женщине.

Как оказалось, эта болезнь уже довольно широко расползлась в приходе, и леди Анна, бодрствовавшая у изголовья дочери двое суток, пока у нее не начал спадать жар и не исчезла сыпь, тотчас отправилась в селение и принялась лечить детей из долины. Тогда-то она неожиданно и узнала, что начальником отряда, охранявшего ее, является тот самый Джон Дайтон, который одно время служил в Нейуорте.

– Когда я попросился к герцогу в услужение, он велел мне стать вашим охранником, – глухо проговорил Дайтон в ответ на удивленный вопрос Анны Невиль. – Милорд считает, что вам будет спокойнее, если поблизости окажется человек из Гнезда Орла.

Анна была слишком утомлена, чтобы долго расспрашивать его или размышлять над фактом появления нейуортского ратника здесь. Ее больше занимало, как поправляется Кэтрин, она навещала детей в долине и стала находить общий язык с сестрами в обители. Постепенно она начала возвращаться к жизни.

Приехавший к ней с очередным визитом Глостер сразу отметил это. Он вызвал Анну, и они какое-то время сидели в покое странноприимного дома, где обычно останавливался герцог во время своих приездов. Анна перебирала крохотные посеребренные четки. В камине под колпаком тлели куски торфа и пылал сухой утесник. За окном уже вторые сутки без устали падал пушистый снег.

Молодая женщина заговорила первой:

– Милорд, здесь в долине я встретила человека по имени Джон Дайтон. Он сказал, что вы повелели ему охранять меня. От кого? Кому может понадобиться вдова нортумберлендского барона, ищущая покоя за стенами уединенной обители?

Ричард Глостер внимательно взглянул на Анну. Ему показалось, что ее голос приобрел былую твердость, исчезла прежняя вялость интонации, когда Анна будто делала над собой усилие, роняя каждое слово. Значит, она действительно оживает, а следовательно, настала его пора действовать.

– Вы забываете, Анна, что по происхождению вы из рода Невилей, а ваш деверь, герцог Кларенс, владеет вашей долей наследства Делателя Королей на незаконном основании. Мой брат Джордж некогда объявил вас умершей, дабы прибрать к рукам ваши земли. Однако Кларенс знает, что, если обман раскроется, он вынужден будет поделиться с сестрой покойной Изабеллы, чего ему явно не хочется. К тому же его люди ищут вас по всей Англии, чтобы подтвердить слова своего господина о смерти Анны Невиль.

Анна пожала плечами.

– Сент-Мартин слишком глухое место, чтобы кто-то мог заподозрить, что там скрывается бывшая принцесса Уэльская. Впрочем, если вы не убеждены в надежности Литтондейла, можете отправить меня обратно в Нейуорт. Уж там-то меня Кларенс не отыщет, а я буду дома, вблизи от могил дорогих мне людей, под охраной преданных слуг.

Ричард задумчиво покусывал нижнюю губу, не отвечая, и в это мгновение Анне впервые пришло в голову, почему Ричард Глостер так стремился увезти ее из Нейуорта и скрыть в своих владениях. Но она не успела ничего сказать, ибо герцог заговорил сам:

– Господь свидетель, что обитель святого Мартина для вас сейчас гораздо предпочтительнее замка на скале в Пограничном крае. Вы не ведаете о том, как обстоят сейчас дела на границе. Битвы, начавшиеся еще в дни падения Нейуорта, не прекращаются и сейчас. Мои люди и люди Перси без сна и отдыха стерегут рубежи. Одним словом, этот край ныне не походит на землю обетованную и там вовсе не место для малышки Кэтрин Майсгрейв.

Анна уронила четки. Ее лицо, обрамленное траурным покрывалом, стало еще бледнее.

– Нейуорт когда-то был для меня дороже всей Англии. И моя дочь – наследница нейуортских Майсгрейвов. Это ее земли.

– Это так. Кэтрин навсегда останется хозяйкой Нейуорта. Однако она могла бы владеть и землями в Йоркшире, Уорвикшире, Ланкастере и других графствах, и, да позволено мне будет сказать, это может сделать ее куда более счастливой, чем суровая, полная борьбы и опасностей жизнь на краю света.

– Владения, о которых вы упомянули, уже давно не принадлежат мне. Вы сами сказали, что их присвоил герцог Кларенс, а он не тот человек, который будет делиться полученным.

– Аминь. Но мне странно, что вы так легко смирились. Ибо эти владения могли бы вновь стать вашими, если вы позволите мне объявить, что вы живы.

В камине с сухим треском вспыхнула вязанка утесника, осветив ясным светом лицо Анны. Ричард заметил, как в ее глазах промелькнуло удивление.

– Милорд, не хотите ли вы уверить меня в том, что до сих пор хранили тайну Анны Майсгрейв?

Ричард едва заметно кивнул.

– Я не хотел тревожить вас раньше времени. Вы слишком скорбели и очень нуждались в Боге. Как мог я потревожить вас? Однако я знал, что dies dolorem minuit[17], и ожидал часа, когда вы придете в себя.

– И вы считаете, что это время настало?

Ричард снова кивнул.

Анна медленно поднялась и подошла к окну, за которым сгущались зимние сумерки.

– Поймите, милорд Ричард, – глухо проговорила она, – в тот день, когда Филип Майсгрейв погиб, половина моего сердца умерла вместе с ним.

Глостер не придал значения безысходной печали в ее голосе.

– Зато другая половина вашего сердца живет вместе с Кэтрин. Разве не так? И, думаю, вы не хотите, чтобы ваша дочь когда-либо пережила то, что довелось пережить вам.

Анна вздрогнула, но ничего не ответила. И тогда Ричард поведал ей о событиях в Мидл Марчезе[18]. Он говорил негромко, расцвечивая свою речь живописными подробностями, и коснулся всего – от обычного угона скота в осенний период и огненных крестов на границе до поджогов хижин с запертыми в них людьми и кровавой резни, которую учинили Хьюмы в землях Флетчеров в отместку за похищение юной Маргарет Хьюм. Анна слушала его, и ей казалось, что она снова дышит тревожной атмосферой той дикой земли, где стоит пограничная крепость Нейуорт. Опасный край, который так любил ее муж, – край, с которым сжилась и она, потому что иного пристанища у нее не было. Там она научилась быть счастливой – и все потеряла. Хочет ли она опять оказаться в Нейуорте вместе с дочерью и вновь испытать непроходящее чувство тревоги? Ричард Глостер отчетливо дал ей понять, что ничего иного не следует и ожидать. И тем не менее…

Она вспомнила, как покидала Нейуорт и все его уцелевшие обитатели вышли проводить ее, продемонстрировав свою преданность и любовь к ней. Она иногда вспоминала их всех с теплотой… Своих верных друзей… Оливер Симел, Молли, отец Мартин и многие другие будут рады, если она вернется. Но как сложится ее жизнь там, где все будет напоминать ей о безвозвратно утраченном счастье? Хватит ли у нее сил выдержать это постоянное напряжение, тем более теперь, когда в ней осталось так мало сил бороться, и единственное, чего ей хотелось бы, – посвятить себя Богу и воспоминаниям. Однако она понимала, что если откажется от помощи герцога Глостера, то ее дочери рано или поздно придется вернуться в Нейуорт, и неизвестно, что случится там, где не ведают покоя и более сильные люди, чем хрупкая и мечтательная Кэтрин Майсгрейв.

Ричард не торопил Анну с ответом, и она была ему благодарна. Но он посеял в ее душе сомнение, заставил очнуться и начать думать о будущем. Что станется с Кэтрин? В известном смысле предложение Ричарда Глостера было заманчивым. Согласись она вновь вернуться в мир как дочь Делателя Королей, и их с Кэтрин ждут богатство, могущество, власть. Дочь провинциального барона из Нейуорта могла со временем стать одной из первых леди Англии.

Анна размышляла.

Пришла весна. Ричард Глостер иногда заглядывал в Сент-Мартин Ле-Гран. Он редко являлся с пустыми руками, и престарелые сестры Святого Причастия, несмотря на строгость устава, с нетерпением ожидали его визитов. Приволакивая ногу, Ричард входил во двор монастыря, белозубо улыбался, испрашивая у матери-настоятельницы благословения, был почтителен с сестрами, хотя и умудрялся сказать что-нибудь приятное каждой – от важной и суровой сестры-ключницы до готовой расхохотаться безо всякого повода сестры Агаты. Для монастыря же наезды герцога стали сущим благодеянием. Благодаря его пожертвованиям угодья Сент-Мартина увеличились земельными наделами в Литторондейлской долине, в монастырской церкви появилось прекрасное распятие из драгоценного красного дерева, а для сестер были доставлены из Йорка новые ткацкие станки.

Однажды, оставив свою свиту в селении, герцог явился в обитель в сопровождении одного лишь Джона Дайтона, который нес объемистую плетеную корзину. Когда Анна вместе с дочерью спустились во двор монастыря, Ричард, хитро подмигнув маленькой Кэтрин, сбросил с корзины крышку, и оттуда показалась смешная морда полуторамесячного щенка дога. Он поскуливал, опираясь на неуклюжие толстые лапы, и озирался вокруг. Глаза его были разные: один голубой, другой аспидно-черный.

– Соломон! – ахнула Анна, невольно вспомнив своего прежнего дога с такими же разноцветными глазами.

Но это был другой пес – пепельно-серой масти, и выглядел он так забавно, что даже монахини всплеснули руками.

Ричард наклонился и погладил щенка.

– Его зовут иначе, чем вашего прежнего приятеля. Это Пендрагон.

Кэтрин с восторженным визгом уже вытаскивала щенка из корзины.

– Почему Пендрагон? – спросила Анна. – Ведь это имя легендарной династии королей Уэльса.

– Он и приобретен в Уэльсе. К тому же Пендрагон на языке древних валлийцев означает «голова дракона». А я полагаю, что это неуклюжее существо вырастет огромным, словно истинный дракон.

Теперь настал его черед улыбаться, глядя в спокойные глаза Анны.

– Когда-то давным-давно я обещал подарить вам щенка.

– Вот как? Не помню.

Кэтрин, держа поскуливающего Пендрагона за передние лапы, едва не отплясывала с ним перед статуей святого Мартина.

– Пендрагон! Я буду очень любить тебя!

Анна поглядела на несколько растерянную настоятельницу.

– Милорд Ричард, я благодарю вас за подарок. Да и Кэтрин вы доставили истинную радость. Однако он не сможет жить в обители. Это пес для замков, и монахини вряд ли справятся с ним, когда он подрастет.

Ричард, сутулясь и поглядывая через увечное плечо, слегка повернулся к матери Эвлалии, и та вдруг заулыбалась и с готовностью закивала, свидетельствуя, что в монастыре, где хозяйство не так велико, вполне хватит места еще для одной Божьей твари.

И все же Пендрагон изменил жизнь тихой обители. Огромный, нескладный, он весело скакал по клуатрам монастыря, игриво хватая за подолы монахинь, пугал монастырскую живность, топтал грядки и задирал ногу на цоколь статуи святого Мартина. Когда же его посадили на цепь, он двое суток выл так, что монахини не могли читать литании[19], а собаки из селения в долине отвечали ему возбужденным лаем.

– В этого пса наверняка вселился злой дух, – твердила строгая сестра-ключница, торопливо сотворяя крестное знамение.

– Упаси вас святой Мартин так говорить! – сердилась мать Эвлалия. – Его ведь подарил сам герцог Глостер!

Тем не менее щенок нарушал покой обители, и Анна чувствовала, что в этом есть и ее вина. Волей-неволей Пендрагон стал для нее той малостью, которая окончательно вывела ее из оцепенения. Ей часто приходилось брать его с собой, чтобы прогуляться в окрестностях монастыря, и вскоре она привыкла к этим прогулкам и полюбила их. Теперь и Кэтрин получила долгожданную свободу и смогла наконец-то явиться со своим псом к деревенским ребятишкам, которые приходили в восторг от этого чудовища. Пендрагон был самой большой собакой, какую им доводилось видеть, намного крупнее всех псов в деревне, но готов был добродушно облизать любого, кто уделял ему внимание.

Ричард продолжал свои визиты, и Анна стала привыкать к ним. Он не был навязчив и больше не заговаривал о ее наследстве, однако, рассказывая о событиях в миру, постепенно познакомил Анну с положением дел при дворе, поведал об изменах и кознях герцога Кларенса. Анна обычно слушала, не делая никаких замечаний, но, помимо ее желания, Ричард разбудил в ней прежнюю ненависть к Джорджу Йорку. Предатель, насильник, убийца – она редко вспоминала его в прошедшие годы, но сейчас, внимая рассказам Ричарда о том, что Джордж приказал своим людям отравить ее сестру (и они признались в этом), что Джордж беспрерывно ссылался на то, как любил его легендарный Делатель Королей и именно его хотел видеть на троне Ланкастеров, Анна невольно начинала прерывисто дышать, в глазах ее вспыхивали гневные огоньки, и она ловила себя на мысли, что охотно помогла бы Ричарду Глостеру в его борьбе со средним братом. В том, что Ричард ненавидел Джорджа, Анна не сомневалась, да он и не скрывал этого.

И тем не менее она не отказывалась от мысли принять со временем постриг. Ричарду, похоже, это не нравилось, но Анна не придавала значения его неудовольствию. Однажды он привез ей в подарок книгу «Откровения», написанную бенедиктинской отшельницей, святой Джулианой из Норича. Анна приняла подарок, ибо, кроме Устава святого Бенедикта и Часослова, в монастыре не было книг, а она давно тосковала без чтения. Однако, когда спустя время Ричард Глостер заговорил с Анной об «Откровениях», он обнаружил, что, хотя она внимательно прочла книгу, отклика в ее душе та не нашла. Ричард смеялся:

– Do manus[20], милая кузина, что вы еще не вполне готовы примкнуть к сонму Христовых невест. Вам недостает молитвенной сосредоточенности.

Анна поняла, что он имел в виду, лишь когда прочитала другую привезенную им книгу – «Руководство о грехах» Маннинга, насквозь проникнутую осуждением греховности и лицемерия священнослужителей.

– Вы не должны были предлагать мне подобное сочинение, – сказала Анна при новой встрече. – Вы знаете о моих намерениях и подобными писаниями словно хотите поколебать мою решимость.

– Помилуй Бог, леди Анна! У меня и в мыслях не было ничего подобного! Разве я виноват, что вы гораздо внимательнее прочитали «Руководство о грехах», нежели «Откровения» святой Джулианы?

Анна почувствовала себя девчонкой, пойманной с поличным. Она хотела покоя, но этот странный человек, поступавший как друг, вместе с тем всякий раз ставил ее в тупик, внося смятение в душу. Вместе с тем, она не могла не признать, что начинает ждать его визитов. Ей было интересно с ним, их беседы и теологические споры доставляли ей удовольствие.

А ведь когда-то она считала его едва ли не первым своим врагом. Но тогда шла война, и в образе сутулого Дика для нее воплотилось все зло, исходящее от дома Йорков. Однажды Ричард даже попытался силой овладеть ею, но Анне удалось бежать*. Как давно это было! Она вспоминала о том случае, словно речь шла о другом человеке. А ведь тогда она была так напугана, что решила любой ценой уехать из Англии. Получалось, что именно ее страх перед Глостером привел к тому, что она совершила свой дерзкий побег и судьба свела ее с человеком, который на долгие годы стал ее судьбой и любовью, – с Филипом Майсгрейвом. И хотя Ричард продолжал охотиться за ней, а позже держал пленницей в замке Хэмбли, он никогда не был с Анной жесток и даже говорил о любви…

Анну передернуло от одного воспоминания об этом. Ричард и любовь – поистине несовместимые вещи. И вовсе не потому, что он калека. Герцогу нельзя отказать в известном обаянии, при встрече с ним Анна порой даже забывала о его увечьях. Однако скрытый цинизм его шуток и тайная ирония, прятавшаяся за религиозным смирением Ричарда, наводили Анну на мысль о том, что герцог Глостер не способен испытывать искренние душевные порывы. Нет, она скорее готова поверить в его родственные чувства, в его стремление сделать ее союзницей в борьбе с герцогом Кларенсом. И как ни старалась Анна настроить себя на уединенную жизнь, получилось так, что она дала Ричарду согласие выступить против Джорджа.

Это случилось прошедшим летом. Ричард приехал внезапно. Анна оставалась в церкви после службы, когда позади нее послышались торопливые шаги, звон шпор и на плиты пола легла длинная тень.

Перекрестившись в последний раз, Анна встала и медленно повернулась к Ричарду. Он стоял на фоне пламенеющего заката, и Анна видела лишь его силуэт. В том, что это он, она не сомневалась: одного взгляда на эти плечи, одно из которых было выше другого, было достаточно.

Анна неторопливо направилась в его сторону, лишь на миг задержавшись у кропильницы, чтобы опустить пальцы в чашу со святой водой и осенить себя крестным знамением. Ричард, прихрамывая, подошел к ней. Он был в костюме для верховой езды, и от него несло запахом пота, дорожной пыли и седельной кожи. Она на миг испытала отвращение, но не показала этого.

– Мы не ожидали вас так скоро вновь, милорд, – приседая в поклоне, негромко сказала она.

Он долго не отвечал, разглядывая ее, но на фоне алеющего закатного неба Анна не могла разглядеть выражения его лица. Когда же Ричард, прихрамывая, прошел в глубь придела и опустился на каменную скамью перед надгробиями первых настоятельниц монастыря, он словно растворился в сумраке.

– Через пару дней я отправлюсь на Юг, в Лондон, – с особым нажимом произнес герцог. – Король созывает парламент. Я уже сообщил ему, что вы живы и вновь стали Анной Невиль. В палате лордов будет решаться вопрос о вашем наследстве.

Сердце Анны учащенно забилось, и она вдруг отчетливо ощутила, какие перемены грядут в ее жизни. Больше она не была только вдовой барона Майсгрейва, она вновь становилась наследницей Делателя Королей. И невольно почувствовала, что отныне не вольна распоряжаться собственной судьбой. Она, которая всегда привыкла поступать по собственному разумению, оказывалась теперь полностью в руках этого странного друга, в прошлом врага. Как же так вышло?

Анна ощутила слабость в ногах. Медленно сделав несколько шагов, она опустилась на другом конце скамьи.

– Ричард, похоже, вы поспешили. Между нами были только разговоры, но я не давала согласия…

Ее прервал громкий смех герцога.

– Разве suppression veri[21] не равносильно suggestion falsi?[22] Я и без того слишком долго обманывал своего венценосного брата. К тому же, миледи Анна, о своих планах я вам поведал еще полгода назад, когда холмы Литтондейла были покрыты снегом, и с тех пор вы ни слова не сказали против.

На это Анне нечего было возразить. Она молчала, тем самым соглашаясь с решением Ричарда. И теперь не было дороги назад.

Ричард заговорил. О, он умел убеждать, и Анна, как всегда, уступала его доводам. Да, безусловно, Ричард не имеет права и дальше скрывать, что дочь и наследница графа Уорвика жива. Она сама дала ему понять, что согласна помочь разделаться с Джорджем Кларенсом. Это ее долг – отомстить за отца и сестру.

Долг! Именно этому понятию ее свободолюбивая душа так долго противилась. Но раньше зову долга противостояла любовь и у нее было достаточно сил, чтобы бороться за свое счастье. Теперь все это в прошлом, но долг, как затянувшаяся рана старого воина, не дает о себе забыть. У нее остались обязательства перед отцом, более того – она сама решила восстановить прежнее положение вещей ради Кэтрин. Значит, Ричард Глостер прав. Она кивнула, выражая согласие с ним, и, когда герцог взял ее руку, не отняла ее.

Голос Ричарда звучал, как орган:

– Я заинтересован в этом не менее вас. Я не скрывал этого с самого начала, и, клянусь всеми святыми, вам не в чем упрекнуть меня. Мы с вами союзники. Леди Анна Невиль, вам необходимо воспрянуть духом, расправить крылья, подняться, ибо тот, кто встает на ноги, потерпев поражение, становится вдвое сильнее. А вам еще понадобится сила. У вас есть Кэтрин, и ради нее стоит жить.

Казалось, герцог излучал теплоту и дружелюбие, и Анна готова была уступить. Она слабо улыбнулась Ричарду, когда тот умолк, и даже пошла проводить его, когда он сообщил, что без промедления отбывает.

Солнце уже село. Небо словно затянулось серым шелком, а гряды лесистых холмов вокруг погрузились в сумрак. От реки веяло сыростью. Анна шла рядом с Ричардом. Они спустились к зарослям ольхи, где герцог привязал своего белого скакуна. Почуяв приближение хозяина, конь поднял голову и радостно заржал. Ричард ласково похлопал его по крутой шее, и красавец-скакун, звеня сбруей, ткнулся губами в его плечо.

– У вас замечательный конь, – отметила Анна, разглядывая великолепное животное.

Ричард улыбнулся в ответ.

– Я и забыл, что вы всегда слыли лучшей наездницей Англии.

Он легко, без стремян, вскочил в седло. Верхом на скакуне герцог казался ловким и изящным, его увечье становилось незаметным.

Неожиданно Анна схватила лошадь за поводья.

– Повремените, Ричард! Вы говорили, что намерены выступить в парламенте в качестве истца от моего имени. Но не вызовет ли у лордов Королевского совета недоумение, почему именно вы стали моим представителем? Разве король не пожелает сам распорядиться судьбой и наследством Анны Невиль?

Ричард неторопливо накинул на голову капюшон оплечья.

– Я восхищаюсь вашей проницательностью, миледи, но, клянусь всеблагим небом, мне было бы легче не отвечать на ваш вопрос. И все же не пугайтесь того, что я сейчас скажу.

Он сделал паузу, показавшуюся Анне невообразимо долгой.

– Я собираюсь объявить в парламенте, что вы моя невеста и мы помолвлены.

Анна охнула и отпустила повод. Ричард невозмутимо смотрел на нее.

– Надеюсь, вы понимаете, что другого выхода нет?

Анна судорожно вздохнула.

– Это невозможно, милорд Ричард Глостер. Я никогда не выйду за вас замуж!

– Я знаю, – произнес Ричард, надевая перчатки. – Вы мне дали это понять еще несколько лет назад, и, клянусь своим рыцарским поясом, это не самое приятное воспоминание в моей жизни. Поэтому я и не собирался говорить с вами об этом, но вы сами спросили.

– Но как вас тогда понимать?

Конь под Ричардом начал нетерпеливо бить копытом землю и встряхивать гривой так, что звенели удила. Герцог ласково погладил его, успокаивая, и намотал поводья на руку.

– Видит Бог, миледи, у меня и в мыслях не было причинить вам обиду. Но, как любит говорить мой августейший брат Эдуард, после того как проведет время в Гилдхолле с барышниками из Сити, это просто-напросто сделка. И пусть это слово не оскорбляет вашего слуха. Я и в самом деле предлагаю вам сделку. В качестве вашего жениха я потребую, чтобы парламент изъял у Джорджа долю наследства Анны Невиль. Как только я получу результат, наша помолвка будет расторгнута.

Лицо Анны выражало недоверие.

– Я не знаю, насколько искренни ваши слова… – начала было она, но Ричард вдруг оглушительно расхохотался.

– О, эти дамы! Послушать их, так у мужчин не может быть иных стремлений, кроме как завоевывать их нежнейшую привязанность.

И, дав шпоры коню, он умчался в сгущающийся сумрак, оставив Анну полной тревог и подозрений.

С его отъездом в Литтондейлской долине воцарилась обычная тишина. Только лай серого дога время от времени оглашал округу. Пендрагон стал уже ростом с хорошего теленка. Тем не менее, несмотря на свою ужасающую внешность, пес оставался добряком, и монахини в обители возились с ним с не меньшим удовольствием, чем со своими свиньями, ягнятами и коровами.

Анна часто пребывала в задумчивости. Из головы не шли последние слова Ричарда Глостера о том, что тот представит ее в палате лордов как свою невесту. Он уверял, что это необходимо, и говорил, что вовсе не претендует на нее. Но может ли она ему верить? Анна понимала, что ничто не способно заставить ее стать женой Ричарда Глостера. Она всегда умела распорядиться своей судьбой, и не Ричарду перекраивать ее будущее. И он не сможет, даже объявив ее своей невестой, сделать впоследствии супругой. Если понадобится, она присягнет на Библии, что никакой помолвки не было. Теперь она не безвестная вдова барона из Мидл Марчеза. Она снова Анна Невиль, любимая дочь Делателя Королей. Ричард сам вернул ей имя, а с такими людьми, как она, не поступают, словно с мелкопоместными провинциальными леди. Ее судьбой нельзя больше играть, ибо отныне за нее будут готовы заступиться те из рыцарей, кто хранит память о великом Уорвике. И если Ричард захочет воспользоваться… Но захочет ли? На чем основаны ее опасения? На былой вражде? На том, что ей известна его неприглядная тайна о причастности к гибели брата Эдмунда? Но Ричард в ту пору был мальчишкой, и если однажды он поступил бесчестно, то разве всю последующую жизнь он не вел себя, как подобает опоясанному рыцарю? Он стал наместником Севера, чемберленом королевства, ближайшим советником короля… Анна терялась в догадках. Ричард не был тем человеком, которому она могла бы безоговорочно довериться – так, как много лет назад, не задумываясь и не сомневаясь, доверилась Филипу Майсгрейву.

Однажды в конце октября Анна вместе с другими монахинями отправилась в сосновый бор, чтобы собрать с поваленных ветром старых сосен древесный лишайник для изготовления зеленой краски для шерсти. День стоял сухой и ясный, пахло хвоей, и было так тихо, что женщины еще издали услыхали лязг железа и дробный топот копыт. Вскоре на тропинке под скалой показался небольшой отряд.

– Кто бы они ни были, надо как можно скорее сообщить стражникам в долине, – пугливо крестясь, сказала сестра Геновева.

Анна молча поставила свою корзину на плечо и двинулась в сторону монастыря. Она подумала прежде всего о дочери, которая вместе с настоятельницей поехала на мельницу.

Она ушла уже далеко вперед, когда монахини, замешкавшиеся из любопытства, вдруг стали кричать ей, что это приехал герцог Глостер.

Если Анна и испытывала волнение, то внешне это никак не проявилось. Она продолжала стоять с корзиной на плече, глядя на приближающихся всадников. Вскоре она поняла, почему не сразу узнала герцога. Анна привыкла видеть его во главе вооруженной свиты, на копьях которой развевались флажки с эмблемой Белого вепря, восседающим на великолепном, словно мифический единорог, белом скакуне, и как было признать теперь Ричарда в простой запыленной накидке купца, восседающего на обычном низкорослом муле? На его спутников она и вовсе не обратила внимания, ибо они, как и герцог, были в пыли, а их мулы выглядели изможденными. И лишь когда они оказались совсем близко, Анну вывел из оцепенения высокий женский голос:

– Помилуй Бог, милорд! Но ведь это она! Клянусь небом, это так же верно, как и то, что я сама из рода Невилей!

Чуть подняв бровь, Анна с некоторым удивлением взглянула на сидевшую по-мужски в седле женщину в простой суконной накидке. Та, в свою очередь, не сводила с нее удивленных глаз. Ричард Глостер первым соскочил с седла и, учтиво поклонившись Анне, помог сойти с мула своей спутнице – невысокой немолодой даме. Та, слабо охнув, ступила на землю и несколько минут покачивалась, разминая ноги после непривычной езды. Однако вскоре выпрямилась и, сбросив капюшон, шагнула к Анне. Несмотря на усталость и запыленную дорожную одежду, дама держалась с достоинством, свидетельствующим, что она принадлежит к высшему кругу. У нее были спокойные зеленые глаза и улыбка, напоминающая Анне кого-то.

– Вы не узнаете меня, милая племянница?

Анна опустила на землю корзину и смущенно извинилась. Женщина продолжала улыбаться.

– Немудрено, что вы не узнали свою тетушку Кэт, милая девочка. Ведь последний раз мы виделись, когда вам было не больше десяти лет, и, видит Бог, я и сама не признала бы вас, не будь вы так похожи на моего дорогого брата.

Анна окончательно растерялась, но тут на выручку ей пришел Глостер, представив супругу лорда Гастингса Екатерину Невиль. Анна почувствовала себя окончательно сконфуженной. Она совершенно забыла о существовании этой своей тетушки. Да и немудрено – после свадьбы с Уильямом Гастингсом та крайне редко появлялась при дворе. В памяти Анны всплыло некое безликое существо, абсолютно незаметное рядом со своим рослым и привлекательным супругом.

Мягкий мужской голос отвлек Анну от лицезрения леди Гастингс.

– Надеюсь, что меня вы все-таки вспомните, милая племянница?

Высокий крепкий воин не спеша сошел с мула. Он тоже был в запыленной бесформенной одежде, но на его лоб падала белоснежная челка, а карие глаза под черными бровями смотрели на Анну с нескрываемой иронией.

Разумеется, Анна узнала его.

– Милорд Томас Стэнли? Вот странно, никогда раньше вы не называли меня племянницей, хоть и были женаты на другой моей тете – Элеонор Невиль.

Стэнли молча коснулся губами ее руки. Когда же он выпрямился, Анна заметила, что ее родственник очень изменился. Прежде, несмотря на раннюю седину, он казался похожим на мальчишку, и ей было легко с ним, как с равным. Сэр Томас был ей другом, и Анна доверяла ему. Однако человек, который сейчас стоял перед ней, разительно отличался от того Стэнли, который когда-то явился за ней в Кентербери и едва не похитил, затащив в какой-то кабачок, где они лакомились лососиной*. Сэр Томас осунулся, как-то полинял, потерял былую яркость. Его осанка по-прежнему была благородной, а широкая выпуклая грудь свидетельствовала о силе, но плечи его уже ссутулились, движения стали медлительными и степенными. Между бровей и у губ залегли глубокие складки, и это придавало лицу Томаса выражение горького разочарования.

– Вы изменились, милорд.

– Вы также, моя принцесса. Но вы стали еще обворожительнее. Наверное, только жизнь в святой обители придает женщине такое совершенство.

Анне показалось, что, несмотря на сказанное, Стэнли глядит на нее с состраданием.

– Я не всегда жила здесь, милорд. Было другое время…

– Ради всего святого, миледи!

Ричард выступил вперед и взял ее под руку.

– Мы проделали слишком долгий путь, принцесса, и поэтому будьте милосердны и проводите нас в обитель. Видит Бог, и я, и леди Гастингс, и сэр Томас нуждаемся в отдыхе, к тому же мы так голодны, что, кажется, готовы съесть собственных мулов.

Он говорил неторопливо и с улыбкой, но у Анны создалось впечатление, что Ричард просто поспешил прервать ее, чтобы его спутники не услышали лишнего. Она убедилась в этом, когда герцог после вечерней службы попросил уделить ему немного внимания. Они прошли в монастырский сад, где с деревьев уже облетали последние листья.

Леди Гастингс и Томас Стэнли отдыхали в отведенных им покоях, а сопровождающей их страже выделили место в сенном сарае, против чего те вовсе не возражали, в особенности когда розовощекая сестра Агата отнесла туда гору всяческих закусок и кувшин монастырской настойки.

Герцог объявил Анне, что сэр Стэнли и леди Гастингс прибыли, дабы самим удостовериться в том, что обнаруженная им, Ричардом, дама действительно является младшей дочерью Делателя Королей. Поведал герцог Глостер и о том, в какой гнев пришел Джордж Кларенс, как пытался доказать парламенту, что имеет права на свояченицу, как его люди выслеживали их по дороге сюда и как им пришлось прибегнуть к маскараду с переодеванием и изрядно попетлять по дорогам Англии, прежде чем убедиться, что удалось отделаться от шпионов. При этом Ричард с иронией заметил, что леди Кэтрин Невиль, кажется, просто в восторге от подобных приключений, поскольку ее жизнь проходит в полной изоляции в одном из замков сэра Уильяма Гастингса, и даже в Лондон супруг привозит жену крайне редко.

– По-видимому, не вам одной из рода Невилей, леди Анна, присуща страсть к переодеваниям и скачкам по опасным дорогам в компании мужчин.

Он лукаво улыбнулся, Анна же лишь грустно вздохнула, вспомнив ту одиссею своей юности.

Они неторопливо шли среди сырых облетавших деревьев. Наконец Ричард остановился и заговорил с необыкновенной серьезностью:

– Вы в смертельной опасности, Анна. Джордж Кларенс никогда не простит вам вашего «воскресения». Его люди днем и ночью ищут Анну Невиль. Я уверен, что сейчас они рыщут во всех моих замках, во всех монастырях, где, по их мнению, я могу скрывать вас. Литтондейл – уединенное место, но и сюда могут проникнуть его шпионы. Надеюсь, Кларенсу не придет в голову, что бывшая принцесса Уэльская скрывается в такой глухой обители, как Сент-Мартин, тем не менее, вы должны быть крайне осторожны и как можно реже покидать пределы монастыря. Джону Дайтону уже даны необходимые указания. Он верный пес, этот Дайтон, и я ему доверяю. Рядом с ним вы можете быть спокойны.

– Мой муж Филип Майсгрейв погиб, когда этот верный слуга находился рядом с ним.

Ричард пристально взглянул на нее.

– А вы недолюбливаете Дайтона, миледи. Впрочем, вас можно понять, клянусь Распятием. Насколько мне известно, этот Джон был последним, кто видел вашего супруга живым. Мне рассказывали, что барон Майсгрейв при взрыве пороха выпал из башенной амбразуры, а внизу на него набросились шотландцы. Дайтон же спасся, потому что его оглушило и отшвырнуло в другую сторону. Не его вина, что небесам было угодно призвать к себе душу вашего супруга.

Анна резко остановилась, из груди ее вырвался отчаянный стон:

– О Господи!..

Она сцепила руки и прижалась к ним лбом, закрыв глаза. Ричард деликатно отступил к ограде сада, а когда вернулся, она уже вполне овладела собой.

– Простите меня, миледи. Я не должен был касаться этого.

Они шли в молчании. Первым заговорил герцог:

– Завтра мы уедем, чтобы никто ничего не заподозрил и люди Кларенса не напали на наш след. У вас будет не так уж много времени, чтобы побеседовать с родственниками. Однако, ради всего святого, леди Анна, не открывайте им, что вы были замужем за воином из Пограничья.

Анна ответила не сразу, но по ее взволнованному дыханию Ричард понял, как она возмущена.

– Вы не можете требовать этого от меня, Дик! Мой брак с Филипом Майсгрейвом был освящен законом и Церковью, я была леди Майсгрейв и горжусь этим! Я буду говорить то, что сочту нужным.

Ричард встретил эту вспышку гнева с совершенным спокойствием.

– Я прекрасно понимаю вас, кузина. Вы любили этого человека и никогда не откажетесь от своей любви. Однако при дворе о вас ходили самые противоречивые слухи. Поговаривали даже, что вы повредились рассудком, и герцог Кларенс с готовностью поддерживал эти толки, если, конечно, не сам их и распускал. Поэтому, если лорды в Совете узнают, что принцесса Уэльская решилась отказаться от титулов и благ высокого рождения, предпочла, чтобы ее сочли умершей, и все это ради жизни в разбойном Пограничье, нам не удастся объяснить, что вас вела высокая любовь. Они скорее поверят болтовне о вашем помешательстве. И тогда мы не только не выиграем тяжбу, но и вас в самом деле сочтут слабоумной, даже могут отдать под опеку Джорджа Кларенса.

Анна судорожно вздохнула.

– Когда-то вдова Генриха V смогла выйти замуж по любви за простого рыцаря из Уэльса Оуэна Тюдора.

– Не самый лучший пример, мадам. Это дело закончилось скандалом, а саму Екатерину Французскую тоже считали, мягко говоря, особой чудаковатой. И ваш тесть, ее сын Генрих IV Ланкастер, послужил наглядным подтверждением ее психического расстройства. Увы, Анна, наша знать не выносит неравных браков. И лучшее, что мы с вами можем сделать, чтобы выиграть дело и поддержать славу легендарной Анны Невиль, любимицы Делателя Королей, – это скрыть брак, который не примут двор и аристократия.

Он говорил, как всегда, веско и убедительно, но Анна не желала сдаваться.

– Все это так, Ричард, но, ради всего святого, не заставляйте меня отказываться от Филипа. Это будет подлым предательством!

– Я и не заставляю. Однако вовсе не обязательно сообщать всем и каждому о вашем браке. Останьтесь для нашей титулованной знати принцессой Ланкастерского дома. В их глазах в этом больше чести для дочери Уорвика, чем если бы после принца королевской крови она стала супругой неведомого барона из Пограничья. К тому же, как ни прискорбно, многие по сей день считают, что именно Филип Майсгрейв сразил под Барнетом Делателя Королей. И сейчас, когда в Королевском совете так накалены страсти, не самое лучшее время пытаться доказать обратное. В свое время я поверил вашему рассказу о том, что Уорвик был убит арбалетной стрелой. Я хорошо знаю ваш нрав. Не будь так, вы никогда не стали бы супругой убийцы отца. Но слишком трудно убедить в этом других. С тех пор прошло много лет, поэтому даже в то, что барон Майсгрейв пытался спасти Уорвика, оттеснив его с поля битвы, никто не поверит. Все это мы сможем доказать позже, когда вы вновь станете наследницей отца. Пока же, утверждая, что вы были женой человека, считающегося убийцей Делателя Королей, вы будете лить воду на мельницу герцога Джорджа.

Анна зябко поежилась, но тут же резко вскинула голову.

– А моя дочь? Как можно скрыть столь очевидный факт?

– Весьма просто. Кэтрин Майсгрейв не похожа на вас. Поэтому я сообщил лордам, что при вас живет ваша воспитанница, сирота из благородного рода, которую вы намерены удочерить.

– Все это ужасно, – тихо проговорила Анна.

Ричард осторожно взял ее руку.

– Обдумайте то, что я вам сказал, кузина. Это не так тяжело, как кажется. Вы должны мне помочь хотя бы на первых порах – пока мы не сумеем рассчитаться с Джорджем и не получим вашего наследства. И пусть все остается в тайне. Увы, миледи, чтобы понять, почему вы стали женой барона Майсгрейва, надо было бы, подобно мне, увидеть вас в Нейуорте над телом супруга. Человеческие слова не объяснят лордам в Вестминстер-Холле, почему вы предпочли Пограничье всему, что могли по праву иметь в Лондоне.

На другой день Анна ни словом не обмолвилась о том, как прожила минувшие годы. Она слушала Кэтрин Гастингс, которая, умиленная встречей с племянницей, без устали вспоминала, какой озорной и избалованной была Анна в детстве. Правда, пыл ее несколько угас, когда она увидела, как печальна и задумчива ее некогда взбалмошная племянница и как чужды ей родственные восторги тетки.

С лордом Стэнли Анна поговорила, лишь когда посланцы парламента уже отъезжали. Ричард Глостер и леди Гастингс неторопливо ехали впереди, за ними следовал немногочисленный эскорт. Томас Стэнли и Анна шли в конце кавалькады, и лорд вел своего мула за поводья.

Анна спросила, как поживает супруга лорда леди Маргарита Бофор. Стэнли горько улыбнулся и поблагодарил Анну за внимание к его семье.

– Мне кажется, у вас не все ладно, сэр Томас, – мягко проговорила Анна. – Простите мое любопытство, но мы были друзьями, и я радовалась, когда до меня дошли слухи, что вы обвенчались с той, из-за которой готовы были даже взойти на плаху.

Стэнли покосился в ее сторону.

– Откуда вам это известно? От герцога Глостера?

– Нет. Ведь я была в Барнете, когда по приказу короля казнили ланкастерцев. И я сама видела вас рядом с палачом.

Стэнли кивнул.

– Да, тогда все было иначе. Мы сами были другими. И вы, и я. Вы называли меня другом, а мне нравилось вас веселить, моя принцесса. Я был влюблен и совершенно счастлив. Когда же моя первая супруга Элеонор Невиль – упокой, Господи, ее душу – почила с миром, я испытал только облегчение, ибо мог наконец воссоединиться с той, кого так любил. Увы, Господь мудрее нас, и он сумел наказать меня за преступное легкомыслие, с каким я воспринял кончину Элеонор.

– Что это значит, сэр Томас?

В воспоминаниях Анны Маргарита Бофор оставалась элегантной дамой, властной и суровой с приближенными и безмерно любящей своего сына Генри Тюдора. Что, однако, не мешало ей мило кокетничать с обаятельным лордом Стэнли. Тогда они были замечательно красивой парой, и, когда стало известно, что они поженились, Анна порадовалась за них. Теперь же, слушая неторопливую речь сэра Томаса, она была глубоко огорчена.

– Еще до брака мы нередко вступали в споры, но это были просто блестящие словесные поединки, которые забавляли нас, как легкое игристое вино. В этом была своя прелесть, своя острота. Однако уже вскоре после свадьбы эти споры все чаще превращались в ссоры, и моя супруга день ото дня все больше становилась похожа на фурию. Ее надменные речи по поводу ее королевского происхождения надоедали мне сильнее, чем бобовая похлебка во время поста. К этому добавилось и непомерное религиозное рвение. Представьте себе, каково приходится человеку, чья супруга вдруг начинает грезить о крестовых походах, облачается во власяницу и запирает двери своей спальни на время всех малых и великих праздников, не говоря уже о средах, пятницах и воскресеньях!.. – Стэнли внезапно умолк, глядя на мраморный профиль шагающей рядом Анны. – Странно, что я все это вам рассказываю… Наверное, мне просто давно хотелось выговориться перед кем-то, кто далек от суеты двора.

Анна повернулась к нему, и тень былой улыбки скользнула по ее лицу.

– Вы забываете, что я невеста герцога Глостера. И однажды могу появиться при дворе.

Стэнли лишь пожал плечами.

– Да, это так. Но я позволю себе усомниться, что дело зайдет дальше помолвки. – Поймав вопросительный взгляд Анны, он пояснил: – Когда у женщины такая безысходная печаль в глазах, с трудом верится, что она помышляет о замужестве.

Анна была благодарна Томасу Стэнли, но предпочла более не распространяться на эту тему. Она поинтересовалась, как поживает его сын от Элеонор Невиль. Выражение лица барона потеплело, и он сказал с улыбкой, что мальчик очень похож на отца, хотя у него и зеленые глаза, как у всех Невилей. Сейчас он в замке Понтефракт, в резиденции Ричарда Глостера, – служит пажом. Анна удивилась, почему не при дворе короля. Стэнли, щурясь от солнца, глядел вперед. Ричард, въехав на пригорок, махал ему, чтобы он поторопился. Сэр Томас легко прыгнул в седло.

– Видите ли, миледи, – проговорил он, подбирая поводья, – все дворяне, чьи сыновья находятся в том возрасте, когда нужно проходить службу, стремятся, чтобы они прошли ее у Ричарда Глостера, а отнюдь не у короля. Увы, двор Эдуарда IV, при всем его блеске, известен и своими пороками, в то время как у герцога Ричарда соблюдают старые добрые традиции и юноши получают блестящее воспитание, не приобретая при этом скверных привычек. Ричард Глостер крайне строг, и его двор слывет самым благонравным в королевстве.

Анна испытывала смешанное чувство. Восторженным словам о Ричарде монахинь из обители она не слишком доверяла – за ними стояла прямая корысть. Но Стэнли был в гуще всех событий, и, уж если он решился доверить сына Глостеру, значит, и она может положиться на горбатого Дика.

После отъезда гостей Анна, как и велел Ричард, не покидала обители. Да и внезапно испортившаяся погода не располагала к прогулкам. Все дни дул резкий северный ветер, неся тяжелые тучи с дождем, а затем и со снегом. Вздувшаяся речушка в долине бурлила, а земля превратилась в грязное месиво, пока ее не сковало морозом и не затянуло снежной пеленой. Урожай был убран, и монахини вели жизнь затворниц, проводя время за рукоделием и в молитвах. Церковные службы в монастыре посещали лишь арендаторы и монастырские работники из долины, да еще разве что стражники во главе с Джоном Дайтоном. Этот высокий сутулый воин с длинными мускулистыми руками, в обшитой металлическими пластинами куртке из бычьей кожи, обычно держался в стороне от прихожан, словно желая оставаться незамеченным. Однако Анна кожей чувствовала его тяжелый взгляд. Она никогда не заговаривала с Дайтоном, понимая, что она должна испытывать известную благодарность за то, что он охраняет ее, но не могла преодолеть себя. Этот человек стал для Анны молчаливым напоминанием о гибели ее мужа в Нейуорте.

Долгие часы Анна проводила за чтением. На этот раз Ричард привез ей новую книгу.

– Не знаю, стоит ли это читать женщине, подумывающей о монашеском покрывале, – лукаво улыбаясь, сказал герцог. – Но сейчас весь Лондон в восторге от «Смерти Артура», и я подумал, что и вам книга доставит удовольствие. К тому же написал ее ваш земляк, некий Томас Мэлори. Он из Уорвикшира и был приверженцем вашего отца. Впрочем, вряд ли вы помните его.

Оказалось, что Анна помнила. Томас Мэлори, рыжий пузатый весельчак, отчаянный дебошир и пьяница. Он всегда громогласно чертыхался и раскатисто хохотал, а однажды при всех задрал подол одной из наставниц маленькой Анны и накинул его на ее рогатый чепец, чем привел девочку в неописуемый восторг. Просто невероятно, что этот человек оказался писателем.

Удивительной была и сама книга. Анна никогда прежде не видела столь изумительно красивого и ровного письма, но Ричард пояснил, что эта книга – одна из первых, выполненных Уильямом Кэкстоном на печатном станке в Вестминстерском аббатстве. Листы «Смерти Артура» были снежно-белыми, иллюстрации поражали красочностью, а каждую страницу обрамлял богатый орнамент.

По вечерам, когда за окном выл ветер, в очаге трепетало пламя и дым клубился под сводами старого монастырского рефектория[23], Анна читала вслух увлекательные истории о том, как юный Артур легко вынул из камня вонзенный в него меч и все признали его королем, о том, как маг Мерлин помогал юному королю и сам оказался в любовных сетях прекрасной Девы Озера. Рассказы о странствиях рыцаря Балина, о прекрасной даме, убитой возлюбленным за измену, коварстве феи Морганы и волшебном плаще, который испепеляет того, на кого он накинут, описания бесчисленных поединков благородных рыцарей – все это очаровывало слушателей, и старые монахини, жизнь которых прошла в благочестии, замирали с шитьем в руках, слушая чтение Анны.

За стенами рефектория гудел ветер, и ему вторил вой посаженного на цепь Пендрагона. Теперь монахини знали, в чью честь назван огромный дог. В особенно ненастные дни сестры впускали его в сени, но пес стремился пробраться поближе к огню. Короткая шерсть не грела, и все массивное тело Пендрагона содрогалось от дрожи. Пес растягивался у очага и подремывал, лишь временами недоуменно поглядывая на Анну, когда та, читая Мэлори, вдруг произносила имя короля Пендрагона.

Кэтрин сидела напротив матери и слушала чтение как завороженная. Она очень выросла за этот год, так что Анне пришлось перешивать для нее старые монастырские платья. Кэтрин, как и ее мать в свое время, стала угловатой, худенькой, с длинными руками и ногами, но с лицом ангела. Анна никогда не была так хороша, как ее дочь. У девочки были длинные шелковистые ресницы, лилейно-белая кожа, пышные, рассыпающиеся волнами пепельно-русые волосы. Это были волосы Филипа… Его черты проступали и в лице Кэтрин: тонкий нос, прямые, как стрелы, брови над мечтательными темно-карими глазами южанки – матери Филипа. И ничего от Невилей. Маленький алый, как вишня, рот Кэтрин был очарователен и по-женски слаб. Все в ней говорило скорее о нежности натуры, чем о силе и цельности характера матери или твердости отца. Кэтрин казалась хрупким, эфемерным созданием, и у Анны сжималось сердце от осознания незащищенности дочери. И лишь присущая девочке живость характера и открытость делали ее не феей, а обычным ребенком, а доброта и врожденное благородство говорили о щедрости натуры.

Этой зимой Анна много времени уделяла Кэтрин. Она учила ее всему, что положено благородной леди: изысканным манерам, знанию латыни, умению достойно держаться, вести учтивые речи, красиво вышивать. Девочка училась охотно. В ее возрасте Анна, с ее своенравным характером, куда больше сопротивлялась обучению. К ней это пришло вместе с расцветающей женственностью, когда она пожелала стать красивой. Кэтрин же с детства знала, что хороша, и всегда мечтала стать той прекрасной девой, ради которой ее рыцарь совершит множество подвигов. Поэтому она с таким вниманием слушала истории Томаса Мэлори и с такой охотой обучалась чтению. Она была поразительно способной, легко все схватывала и вскоре сама стала читать матери.

Однажды ночью Анна заметила в рефектории свет и, накинув плащ, спустилась вниз. Деревянные ступени лестницы громко скрипели у нее под ногами, однако Кэтрин даже не повернулась на звук ее шагов. Укутавшись в овчинную накидку, поджав под себя ноги, девочка сидела перед раскрытой книгой. Лампа коптила, бросая на страницы книги тени. Кэтрин беззвучно шевелила губами и, когда мать погладила ее по голове, вздохнула разочарованно.

– Дитя мое, ты погубишь свои красивые глазки, если будешь читать в такой темноте.

Девочка смотрела на мать серьезно и отрешенно. Она вся была во власти истории любви Тристана и Изольды. Анна догадалась об этом, взглянув на миниатюру на пергаменте. Изящные, несколько удлиненные фигуры влюбленных на борту корабля, обращенные лицами к читателю. Длинные белые волосы Изольды спадают до земли из-под зубчатого венца… Золотые кудри Тристана касаются плеч. Он изображен в модном ныне пурпуане[24] с широкими рукавами, в черных штанах-чулках и узких башмаках с длинными носами.

Рука Кэтрин с неровно обкусанными ногтями ласково погладила Тристана.

– Какой красивый, правда? Я буду просить Пречистую Деву, чтобы она помогла мне стать женой такого же принца.

Анна улыбнулась. Девочка всегда мечтала в один прекрасный день проснуться принцессой. Что ж, если то, что задумал Ричард, сбудется, ее мечта может стать явью.

«Смерть Артура» произвела впечатление и на Анну. В отличие от монахинь и маленькой Кэтрин, она ясно видела нереальность и наивность многих коллизий романа. Вместе с тем они были полны и чарующего простодушия, и бесхитростного изящества. Замысловатая комбинация древних легенд и модной куртуазности. Особенно забавно было это отмечать, вспоминая самого автора – пьяницу, блудника и смутьяна. Однако постепенно Анна увлеклась сюжетом и ее стали волновать любовные злоключения героев Мэлори. Они любили, мучились ревностью, страдали, как некогда и они с Филипом. Но их чувствам не понадобились ни чары, ни любовные зелья, ни ворожба. Они полюбили друг друга в скитаниях, как легендарные девы и рыцари сказаний, но им не повстречались заколдованные замки, на них не нападали таинственные воины и злые волшебники… Хотя… хотя именно так все и было.

На Рождество, когда в очаге запылало святочное полено[25], Анна вдруг принялась рассказывать, как в Нейуорте укладывали в камин самое большое дерево, какое только находили в округе, и никто не покидал зала, пока оно не сгорало, так что челядь, дети, собаки устраивались спать здесь же, на лавках, или прямо на полу. Многие были навеселе, пение, смех и шутки сливались в сплошной гул. Просто удивительно, как умудрялись засыпать среди подобного шума дети, однако увести их из большого зала в эту ночь было невозможно.

Кэтрин, разомлев от тепла и сытного пудинга, уже начала дремать, привалившись к боку сестры Агаты, но тут же встрепенулась и стала, в свою очередь, вспоминать Рождество в Нейуорте. Анна улыбалась, слушая дочь, и вдруг поймала светлый взгляд матери Эвлалии.

– Да будет благословен святой Мартин! Наши мольбы услышаны!

Она улыбнулась и прикрыла ладонью безобразную губу.

– Это значит, что скоро вы оживете, миледи Анна!

Анна привыкла к монастырю, и порой ей даже не верилось, что в ее жизни что-то может измениться. Зато Кэтрин буквально трепетала от мысли, что однажды приедет герцог Ричард и увезет их в свой прекрасный замок Понтефракт. О, Кэтрин так рвалась отсюда, ее утомляла зима, и почти каждый день она допытывалась у матери, когда же они наконец уедут.

– Но разве ты не хочешь вернуться в Нейуорт? – спрашивала Анна.

Кэтрин терялась.

– О да, конечно, – говорила она без особого воодушевления. – Но ведь в Нейуорте я никогда не стану принцессой. А с герцогом Глостером я побываю и в Йорке, и в Понтефракте, и даже в Лондоне. Добрый герцог Ричард обещал мне это. Он сказал, что я скоро стану сказочно богатой, у меня будет без числа золотых монет и красивых платьев и все будут величать меня «ваше высочество».

Зимнее ненастье сделало дороги непроходимыми, и Сент-Мартин словно потерялся в глухой долине. Анне даже не верилось, что сейчас где-то за горизонтом решается ее судьба, кипят страсти и Ричард Глостер, объявив ее своей невестой, ведет упорную тяжбу со своим братом Джорджем Кларенсом.

За ненастьем неожиданно вернулось тепло. Словно по мановению жезла королевы фей, рассеялись тучи, и весна вступила в свои права на месяц раньше положенного срока.

Анна по-прежнему продолжала неторопливо читать монахиням книгу Мэлори. Теперь в рефектории открывали ставни, и теплые солнечные лучи врывались в помещение вместе с запахами этой февральской весны, перезвоном колокольцев возвращающегося стада, звуками пастушьего рожка.

– «…И вошел Гарет к леди Лионессе, целовал ее без счета, и радости обоих не было границ…»

Слушавшая это сестра Агата ерзала за прялкой, строгая сестра-ключница сопела, а кривобокая старушка Геновева смахивала слезы умиления краем головного покрывала.

У Анны слегка дрожал голос:

– «…И так они оба сгорали от пылкой любви, что уговорились тайно утолить свое желание. Леди Лионесса наказала сэру Гарету, чтобы он лег на ночь непременно в зале, и обещала перед полуночью пробраться туда к его ложу».

Гулко зазвонил колокол. Мать Эвлалия тотчас поднялась.

– Довольно, довольно! Наступил час молитвы.

Она торопливо вышла, и сестры, перебирая четки и стараясь не глядеть друг на друга, поспешили за ней.

В этот вечер Анна не пошла к вечерне. Она осталась стоять на крытой галерее монастырского дворика. Держась руками за две колонны, соединенные вверху аркой, Анна глубоко вдыхала влажный, напоенный запахами травяных и древесных соков вечерний воздух. Ей никак не удавалось унять сердцебиение и смутный гул в крови. И вместе с тем Анна испытывала сладкую слабость во всем теле, кости ее словно истаяли, а голова сделалась невесомой и пустой.

«…И явилась к нему леди Лионесса, закутанная в плащ на горностаевом меху, скинула его и легла подле сэра Гарета. Он заключил ее в объятия и стал целовать…»

Анна с дрожью вздохнула.

«Успокойся! – приказала она себе. – Успокойся!»

Она постаралась отвлечься, вслушиваясь в отдаленный шум воды у мельницы, в гулкий лай Пендрагона, с которым убежала в долину Кэтрин, в тихий пересвист собирающихся на покой птиц. Все это таило в себе какое-то очарование…

Кто знает, как все случилось, но в этом небывалом феврале внутри ее существа словно что-то пробудилось. Анна вновь стала ощущать свое тело. Она чувствовала, как касается кожи грубая рубаха и от этого твердеют груди и тянет в низу живота. Когда по вечерам она погружалась в теплую воду в лохани, то испытывала необычайно сильное и полузабытое наслаждение.

И еще – сны. Ей снился Филип, она словно чувствовала кожей его кожу, ощущала тяжесть его тела, ловила ртом его поцелуи. Просыпаясь, дрожа и всхлипывая, она все еще продолжала чувствовать на теле горячее прикосновение его ладоней, а приходя в себя, еще сильнее страдала от одиночества. Пробуждение тела не принесло радости, оно словно вынуждало ее предать память о том, кого она любила. Что значила ее страдающая одинокая душа перед слепой силой плоти!..

– Мы будем молиться за вас, – сказала мать Эвлалия, когда Анна в смятении поведала о том, что с ней происходит. – Мы будем молиться, чтобы демоны оставили в покое вашу душу. Впрочем, все это старо как мир, миледи. После зимы всегда наступает весна: кровь обновляется, и человек оживает.

Мать Эвлалия немного гнусавила, и, несмотря на мягкость ее речей, слова настоятельницы нестерпимо раздражали Анну. Не поднимая глаз на ее обезображенное лицо, она отвечала резко, с нетерпением и досадой:

– Но я не хочу этого! Сейчас не весна, за окном февраль – и все в нем ложно!

Мать-настоятельница со вздохом повторила:

– И все же мы будем просить святого Мартина и Пречистую Деву Марию заступиться за вас, Анна…

…И сейчас, сидя на поваленном стволе над ручьем и наблюдая, как играет форель в воде, вдыхая запахи пришедших в движение древесных соков и свежей травы, Анна испытывала удовольствие от покалывания в груди, от того, как млело под лучами солнца ее тело. Мыслей не было, но какая-то сила тихо бродила в ней, словно нежный огонь, сковывая медовой истомой.

Анна прищурилась от бликов солнца на воде, встала и, закинув руки за голову, сильно потянулась всем телом, наслаждаясь его молодостью и гибкостью. Ее руки прошлись по нагретым солнцем плечам, груди, скользнули вдоль бедер. Она засмеялась приглушенным грудным смехом.

И внезапно вздрогнула и замерла, оглянувшись.

Прямо над ней, на склоне, загораживая свет солнца, стоял человек, опирающийся на резную трость. Это был Ричард Глостер.

3 Мэлхемские болота

Настоятельница Эвлалия с восторгом рассматривала Псалтырь, преподнесенный герцогом Глостером в дар монастырю. Книга была переплетена в малиновый бархат с серебряными застежками и таким же крестом в центре, в который был вделан драгоценный дымчатый топаз величиной с половину голубиного яйца.

Ричард с улыбкой наблюдал, как выражение благочестивого восхищения на обезображенном лице настоятельницы сменяется алчным блеском в глазах. «Все они таковы, эти святоши, – думал он. – Годами носят власяницу, принуждают монахинь к смирению и покорности, а сами готовы бежать хоть к сарацинам за первыми же тридцатью сребрениками, которые им посулят».

– Итак, матушка, я вижу, вам пришлось по душе это скромное подношение. Увы, Сент-Мартин – monasterium sine libris[26], что весьма прискорбно, тем паче, что едва ли не главный из заветов святого Бенедикта – учение.

Мать Эвлалия отвела взгляд. Она догадывалась, чего ждет герцог в ответ на свое подношение. Только она была посвящена в то, кем на самом деле является Анна Майсгрейв, и именно ей сэр Ричард поручил наблюдать за каждым шагом этой благородной дамы. Поэтому, докладывая, она не раз была вынуждена нарушать тайну исповеди. Мать Эвлалия знала, что эта дивная книга на деле – те же иудины сребреники, за которые будет продана доверчивая душа. Ричард еще на первых порах дал понять матери-настоятельнице, чего ждет от нее и какие выгоды для всей обители сулит послушание его воле. Мать Эвлалия, требующая беспрекословного повиновения от своих сестер и паствы, в свою очередь, не смела перечить могущественному наместнику Севера и неизменно уступала ему.

– Я слушаю вас, матушка.

Ставший привычным вопрос, но мать Эвлалия, как обычно, заупрямилась:

– Вы принуждаете меня совершить неслыханный грех, милорд.

Ее гнусавый голос казался Ричарду вульгарным, а сама старая монахиня отвратительной. Однако он знал, что через минуту она так или иначе заговорит. Ему необходимо знать, что на душе у Анны, и, используя это, искать путь к ее сердцу. Впрочем, порой ему казалось, что он и без того достаточно изучил душу кузины. Она сама помогла ему своей искренностью и прямотой. Теперь она вовсе не была той непредсказуемой, строптивой девчонкой, которая когда-то обвела его вокруг пальца в Киркхеймском монастыре, нанеся нестерпимое оскорбление. Все возвращается на круги своя. Вновь он явился, чтобы увезти Анну из монастыря, но теперь все зависело только от него. Анна была почти ручной, послушной и доверчивой. Доверчивой? Пожалуй, это не так. В ней еще оставалось нечто, чего Ричард не понимал. И тем не менее он уже знал, как может влиять на нее. Анна, как и многие женщины, была склонна к состраданию, и это являлось слабым местом в броне фамильной гордости Невилей. Она была упряма, но и здесь Ричард нашел брешь. Анна становилась совершенно беспомощной, встретившись с обычной человеческой добротой. Тогда она делалась мягче шелка, и Ричард вскоре научился пользоваться этим рычагом. Анна была умна, и, убеждая ее, Глостер частенько обращался к доводам логики, но она оставалась женщиной, и поэтому герцог всегда подкреплял свои речи пылкими заверениями, заставляя Анну сердцем уступить там, где она сумела бы возразить ему рассудком. Он приручал ее, как дикого зверя, без спешки, шаг за шагом. Он был доброжелателен, мягок и настойчив. Он помнил, что прежде ее не испугали ни его угрозы, ни преследования, она никак не реагировала на его любовные речи, но всегда шла навстречу простой дружеской просьбе. «Ее легко мог бы обмануть каждый! Она уверена, что именно я отомстил за ее сына и мужа, разбив под Нейуортом шотландцев, сберег от взятия замок и тем сохранил ей дочь. Одно это уже располагает ее ко мне. Есть еще малышка Кэтрин Майсгрейв. Это также веский аргумент, так как девочка привязалась ко мне. Она может стать и той цепью, которой я прикую к себе Анну».

– Что вы сказали, матушка?

Настоятельница смиренно перебирала четки.

– Видите ли, сын мой, пастбища на склонах Халтонгильского холма некогда относились к нашему приходу. Но святые братья из соседнего Болтонского аббатства отыскали какую-то грамоту, подтверждающую их права на эти угодья. Я всегда готова покориться воле Господа, но нельзя ли похлопотать…

Ричард расхохотался.

– О преподобная мать, вы умеете торговаться не хуже барышников из Сити, несмотря на ваш сан и, казалось бы, полное пренебрежение земными благами!

– Милорд!

– Истинно так, матушка. Но простите, если я выказал непочтительность. Халтонгильские пастбища, вы говорите? Помилуй Бог, можете считать их своими! Если, конечно, поможете мне и дадите леди Уорвик понять, что брак со мной может оказаться для нее истинным благом.

Настоятельница бросила на Ричарда быстрый взгляд и снова принялась перебирать четки.

– Я давно разгадала ваши намерения, сын мой, но вы стали слишком преданным другом Сент-Мартинской обители, чтобы я осмелилась произнести «нет». И если только в моих скромных силах помочь вам, я это сделаю.

Она вздохнула и перекрестилась.

Ричард откинулся в кресле, вытянувшись всем телом. Ноги у герцога были сильные, мускулистые, лишь одна немного короче другой.

– А теперь, преподобная мать, я желал бы доподлинно узнать, что сейчас волнует нашу подопечную.

Раздвоенная губа настоятельницы жалко дрогнула, словно она пыталась что-то сказать. Щеки ее внезапно покрылись румянцем.

– Милорд… Видите ли, сын мой, если вы хотите осуществить задуманное, постарайтесь сделать это поскорее, пока стоят такие дни.

Она замялась. Ричард раздраженно переспросил:

– Как вас понимать, матушка?

– Видите ли… Леди Анна жила в миру… То есть она обреталась в монастыре лишь… usus facti… et naturaliter…[27] Ах, милорд, есть вещи, о которых мне трудно говорить с мужчиной…

Мать Эвлалия под взглядом герцога чувствовала себя, словно святой Лаврентий на раскаленных угольях. Однако он вдруг понял ее и, странное дело, тоже покраснел. Как он раньше не догадался? Глупейшее положение – обсуждать подобные вещи с богомольной старой девой!

Когда Ричард, прихрамывая, спустился по ступеням в монастырский дворик, там по-прежнему было тихо, лишь Джон Дайтон с угрюмым видом сидел на камнях под сводом галереи. Он неторопливо поднялся, когда герцог приблизился к нему. В своей грубой, окованной металлом куртке, со спутанными, пегими от проседи волосами, он казался этаким неуклюжим деревенским увальнем, рейтаром-наемником, от которого разило потом и оружейной смазкой, и даже подстриженная аккуратным квадратом короткая борода никак не облагораживала его внешности. Особенно это бросалось в глаза, когда он встал рядом с роскошно одетым, благоухающим мускусом и свежестью герцогом.

Дайтон сумрачно оглядел Глостера. На Ричарде был великолепный, ниспадающий до шпор на сапогах упланд[28], казавшийся на расстоянии бархатным, но на самом деле из светло-рыжей кожи, тонкой и шелестящей, и так искусно прошитой золотой нитью, что она словно переливалась солнечным блеском. Широкие отвороты рукавов были подбиты черно-серебристым бархатом. Из такого же бархата были ножны длинного, не менее фута, кинжала, свисавшего с дорогого пояса, набранного из золоченых медальонов, а также небольшой берет с жесткой тульей, почти сливавшийся с иссиня-черными волосами герцога.

– Вы смотритесь словно жених, мой лорд.

Из всех людей Ричарда лишь Дайтону дозволялась такая фамильярность. Глостер рассмеялся.

– А я и есть жених. Мой славный Джон, недолго тебе осталось гнить в этой глуши.

Под мышкой у Дайтона был дорогой чеканный ларец, и он неуклюже подал его Ричарду, когда тот властно протянул руку.

– Вы все-таки решили связаться с дочкой Уорвика, милорд?

Ричард глядел через голову Дайтона на воркующих на черепичном навершии монастырской стены голубей. Он был совершенно спокоен и уверен в себе.

– Я решил это давным-давно. Еще до того, как сделал ее самой богатой невестой в Англии.

– Вот уж этого она не оценит, клянусь обедней. Я давно догадался, что в леди Уорвик сидит бес, еще когда, загоняя коней, носился за ней по всему королевству. По-моему, взять ее в жены – все равно что вместо кошки держать в спальне охотничьего леопарда. Никогда не знаешь, чего от такой твари ждать. Зачем вам эта морока?

Ричард снова засмеялся.

– Когда леопард хорошо приручен, от него в охоте большой толк.

Дайтон словно не слышал, думая о своем. Потом негромко проговорил:

– Вы ведь сами сказали, что ее наследство не сыграло такой уж важной роли в том, чтобы разделаться с Джорджем.

– Пожалуй, и так, Джон. По дороге сюда я и сам об этом думал. Однако жребий брошен. Вся Англия знает, что она моя невеста, и я не хочу стать посмешищем в глазах знати, если, после того как в качестве жениха Анны Невиль я отстаивал ее интересы в Вестминстер-Холле, она не пойдет со мной под венец. К тому же Всевышний сказал: плодитесь и размножайтесь, и рано или поздно мне придется жениться, хотя бы ради продолжения рода. Так уж пусть герцогиней Глостер станет самая богатая леди королевства.

Джон задумчиво почесал в затылке.

– Если речь идет только о вашей чести… Стоит Анне Невиль скончаться, и вы сможете избежать скандала…

– И лишиться огромных владений и замков на Севере, которые я уже считаю почти своими? Любопытно, за что ты так возненавидел ее, Джон?

Дайтон слегка повел плечом.

– Бог его знает. Иногда она так поглядывает на меня, словно ей все ведомо о том, что случилось в Нейуорте.

Ричард хмыкнул.

– Клянусь раем и адом, Джон, будь ей известна хоть малая толика, она не ограничилась бы холодными взглядами. Она дочь своего отца, а Уорвик умел мстить.

– Вот я и говорю, ваше высочество, зря вы хотите сделать ее своей супругой.

– Довольно, Джон! Дело решенное. Разве тебе не хочется поскорее покинуть Литтондейл?

– Чтобы вернуться в услужение к Джеймсу Тиреллу? Нет, сэр, увольте. Здесь я начальник отряда, а не чей-то конюший.

– Ты служишь мне одному, Джон. Сэр Тирелл в Лондоне, и ты, хоть и считаешься его человеком, всегда состоишь при моей особе. Иначе твое неожиданное возвышение может вызвать подозрение у будущей герцогини Глостер.

Он умолк, увидев вереницу направлявшихся к церкви монахинь в черных одеждах и развевающихся покрывалах. Ричард учтиво поклонился им и кивком велел Дайтону следовать за собой.

– Я уже все решил. Сейчас мы попросим настоятельницу привести леди Анну.

– Ее нет в монастыре. Бродит, как обычно, у ручья, будто привидение.

Спустя несколько минут Ричард, опираясь на трость и удерживая ларец, осторожно спустился по склону к ручью. Он испытывал возбуждение, сходное с хмелем от легкого светлого вина. За глыбами осыпи он увидел Анну, сидящую у воды.

Она не заметила его приближения, погруженная в свои мысли. Ричард не стал ее окликать. Что ж, он сумел добиться ее расположения и доверия, теперь же, когда в его ларце лежит документ, делающий Анну богатой и могущественной, он вправе рассчитывать на благодарность. Пусть знает, что всем этим она обязана только ему. После этого ей будет труднее сказать «нет».

Анна встала, когда он был уже совсем рядом. Замерев, Ричард смотрел, как она закинула руки, сцепив пальцы, как сладко потянулась всем телом. Анна не догадывалась, что за ней наблюдают, и в ее движениях было столько томительной медлительности, руки касались тела так сдержанно-страстно, что у Ричарда перехватило дыхание и мгновенно пересохли губы.

Наконец Анна оглянулась. Он увидел ее миндалевидные зеленые глаза, полыхнувшие румянцем щеки. Неожиданно для себя Ричард отвел взгляд. Черт! Похоже, что он, словно мальчишка, украдкой подглядывал за ней. Это было невыносимо унизительно. Он волен сделать с этой женщиной все, что захочет, а вынужден довольствоваться взглядами исподтишка.

Анна опомнилась первой. Она улыбнулась, поначалу смущенно, потом, беря себя в руки, все более приветливо.

– Рада вновь видеть вас, Дик Глостер. Слава Иисусу Христу!

– Во веки веков, – заученно ответил Ричард и, сделав еще несколько шагов, подал ей руку, помогая подняться по склону. Когда его сильная, огрубевшая от меча и поводьев рука сжала ее тонкие пальцы, он обрел прежнюю уверенность. Анна в его власти, а смущение было просто минутной слабостью.

– Как обстоят наши дела, милорд? – спросила Анна.

Она пребывала в добром расположении духа, и Ричард тут же решил этим воспользоваться.

– Лучше и быть не может! С Божьей помощью мы выиграли, кузина, вы слышите – это победа!

Ричард даже вскинул руку, взмахнув тростью. Заразившись его воодушевлением, Анна засмеялась, и в глазах ее появилось любопытство.

Герцог открыл крышку ларца и протянул ей тугой свиток, с которого на шелковых шнурах свисало несколько печатей.

– Взгляните, миледи.

Он отошел в сторону, ловко сбив тростью головку какого-то цветка.

Руки Анны слегка дрожали, пока она читала, и Ричард понимал ее волнение. Перечень титулов, замков, имений был весьма внушителен. Когда же Анна подняла глаза, они были подернуты влагой.

– О милорд… Благодарю вас…

Ричард сдержанно кивнул. Анна вновь пробежала глазами свиток.

– Пречистая Дева… Шериф-Хаттон! Мы там справляли Рождество, когда я была совсем ребенком. А Мидлхем! Это любимое поместье моей матушки. Когда же состоится акт инвестуры?[29] Когда я смогу посетить свои земли?

Она была очень возбуждена, но неожиданно посерьезнела и внимательно взглянула на Глостера.

– Но что же Кларенс? Как он воспринял этот поворот судьбы?

Они неторопливо двинулись вдоль берега ручья. Ричард поведал, что Кларенс заточен в Тауэр и ожидает казни – таково решение парламента, и теперь ничто не в силах спасти Джорджа. Анна шла, не произнося ни слова. Ричард засмеялся.

– Раны Христовы! Миледи Анна, что вас обеспокоило? Свершился праведный суд, и вы, как никто другой, должны радоваться его решению. Вспомните, какую роль сыграл мой беспутный брат в судьбе вашей семьи. Смерть Изабеллы, предательство вашего отца…

Ричард, как всегда, добился желаемого результата. Лицо Анны стало жестким, глаза сверкнули, и даже в том, как она свернула шелестящий пергамент, чувствовалась решительность. Да, она истинная Невиль, не прощающая обид, умеющая мстить и наслаждаться местью.

В этот момент со стороны откоса донесся звонкий голос Кэтрин, и они увидели девочку, вприпрыжку бегущую от монастыря.

– Ричард Глостер! Ричард Глостер! – кричала Кэтрин, перепрыгивая с камня на камень и спотыкаясь. Она непременно упала бы, если бы герцог не поддержал ее. В тот же миг она радостно обхватила его шею, и Ричард, отбросив трость, поднял ее на руки.

– Милорд, как только я увидела ваших копейщиков в долине, то сразу же бросилась искать вас!

Кэтрин всегда держалась с герцогом весьма вольно, несмотря на явное возмущение матери, и теперь торжествующе поглядывала на нее, болтая в воздухе башмачками.

– Это возмутительно! – Анна казалась не на шутку разгневанной. – Кэтрин! Ведите себя с его сиятельством с должным почтением.

Но Кэтрин и Ричард лишь смеялись. Анне пришлось чуть ли не силой оторвать дочь от герцога, и Ричард вступился за нее:

– Будьте милосердны, леди Анна! Вы же знаете, как девочка привязалась ко мне. А я бы и к собственной дочери не относился с большей нежностью.

Выглянув из-за плеча герцога, Кэтрин состроила матери рожицу и сейчас же, словно забыв о ее существовании, принялась расспрашивать Ричарда, когда же он возьмет ее с собой в Понтефракт.

– Думаю, теперь это произойдет очень скоро, дитя мое. С сегодняшнего дня многое изменится в вашей жизни, ибо ваша матушка отныне вновь утверждена в своих правах и теперь у вас будет множество замков, где вас примут с распростертыми объятиями.

– Как чудесно! Милорд Ричард, ваша светлость, многое изменится, сказали вы, разве не так? Неужели моя мама станет вашей женой?

Простодушная догадка дочери на мгновение заставила Анну окаменеть. Она была не в силах вымолвить ни слова. Ричард же расхохотался и, подхватив Кэтрин, подбросил ее так высоко, что девочка завизжала.

– Так я угадала? Угадала?!

Первой пришла в себя Анна и твердо велела Кэтрин возвращаться в монастырь. Голос ее звучал так строго, что девочка сникла и вынуждена была повиноваться. Ричард утешил ее:

– Беги к матушке Эвлалии, Кэт. Пусть она покажет подарки, которые я привез тебе. Там есть и платье из дамаска[30], и плащ с золотой бахромой, и остроносые бархатные башмачки. И это не считая коробки с игрушками, открыть которую ты можешь прямо сейчас.

Когда счастливая Кэтрин убежала, Анна принесла герцогу извинения за дочь.

– Мое дитя совсем одичало в этой глуши. В мечтах видит себя принцессой, но возится с детьми поселян…

– Кэтрин мечтает стать принцессой?.. Впрочем, вам, леди Анна, не стоит беспокоиться. Я люблю детей. При моем дворе в Йорке воспитывается немало отпрысков самых знатных семейств, и я только приветствую это. Их веселые голоса под старыми сводами гонят прочь уныние и напоминают о юности.

Анна улыбнулась.

– Лорд Стэнли поведал мне, что при вашем дворе гораздо больше молодежи, чем у самого короля.

– Лорд Стэнли? Вот как?

В монастыре ударил колокол. Анна сотворила крестное знамение и направилась было к обители, но Ричард ее удержал.

– Могу ли я попросить вас пропустить службу? Видите ли, я хотел, чтобы мы отправились в селение. Там у меня для вас припасен подарок.

– Подарок? О милорд, ваше великодушие не знает границ. Вы и без того щедры ко мне сверх всякой меры. – Анна с улыбкой показала на шкатулку, где лежала грамота.

Ричард повел своим перекошенным плечом.

– Это не подарок, леди Анна, а всего лишь сделка, которая принесла выгоду и вам, и мне. Теперь же я действительно хочу сделать вам подарок.

Они шли по течению ручья. От воды веяло прохладой, однако было душно, и небо, ясное с утра, словно выцвело. Парило, как летом перед грозой. С трудом верилось, что еще стоит февраль. Издали доносились звуки пастушьей свирели, шумела вода на лопастях мельничного колеса, а из селения, где остановились копейщики эскорта Ричарда, долетали громкие голоса и ржание лошадей.

Когда Ричард с Анной по мосткам перешли ручей и свернули за двухэтажное, сложенное из неотесанного камня здание мельницы, Анна невольно замедлила шаг. На лужайке толпились ратники и крестьяне, образовав широкий круг, внутри которого на длинном корде, удерживаемом одним из людей герцога, рысил снежно-белый конь.

Глаза Анны расширились. Она и не заметила, как машинально передала Ричарду шкатулку.

– Силы небесные! Не может быть…

Она стояла в толпе, не отрывая глаз от сказочно красивого, легкого, как сновидение, и белого как горный снег скакуна. Благородная осанка, горящие глаза, белоснежная грива, гибкая шея, напоминающая лебединую, пышный, немного на отлете хвост – все выдавало в нем редкостную арабскую породу. Анна, узнав коня, по-прежнему не веря глазам, спросила едва слышно:

– Это… это мой Мираж?

Ричард рассмеялся.

– Клянусь гербом предков, вы, миледи, дали своему коню поразительно удачную кличку!

Анна взглянула на Ричарда с признательностью.

– Дик Глостер, как мне вас благодарить? Где вы нашли его?

– В одной из конюшен Мидлхема. После вашего исчезновения леди Изабелла Невиль – да покоится ее душа с миром – взяла его себе. Но, увы, она была не Бог весть какой наездницей, и ваш иноходец большую часть времени простоял в конюшне. А жаль. Какой красавец! Если не ошибаюсь, его подарил вам Рене Анжуйский?[31]

Анна с восторгом следила, как легко, словно паря, Мираж переходил с рыси на шаг.

– Когда-то я едва не загнала его на пути из Венсенна в Клермон…

Она не договорила, глубоко вздохнув.

Ричард велел подвести коня. Анна протянула руку, желая его приласкать, но разгоряченный иноходец прянул ушами, сердито фыркнул и вскинул голову.

– Забыл… А ведь когда-то он призывно ржал, едва заслышав мой голос.

Ричард успокаивающе похлопал коня по холке.

– Ему уже десять лет, но он по-прежнему легок и быстр. Не хотите ли проехаться на нем, Анна? Полагаю, лучшая наездница Англии вполне справится со старым знакомцем.

Предложение было более чем заманчивым. Анна почувствовала знакомое волнение перед скачкой: напряжение в ладонях, предвкушающих тепло поводьев, ощущение власти над послушным и мощным животным. Глаза ее сверкнули, щеки порозовели.

– Я еду! – решительно заявила она.

– Превосходно! Я знал, что Мираж обрадует вас. Однако я вовсе не желаю, чтобы вы гарцевали на нем в наряде послушницы. И если принцесса не побрезгует подождать несколько минут в доме мельника, ей доставят туда все необходимое.

По тому, как Анна торопливо взбежала по наружной лестнице на второй этаж, было видно, как ей не терпится сесть на коня. Здесь ее ожидал еще один сюрприз. Слуги герцога внесли небольшой сундучок, и когда Анна его открыла, то обнаружила вделанное с внутренней стороны крышки зеркало из посеребренного листа меди. Ее тронуло внимание герцога, позаботившегося даже о такой мелочи.

Но через минуту она уже не думала о Глостере, не в силах оторвать глаз от своего отражения в зеркале.

Как же должна была заледенеть ее душа, чтобы так долго пренебрегать собственной внешностью! Анна словно заново узнавала себя. В монастыре не было зеркал, и если порой она ловила свое искаженное отражение в серебряной чаше монстранца[32] или в тихой воде речной заводи, то вовсе не испытывала желания любоваться им. Но сейчас ей хотелось именно этого. Ясное зеркало отражало ее такой, какой она стала за долгие месяцы тоски и одиночества.

– Это не я… – беззвучно прошептала она. – Эта женщина слишком хороша, чтобы быть Анной Невиль.

Овал ее лица, прежде сохранявшего почти детскую округлость, стал более удлиненным, резче обозначились скулы, а вокруг глаз лежали нежные голубоватые тени, что придавало ее прозрачным зеленым очам драматическое выражение. Длинные шелковистые ресницы затеняли уголки век, и от этого разрез глаз казался еще более необычным. Кожа, вследствие уединенной жизни, приобрела перламутровую гладкость, и поэтому чувственный, несколько крупноватый рот Анны казался вызывающе ярким. Она закусила губу, и лицо сразу стало строгим. Но внезапно всплыло воспоминание, как когда-то в детстве она строила перед зеркалом рожицы, и Анна улыбнулась, с удивлением отметив, что ни черное покрывало, ни траурная, обрамляющая щеки повязка не могут скрыть ее сияющей молодости. Ей было двадцать четыре года – вполне зрелый возраст, и после всего пережитого Анна казалась себе состарившейся и умудренной опытом. Однако та юная женщина, которая смотрела на нее из глубины полированной пластины, своей цветущей юностью и красотой словно бросала вызов горю и бедствиям.

– Ты лжешь, – сказала Анна зеркалу. – Невозможно цвести, когда сердце мертво. Невозможно радоваться жизни, когда только воспоминания приносят мгновения призрачного счастья. Совершенно незачем быть такой красивой.

И тем не менее ее женское тщеславие было удовлетворено. Отбросив черное покрывало, Анна распустила свои густые и мягкие, как шелк, волосы, цветом напоминающие красное дерево, но более глубокого и благородного оттенка. Когда-то в знак траура она обрезала их едва ли не под корень. Теперь они вновь отросли и стали еще пышнее, так что приходилось стягивать их в тугой узел на затылке.

Откинув крышку сундучка, Анна стала вынимать и раскладывать на широкой скамье привезенный ей наряд. Порой она даже замирала, не в силах побороть невольное восхищение.

Она одевалась медленно, с каким-то потаенным наслаждением. После грубой шерстяной нижней рубахи батистовое белье и чулки тончайшего полотняного плетения казались невесомыми. Поначалу они холодили тело, затем согрелись и словно срослись с кожей. Пальцы ее перебирали мягкую фланель нижних юбок с шелковой оборкой, не решаясь коснуться самого платья. Оно было великолепным – из прекрасного генуэзского бархата, на первый взгляд казавшегося черным, на самом же деле необыкновенно глубокого зеленого тона, настолько глубокого, что лишь в складках переливались блики цвета мха. Когда Анна надела платье, оно показалось ей и простым, и в то же время слишком роскошным для обычной прогулки верхом. Нетрудно было догадаться, что Ричард Глостер намеренно устроил для нее весь этот праздник, давая понять, что ждет ее теперь, но она была благодарна ему за это и едва не приплясывала от нетерпения, застегивая длинные ряды мелких, обтянутых тем же бархатом пуговиц от запястья до локтя и от груди до маленького стоячего воротника. Под грудью платье было перехвачено широким поясом, а ниже собрано во множество трубчатых складок, разлетавшихся веером при каждом движении и переходивших сзади в длинный шлейф. Покончив с платьем, Анна примерила овальную стеганую шапочку с высоким бархатным валиком. Валик был обвит тонкой золотой цепочкой, которая удерживала складки свисающей сзади черной креповой вуали.

Когда Анна, изящно подхватив шлейф, спустилась по лестнице, на нее устремилось столько взглядов, что она почувствовала себя стесненно. Солдаты в касках и вытертых куртках, крестьяне в дерюге и овчинных безрукавках, немытые и взъерошенные детишки в лохмотьях, сквозь которые просвечивало голое тело, – все замерли, не в силах отвести глаз от ослепительной госпожи, Бог весть каким чародейством занесенной в этот дикий край. Они привыкли видеть Анну в монастырской церкви или одиноко прогуливающейся вдоль ручья, теперь же их руки сами потянулись к войлочным колпакам.

Ричард приблизился и осторожно поцеловал кончики ее пальцев.

– Подумать только, леди Анна, когда-то я имел дерзость дразнить вас лягушонком!

На губах Анны появилась улыбка. Она была немного выше горбатого герцога и глядела на него сверху вниз. Ричард предложил руку, она изящно оперлась на нее, и они прошли туда, где, звеня наборной сбруей, нетерпеливо бил копытом Мираж. На иноходце были дамское седло из красной кордовской кожи и шитый галуном чепрак.

Джон Дайтон был единственным, кто никак не отреагировал на перемену, происшедшую с Анной. Он невозмутимо подвел к ней коня и придержал стремя. В стороне стоял белый нормандский жеребец Ричарда, а трое копейщиков, которые должны были сопровождать герцога во время прогулки, уже держали под уздцы своих взнузданных коней.

Ричард хотел, чтобы прогулка выглядела не менее пышно, чем королевский выезд. Но здесь он совершил ошибку. Анна и без того была слишком возбуждена своим превращением из послушницы в знатную даму. Поэтому, едва оказавшись в седле, она почувствовала необыкновенное оживление. Словно шквал пронесся по глади уснувшего озера ее души. И пока Ричард, прихрамывая, шел к своему коню, а копейщики подтягивали подпруги, Анна, отдавшись неукротимому порыву, отпустила поводья и, хлестнув коня, ринулась вперед.

– Догоняйте, сэр Ричард!

Герцог Глостер на мгновение застыл, глядя ей вслед. Он видел, как Анна стремительно несется по склону прочь от селения, как легко заставляет коня взять с разбега небольшую изгородь, а затем, рассыпая тысячи сверкающих брызг, вброд пересекает ручей. Здесь всадница задержалась, заставив Миража кружить на месте, словно выбирая дорогу, а затем вновь дала шпоры иноходцу, слегка откинувшись в седле, галопом пронеслась у подножия известняковых скал. Темная вуаль плескалась на ветру. Мираж возбужденно ржал.

Конь Ричарда фыркнул, звеня удилами, и Ричард очнулся. Рывком поднялся в седло и, дав знак копейщикам следовать за ним, сжал коленями бока лошади, бросив ее в галоп.

«Дьявол! Мне не следовало забывать, что в Анне сидит семейный бес Невилей и никогда нельзя предсказать, что она может выкинуть в следующую минуту».

Темная фигура Анны маячила далеко впереди. Она неслась, как истинная амазонка. Вмиг все навыки верховой езды вернулись к ней. Ричард, приподнявшись на стременах и почти лежа на загривке коня, то и дело пришпоривал его. Все больше отставая, позади скакали охранники.

Ричарду эта бешеная скачка была совершенно ни к чему. Он затевал всего лишь изящную верховую прогулку, которая оживила бы Анну и настроила ее на элегический лад. Возможно, тогда удалось бы заговорить с ней о главном, взывая одновременно и к чувствам, и к рассудку. Насилие он приберегал на крайний случай, поскольку опыт подсказывал ему: ни к чему хорошему с такой женщиной, как Анна, это не приведет. Правда, прежде у него на руках не было такого козыря, как Кэтрин. И вот теперь эта взбесившаяся амазонка несется так, словно за ней гонятся все демоны преисподней, и, судя по всему, вовсе не расположена вести задушевную беседу с кузеном.

Герцог снова пришпорил коня. Он видел, как Анна на секунду придержала иноходца и оглянулась. До него донесся ее смех, а затем она круто повернула Миража в сторону от проезжей дороги и заставила взбираться по склону холма к темнеющему на вершине лесу. Ричард выругался сквозь зубы. Он надеялся, что, достигнув края долины, Анна все же остановится у водопада, однако вместо этого она затеяла какую-то нелепую игру.

Вскоре герцог обнаружил, что его нормандский жеребец тяжеловат и значительно уступает в скорости арабскому иноходцу, который, хотя и был много старше коня Ричарда, но все еще не растерял присущей лошадям его породы резвости. Расстояние между герцогом и Анной продолжало увеличиваться. Ричарду ничего не оставалось, как попытаться догнать ее, срезав путь. Но местность здесь оказалась непригодной для скачки, ему пришлось объезжать покрытые плющом валуны и размытые ложбины, поэтому, когда он достиг края леса, его встретила лишь тишина.

Глостер осадил коня и, сдерживая дыхание, прислушался, надеясь различить топот копыт Миража. Однако не услышал ни звука. Пуп Вельзевула! Наместник Севера Англии, брат короля, Верховный стюарт королевства вынужден, будто мальчишка, гоняться за этой охмелевшей от скачки вдовушкой. Ричард оглянулся. Отставшие копейщики скакали далеко в долине. Он решил не дожидаться их, поправил сбившийся от скачки упланд и медленно поехал среди замшелых стволов.

– Анна!

Было тихо, лишь хрустел прошлогодний папоротник под копытами коня. Где-то пискнула мышь. Деревья, скрюченные и истерзанные ветром на вершине, становились стройнее и росли гуще, по мере того как Ричард спускался по склону. Между светлыми стволами старых буков там и сям чернел глянцевый остролист. Прямо среди зарослей попадались крупные валуны, окруженные еще голыми кустами самбука и жимолости. Анна не могла здесь скакать, как на открытом пространстве, и Ричард снова стал звать ее, но вскоре оставил эти попытки, поняв, что Анне просто захотелось побыть без него. Разумеется, она признательна ему за все, что он сделал, но они по-прежнему остаются чужими. Так это или нет, но герцог не привык оставлять незаконченным то, что задумал.

Проехав лес, он двинулся по противоположному склону холма. Под тонким слоем дерна, покрывавшего склон, лежали известняковые породы, и иногда копыто коня срывалось и скользило. Когда же Ричард миновал холм, перед ним открылось дикое и пустынное нагорье, где между каменистыми пригорками и зеленеющими топями попадались отражающие небо озерца, кое-где окруженные плакучими ивами, склонившими свои ветви к воде. Эти открытые болотистые пространства носили название Мэлхемских пустошей. Ручьи, вытекавшие отсюда, питали большое озеро, вокруг которого раскинулись богатые дичью угодья. Ричард неплохо знал эти места. С холма виднелись мили и мили заболоченных равнин. Когда Ричарду случалось проезжать здесь по пути в свой замок Скиптон, он не отказывал себе в удовольствии поохотиться тут с соколом, но никогда не забирался далеко, так как местные жители никому не советовали приближаться к топям.

Ричард поскакал по гребню холма, а затем начал спускаться с крутого склона, изрезанного овечьими и козьими тропами. Внизу, в узкой извилистой щели, бежал в сторону болот бурный ручей. Здесь наконец Ричард увидел Анну.

Он так резко рванул поводья, что конь под ним взметнулся на дыбы, осел на задние ноги, заскользил по щебню и заржал. Анна, неторопливой рысцой ехавшая вдоль ручья, оглянулась, заметила Ричарда и также остановила лошадь.

Какое-то время герцог не отрываясь глядел на нее. Анна держалась в седле удивительно ловко. Конь переступал под ней с ноги на ногу, и она грациозно покачивалась, положив на колено хлыст. Она помахала ему рукой и что-то крикнула. Слов он не разобрал.

«Крест честной, а ведь из нее и в самом деле выйдет великолепная герцогиня! Анна Невиль, дочь великого Делателя Королей…»

Ричард давно решил, что эта женщина станет его женой, но сейчас думал только о словах настоятельницы. Весна, солнце, бурлящие соки жизни – и женщина, которая по природе своей… Ричард усмехнулся. Что ж, ему это только на руку. К тому же Анна так расцвела с весной… И эта красавица будет принадлежать ему одному – хромому, горбатому калеке.

Он тронул поводья. Перебирая ногами и скользя по каменистой осыпи, конь начал спускаться по склону. Анна ждала его у ручья. Выбравшись на более пологий склон, Ричард пришпорил коня, и тот пошел галопом. Когда они оказались рядом, герцог рванул повод так, что брызнула пена.

Анна с улыбкой собиралась что-то сказать, но Ричард не дал ей времени. Бросив поводья, он одной рукой обхватил Анну за талию, другой сжал ее затылок и, притянув к себе, поцеловал. Ее губы были сомкнуты, словно обтянуты шелком, и Ричард испытал удовольствие, заставив их разомкнуться, подчиниться, пока его зубы не соприкоснулись с ее зубами. Поначалу Анна даже не сопротивлялась, слишком пораженная, потом вздрогнула и попыталась вырваться, упираясь в его плечо. Кони заволновались, но Ричард продолжал удерживать Анну, вынуждая ее перегнуться в седле, и, лишь ощутив резкую боль от укуса, он охнул и разжал объятия. Их кони тут же разошлись, и Анна едва удержалась в седле.

Ричард коснулся рукой губ и, прищурясь, посмотрел на Анну. Дыхание его стало тяжелым.

– Зачем же так?

Легкая боль не отрезвила его, а, наоборот, разожгла страсть, воспламенила желание подчинить ее. Герцог пожирал глазами гибкую, грациозную фигурку на белом скакуне.

Анна смотрела на него, а потом демонстративно вытерла рот рукавом. Лицо ее было бледным, зеленые глаза под темным бархатом головного убора казались особенно яркими и сверкали бешенством. Неожиданно она оказалась рядом и, перегнувшись через луку седла, наотмашь ударила Ричарда по щеке.

Увы, Ричард не слишком высоко ставил куртуазное обращение. К тому же Анна задела прокушенную губу, и он ощутил настоящую боль. В следующий момент он нанес ей такой ответный удар, что Анна слабо вскрикнула и, наверное, упала бы на землю, если бы не успела упереться рукой в круп Миража. Какой-то миг оба молча глядели друг на друга, сдерживая лошадей, которые приседали и рвались в стороны. Потом Анна намотала поводья на кулак и, с силой хлестнув коня, заставила его с места в карьер ринуться вдоль лощины.

– Чертова шлюха!

Ричард не тронулся с места, не оглянулся. Все-таки крепко она его ударила, даже сейчас он чувствовал привкус крови во рту. Ну нет! Ей следует забыть их первую встречу в аббатстве Киркхейм. Он уже далеко не тот мальчишка, которого ей удалось обвести вокруг пальца.

Внезапно он стремительно оглянулся. Топот копыт Миража раздавался где-то в конце лощины, там, где над ней нависали крутые скалы и откуда была лишь одна дорога – на Мэлхемские болота. В ту же минуту Ричард повернул коня и, подгоняя его шпорами и поводьями, галопом понесся следом. Он увидел Анну, лишь когда проскакал под скалами и выехал на пустошь. Переведя коня на рысь, всадница старательно объезжала заросли осоки и камыша.

– Анна! – закричал Ричард. – Анна, остановитесь немедленно! Там топи!

Она не могла разобрать его слов на таком расстоянии. Ричард какое-то время наблюдал, как Анна, разбрызгивая воду, пересекает небольшую заводь. Затем она миновала заросший ольхой островок и направилась в ту сторону, где виднелся уже начавший зеленеть тополь и высокий каменный крест указывал начало тропы через болота. Ричард знал, что именно такие кресты отмечают место самых опасных трясин.

«А ведь может статься, что это перст судьбы», – подумал он, вспомнив, как Джон Дайтон сказал: «Если Анна Невиль умрет…» Да, тогда ему незачем будет связывать себя браком с непредсказуемой и своенравной женщиной. Он сможет найти куда более покладистую и покорную супругу, которая нарожает ему кучу детей.

«Но как же Мидлхем, Рочестер, Уэнслидейл, Шериф-Хаттон? Все эти земельные угодья, лежащие среди моих земель и способные сделать меня самым богатым лендлордом королевства? А слава Уорвика, так долго осенявшая Кларенса, даря ему любовь народа и популярность, с которой ничего не могли поделать ни я, ни сам король? К тому же Анна мне и впрямь нравится».

До него донесся всплеск, затем раздался отчаянный крик Анны.

– Силы Господни!

Он поскакал по проложенной через болота гати, свернул в ольшаник, пересек заводь, двигаясь тем же путем, что и Анна. Его иноходец взволнованно ржал, прыгая через рытвины, врезаясь грудью в заросли камыша.

Когда Ричард подъехал, Анне почти удалось вывести Миража на пригорок, но он снова поскользнулся и почти по брюхо ушел задними ногами в покрытую одеялом ряски топь. Анна вновь закричала, стала понукать иноходца. Мираж ржал и бился, пытаясь опереться передними ногами на кочки, но они одна за другой погружались в болотную жижу.

Ричард спрыгнул с коня, ухватился за ствол тонкой осины и, нагнув его, двинулся к цепляющейся изо всех сил за гриву Миража Анне. Проваливаясь в топь выше голенищ сапог, он сделал шаг, другой, не решаясь подойти ближе из-за судорожных движений бьющегося иноходца.

– Руку! – закричал он, наклоняясь вперед. – Прыгай с коня! Прыгай и хватайся за мою руку!

С широко открытыми глазами, не отпуская гривы, Анна трясла толовой.

– Прыгай, говорю тебе! Он погибнет, и ты вместе с ним!

– Нет!

– Дура! Прыгай!

Наконец она разжала мертвую хватку пальцев и рванулась вперед, прямо в болотную жижу, и сейчас же провалилась до бедер. Ричард поймал ее и выволок на твердую землю. Анна тяжело дышала, ее била дрожь. Наконец она оглянулась.

– А Мираж?

Ричард взглянул на нее с бешенством.

– Не я загнал его в трясину!

Анна едва не бросилась назад.

– Мираж!

После того как она спрыгнула с седла, иноходец сумел повернуться и теперь, прижав уши, смотрел в их сторону, издавая время от времени жалобное ржание, словно смирившись с неизбежным.

Анна всхлипнула. Расширенные, налившиеся кровью глаза коня смотрели на людей с невыразимым ужасом. Внезапно Анна повернулась.

– Я так не могу. Ричард, что можно сделать?

– Мы даже не можем его пристрелить, чтобы избавить от мучений…

Голос его звучал сухо, но спокойно. Он с сожалением смотрел на погибающее животное.

Анна бросилась к зарослям кривых берез и ольхи и принялась ломать ветви, обдирая в кровь руки.

– Что вы делаете?

– Я не могу безучастно смотреть, как он гибнет по моей вине. Я попытаюсь…

«Дьявол! В этой душе нет и тени смирения! Чтобы смириться, ей надо расшибить лоб о стену».

Ричард грубо оттолкнул ее, выхватил кинжал и стал рубить тонкие стволы деревьев.

– Подведите моего коня!

Анна бегом кинулась выполнять приказ. О, если бы она всегда так ему повиновалась!

Увидев приближающегося с охапкой сучьев человека, Мираж вновь начал метаться и, лишь когда Ричард прикрикнул на него, приутих, испуганно прижимая уши и всхрапывая. Ричард бросил на колышущуюся топь срезанные деревца, образовав какое-то подобие хрупкого настила, и, осторожно ступая, стал приближаться к наполовину погрузившемуся в трясину коню. Анна, держа под уздцы жеребца герцога, встала у самой кромки островка.

Ричарду наконец удалось подхватить длинный повод Миража, и он жестом попросил Анну подать ему повод его коня. Намотав его на руку, он велел Анне сесть в седло. Та повиновалась, поняв, что от нее требуется.

– Моли Господа, чтобы ремень выдержал, – пробормотал Ричард сквозь зубы.

Анна, направляя нормандского жеребца герцога коленями и корпусом, постепенно развернула его и, дав шенкеля, заставила двинуться прочь от топи. Конь недоуменно ржал и рвался.

Ричард, вцепившись в повод Миража, пятился, увлекаемый в свою очередь другим конем. На висках у него от напряжения вздулись вены, сучья под ногами уходили в илистую грязь. Он сделал шаг, другой. Голова Миража запрокинулась, он скалился и хрипел.

«Если ему не удастся вытащить из трясины передние ноги, мы не сможем ему помочь», – думал Ричард, уже почти не веря, что из его затеи что-нибудь выйдет.

Анна понукала коня герцога, пока тот наконец не прянул вперед. Ричард вскрикнул и чуть не упал, но Мираж вырвал передние ноги и, подавшись всем телом, обрушил копыта на гать. Ричард оказался на суше, а Мираж, вздымая илистые фонтаны и ломая тонкие деревца настила, вздыбился, словно бронзовое изваяние, рванулся еще раз и, весь покрытый грязью и зеленью ряски, оказался на суше.

Ричард устало опустился на землю и обхватил колени. Теперь его левое плечо стало казаться еще выше, чем обычно. Стащив размокшие перчатки, он обнаружил, что запястья исполосованы багровыми вздутыми рубцами. Мышцы рук и спины нестерпимо ныли. Он слышал, как Анна ласково успокаивает все еще дрожащего и фыркающего иноходца. Наконец она подошла к Ричарду. Роскошный бархат ее платья, казалось, изменил цвет, а длинный шлейф висел лохмотьями.

– Милорд… Ваша светлость…

Она опустилась на землю рядом с ним. И внезапно, прежде чем он опомнился, Анна поймала и поцеловала его мокрую руку.

Глостер взглянул на нее с недоумением и еле сдержал себя, чтобы не расхохотаться.

– Кровь Христова! Леди Анна! Сначала вы отвесили мне оплеуху, а теперь руки целуете!

Анна на мгновение растерялась. Потом осторожно потрогала свою скулу, висок.

– Но ведь и вы меня ударили, милорд Глостер. Это как-то не вяжется с честью рыцаря, носящего цепь и шпоры. А потом… Я была слишком зла. Теперь же примите мою сердечную благодарность. Вы спасли мне жизнь…

Ричард криво усмехнулся.

– Это что… Я еще и коня вашего спас.

Губы Анны тронула легкая улыбка.

– Разумеется, и коня. Благодарю вас, Дик. Ни один человек не сделал столько для меня в это тяжелое время. Для меня и для Кэт. Моя дочь жива и со мной – тоже благодаря вам. Признаюсь, были дни, когда я ненавидела вас, но, Господь свидетель, ни в одном человеке я еще так не ошибалась.

В ее голосе звучала нежность.

Ричард отвел взгляд. Было удивительно тихо, лишь в отдалении пробовали голоса лягушки. Над болотами висело душно-белесое марево, словно перед грозой. Дальние холмы подернулись сероватой дымкой.

«Пора», – решил Ричард.

В его голове пестрой кавалькадой промелькнули давно заготовленные для этого случая фразы, но он не стал их произносить. Сказал просто:

– Будьте моей женой, Анна.

Теплый свет в глазах Анны потух. Она молчала, глядя на него растерянно и словно огорченно. Потом опустила взгляд.

– Признаюсь, я подозревала, что за нашей, как вы выразились, сделкой стоит нечто иное. И речи о помолвке – не пустой звук. Вы ведь ничего не говорите и не делаете без цели, Дик Глостер, не так ли?

Она поднялась было с колен, но Ричард схватил ее руку и удержал подле себя. Не поднимая на нее глаз, он медленно и отчетливо произнес:

– Я давно люблю вас, Анна. И не моя вина, что, несмотря на все усилия быть для вас просто другом, я не сумел побороть это чувство.

Ричард остался доволен тем, как сказал это. В голосе звучала подлинная страсть, каждое слово давалось с трудом. Он знал, что Анна останется равнодушной к его признанию, но она слишком жалостлива, чтобы пренебречь душевной мукой того, кого только что благодарила.

И не ошибся. Ее пальцы чуть дрогнули, но она не отняла руки.

И тогда Ричард заговорил:

– Всякий смертный под этими небесами должен с готовностью нести свой крест. И я готов смириться с тем, что ваше сердце глухо ко мне, более того – полно неприязни. Молчите! Я знаю, что никогда не был в ваших глазах образцом рыцарского благородства. Увы, до вас дошло слишком много неблаговидного и даже позорного обо мне. События в замке Сендель – страшный рубец на моем сердце, наша с вами стычка в Киркхеймском монастыре, ваш побег от меня под Барнетом… Вам всегда удавалось одерживать надо мною верх, Анна. Но именно это и привлекало меня. И я не из тех людей, кто поспешно говорит «аминь» и смиряется. Вы – такая же. Я чувствовал в вас родственную душу и восхищался вами, и именно поэтому не смог забыть вас все эти годы, когда вас считали умершей. Я понимал, что другой такой, подобной Анне Невиль, мне не встретить.

Анна все же высвободила свою руку, но по-прежнему стояла рядом. Ричард продолжил:

– Обнаружив вас в Мидл Марчезе, я был ошеломлен, но и счастлив. Вы оказались живы, и Бог дал нам снова встретиться. Однако я запретил себе радоваться, когда та, кого я люблю, пребывает в столь глубокой печали. Я решил не смущать ваш покой, но помогать вам, стать для вас опорой, другом, братом… Говорить же о своих чувствах мне казалось святотатством. Вы были словно птица с обожженными крыльями, вы любили и продолжали любить другого. И я смирился с тем, что, если хочу видеть вас, разговаривать с вами, любоваться, я должен молчать о том, что таится в моем сердце, и довольствоваться лишь вашим доверием. Но сегодня… Вы были так великолепны верхом, так полны жизни и ослепительно красивы, что я совсем потерял голову. Простите мне этот поцелуй. Я воин и привык брать, что захочу. Но я вовсе не желал вас оскорбить… Это так же верно, как и то, что все мы нуждаемся в милосердии небес. Я не понимал, что делаю. Все созданное Богом слабеет и уступает там, где разумом овладевает языческая Афродита.

«С Афродитой я, пожалуй, переборщил. Попахивает куртуазностью, Анна отлично знает, что я не любитель этих модных манер».

Не давая ей опомниться, он встал так, что их лица оказались совсем близко.

– Прошу вас… Во имя Божье, скажите «да», Анна.

Она медленно и печально покачала головой.

– Нет, Ричард Глостер, это невозможно. Я не стану вашей супругой.

Ричард резко отступил, словно обжегшись. Необходимо взять себя в руки. Еще не все потеряно. Кроме любовных признаний, есть и другие способы принудить Анну. Главное, чтобы сейчас она не заметила бешенства в его глазах. Пока рано отказываться от роли потерявшего голову влюбленного. Она должна оставаться в убеждении, что для него сейчас нет ничего важнее ее. Женщин это пленяет.

Анна заговорила, и ее голос звучал ровно, может, немного подавленно.

– Вероятно, я давно ожидала от вас предложения руки и сердца. Но уж никак не признания в любви. Я считала, что вы преследуете свои интересы, отстаивая мое наследство, ибо, насколько я вас знаю, Дик, вы отнюдь не праздный воздыхатель и всегда рассчитываете каждый шаг. Простите, но обсуждение условий сделки гораздо больше пристало вам, чем любовные речи. Уже когда вы сказали, что объявите в парламенте Анну Невиль своей невестой, я заподозрила, что все это неспроста. Теперь же расторжение нашей мнимой помолвки будет выглядеть довольно странно в глазах английской знати. Злым языкам будет на чем проверить свою остроту.

«Вот сука! – Ричард готов был взорваться. – За всеми моими признаниями она отлично разглядела суть».

– Миледи Анна, вы загоняете меня в мои же силки. Но вы упускаете из виду, что, стремясь отнять ваши земли у Кларенса, я хотел доставить вам радость и восстановить справедливость. Я достиг этого – и считал себя почти удовлетворенным. Я говорю «почти», потому что человек несовершенен и все, что он получает по милости небес, кажется ему недостаточным. Я пожелал получить в награду и вас – и это потому, что теперь вы уже вовсе не похожи на раненую птицу. Вы великолепны, как сама жизнь, я это понял, когда увидел вас сегодня наслаждающейся солнцем у ручья…

Анна быстро отвернулась, и Ричард поспешил прикусить язык.

– Простите, но мы с вами не дети, Анна. И вы знаете, что, говоря о любви, я вовсе не собираюсь петь под вашим окном рондели и приносить обет не погружаться в ванну до тех пор, пока дама моего сердца не сменит гнев на милость.

Он добился того, что Анна вновь улыбнулась. Теперь ему нужна была ее жалость. Следовало показать, что, хотя ей и весело, он страдает. У женщин от жалости до нежности один короткий шаг.

– Ответьте мне, Анна, – обратился он к ней, и голос его зазвенел от напряжения. – Ответьте мне: вы отвергаете меня столь решительно не потому ли, что…

Он сделал паузу.

– Потому, что я калека?

Теперь Ричард и в самом деле испытывал волнение. Его оливково-смуглая кожа приобрела пепельный оттенок. Этот вопрос действительно всегда оставался для него больным.

Анна повернулась так стремительно, что ее вуаль взвилась и опустилась на плечо.

– Клянусь Крестом – это не так! Ради всего святого, Ричард, зачем вы это говорите? Вам известно, что от той девчонки, что оскорбила вас в Киркхейме, не осталось и памяти. И я… Вы благородный и блистательный вельможа, сэр Ричард Глостер, и мне давно нет дела до ваших телесных недостатков. И пусть судит меня Господь, если я не в силах ответить на ваше чувство. Я все еще люблю своего мужа, Филипа Майсгрейва, и не могу даже вообразить, что моим супругом станет другой.

Ричард горько усмехнулся.

– Вы странная женщина, Анна. Хранить верность мертвому…

Анна вскинула голову.

– Я благодарна судьбе, что стала его женой и познала в этой жизни столько счастья, что воспоминаний о нем хватит мне до могилы. Я хочу одного: провести остаток дней, посвятив себя дочери Филипа и его владениям.

Ричард больше не скрывал иронии.

– Тогда мне трудно понять, зачем вы снова стали графиней, миледи.

Анна растерянно подняла глаза. Герцог рассмеялся.

– Увы, кузина, не сочтите меня невежей, если я скажу, что не могу поверить вам.

– Но, милорд Ричард, – возразила Анна, – вы прекрасно знаете, почему я вновь стала леди Уорвик. Вы сами в свое время приводили столько доводов в пользу этого, что не мне объяснять вам, почему я согласилась.

Теперь Ричард не улыбался.

– Анна, вы умны и рассудительны, и старое горе не должно лишать вас здравого смысла. Вы самое жизнелюбивое создание из всех, кого я знаю. Вы молоды, хороши собой, богаты. Будущее лежит у ваших ног. Невозможно жить одними воспоминаниями. Невозможно любить того, кого не видишь, того, кого нет больше на этой земле.

– Любви всегда недостает здравого смысла, ваша светлость. И разве вы не противоречите сами себе? Ведь совсем недавно вы утверждали, будто помнили обо мне все эти годы, хотя и считали умершей.

Ричарду нечего было возразить. Наконец он усмехнулся.

– Правду говорят, что тот, кто не убоится языка женщины, того не испугаешь ничем на свете. Утешением, пусть и слабым, мне послужит то, что теперь вы знаете о моей любви. Хотя, возможно, мне и не следовало бы говорить о ней.

– Возможно, это и так… О, простите, ради всего святого, простите!..

Она шагнула к нему и взяла его руку в свои.

– Дик, простите меня. Вы сильный человек, а кроме того – вы принц и самый могущественный лорд в королевстве. Любая леди или заморская принцесса сочтет за честь стать супругой герцога Глостера… Я же… Это невозможно. Я не могу предать память Филипа.

Ричард лихорадочно размышлял, как должен вести себя человек, получивший столь определенный отказ. Но в голове билась только одна мысль: «Зачем я упражняюсь в красноречии, уламывая эту гордячку? В любом случае она станет моей женой, даже если я за волосы приволоку ее к алтарю, а потом всю жизнь продержу в заточении, как Генрих Плантагенет Элеонору Аквитанскую». Однако он понимал, что это последнее средство. Герцогиня Глостер должна быть так же хороша, как Анна, чтобы он мог с гордостью восседать рядом с ней за пиршественным столом или выезжать во главе пышного кортежа. Она должна стать драгоценным украшением его двора, его замков и имений. Более того – он нуждается в славе и популярности столь почитаемого Уорвика, которые унаследует его дочь. Владычице Севера придется противостоять стареющей и малородовитой королеве. Именно поэтому он не хотел действовать силой. Вражда в семье подорвала бы авторитет Ричарда, а если станет известно, что он скверно обошелся с дочерью Делателя Королей, – это настроит против него немало старой знати. Конечно, уже сейчас он мог бы принудить Анну, припугнув ее расправой над Кэтрин. Это наиболее действенный способ заставить ее подчиниться, но Ричард не хотел иметь за спиной столь умного врага, ибо для Анны в этом мире не было ничего дороже дочери и она никогда не простила бы ему, посмей он хоть пальцем тронуть девочку. Нет, ему следует запастись терпением, чтобы убедить ее. Терпением, подобным терпению хищника, поджидающего жертву в засаде.

Где-то хрипло заверещала, взбивая крыльями воду, болотная птица. Ричард лишь сейчас заметил, как громко расквакались лягушки. Но это только подчеркивало окружающую тишину. Над болотом висело душное белесое марево. Было совершенно безветренно. «Будет дождь», – подумал Ричард. Он вдруг заметил, как холодны сжимающие его руку пальцы Анны. Да и сама она, несмотря на духоту, дрожала в промокшей одежде.

– Вы совсем замерзли, кузина, – мягко сказал он. – Я плохой кавалер. Думаю, нам давно пора возвращаться.

Он направился туда, где под одиноким тополем пощипывали осоку их кони. Мираж все еще нервничал, и Ричард не сразу поймал его повод.

– Сможете справиться с ним?

Анна утвердительно кивнула, и он помог ей подняться в седло.

Они медленно ехали через болота. Кони осторожно ставили копыта на осклизлые кочки, шлепали по мелководью у корней. Мираж закидывал голову и тихо ржал, но Анна сдерживала его поводьями, ласково приговаривая. Конь фыркал и, подчиняясь ей, шел за жеребцом Глостера. Пахло тиной и камышами.

Ричард обдумывал положение. Он слышал, что Анна едет шаг в шаг за ним, опасаясь отстать хоть на пядь, и, лишь когда они вступили на более твердую дорогу, поравнялась с его конем.

– Ричард…

– Я к вашим услугам.

– Ричард, я не хочу, чтобы вы сердились на меня. Я хочу, чтобы мы остались друзьями.

– Друзьями вы можете оставаться с лордом Стэнли. Чего желаю я – вы знаете.

Анна промолчала. Ричард выдержал паузу и заговорил:

– Пожалуй, мы могли бы быть и друзьями. Но в браке. Видимо, вы полагаете, что я рано или поздно откажусь от своей мысли. Но я терпелив. Я буду ждать, как ждал все эти годы. Мы с вами родственные натуры, миледи: оба горды и упрямы, оба презираем условности и в конце концов добиваемся своего. Мы отлично поладили бы. Мне нужна именно такая жена, как вы. Гордая и прекрасная, настоящая герцогиня. Вы не хотите, чтобы я говорил с вами о любви? Извольте. Я буду говорить о нашем союзе как о той же сделке. Я предлагаю вам дружбу, имя, уважение и защиту. Увы, этот мир жесток, и Господь установил так, что женщина всегда нуждается в покровительстве. Теперь, когда вы стали первой невестой Англии, вас, разумеется, не оставят в покое. Никто не поймет вашей скорби и верности. Вы можете стать lapis offensionis[33] для нашей знати, и тогда сам король решит распорядиться вашей судьбой по-своему. Боюсь, вам придется подчиниться. Даже моя дружба не сможет оградить вас от этого, ибо после того как вы отказались стать моей невестой, я не смогу вновь защитить ваши права. Если же вы вступите со мной в брак, я сделаю все, чтобы этот союз не стал для вас обременительным. Я не ставлю никаких условий. Пускай не будет ответного чувства – я не стану вас ревновать к тому, кто умер. Более того, я позволю вам чтить память о нем, как и раньше. Вы говорите, что новый брак окажется изменой по отношению к Филипу Майсгрейву… Это даже смешно. Филип Майсгрейв будет там, где будете вы. Стоит только подумать о нем, как его образ воскреснет в вашем сердце. Независимо от того, замужем вы или нет.

Впереди показались крыши хижин болотных жителей и осыпающиеся стены древней часовни. Ричард повернулся к Анне.

– И еще. Маленькая Кэтрин. Я не знаю, как сложится ваша судьба, кузина, но знайте, что я всем сердцем полюбил эту девочку. Да и она, видит Бог, привязалась ко мне. Я мог бы стать ей отцом и вознести ее так высоко, как только возможно в этой стране. У Кэтрин снова была бы семья. И она стала бы истинной принцессой. Ей ведь так этого хочется, – добавил он полушутливо.

Крохотные хижины на сваях с полусгнившими тростниковыми крышами стояли у самого края трясины. Близ часовни были привязаны два мула, вокруг которых хлопотали монахи в светлых цистерианских рясах. Они с удивлением посмотрели на выезжающих из болот перепачканных тиной всадников. Потом, видимо узнав герцога, засуетились, но Ричард лишь пришпорил коня.

Анна почти не заметила селения, которое скоро осталось позади. Только резанул слух визгливый женский голос, подзывавший ребенка.

Дальше дорога стала лучше. Они ехали по холмистой равнине с многочисленными озерцами. Тут и там светлели, словно голая кость, известняковые отложения. Вскоре начался подъем, под копытами коней загремели камни. Впереди лежала возвышенность, поросшая колючками и желтым утесником. Всадники миновали небольшое овечье стадо, и овчарки с неистовым лаем кинулись им вслед. Мираж снова захрапел, но, повинуясь шпорам и удилам, ускорил бег, обгоняя коня Ричарда.

Наконец собаки отстали. Потянулись заросли куманики и боярышника, среди которых изредка вздымались известняковые утесы. Почва под ногами стала неровной. Анна придержала коня, и Ричард нагнал ее.

Анна оглянулась. Ей казалось, что душа ее, крохотная и замерзшая, падает в какую-то бездну, все ниже и ниже, и нет конца этому смертельному полету. Но лицо ее при этом оставалось спокойным.

– Вы не должны торопить меня с ответом, милорд Глостер. Мне необходимо все обдумать.

Ричард отвел взгляд, опасаясь, что она заметит торжество на его лице. Ведь если она поколебалась там, где стояла так твердо, значит, он почти сломил ее. Возможно, и стоило поднажать чуть сильнее именно сейчас, но он опасался все испортить. И все же не смог удержаться:

– Воля ваша, Анна. Однако, каково бы ни было ваше решение, знайте: если когда-либо вам понадобится друг и заступник, который ради вас пронес бы голыми руками раскаленное железо через всю Англию… Он перед вами.

И, пришпорив коня, он рысью проскакал мимо Анны, глаза которой были полны отчаяния.

До самого монастыря они больше не обменялись ни единым словом.

4 Ночь наваждений

Когда Анна вернулась в монастырь, колокол уже звонил к вечерне.

Анна оставила Ричарда возле странноприимного дома и прошла во внутренний клуатр[34] Сент-Мартина. Монахини парами шли мимо нее, направляясь в церковь. Они перебирали четки и негромко напевали: «Приди, Создатель…» Из-под опущенных покрывал Анна ловила направленные на нее удивленные взгляды. Ей стало не по себе: вся в бархате, перепачканная тиной, с забрызганным шлейфом и изорванной вуалью, она представляла поистине странное зрелище. Поэтому она поторопилась отступить в сторону, укрывшись под сенью галереи.

Когда монахини скрылись, Анна увидела скользящую по двору тень сестры Геновевы. Старушка шла, опустив голову и спрятав руки в рукава монашеского платья. Она ахнула, едва не натолкнувшись на Анну.

– Анна, дитя мое, вы не в церкви?

– Нет. Я только что приехала.

Казалось, монахиня только сейчас заметила, в каком виде молодая женщина. Некоторое время она почти с детским любопытством разглядывала ее, потом, словно опомнившись, воскликнула:

– Боже правый! Ступайте скорее на кухню! Вы, верно, голодны, да и обсушиться у огня вам не помешало бы.

Кухня была владением сестры Геновевы. Плетеные корзины с овощами, медные котлы, запах хранящихся в соседней кладовой провизии и сухих трав. В печи под пеплом слабо тлел потайной мох[35], который монахиня быстро раздула и наложила сверху сухого торфа и смолистых шишек, сразу же с треском разгоревшихся. Она дала Анне тарелку каши и кружку подогретого пива, а сама, пользуясь отсутствием настоятельницы, принялась болтать о том, как только что побывала в долине, собирая пожертвования.

Анна почти не слушала ее, с жадностью поглощая еду. После долгой верховой прогулки и пережитых волнений аппетит у нее был волчий. От ее шлейфа валил пар, однако вскоре он просох, и Анна согрелась. Но начали ныть мышцы ног, бедер и спины. Она давно отвыкла от таких упражнений, как верховая езда, и теперь физическая нагрузка давала о себе знать.

– Сестра Геновева, а где моя дочь?

Монахиня заулыбалась:

– О, Кэтрин убежала в селение. Она такая нарядная в новом бархатном плаще, что ей не терпелось похвастать своей обновкой перед местной детворой. Но не волнуйтесь, она с Пендрагоном, к тому же в деревне люди его светлости, а им известно, как печется герцог о нашей маленькой леди. Так что девочка под надежной защитой.

Защита! Анна прикрыла глаза. Это именно то, что ей так необходимо для возвращения в мир. О, она помнит время, когда была совершенно одна, а все, кому она когда-то верила, отвернулись от нее. Ей знакомо это ужасающее чувство беззащитности перед неизвестностью и бедами. Наверное, именно с той поры она так страшится грядущего. Создана ли женщина для того, чтобы изо дня в день противостоять миру, в котором правят мужчины? Анна невольно вспомнила свою неукротимую свекровь – Маргариту Анжуйскую, сгоревшую в пламене упорной борьбы.

«Вам нужен защитник, Анна», – сказал сегодня герцог Глостер. Положа руку на сердце, надо признать, что она уже давно находится под его защитой. Теперь же он потребовал плату за это. И хотя Ричард дал ей возможность выбирать, он вполне определенно намекнул, каким должен быть выбор.

Анна очнулась, увидев стоящую перед ней сестру Геновеву. Та держала в руках дымящуюся кружку.

– Я говорю, не выпьете ли подогретого настоя? У вас утомленный вид.

Анна поблагодарила, но отказалась. Покончив с ужином, она направилась к выходу, но у порога оглянулась. Добрая старушка мыла в чане посуду, напевая псалом. Глядя на ее кроткое лицо, на уютную кухню под старыми сводами, на теплые блики огня, пляшущие на развешанных по стенам сковородах и блюдах, Анна вдруг почувствовала, что ей будет недоставать размеренной монастырской жизни.

«Именно здесь, – подумала она. – Здесь мне следовало схорониться от мира и его тревог. Тут я в безопасности».

Но тотчас вспомнила о жителях Литтондейла – о женщинах, которые старели, не успев расцвести, об их нечесаных, немытых детях в лохмотьях, и мысленно сравнила их с мечтательной, влюбленной в Тристана Кэтрин.

«Нет! Ради дочери я обязана вернуться в мир».

Она вышла на монастырский двор. Было безветренно и душно. Вдали громыхнул гром. Гроза в конце февраля… После сырой ветреной зимы и неожиданного тепла долину Литтондейла накрыло свинцовое грозовое облако.

Налетел порыв ветра, зашумел в ветвях, заплясал язычок пламени в лампаде перед статуей святого Мартина посреди двора. Потом вновь все стихло, и Анна услышала, как в церкви монахини поют «Мадпificat»[36]. Анна подумала, что и ей, пережившей такую бурю чувств, тоже надлежит возблагодарить Господа и святого Мартина, сохранивших ей сегодня жизнь.

Со стороны монастыря в церковь вел отдельный вход. Миновав его, Анна через ризницу прошла в боковой неф на женской половине.

В церкви было полутемно, горел лишь один светильник на высокой бронзовой треноге, да на пюпитрах монахинь едва теплились крошечные фитильки. Прихожан было немного, их тени сливались с окутывающим церковь мраком. Запах ладана, оставшийся после дневного богослужения, смешивался с запахом сырого камня.

Близ престола перед раскрытым Писанием стоял священник, сухонький, вечно всем недовольный отец Беренгар. Он служил в монастырской церкви, исповедовал и отпускал грехи, но был таким желчным и сварливым, что монахини старались как можно реже обращаться к нему. Впрочем, для живущего в глуши священнослужителя он был довольно образован и неплохо справлялся с обязанностями.

Анна услышала, как он читает:

– О, vos jmnes, qui transitis per viam, attendite videte, si est dolor sicut dolor meus[37].

Когда прежде Анна слышала эти слова, ее охватывала такая грусть, что она не могла сдержать слез. Теперь же, погруженная в свои мысли, она осталась спокойной. Опустившись на колени и молитвенно сложив руки, она попыталась молиться. Однако то ли из-за волнений прошедшего дня, то ли от необходимости принять важное решение она не могла сосредоточиться на словах, которые шептали губы. Она твердила молитвы одну за другой, но души ее они не касались.

Священник захлопнул книгу и стал негромко что-то говорить, так что Анна не могла разобрать слов. Но она и не слушала его, ибо внезапно увидела на мужской половине коленопреклоненного герцога Глостера. Он молился, не поднимая головы.

«Он спас меня сегодня, – вдруг с каким-то отчаянием подумала Анна. – Он спас мне жизнь, а я отвергла его. Он оберегал и защищал меня во все это тяжелое время, а я отринула его. Что же такого в этом имени – Ричард Глостер, что я готова вновь и вновь говорить ему «нет»?»

Она вспомнила то, что случилось восемь лет назад в Киркхеймском монастыре. Глостер, этот учтивый и галантный вельможа у нее на глазах вдруг превратился в безобразного, ослепленного яростью насильника. Вот оно! Вот точка, откуда берет начало ее недоверие к герцогу. Как избавиться от ощущения, что в глубине души он остается таким же чудовищем, каким она его увидела тогда? Все достойные рыцари, которых она знала, недолюбливали его. Ее отец был свидетелем тягчайшего преступления, какое только может совершить благородный человек, – и его совершил Ричард.

Монахини на клиросе затянули псалом, и их высокие голоса удивительно стройно звучали под романскими сводами:

Те lucis ante terminum

Rerum Creator poseimus

Ut pro tuaclementia

Sus presul et custodia[38].

Анна вновь посмотрела на Ричарда. В странной игре света и теней его тело показалось ей еще более согбенным. Коленопреклоненный калека, увечный принц, который стал одним из самых влиятельных людей королевства, преодолев убогость своего тела и заставив склониться перед собой непокорных недругов, – что за человек он был? Урод и воин, хромой горбун – и пэр Англии. Возможно, та жестокость, зарево которой она когда-то увидела на его лице, всего лишь знак одиночества озлобленной души?

Анна подспудно ощутила жалость к горбуну Ричарду. Его жизнь была беспрестанной борьбой, и он нес свою ношу так же, как и горб на спине.

Служба завершилась. Анна видела, как Глостер, осенив себя крестом, поднялся с колен, и невольно отступила за колонну. Сейчас она не может с ним видеться, потому что у нее нет для него ответа. На мгновение она задержалась на галерее, опоясывающей внутренний дворик, постояла, наблюдая, как при вспышках молний темная туча наползает на долину. Ощущение тупой ноющей боли в висках смешивалось с мыслью о том, что необходимо дать ответ – и окончательный… – Ричарду.

Анна прошла к себе в келью. Голые стены, узкая кровать, скамья у стены, простой сундук, на котором стоял умывальный таз с кувшином. Над кроватью висело деревянное распятие. За него были заложены веточка кипариса и ветхий листок с начертанной латинской молитвой. Сколько печальных дней и ночей провела она здесь, сколько слез пролила, сколько чудовищных видений являлось ей в полусне! Теперь она уедет отсюда. Хочет ли она этого? Оставить тихое пристанище, чтобы открыто встретить жестокую действительность? Пожалуй, хочет.

– Я люблю эту жизнь! – сказала она с вызовом, обращаясь к распятию. – Мне всегда недоставало смирения. Зачем ты создал меня такой, какая я есть?

И тотчас испугалась дерзости своих слов. Она узнавала в себе прежнюю Анну Невиль – строптивую и упрямую. Даже боль утраты не смогла изменить ее.

Анна отвела створку маленького окошка, прятавшегося в глубокой нише. Оно выходило в монастырский садик, и прямо под ним росло дерево груши. Вдали одна за другой полыхали зарницы, освещая нижний край тучи, нависшей над монастырем.

Вновь послышались раскаты грома. Анна сжала пальцами виски.

– Это невыносимо! Пречистая, как мне быть?

Что же предлагал ей Глостер в обмен на согласие вступить в брак? Уважение, защиту, высокое положение? И, разумеется, любовь? Изувеченный, жалкий – и очень сильный. Анна не могла не признать, что восхищается им и в то же время побаивается его.

– Но я не хочу этого! – выкрикнула она в темноту.

Стремительно поднявшись, она прошлась по келье.

«Пусть я буду одна. Разве не смогу я сама постоять за себя? Я дочь Уорвика! Мне пришлось многое испытать, но я устояла! Ричард когда-то сам сказал, что тот, кто выпрямился после падения, становится вдвое сильнее. И я не беззащитна. К тому же теперь у меня есть мои земли, мои крепости, мои вассалы, наконец. Я смогу, если понадобится, противостоять даже королю!»

Но трезвый голос в глубине ее души печально повторял, что она не может уже оставаться той упрямой и своевольной девчонкой, которая однажды перемахнула через забор и бежала куда глаза глядят.

– Я хочу лишь одного! – вдруг воскликнула Анна. – Я хочу вернуться в Нейуорт!

Эта головная боль! Она сжала виски и едва не разрыдалась. Увы, она отчетливо сознавала, что назад дороги нет.

Воля короля! Во время войны Роз, в которой сложило головы множество могущественных лордов, стало совершенно ясно, что значит противиться его воле. Эдуард как сюзерен властно вершил судьбы вассалов по своему разумению. Так было, когда он решил выдать за Джона Вудвиля, младшего брата своей жены, родовитую герцогиню Норфолк, которой было за восемьдесят, и она рыдала от позора, умоляя дать ей спокойно умереть. Маркиз Дорсет, молодой повеса, получил в жены дочь герцога Экзетера, которую ради этого забрали из монастыря, где она уже приняла постриг. А разве герцога Бекингема не вынудили обвенчаться с Кэтрин Вудвиль, хотя герцог был первым лордом Уэльса и потомком королей?

Вспыхнула молния. Гром пророкотал совсем близко. Резкий порыв ветра захлопнул ставень. Сразу стало темно и душно. Анна ощущала такое напряжение, какого не испытывала уже давно.

«Я предлагаю вам дружбу, – говорил Ричард. – Если вам понадобится человек, готовый понести раскаленное железо…»

Эта последняя фраза особенно запомнилась Анне. Когда Ричард ее произнес, у нее невольно сжалось сердце.

«Филип Майсгрейв будет там, где будете вы. Стоит только подумать о нем…»

При мысли о Филипе она ощутила привычную ноющую боль в груди. Машинально Анна стала доставать шпильки из волос, пока они тяжелой волной не упали ей на спину. Филип так любил ее волосы… Анна почувствовала, как одинокая слеза скатилась по щеке.

– Ты оставил меня, – шепнула она в темноту. – Что мне теперь делать? Без тебя я всегда была беспомощной…

Ветер вновь качнул ставень так резко, что Анна вздрогнула. Она слышала, как тяжело упали первые капли, потом еще и еще, а мгновение спустя хлынул ливень, забарабанил по кровлям, словно созывая к битве.

Анна подошла к раскрытому окну. Ослепительно сверкнула молния, и она увидела, как на корявые ветви груши обрушилась сплошная стена воды, за которой едва проступали очертания построек. Где-то там бодрствовал Ричард Глостер.

«Я знаю его самую сокровенную тайну, знаю, что когда-то давным-давно он струсил и предал своего брата Эдмунда. Отец презирал Ричарда за это, и я так же. Ричард был уродлив, я его не любила, и мне было отрадно смеяться над ним. Господи, как я ненавидела его тогда! Как же вышло, что теперь все изменилось, и человек, которого я считала последним негодяем, стал для меня поддержкой и опорой? И вот теперь, вместо того чтобы ответить на его притязания решительным отказом, я мучаю себя и колеблюсь».

Опять сверкнула молния. Дождь полил еще сильнее, хотя это и казалось уже невозможным.

– Филип, – задыхаясь, прошептала Анна навстречу ветру и дождю, – Филип, что мне делать? Разумом я все понимаю, но сердце мое противится этому браку. Я люблю тебя, Фил!

Глухо и раскатисто прогрохотал гром. Потом вновь зигзаг молнии расколол непроглядную свинцовую темень.

Анна подставила лицо ветру, сама не зная, что она ищет в этой ночи, о чем вопрошает ее?

– Твоя душа ведает о моих сомнениях, и неужели ты не подашь мне знак? Ты всегда помогал мне, возлюбленный мой! Что мне делать? Ответь!

От оглушительного удара грома небо словно раскололось. Анна невольно отшатнулась от окна.

Внезапно среди раскатов грома и слитного шума дождя она услышала детский крик:

– Мама!

Не помня себя, Анна выскочила из комнаты и при вспышке молнии увидела бегущую к ней по галерее дочь. Она подхватила ее и прижала к себе.

Дождь шумел в темноте, словно река.

Анна внесла Кэтрин в келью.

– Мне было так страшно, мама! – лепетала девочка. – Я проснулась, а все смотрят в окно. Сестра Геновева молится, а тебя нет.

Анна укутала девочку в одеяло и стала баюкать. Они вдвоем устроились на лежанке. Прижимая к себе дочь, Анна вновь почувствовала себя сильной и решительной. Иначе и быть не могло, если с ней ее девочка.

Кэтрин сонно пробормотала:

– Только что мне приснился отец. Он что-то говорил, но из-за грома я не разобрала слов. А потом проснулась, и мне стало страшно за тебя.

У Анны гулко забилось сердце. Не это ли тот знак, которого она просила?

– Кэт, постарайся припомнить, что говорил отец?

В темноте Кэтрин сосредоточенно сопела. Потом Анна почувствовала, что девочка недоуменно пожимает плечами.

– Он говорил о тебе. Мне так кажется. Ведь недаром я побежала сюда. Я испугалась, что гром убьет тебя и ты уйдешь туда, куда ушел папа. Что тогда мне делать? Ведь без тебя я совсем одна, если не считать его светлости, конечно…

Последние слова дочери поразили Анну.

– Почему ты считаешь, что значишь что-то для герцога Глостера?

Голос у Анны сел, и слова она произносила через силу. Вот оно – выпавшее звено в цепи ее рассуждений. Все это время она принуждала себя не думать о привязанности Кэтрин к Ричарду.

«Ваша дочь станет принцессой», – сказал он.

Кэтрин завозилась и задела головой скулу Анны. Молодая женщина невольно охнула от боли. Ричард, однако, довольно чувствительно ударил ее! Анна вдруг рассердилась. Да как он смел! Он повел себя, как обычный мужлан, сбросивший маску воспитанности.

– Матушка, вы станете супругой Ричарда Глостера?

«Я просила, чтобы мне был дан знак. И вот – пришла Кэтрин».

– Тебе хочется этого, дитя мое?

– Да! О да! Я так давно мечтала, чтобы это произошло!

– Разве ты уже забыла отца, Кэтрин, что хочешь назваться дочерью герцога?

– Матушка! Что вы такое говорите?

Кэтрин едва не вскочила от возмущения.

– Мой отец был самым сильным и прекрасным рыцарем во всем христианском мире, и я каждое утро и вечер поминаю его в своих молитвах, так же как и братца Дэвида. Но, матушка, вы не должны дурно думать обо мне. Ведь даже мать Эвлалия говорила, что если вы не примете здесь постриг, то самое лучшее для вас – стать супругой милорда герцога.

Анна глубоко вздохнула.

– Спи, дитя мое.

– Но вы не ответили мне!

«Вы знаете, как мы с девочкой привязались друг к другу, – вспомнила Анна слова Ричарда. – Я бы и к собственной дочери не испытывал большей нежности».

– Да, дитя мое. Возможно, так и будет.

Она почувствовала, как Кэт поймала в темноте ее руку и поцеловала.

– Благослови вас Господь, мама!

Анна ощутила горечь. Филип прислал к ней Кэтрин. Что ж…

«Все будет так, как решили вы с Кэтрин», – мысленно произнесла она в темноту. Она почти не слушала лепета дочери о том, как будет хорошо, когда герцог Глостер заберет их обеих в Понтефракт. Анна наперечет знала все ее мечты: белый пони, обезьянка, умеющая танцевать павану, ларчик для одежды, начинающий играть музыку, как только откроешь крышку, и даже огромная чудная рыба дельфин в бассейне, которая умеет стоять на хвосте.

Кэтрин вскоре умолкла, прижалась к матери, и по ее ровному дыханию Анна поняла, что девочка уснула.

Гром прогрохотал где-то вдалеке и рассыпался, затихая. Анна тихонько коснулась губами щеки дочери. Стараясь не разбудить ее, она высвободилась из сонных детских объятий и, укрыв дочь, вышла из кельи на галерею. Было тихо, лишь шелестел дождь да порой позвякивал цепью под навесом Пендрагон. В бледном свете зарниц видны были косые струи дождя да пузырящиеся лужи у статуи святого Мартина.

«Поистине брак не имеет ничего общего с любовью, – размышляла Анна. – И Ричард прав, когда говорит о нем, как о сделке. Супружество всего лишь одна из сторон жизни, любовь – другая. И если однажды я соединилась перед алтарем с тем, кого любила, то я должна лишь благодарить Бога и всех святых за дарованные мне счастливые дни и покорно нести далее свой крест».

Дождь неожиданно закончился, лишь из водостоков с журчанием бежала вода. Внезапно Анна различила приближающийся топот копыт на каменистой тропе, ведущей из долины к монастырю. Ее это не удивило. К Ричарду часто являлись гонцы, иногда он даже среди ночи покидал Сент-Мартин. Сейчас она подумала лишь о том, что гонцу довелось совершить не самое приятное путешествие под таким ливнем. Впрочем, верховые Ричарда – люди чаще всего неприхотливые и выносливые. Им нипочем любое ненастье, у них хорошие кони, которых они меняют на всех постоялых дворах. К тому же наместник Севера извел под корень несколько разбойничьих отрядов, и на дорогах стало спокойнее. Сейчас гонцов не подстерегают опасности вроде тех, с которыми когда-то пришлось столкнуться на пути в Англию рыцарю Майсгрейву и его людям.

Анна услышала, как стук копыт затих у ворот Сент-Мартина, потом раздались громкие удары дверного молота. Анна как раз стояла у того конца галереи, откуда через черепичное навершие стены были видны двор, фасад странноприимного дома и тяжелые внешние ворота, за которыми все еще находился прибывший гонец. Из темноты выступали лишь едва различимые контуры строений, слабо освещенные висящим под аркой ворот бронзовым фонарем, в котором мерцал огонек свечи.

Бог знает, почему Анна задержалась здесь. Она видела, как из сторожки проковылял согнутый ревматизмом старик привратник и завозился у ворот, вглядываясь в зарешеченное оконце калитки. Наконец скрипнули петли и появилась фигура гонца, ведущего на поводу коня. Старик принял поводья, что-то сказал, и гонец легкой пружинящей походкой направился в сторону странноприимного дома. Анна видела его лишь несколько секунд, пока он не растворился во мраке, сопровождаемый скрипом деревянных ступеней, но так и застыла, вглядываясь во тьму. Сердце ее билось так, что, казалось, разорвется грудь.

– Не может быть…

Она вцепилась в навершие стены, чувствуя, как в ладони врезались острые края старой черепицы.

Анна смотрела туда, где у ворот лежал неровный круг света. Там только что прошел прибывший человек…

Он был высоким, со знакомым мощным разворотом плечей. На голову накинут капюшон, лица не видно, но дорожная, до колен, накидка была распахнута, и Анна успела заметить обшитую бляхами куртку, длинные сильные ноги в высоких сапогах. И походка – странно видеть такую легкость у высокого, атлетически сложенного мужчины. Анна знала лишь одного человека, у которого несокрушимая мощь сочеталась с мягкой грацией. Этим человеком был Филип Майсгрейв. Но такого не может быть!

Она постаралась успокоить себя, заставила вспомнить восковое лицо Филипа на смертном одре, неестественную твердость руки, которую она судорожно сжимала, не желая расставаться с ним, холод неподвижных губ.

И все же она не могла оторвать глаз от светлого пятна, где только что возник ее возлюбленный. Это, конечно, наваждение.

Но в следующую минуту она уже бежала со всех ног, чтобы удостовериться самой…

Она не заметила, как миновала двор, как оказалась в темных сенях странноприимного дома. И лишь когда едва не наскочила на Джона Дайтона, немного пришла в себя.

– Пропустите меня, Джон!

Он смотрел на нее с удивлением, но, похоже, не собирался подчиниться. Анна схватила его за скрещенные на груди ремни и встряхнула с неожиданной силой.

– Где мой супруг? Где Филип Майсгрейв? Я только что видела его!

Челюсть Дайтона медленно и тяжело отвисла, глаза расширились, и он стал мелко креститься. Однако, когда Анна снова попыталась обойти его, удержал ее.

– Нельзя. У герцога гонец из Лондона.

– Разрази вас гром, Джон Дайтон! Я должна его видеть. Убирайтесь!

И, как когда-то в детстве, почти не сознавая, что делает, сорвала каску с головы Дайтона и отшвырнула далеко в сторону; когда же наемник невольно обернулся на грохот, проскочила за его спиной и толкнула тяжелую дверь.

Перед ней была комната Ричарда с выбеленными стенами и темными дубовыми балками, поддерживающими потолок. На стенах шевелились тени от огня, блики пламени отражались от оловянных кубков, стоявших на столе. За столом вполоборота к двери сидел Ричард. Беседуя, он наливал из кувшина вино, но застыл на полуслове, устремив взгляд на Анну. Она же, словно не заметив его, во все глаза смотрела на человека у камина. Тот сбросил свою мокрую накидку и теперь развешивал ее для просушки на сплетенном из ивовых прутьев экране перед огнем. Он оглянулся на звук открываемой двери.

Анна едва сдержала возглас разочарования.

Как она могла так обознаться?! Этот человек тоже был высок и строен, но на этом его сходство с Филипом заканчивалось.

– Дорогая моя, чему обязан чести видеть вас в столь позднее время?

Кажется, это проговорил Глостер. Анна отвела взгляд и, не отвечая, вновь посмотрела на незнакомца.

«О небо! Как я могла так ошибиться?»

Резко высеченное лицо, тяжелый подбородок, небольшой прямой нос, выступающие над впалыми щеками скулы. Темные коротко остриженные волосы подчеркивали правильную форму головы и обнажали массивную, как столб, шею.

«Он безобразен! Как я могла сравнить их…»

Она даже не подозревала, какое безграничное разочарование было написано на ее лице.

Незнакомец смотрел на нее. Его светлые, глубоко посаженные, почти желтые глаза под темными бровями казались печальными. Но стоявшую перед ним женщину он разглядывал с интересом и некоторым удивлением.

Постепенно Анна пришла в себя. Она поняла, что уже целую минуту неотрывно смотрит на этого человека. С трудом подавив вздох, она перевела взгляд на языки пламени в камине.

«Оттуда никто не возвращался. Как все это глупо…»

– Милорд Ричард…

Она не знала, что скажет сейчас. Герцог глядел на нее озадаченно.

Но тут Анну потеснил возникший откуда-то сбоку Дайтон.

– Ваша милость, я не хотел ее пускать. Но леди была словно… одержимая…

– Помолчите, Дайтон! И выбирайте выражения, говоря о графине.

Ричард шагнул к Анне.

– Что с вами, моя дорогая? Успокойтесь. Прошу вас, присядьте. Выпейте немного вина. Дозвольте вам представить моего поверенного в Лондоне сэра Джеймса Тирелла. Кажется, он вас заинтересовал?

– Нет, – ответила Анна.

Только теперь она поняла, как нелепо повела себя, ворвавшись среди ночи в покои Ричарда Глостера. Эти трое мужчин ожидали разъяснений, и ей следовало как-то оправдаться. Однако теперь, разглядев поверенного герцога, она скорее откусила бы себе язык, чем созналась, что приняла его за Филипа Майсгрейва.

– Леди что-то говорила о своем муже, – неожиданно произнес Дайтон. – Якобы она видела его.

– Что?!

Ричард быстро перекрестился.

– Творец всемогущий! Что это означает, Анна?

– Ничего. Ровным счетом ничего.

Она поставила на стол бокал, который машинально вертела в руках.

Сейчас, после пережитого всплеска чувств и разочарования, ей было безразлично, что ее ждет. Если Фила не вернуть, то не все ли теперь равно, кто станет ее супругом.

– Я пришла сказать, Ричард, что согласна быть вашей женой.

Она не смотрела на него. Лишь на огонь, на пляшущие языки пламени и шевелящиеся тени вокруг.

Ричард приблизился, взял ее руку, припал к ней долгим поцелуем.

– Мне остается лишь возблагодарить Господа и Пресвятую Деву за счастье, на которое не смел и надеяться.

«Почему не смел? Ведь он знал, что я соглашусь».

Она ничего не сказала. Ее охватила полнейшая апатия. Она слышала, как Ричард приказал Дайтону разбудить священника и мать-настоятельницу, чтобы подготовить все к венчанию.

«Неужели прямо сейчас? Но какая разница, сейчас или позже? Я дала согласие, а дальнейшее – в руках Господних!» Она вновь поймала на себе взгляд Джеймса Тирелла, и ей показалось, что он полон сострадания. Но нет, лицо его оставалось неподвижным, как маска. Тирелл предложил ей руку. Значит, именно он намерен вести ее к алтарю? Кто он ей? Однако она покорно вложила свои пальцы в его ладонь. В отличие от глаз, рука Тирелла была теплой.

Они прошли в церковь. Сейчас, после грозы, здесь стоял пронизывающий холод. С губ Анны слетал пар, и на ее плечи накинули плащ с меховой опушкой. Она оглянулась и увидела Джеймса Тирелла, который молча поклонился ей и отступил в тень, туда, где на мужской половине находился еще и Дайтон. По другую сторону нефа стояла мать Эвлалия, улыбаясь ей своей раздвоенной губой.

Священник зажег лампаду над алтарем, затем торопливо принял у Анны исповедь и так же поспешно отпустил грехи. Потом наступил черед Ричарда Глостера.

В церкви стоял полумрак. О торжественности момента говорили лишь извлеченные настоятельницей из хранилища богатые церковные сосуды.

«Ричард всегда любил пышные церемонии, – подумала Анна. – Отчего же сейчас он так спешит? Ведь если я дала слово, ему нечего опасаться, что я изменю решение».

В следующую минуту она спросила его об этом.

Ричард круто повернулся к ней.

– Это выглядит странным и в высшей степени неразумным, когда невеста у самого алтаря вдруг начинает колебаться.

Его скулы напряглись, перекатывая желваки. Однако, увидев растерянное лицо Анны, герцог пояснил, смягчив тон:

– Вам незачем унижать меня недоверием, Анна. Вы, как никто другой, знаете, сколь долго я ждал этого момента. И я более не намерен откладывать наше венчание.

Смысл его слов достиг сознания Анны будто сквозь мутную пелену. Лицо ее застыло, но она вся дрожала, когда пришлось положить руку на сжатый кулак Ричарда и последовать к алтарю, где они опустились на колени.

Словно со стороны, она наблюдала, как совершается обряд. Ее мысли находились совсем далеко отсюда.

«А ведь все это уже было со мной», – подумалось ей.

…Маленькая церковь, одинокая свеча, священник, произносящий слова обряда… Но тогда она вся сияла и не сводила глаз со стоявшего рядом Филипа. Отец Гудвин обвенчал их в церкви Святого Катберта – древнейшего святого Пограничного края. Тогда, как и сейчас, она не могла сосредоточиться на обряде. Филип поглядывал на нее нежно, но вместе с тем и строго, как на ребенка. Свеча сияла, как Вифлеемская звезда, и Анне от переполнявшей ее радости хотелось рассмеяться, броситься на шею Филипу или заговорщически подмигнуть маленькому священнику с серебряным, похожим на нимб венчиком волос вокруг тонзуры, который навсегда соединил ее с тем, кого она любила больше жизни…

…Чья-то тень закрыла от нее мерцающую звезду. Она очнулась, вновь ощутила промозглый холод старой церкви, услышала сухо дребезжащий голос отца Беренгара. Сейчас закричать бы от тоски, но вместо этого она стала покорно произносить положенные по обряду слова.

– …В болезни и в здравии, в горе и радости, отныне и навсегда, пока нас не разлучит… смерть.

Ей не удалось сдержать протяжного вздоха перед последним словом.

После этого Анне стало окончательно безразлично, что с ней происходит, и, лишь когда священник подал кольца на подносе, испытала легкое недоумение, не понимая, как Ричард так скоро сумел отыскать обручальные кольца.

– Соедините ваши руки, – раздался голос священника.

Анна стояла покорная и печальная, в тяжелом меховом плаще поверх платья послушницы, с распущенными волосами, ниспадающими вдоль бледных щек.

Ричард глядел на нее, и глаза его казались черными провалами.

– Во имя Отца, – медленно произнес он, коснувшись кольцом ее большого пальца. Потом проделал то же с ее указательным и средним пальцами. – Во имя Сына и Святого Духа…

Кольцо скользнуло на ее безымянный палец.

– Аминь!

Присутствующие стали креститься.

Внезапно Анна взглянула в сторону нефа на мужской стороне.

«Это невыносимо! Один раз я уже обманулась. Он не вернется, чтобы не отдать меня Ричарду Глостеру».

И тем не менее, она не могла отделаться от ощущения, что Филип Майсгрейв присутствует здесь, и это чувство было настолько сильным, что на протяжении всей мессы Анна невольно оглядывалась, словно все еще не теряя надежды, что из тьмы возникнет силуэт высокого голубоглазого воина.

После мессы новобрачные и свидетели направились в ризницу, чтобы расписаться в церковной книге. Анна по-прежнему пребывала как во сне. Она хотела было поставить родовое имя своего второго мужа, но Ричард шепнул ей на ухо: «Невиль, Невиль», – и она машинально начертала фамилию отца. Затем подошли расписаться остальные присутствующие. Последним поставил крест Джон Дайтон. При этом Анне показалось, что он взглянул в ее сторону с мстительной улыбкой.

Мать Эвлалия устремилась поздравить Анну, но у той был столь отрешенный вид, что настоятельница запнулась и, смутившись, отошла. Джеймс Тирелл молча опустился на колено и поднес к губам край ее плаща. Так же поступил и Дайтон.

Анна услышала, что он обращается к ней:

– Моя госпожа…

«Странно, почему на нем золоченый пояс и шпоры? Он ведь наемник, и я не припоминаю, чтобы его когда-либо посвящали в рыцари».

Но через миг она забыла об этом, завидев рядом темный силуэт мужа.

Как и перед венчанием, он протянул ей сжатую в кулак руку. Герцог глядел на нее немного снизу, но выражение его лица было столь жестким, что Анна почувствовала себя растерянной и беспомощной. Ричард вдруг словно исчез, смешавшись с мраком, и она видела лишь его огромную, достигающую арок церковного нефа тень.

– Вашу руку, герцогиня!

Она опустила свою ладонь на его сжатый кулак. С протяжным скрипом за ними закрылись ворота церкви Святого Мартина. Герцог и герцогиня Глостер отправились в странноприимный дом монастыря, где им предстояло провести первую брачную ночь.

Анна огляделась вокруг. На плоской крышке сундука горела только одна свеча. Кровать под простым саржевым пологом была довольно широкой, и Анна, глядя на нее, вдруг ощутила себя девочкой, которой никогда не касался мужчина. А ведь еще совсем недавно ее ночи были полны страстных видений. Теперь же ее приводила в ужас сама мысль о том, что отныне она принадлежит горбатому калеке.

В расставленных у стен жаровнях рдели багряным светом угли. Новобрачная видела, как Ричард высыпал на них из шелкового мешочка благовония. Затхлость старого помещения сразу отступила перед сильным духом амбры, смешанным с благоуханием жасминовых лепестков. От этих крепких ароматов у Анны вновь заболела голова. Она закрыла глаза и потерла виски. Однако именно эта боль привела ее в чувство, вызвала некое глухое раздражение.

Она повернулась к Ричарду.

Герцог смотрел на нее, приподняв плечо. Резким движением Анна сбросила с себя плащ и начала распускать шнуровку на груди. «В конце концов, я сама дала согласие, меня никто не принуждал».

Глостер вдруг хмыкнул. Подойдя ближе, он взял ее за подбородок и резко повернул к себе.

– Теперь вы принадлежите мне, Анна Невиль!

– Да, мой господин.

Ее слова выражали полную покорность, но в голосе звучал такой вызов, что Ричард на мгновение опешил.

– Я могу с вами сделать все, что захочу!

– Что же, если вас утешает подобная мысль.

Тогда герцог улыбнулся. В его улыбке промелькнуло нечто хищное, но Анна вдруг с удивлением отметила, что сейчас Ричард чем-то напоминает ее отца.

– Из вас выйдет прекрасная супруга, – сказал он.

Анна почувствовала, как его рука скользнула по плечу, груди, сжала ее так, что ей стало больно.

Герцог вдруг резко отстранился и задул свечу.

– Я не хочу оскорблять ваше целомудрие, миледи.

В полумраке слабо горели угли в жаровне. Анна отвернулась, слыша, как за ее спиной сбрасывает одежду Глостер. Бог мой! Она неожиданно поняла, что он стесняется ее, не хочет, чтобы она видела его увечное тело. Смутная жалость погасила раздражение. Она молча разделась и легла.

Он взял ее сразу. Она покорилась молча, беспрекословно снеся все, и лишь глаза ее оставались все время открытыми, а руки покорно лежали вдоль тела. Однако, когда все кончилось и Ричард, взбив подушку, отвернулся от нее и уснул, она, как ни кусала губы, не могла подавить невольных всхлипов и через минуту-другую уже задыхалась от рыданий. Это было ужасно! Она испытывала отвращение и боль. Даже Эд Ланкастер, ее первый муж, не обходился с ней так грубо. Анна чувствовала себя оскверненной, словно ее тело подвергли поруганию. При одной мысли, что так будет всегда, ее охватывал ужас.

Ей не сразу удалось успокоиться. Она взглянула на лежавшего рядом с ней мужчину – его голова с разметавшимися черными волосами отчетливо выделялась на светлой подушке. Анна услышала ровное дыхание и испытала некоторое облегчение. Ей не хотелось, чтобы Ричард знал об этих слезах.

«Зачем он твердил, что любит меня?» – подумала она. Сейчас ей казалось невероятным, что этот человек, который взял ее, словно шлюху с панели, тут же позабыв о ее существовании, мог испытывать к ней какие-либо нежные чувства.

Она долго лежала без сна, вглядываясь в еле различимый в багровом сумраке жаровен полог над головой. Где-то в углу завел свою песнь сверчок, и его трели подействовали на нее умиротворяюще. В конце концов она решила, что, пожалуй, готова смириться с тем, что произошло. Между ними не было любви, не было ни нежности, ни страсти. Оставались лишь супружеские обязанности. Что ж, по крайней мере, даже принадлежа другому, она может сознавать, что не изменила Филипу.

О Филип!

Она так отчетливо вспомнила его синие глаза, слегка ироничную улыбку, его сильные руки, нежную прохладную кожу. Анна начинала терять разум, едва он касался ее. Порой ее охватывало возбуждение, даже когда она просто наблюдала за ним – за тем, как он фехтует, купает коня у излучины ручья или просто легко сбегает по ступеням крепостной стены. Филип всегда чувствовал, когда она на него так смотрела, тотчас ловил ее взгляд, глаза его начинали смеяться, он закусывал губу, отворачивался, но тут же снова искал ее взгляда. И она знала, что в ее власти даже на расстоянии повелеть ему приблизиться и увести ото всех.

Словно забыв о Ричарде, Анна улыбнулась в темноту и закрыла глаза. Она вспомнила один из первых визитов в Олнвик к графу Нортумберленду, когда она впервые заметила, что Мод Перси кокетничает с ее мужем. Отвергая знаки внимания капризной графини, Филип поглядывал на жену растерянным взглядом. Эта его беспомощность перед жеманничаньем Мод Перси показалась Анне прекрасной. Она испытывала невыразимое блаженство, оттого что этот мужчина принадлежит только ей. И снова одной лишь улыбкой она выманила Филипа из людных покоев, затащила в какой-то закоулок, и вскоре их смех сменился поцелуями, прерывистым дыханием, и она уже ничего не имела против, если помнется ее бархатное платье.

Она вспомнила также маленькое озерцо в лесистых горах, куда Филип любил ходить купаться. Обычно она оставалась на берегу, наблюдая, как он, сильными взмахами рассекая воду, переплывает озеро или задерживается на середине и ныряет. Филип любил плавать, а вот ее так и не смог научить. Она боялась воды, ее пугали колючие водоросли, касавшиеся обнаженной кожи, темная глубина. Филип тащил ее подальше от берега, но она визжала и цеплялась за него, а если он отходил, звала его, пока он вновь не возвращался к ней. Однажды, когда она вдруг не на шутку рассердилась на него за все эти шутки, он обнял ее сзади и держал так, пока она не прекратила браниться и неожиданно замерла, пораженная контрастом между ледяной водой и пылающим телом мужа. Едва она притихла, он поднял ее на руки, вынес из воды и уложил среди густых папоротников на берегу. У него были теплые мягкие губы. Он касался ее всегда очень нежно, однако бывали минуты, когда Анна чувствовала себя такой слабой, растворяющейся в его силе, что ей даже хотелось, чтобы он причинил ей боль. И она, подчиняясь, закинула руки ему на плечи, обвила его, вся подавшись навстречу его мощи, чувствуя, как в ней начинает разгораться столь знакомое тепло, пламенеющий цветок, который становился все жарче и жарче, опаляя ее блаженным ослепительным светом, столь зримой волной, что она была не в силах подавить невольный стон, всхлип, вскрик…

…Открыв глаза, Анна увидела в сероватом предрассветном сумраке незнакомое лицо лежащего на ней мужчины. Он наблюдал за ней с интересом и каким-то насмешливым торжеством. Его смуглое лицо покрылось бисеринками пота, черные волосы свисали вдоль щек. Лежавшее на ней тело было тяжелым, а под своими руками, обнимавшими его, Анна ощущала сильные мышцы и выпирающий горб.

Ей показалось, что она кричит, но из горла вырвался лишь слабый хрип. Она смотрела на Ричарда широко распахнутыми глазами, пока он не отпустил ее и сел на кровати, все еще разглядывая ее с унизительным любопытством, как экзотическое животное. Анна тотчас натянула до горла одеяло, отодвинулась, прижалась спиной к спинке ложа. Она вся пылала, но еще более унизительным было то, что и Ричард тоже отпрянул, словно испытывая стыд от того, что произошло, отвернулся с такой поспешностью, будто увидел нечто отвратительное. Спустя мгновение он встал и, торопливо задвинув за собою полог, начал одеваться.

Анна спрятала лицо в ладонях. Ей хотелось выскочить из собственной кожи. Это было нестерпимо! Ей казалось, что Ричард подглядел самую сокровенную ее тайну, и эта тайна вызвала у него лишь омерзение.

Однако, когда он, уже завершив туалет, отодвинул полог, лицо его было почти спокойным. Впрочем, это было не так, ибо ей показалось, что герцог еле сдерживается, чтобы не рассмеяться ей в лицо.

– Доброе утро, моя герцогиня!

Он снова был прежним Ричардом Глостером. От этого Анне, пожалуй, стало немного легче, но, все еще потрясенная своей капитуляцией, она нашла в себе силы лишь слабо кивнуть.

Ричард заговорил спокойно, машинально поправляя складки упланда:

– Боюсь, мадам, что не смогу долго наслаждаться вашим обществом. Долг вынуждает меня уже сегодня покинуть вас и отбыть в Лондон.

– Упаси меня Бог, милорд, встать между вами и вашим долгом, – тихо ответила Анна.

Ричард удовлетворенно кивнул.

– Вчера, моя дорогая, я был слишком обрадован вашим согласием. Да простит мне Господь, я его слишком долго ждал.

Анна совсем сникла, но Ричард заговорил, не глядя на нее:

– Возможно, я заслужил осуждение, ибо несколько поторопился, поведя вас под венец именно тогда, когда до меня дошла весть о кончине брата. Увы, это правда. В тот момент, когда вы вчера вбежали в мои покои, Джеймс Тирелл как раз докладывал мне о трагической гибели Джорджа Кларенса.

Откинув рукой полог, Анна взглянула на Ричарда. Он стоял у стола, невозмутимо наполняя вином кубок. Анна медленно перекрестилась.

– Он казнен?

– Нет. Джордж погиб по собственной неосторожности, и в этом я вижу перст Господа, наказующего гордыню.

Герцог смотрел на нее поверх поднесенного к губам кубка.

– Находясь в Тауэре и будучи во хмелю, герцог Кларенс оступился и утонул в бочке с мальвазийским вином. Бедняга Джордж. Он всегда отдавал предпочтение сладким винам.

Ричард сделал несколько глотков.

У Анны не было оснований жалеть Джорджа Кларенса, но полное равнодушие Ричарда поразило ее. Одно дело ненавидеть сильного врага, другое – продолжать видеть врага в том, кто покинул земную юдоль.

– Ричард, вы поразительно невозмутимы для человека, чей родной брат погиб столь странной и позорной смертью.

Глостер повел плечом.

– Джордж не утрата для семьи и не приобретение для Господа. Однако вы, Анна, меньше, чем кто бы то ни было, должны сожалеть о его кончине.

– Это так. Но теперь, когда он мертв… Упокой, Господи, его мятежную душу, – скажу я от чистого сердца.

Ричард вдруг расхохотался так оглушительно, что она вздрогнула.

– Вы лицемерите! Неужели вы полагаете, Анна, что я забыл, какое торжество сияло в ваших глазах, когда вы узнали, что Джорджа должны казнить? Что ж, если вам его так жаль, можете заказать заупокойную мессу.

– Ричард, похоже, что вы не умеете прощать врагов.

Он опустился на постель.

– О да, это так. Милосердие – удел слабых. Удел же сильных – вершить правосудие, карать или миловать. Поскольку Джордж покинул сей мир до исполнения приговора, к тому же, как вы верно заметили, позорной смертью, dum vinum potamus[39], я рад, что так вышло, и мы с Эдуардом с чистым сердцем и незамутненной совестью можем сказать «Аминь» над непутевым Джорджем.

Ричард встал, галантно подал ей одежду и, задернув полог, отошел к жаровням, чтобы разворошить тлеющие под пеплом угли и добыть хоть немного тепла.

После паузы он вновь заговорил – неспешно, взвешивая каждое слово. Да, ему необходимо уехать, и как можно скорее, чтобы поспеть в Лондон к похоронам герцога Кларенса. Анне на время придется остаться в монастыре, пока от Глостера не поступят соответствующие распоряжения. Затем в Литтондейл прибудет эскорт, дабы она могла возвратиться в мир во всем блеске и великолепии своего нового положения.

Анна слушала супруга с равнодушием. И лишь когда Ричард заговорил о Кэтрин, насторожилась.

– Думаю, девочке незачем больше оставаться в монастыре и я наконец смогу выполнить свое обещание и увезти ее в Понтефракт, куда собираюсь заглянуть по дороге в Лондон.

Анна рванула складки полога.

– Не вижу никакой необходимости. Моя дочь останется со мной.

И тут Ричард впервые за утро заговорил с ней мягко, сел рядом, подал бокал с вином и вазу со сладостями. Кэтрин давно ждет этой поездки. Не говоря о том, что он, Ричард, выполнит свое обещание, девочка окажется при дворе, где много молодежи и, разумеется, для нее найдутся прекрасные воспитатели, ибо в этой глуши она совершенно одичала. Дочери герцогини Глостер необходимо иметь соответствующие ее положению манеры. И потом – Анна сама может спросить у дочери, как та смотрит на подобное предложение.

Анне незачем было спрашивать Кэтрин. Она и без того знала, что дочь мечтает о дне, когда покинет Литтондейл. И хотя Анна не видела веской причины, почему это должно произойти именно сейчас, она понимала, что ничто так не обрадует Кэтрин, как весть о скором отъезде. К тому же в речах Ричарда была своя логика. Если Анна не хочет, чтобы юная Кэтрин Майсгрейв служила объектом насмешек при дворе, следует позволить Ричарду найти для Кэтрин воспитателей.

И вот новая печаль: она видела свою девочку, такую счастливую и нарядную, сидящей в седле перед герцогом Ричардом. Золотистая бахрома капюшона ее плаща, словно челка, лежит на лбу Кэтрин, а сама она держится с важностью принцессы, отправляющейся в сказочное путешествие.

– Неужели, Кэт, ты так счастлива, что покидаешь меня?

– Матушка, но ведь это ненадолго! И я так рада, что еду вместе с добрым герцогом Ричардом!

Она весело улыбнулась, глядя на Ричарда снизу вверх.

Глостер словно и не заметил этого, отдавая распоряжения своим людям.

Утро после грозовой ночи выдалось туманное, старые холмы Литтондейла растворились в белесой дымке. Вокруг суетились ратники, звенел металл, фыркали и ржали оседланные кони, чуя предстоящую дорогу.

На глаза Анне попался Джон Дайтон. Теперь он был без золотых шпор и пояса, и Анна подумала, что, видимо, ей померещилось вчера, будто этот наемник, который когда-то простым ратником явился в Нейуорт проситься на службу, посвящен в рыцарское звание.

Ричард сказал ей сегодня, что он служит конюшим у Джеймса Тирелла, но Анне бросилось в глаза, что Дайтон не обменялся ни единым словом с сэром Джеймсом, и даже они как будто сторонились друг друга.

Лениво ударил колокол. Звонили к Рrime[40]. Анна увидела, как Кэтрин набожно перекрестилась и тотчас улыбнулась матери и послала ей воздушный поцелуй. Ричард взглянул на жену, слегка кивнув ей. Сейчас он меньше всего походил на пылкого влюбленного, который только вчера объяснялся в своих чувствах на болотах Мэлхема. И снова Анна ощутила холодок недоверия в глубине души, а вместе с ним и страх. Ей стоило больших усилий сдержать себя, чтобы не кинуться к герцогу и не забрать дочь.

Ричард махнул перчаткой и вместе с девочкой скрылся в пелене тумана. Следом двинулся Джеймс Тирелл в развевающейся черной накидке, затем проехали лучники и копейщики герцога в длинных темных коттах[41], на которых отчетливо выделялся вышитый Белый вепрь. Они пронеслись мимо, все убыстряя ход коней, пока окончательно не растворились вдали.

Пендрагон тоже попытался последовать за ними, и Анна с трудом удержала скулящего и рвущегося дога. Он недоуменно глядел на Анну своими разными глазами, словно удивляясь, почему его не пустили к маленькой хозяйке.

– Теперь мы остались одни, пес, – грустно вздохнув, произнесла Анна и, увлекая дога за ошейник, медленно направилась в сторону монастыря.

5 Герцогиня

– Мое имя Матильда Харрингтон, – проговорила дама, склоняясь в низком реверансе. – Однако в девичестве я носила имя Невиль и, по сути, прихожусь вам троюродной теткой, моя герцогиня.

Анна сидела в горнице странноприимного дома Сент-Мартина и несколько растерянно взирала на эту важную даму, которую Ричард прислал ей в услужение.

После отъезда герцога на долину опустилась тишина. Но не прошло и недели, как долину огласили звуки труб и Анна увидела пеструю кавалькаду всадников, два паланкина и целый отряд латников в начищенных до блеска доспехах. На их длинных копьях трепетали флажки с эмблемой герцога Глостера.

Возглавлял кортеж полнощекий молодой элегантный рыцарь с модно завитыми белокурыми локонами. Анна узнала его. Это был один из приближенных Ричарда, некий сэр Френсис Ловел, с которым она познакомилась во время последней поездки с Филипом в Олнвик.

Сэр Френсис с тех пор заметно изменился: в лице его появилась властность, смешанная с брезгливостью. И хотя его голову венчал модный пурпурный шаперон, уложенный в форме тюрбана, а на груди блистала богатая золотая цепь, он мало напоминал того восторженного молодого щеголя, который танцевал с Анной в холодных залах Олнвика, нашептывая ей на ушко куртуазные катрены.

Анна с интересом наблюдала за ним, ожидая, что он будет в замешательстве, увидев известную ему даму в роли супруги его повелителя. Однако Френсис Ловел держался весьма учтиво, и, сколько Анна ни приглядывалась, она не заметила и тени недоумения. Почтительно опустившись перед ней на колено, сэр Френсис поцеловал край ее одежды и воскликнул, что счастлив сопровождать в Йорк ее светлость герцогиню Глостер. После этого он представил ей свиту, и, как всегда, когда приходилось запомнить сразу множество имен, у Анны все они перемешались в голове, поэтому, оставшись с дамами, она попросила их еще раз представиться.

Первой выступила вперед эта высокая худощавая дама – Матильда Харрингтон, – в парчовом рогатом чепце, с тонким длинным носом и сжатыми в недовольную складку губами, оказавшаяся к тому же ее родственницей.

– Я состояла в ранге статс-дамы при леди Изабелле Кларенс, упокой, Господи, ее душу, и милорд герцог посчитал, что я в состоянии предложить свою особу сестре своей прежней госпожи.

– Вы следили за порядком в доме Изабеллы? – осведомилась Анна и, когда леди Харрингтон с готовностью склонилась, поняла, что Ричард не зря прислал именно ее в качестве статс-дамы. То, что эта женщина могла угодить ее придирчивой сестре, уже служило блестящей рекомендацией. И хотя лицо леди Матильды – костистое и властное – не приглянулось Анне, она решила, что ей стоит принять ее услуги.

Затем Матильда Харрингтон представила ей нескольких девушек, фрейлин. Все они были из лучших семей Севера, и на герцогиню в простом платье послушницы глядели с нескрываемым любопытством. Девушки были в черном, и когда Анна поинтересовалась причиной, то заметила легкое изумление в глазах леди Матильды.

– Разве вашей светлости неведомо, что двор пребывает в трауре по случаю кончины брата нашего повелителя, герцога Джорджа Кларенса, да смилуется Господь над его душой.

Она перекрестилась, и ее примеру последовали фрейлины.

Этот день выдался неожиданно хлопотным для Анны, но она была даже рада поднявшейся суматохе.

Пустые дни после отъезда Кэтрин стали угнетать ее, и все эти суетящиеся пажи, не отходящие от нее фрейлины, слуги, вносившие сундуки и ларцы, оживленные молодые придворные напомнили Анне, что и она еще достаточно молода, чтобы окунуться в бурлящий водоворот жизни.

Анна хотела уехать в тот же день, но леди Харрингтон сказала, что его светлость желает, чтобы герцогиня Глостер прибыла в его Йоркскую резиденцию в надлежащем блеске, и именно ей поручено подготовить супругу герцога к возвращению. Она раскрыла сундук, где лежало множество штук ткани, мотки галуна, тесьмы, меховые горжетки и прочая всячина, и фрейлины тут же принялись снимать с новой госпожи мерки, кроить и сметывать, предлагая Анне все новые фасоны. Они были оживлены, как всегда оживляются женщины, когда дело касается нарядов.

Прежде всего статс-дама велела доставить в комнату Анны лохань для купания, наполнила ее водой, добавив миндального молока, порошка с запахом листьев лавра и отвара из листьев вербены. Разомлевшую от горячей воды и душистого пара Анну уложили на кушетку, и толстая банщица энергично растерла ее резко пахнущим розовым маслом. При этом леди Матильда все время оставалась рядом и не переставала твердить тоном наставника, распекающего нерадивого ученика:

– Конечно, жизнь в монастыре благотворно влияет на душу, но отнюдь не на тело. Ваши руки огрубели, мадам, а лицо и шея покрыты загаром, что вполне годится для какой-нибудь сельской красавицы, но никак не для супруги властителя всего Севера. Хорошо, конечно, что вы так стройны, ибо аскетическая худоба теперь снова вошла в моду, а святая Катерина, покровительница девичества, стала самой популярной святой. Все наши леди отчаянно постятся, дабы приобрести грацию юных девушек. Брови ныне уже не выщипывают в ниточку и совершенно прекратили подкрашивать глаза. Правда, вместе с этим канула в прошлое и очаровательная мода моей юности – коротко подстригать ресницы. Хотя у вас, мадам, они такие великолепные, что вам это только на руку… Ах, святая Катерина, отчего этот пес не может помолчать хоть минуту! От его лая голова раскалывается!

Анна слегка улыбнулась.

– Пендрагон просто в смятении. Он не привык к такому множеству гостей. Велите спустить его с цепи, и он тотчас успокоится.

– Это невозможно, ваше высочество! Этот гигант насмерть перепугает дам и, не приведи Господи, укусит кого-нибудь.

– Пендрагон добродушен, как щенок, и он тут же угомонится. К тому же он не цепная собака. Я намерена взять его с собой, поэтому ему придется привыкать к шумному обществу.

– Вы возьмете его с собой? Разве это не монастырский пес?

– Нет. Взгляните – это превосходный датский дог, собака для замков, а вовсе не для тихих обителей. К тому же это подарок… моего супруга.

Анна сделала паузу перед именем и, поймав внимательный взгляд леди Матильды, поспешила добавить:

– Моя дочь не простит мне, если я оставлю в Сент-Мартине ее любимца.

Девушка, расчесывавшая волосы Анны, замерла, с любопытством прислушиваясь. Леди же Матильда, словно пропустив слова герцогини мимо ушей, невозмутимо продолжила беседу.

Речь зашла об одежде, и статс-дама сказала, что траур по герцогу Кларенсу не так уж обременителен для дам. В моде нынче темный бархат с различными отделками: мехом, кружевами, более светлой каймой и даже с золототканой оторочкой, расшитой узором «гранатовое яблоко»[42]. Ожерелья и колье носят теперь умеренной длины, они почти охватывают шею. Популярны также тонкие цепочки с различными подвесками, а вот длинные и массивные золотые цепи с узорами и драгоценными камнями носят теперь лишь мужчины. Кольца в моде с мелкими камнями или вообще без них, надевают их по несколько на каждый палец, на обе фаланги. Однако ни в коем случае нельзя носить кольцо на указательном пальце, сейчас это позволительно лишь мужчинам. Дама с кольцом на этом персте выказывает только дурной нрав. При дворе нередко смеются над провинциальными дамами, которые являются в украшениях по моде пятилетней давности.

Анна невольно взглянула на свое обручальное кольцо – маленькое, плоское, с небольшим, гладко отполированным молочно-голубым камнем, называемым лунным. И снова у нее мелькнула странная мысль, что Ричард загодя приготовил его, так как знал, что она станет его женой. Многое теперь казалось ей странным. И эти кольца, и то, как леди Харрингтон уклонилась от разговора о Кэтрин.

– Что вы сказали? – повернулась она к статс-даме, услышав краем уха слова на чужом языке.

Матильда сжала губы, на лице ее промелькнуло явное неудовольствие оттого, что ее не слушают.

– Я сказала: vola il tempo – как бежит время. Многое изменилось, буквально за последние год-два. И сейчас при дворе в ходу все итальянское, а вовсе не французское и бургундское, как ранее. Итальянские прически со сколотыми на затылке волосами, итальянские круглые тюрбаны и даже итальянские словечки и поговорки. Наши дамы учатся танцевать романеску, а молодые люди напевают итальянские канцоны. Из Италии добралась до нас мода писать портреты, читать языческих авторов и рассаживать в кадках под нашими прекрасными буками и дубами кривые лимонные деревца. Ко всему этому вам придется привыкать, ваша светлость, и я почту за честь помочь вам.

Слегка подняв бровь, Анна иронически взглянула на леди Матильду. Ее веселила напыщенная снисходительность этой дамы.

– Аddirittuza? Oh, come’e interessante![43]

Статс-дама не нашлась что ответить, а фрейлины еще ниже опустили головы над шитьем, чтобы скрыть улыбки. Анна сейчас же задала какой-то отвлекающий вопрос, дабы не заострять внимания на ситуации и не ставить Матильду Харрингтон в неловкое положение. Достаточно было указать той на ее место, но отнюдь не стоило портить с ней отношения.

Следующий день пролетел на диво быстро: Анна знакомилась с родословными семей Севера, чтобы не попасть впросак в столь деликатном вопросе, с гербами и цветами северных лордов, а заодно училась новой походке – с чуть отведенными назад плечами и изящно сложенными под грудью руками. Она запоминала новшества в этикете, училась пользоваться при еде странным предметом, напоминающим маленькие вилы, на которые полагалось накалывать фрукты либо особенно жирные куски мяса, чтобы не испачкать пальцы.

Анна уже запомнила, как зовут фрейлин, перезнакомилась с пажами и конюшими. Среди них были и молодые люди из знатных семей, и даже родственники герцога Ричарда. Эти любезные молодые люди не скрывали своего восхищения при виде новой госпожи. Все, кроме одного, на которого Анна невольно обратила внимание. Он был красив какой-то нежной девичьей красотой, нередко свойственной шестнадцатилетним юношам, но с герцогиней держался холодно, не стремился услужить ей и все свое время проводил, наигрывая на лютне и напевая итальянские песенки или французские лэ. Даже на заигрывания молоденьких фрейлин он не отвечал, предпочитая возиться со спущенным наконец-то с цепи Пендрагоном, а однажды Анна увидела его в окружении стайки сельских ребятишек, которым он вырезал из ивовых ветвей свистки.

Анна попросила одну из фрейлин напомнить имя юноши.

– О ваша светлость, это юный Уильям Херберт, граф Пемброк. Он состоит оруженосцем герцога Ричарда, но еще не посвящен в рыцари. Его светлость давно взял Уильяма ко двору и после гибели его отца – графа Пемброка, долгие годы был опекуном юноши. Так что Уильям обязан вашему супругу, миледи, буквально всем.

Девушка говорила об Уильяме Херберте с нежностью, но Анне не требовалось долгих объяснений. Ей сразу стала понятна причина неприязни юноши к ней. Их отцы всегда были врагами, и в том, что старого графа Пемброка казнили десять лет назад в Нортгемптоне, была вина графа Уорвика. Странно, что Ричард выбрал для службы ей именно этого юношу. Впрочем, при дворе давно вошло в обычай забывать врагов своих отцов, ибо в противном случае не нашлось бы такого дворянина, которому не надо было бы мстить каждому второму.

Странно повел себя с Анной и сэр Френсис Ловел. Обычно они виделись во время трапез в большой зале странноприимного дома, иногда он осведомлялся, не угодно ли ей чего, но всячески избегал встреч наедине, когда они могли бы поговорить о прошлом.

Однажды, возвращаясь с ранней прогулки верхом, Анна увидела сэра Френсиса беседующим с Джоном Дайтоном у ворот монастыря. Когда оба поклонились ей и хотели удалиться, она громко окликнула Ловела, и тот вынужден был подойти к ней.

Сэр Френсис выпрямился, заложив руки за пояс и стараясь не глядеть на сидевшую в седле герцогиню. Всем своим видом он выражал некое упрямое раздражение. Как он не походил на того учтивого кавалера, который когда-то так жаждал танцевать с прелестной Анной Майсгрейв в замке Олнвик!

Конь Анны тряхнул головой, звякнув удилами. Наконец Анна заговорила:

– Объясните, ради всего святого, сэр, свое поведение. Как я должна понимать ваше нежелание узнать во мне даму, которую когда-то в доме у Перси вы приглашали полюбоваться на фейерверк в Йорке? В конце концов, ваше поведение выглядит крайне неучтивым, сэр!

Френсис Ловел поднял на нее глаза.

– Я не могу вспоминать, миледи, о том, о чем, как я считаю, вы сами стремитесь поскорее забыть.

– Забыть? Вы шутите, сэр! Что позорного в том, что во втором браке я была замужем за рыцарем из Пограничья? Как могу я стереть из памяти то, что была супругой Филипа Майсгрейва!

Голос ее запальчиво зазвенел, волнуясь, она так дернула повод, что Мираж попятился.

Френсис Ловел обеспокоенно оглянулся и подхватил иноходца под уздцы.

– Храни Господь, миледи! Умоляю вас, тише! Не ровен час, кто-нибудь дознается, что принцесса крови столько лет была замужем за человеком, ниже ее по происхождению.

На какой-то миг Анна лишилась дара речи.

– Вы с ума сошли, Ловел! Филип Майсгрейв – да пребудет душа его в мире – был моим законным супругом, опоясанным рыцарем, бароном Нейуорта. Сам король Эдуард называл его другом, а граф Перси считал одним из своих ближайших соратников. И я горжусь, что именно с этим человеком обвенчалась перед алтарем и имела от него детей.

Френсис Ловел смотрел на нее с немым изумлением.

– Вы искренне верите в то, что говорите, ваша светлость?

– Клянусь в том своей христианской верой!

Ловел какое-то время нервно теребил пояс. Наконец он заговорил, старательно избегая смотреть ей в глаза:

– Когда мой господин, герцог Глостер, объявил, что Анна Невиль и вдовствующая супруга барона Филипа Майсгрейва одно и то же лицо, я, признаюсь, не поверил ему. Для рыцарства Англии вы остались принцессой Алой Розы и дочерью великого Делателя Королей. Вы стали легендой, миледи, воплощением всего лучшего, что есть в благородных дворянских родах королевства. Да, верно и то, что о вас ходили нелепые слухи, но никто из тех, кто чтил память великого Уорвика или поминал в своих молитвах умерших Ланкастеров, не верил в них, разумно полагая, что все это лишь происки герцога Кларенса. И если окажется, что те слухи были правдой, что вы готовы были забыть о чистоте рода и величии крови ради… ради обычной похоти… Что ж, тогда мне искренне жаль моего господина герцога Глостера. Я все же надеялся, миледи, что у вас хватит здравого смысла, чтобы не покрыть позором и себя, и человека, который столь возлюбил вас.

Анна вдруг ощутила леденящую тяжесть внутри. «Наверное, так рассуждал бы и Филип», – подумала она. Ее возлюбленный всегда был крайне щепетилен в вопросах чести, и ему вовсе не легко было решиться увезти ее от всех и скрыть в стенах Нейуорта.

А Френсис Ловел тем временем склонился перед ней в поклоне и произнес:

– Прошу простить меня, миледи, если я был излишне откровенен и дерзок с вами. Однако памятью вашего великого отца заклинаю вас – сохраните в чистоте свое имя, а заодно и имя человека, который единственный из дома Йорков ни разу не уронил своей чести и которому я служу верой и правдой. Скройте от людей этот ваш поступок, ибо он никоим образом несовместим с именем потомка Плантагенетов, которое вы теперь носите, и может бросить на вас тень бесчестия…

Он неожиданно умолк, отведя взгляд, но уже через мгновение глаза его гневно сверкнули.

– Клянусь Крестом! С каких это пор, Уильям, вы взяли худую моду подслушивать?

Анна оглянулась и увидела приближавшегося со стороны ручья молодого Уильяма Херберта. Он был в мягкой обуви и двигался абсолютно бесшумно. На плече у него лежало удилище, а в руке он держал связку только что пойманных рыбешек.

От гневного окрика Ловела юноша поначалу опешил, а затем надменно вскинул голову.

– С каких это пор, сэр Френсис, вы стали позволять себе говорить со мной таким тоном?

– Я говорю с вами так, как вы того заслуживаете.

– Не вам, сэр, поучать меня, не вам читать мне моральные прописи, а тем паче оскорблять меня.

Юноша был готов постоять за себя. Лицо Ловела побагровело от ярости, но Анне было не до их перебранки. Дернув повод, она въехала под арку ворот.

В тот день она не вышла к завтраку. Леди Матильда и Френсис Ловел забеспокоились было, когда обнаружили, что ее нет в монастыре. Ловел бросился к Дайтону, чтобы узнать, где может находиться герцогиня. Дайтон равнодушно пожал плечами.

– Когда она верхом, то и до горы Бакден-Пайк может доскакать.

Но нет, Мираж стоял под навесом, а леди Анна не поднималась к себе после прогулки.

Первым герцогиню обнаружил молодой Уильям. Он отправился погулять с Пендрагоном, поскольку его раздражала вся эта поднявшаяся ни с того ни с сего кутерьма. Пес сам привел его в укромное место за каменной осыпью, где лежало поваленное дерево, – на нем одиноко сидела герцогиня.

Радостно поскуливая, Пендрагон бросился к ней и стал ласкаться. Уильям подошел ближе.

– Вас ищут в Сент-Мартине, ваше сиятельство.

И только тут он заметил на лице герцогини следы слез. В смущении он извлек из-за обшлага рукава платок и протянул ей.

– Могу ли я чем-нибудь помочь вам, миледи?

Она приняла платок и благодарно улыбнулась ему сквозь слезы. Уильяму пришлась по душе ее улыбка. Это было странно, ибо он считал дочь Уорвика своим врагом. Но вместе с тем ему было жаль ее.

Юноша подал ей руку, помогая взобраться на склон.

– Вы слышали наш разговор с сэром Френсисом? – спросила Анна.

– Всего лишь несколько слов.

Пока они поднимались по осыпи, герцогиня несколько раз судорожно всхлипнула.

Неожиданно Уильям повернулся к ней.

– Я не знаю, о каком проступке говорил с вами Ловел, однако, клянусь Всевышним, миледи, вы не должны были позволять ему так разговаривать с собой. Он слишком высоко взлетел при герцоге Глостере, этот выскочка, и стал забывать, что ему дозволено, а что грех. И если меня он считает мальчишкой, который ничего не в силах поделать из-за опеки, то вы, миледи, госпожа и герцогиня, имеете полное право поставить его на место.

Анна грустно улыбнулась, невольно любуясь Уильямом. У юноши были пшенично-золотые, ниспадающие до плеч волнистые волосы, густые темные ресницы и задумчивые голубые глаза. Он был очень хорош в своем негодовании – разящий ангел, еще по-юношески хрупкий, но с мощным очерком плеч. Настоящий воин и истинный лорд со временем.

– Я благодарна вам за поддержку, Уильям Херберт.

Он взглянул на нее с мальчишеской заносчивостью.

– Ошибаетесь, миледи. Это не поддержка. Я не забыл, что вы носите имя Невиль, а я из Хербертов, и между нами не может быть союза. Однако вы в состоянии исполнить то, что не под силу мне, – унять фаворита вашего супруга, который возомнил себя первым лицом на Севере страны после герцога Глостера.

«По крайней мере он искренен, – подумала Анна. – Наши отцы были врагами, и он также пытается возненавидеть меня. Что ж, этот мальчик честнее тех, кто прячет душевные порывы под масками чести и традиций».

Когда спустилась ночь, она заказала в церкви монастыря еще одну заупокойную мессу по мужу и сыну. Сколько их было отслужено за то время, что Анна провела здесь в тоске и одиночестве, решившись посвятить остаток дней памяти близких!

В этот вечер она, как и прежде, осталась молиться до полунощной. Стоя перед распятием, она не узнавала себя, чуждыми казались ей и привычные слова молитвы. Вся в бархате, ниспадающий с головного убора фай[44] окутывает ее, словно дымкой, а на пальце поблескивает обручальное кольцо герцогини Глостер.

«Прости меня, если можешь, родной, – шептала Анна, оставив строгую латынь. – Я стала леди Севера Англии, и теперь у меня есть долг, а ведь ты, как никто другой, понимал, что это означает. Я больше не твоя жена, Фил, и отныне стану скрывать правду о нашем браке. Кэтрин будут считать моей приемной дочерью, как этого хочет Ричард, но обещаю, что никогда не забуду ни Нейуорта, ни того счастья, которое ты так щедро дарил мне. И я сделаю все, чтобы твоя дочь, Фил, ни в чем не нуждалась и была много счастливее нас с тобой!»

На следующий день она покидала затерянный в глуши монастырь. Монахини вышли проводить ее, и Анна тепло попрощалась с ними, пообещав не забывать их обители, так долго служившей ей домом, и не оставить ее своими заботами. Умиленные монахини вытирали слезы и низко кланялись, мать Эвлалия благословила Анну в дорогу. Однако сердце Анны было уже не здесь, и ей не терпелось поскорее покинуть Литтондейл.

Отказавшись от паланкина, в котором ехали ее дамы, она скакала верхом впереди кортежа, с интересом глядя по сторонам, отмечая каждую мелочь открывавшегося ее глазам весеннего пейзажа. Покрытые зеленью холмы, старые замки, колоколенки часовен, крытые тростником крыши селений, нивы с тщательно возделанными полосками наделов. С холмов, где белели спины овец, долетали звуки пастушьих рожков, гуртовщики, стреляя бичами, гнали быков на бойню.

Ранняя весна избавила крестьян от частого в конце зимы голода, дружно зазеленевшие всходы обещали обильный урожай, и люди надеялись на лучшие времена, невольно отождествляя их с неожиданным появлением в их краях молодой герцогини, дочери того самого Уорвика, который так долго был хозяином Англии и, как никто, умел поддержать порядок в королевстве.

Кортеж медленно двигался по долине реки Уорф. Широкая медленная река сворачивала на восток. Вскоре местность стала более низменной, просторные луга, оживляемые тут и там силуэтами мельниц, казались приветливыми, и их очарования не могли испортить даже стоявшие кое-где придорожные виселицы. Путники делали остановки в замках и монастырях, а иной раз, пользуясь хорошей погодой, устраивали пикники прямо на лугу у ручья, где на кострах жарили мясо свежедобытой дичи, расстилали ковры, вышибали днища винных бочонков.

Анне нравилось это путешествие. Хорошо ощущать себя богатой и почитаемой, выслушивать комплименты, принимать поклонение! Благодаря заботам Ловела и Дайтона она не испытывала в пути никаких неудобств, а Матильда Харрингтон следила, чтобы ночлег герцогини был обставлен с комфортом и чтобы каждый вечер ее ожидала лохань с горячей водой. Анна чувствовала себя словно молоденькая девушка, перебрасывалась шутками с оруженосцами, и их откровенно восхищенные взгляды говорили ей, что она хороша по-прежнему. Лишь Уильям Херберт держался особняком, был почтителен, но молчалив, хотя Анна нередко замечала, что он смотрит на нее с изумлением и любопытством.

По мере приближения к Йорку большинство молодых женщин кортежа пересели на коней, а самые смелые, вдохновляясь примером дам из куртуазных романов, пожелали ехать в седлах вместе с мужчинами. Вокруг царила атмосфера любовной игры, поощряемая герцогиней, правда, леди Матильда не преминула напомнить Анне, что ее супруг весьма строг и придерживается старых правил, когда дамы и рыцари обязаны следовать порознь.

Лишь одно обстоятельство омрачило поездку. Анна была совершенно уверена, что по прибытии в Йорк сейчас же сможет послать в Понтефракт за дочерью, ибо все время тосковала по Кэтрин. Однако, когда, уже приближаясь к Йорку, она заговорила об этом с Ловелом, тот сразил ее известием о том, что герцог Глостер увез своего сына Джона и ее дочь на Юг королевства. Анна была обескуражена. Ричард знал, что означала для нее разлука с девочкой, и не имел права без ее позволения действовать так.

Но вскоре впереди показались пригороды Йорка, а затем и древние светлые стены с навесными барбаканами.

Анна не сразу смогла прийти в себя от встречи, которую ей устроили в старом Йорке. Звонили колокола, в воздух взмывали тысячи голубей, гремели трубы. Под ликующие возгласы толпы она остановила коня перед величественными воротами Миклгейт-Бар, и отцы города: мэр и олдермены в алых одеждах, члены городского совета в темно-красном бархате, – выйдя ей навстречу, поднесли ключи от города и чашу вина. Мэр зачитал речь, которую Анна еле разобрала из-за стоявшего вокруг шума, а затем под оглушительные звуки фанфар въехала в город.

Старая столица Севера была украшена так, что ничто не напоминало о трауре. Расцвеченные флагами дома, яркие вымпелы, усыпанная лепестками цветов мостовая. Все это не сочеталось с темными строгими одеждами ее свиты, однако ехавшая впереди на сказочном белом иноходце молодая герцогиня была так хороша и так ослепительно улыбалась, что оставалось только радоваться, что Господь послал им столь прекрасную повелительницу.

Под приветственные крики толпы Анна проследовала через город к собору Минстер, который словно парил в воздухе. Собор возводился в течение четырех столетий и был закончен совсем недавно, при графе Уорвике. На паперти собора герцогиню приветствовали епископ Йоркский, канцлер Англии Томас Ротерхэм и первые лорды Севера страны.

Так у Анны началась новая полоса жизни, полная блеска, почтения и поклонения. Вместе с тем она вновь погрузилась в атмосферу льстивых заверений, лицемерия и неискренности. Когда-то давно, будучи супругой Эдуарда Ланкастера, Анна уже вкусила все достоинства и недостатки придворной жизни, потом отвергла ее и жила по своему усмотрению. Теперь, сделав виток, жизнь вернула ее на вершину, к тому, для чего она была рождена. И Анна приняла все это. Ведь она по доброй воле дала согласие на изменения в своей жизни, и сейчас приходилось постигать все заново.

Двор герцогини Глостер расположился в старом замке Йорков. И поначалу Анну несколько утомлял постоянный звон колоколов, долетавший из города. В один из приходов к ней архиепископа Ротерхэма она полюбопытствовала по этому поводу.

– Я долго жила в уединении, преподобный отец, и привыкла к тишине и редким благовестам колокола, особенно торжественным в тиши, здесь же…

Анна сделала выразительный жест, словно указывая на стоявший в воздухе шум.

– Думаю, вы скоро привыкнете, миледи, – перебирая золоченые четки, отметил достойный прелат. – Конечно, тишина благотворна, но отныне вы живете в большом городе, где великое множество храмов. И службы там справляются постоянно. В одних церквах отбивают время, в других созывают на мессу, в третьих – это похоронный звон, когда звонят за упокой чьей-то души. Колокола крупных храмов бьют целый день, поминая усопших.

– А городская вонь? – пожимала плечами герцогиня. – Она просто невыносима.

– Понимаю, – сокрушенно вздыхал Ротерхэм, – однако вы и впрямь слишком долго жили на лоне природы, если забыли запахи города. При таком стечении толпы просто немыслимо избежать смрада нечистот, которые долгое время скапливаются и гниют на весьма ограниченном пространстве. Вам пришлось бы испытать гораздо больше неудобств, если бы ваш супруг не велел привести замок в порядок. Он, замечу, весьма предусмотрителен, ибо еще перед этим Рождеством прислал сюда людей навести в замке порядок, чтобы вы жили с максимальным комфортом.

– Еще перед Рождеством? – невольно переспросила Анна. – Вот уж действительно его предусмотрительность достойна уважения… если не удивления.

Она задумалась, не замечая, как внимательно наблюдает за ней прелат. Анна же думала: перед Рождеством Глостер просто не мог еще знать, что она даст согласие на брак с ним и не имел права отдавать подобные распоряжения. Хотя… Анна постаралась отогнать прочь все сомнения. В конце концов, милый кузен Ричард мог позаботиться о достойном жилье для нее уже на правах родственника.

– Вас что-то смущает, миледи? – услышала она негромкий вкрадчивый голос Ротерхэма.

Анна внимательно вгляделась в его удлиненное мясистое лицо.

– Как вы думаете, преподобный отец, достойна ли я быть женой такого… предусмотрительного человека, как герцог Глостер?

Странный вопрос, однако епископа он, похоже, не смутил.

– Думаю, и заморская принцесса не принесла бы Дику Глостеру такой чести, как Анна Невиль. Ибо род Невилей всегда был необычайно популярен на Севере. Я уже не говорю о любви северян к вашему великому отцу, Делателю Королей. На вас лежит отблеск его славы. Покойный Джордж Кларенс – да пребудет душа его в мире, – также был женат на дочери Уорвика, и это принесло ему немало славы, несмотря на то что именно он предал вашего отца в день роковой битвы при Барнете[45]. Что же говорить о нынешнем наместнике Севера, женатом на любимице славного Уорвика! О, Ричард Глостер отнюдь не прогадал, обвенчавшись с вами.

Анна промолчала. Слова канцлера Ротерхэма яснее всех признаний Ричарда в любви объяснили ей сущность их странного союза.

В этот момент в комнату, где они беседовали, постучались. Анна позволила войти и в полумраке прохода узнала сутулую фигуру Джона Дайтона. Кланяясь, он приблизился.

– Простите, что побеспокоил, миледи. Но я хотел испросить у вас позволения на несколько дней отбыть в свое имение.

– Разве не у Френсиса Ловела, которому мой супруг доверил все полномочия, вы должны просить об этом?

– Это так, госпожа. Но сэр Френсис – человек щепетильный, и, после того как ваш супруг – благослови его Господь – назначил меня начальником вашей личной охраны, он считает, что только вы можете разрешить мне покинуть мой пост.

– Вот как? Вы начальник моей охраны? Даже здесь, в Йорке?

– Милорд герцог считает, что я хорошо справился с этой службой еще в Литтондейле, и потому не лишил меня этой должности. Я всегда забочусь о вашей безопасности, миледи, это мои люди несут службу у ваших покоев.

Анна несколько минут смотрела на него. Сейчас, в богатой тунике с эмблемой Белого вепря на груди, он смотрелся как принарядившийся мужлан. Личина грубого наемника, каким он некогда заявился в Нейуорт, подходила ему гораздо больше. И то, что Ричард так скоро его возвысил… Однако ее мужу виднее.

Дайтон продолжал стоять, ожидая ответа и глядя исподлобья на госпожу. Лишь на миг он покосился на прелата, но тот даже не смотрел в сторону просителя, задумчиво перебирая четки. Наконец Анна согласно кивнула, и Дайтон собрался уходить. При этом звякнули позолоченные шпоры у него на ногах. Анна с удивлением отметила это. Нет, теперь она не ошибалась, этот мужлан действительно был посвящен в звание рыцаря!

– Джон Дайтон!

Он нехотя замедлил шаги.

– Если не ошибаюсь, вас следует теперь именовать «сэр». Не припомню, чтобы вы представлялись Филипу Майсгрейву как рыцарь, когда под видом простого наемника явились в Нейуорт.

Джон поежился под ее взглядом. Ему казалось, что глаза Анны светятся, как у кошки. А тут еще и Ротерхэм, словно очнувшись, обратил внимание на происходящее.

– Миледи, что вас так удивило? Сэр Джон Дайтон уже давно состоит в звании рыцаря, и его замок находится среди Кливлендских пустошей…

– Вот как? – перебила прелата Анна. – Что же тогда заставляло достойного рыцаря скрывать свой титул и бродить по дорогам Мидл Марчеза в качестве простого наемника?

Последние слова она произнесла с гневным нажимом.

Дайтон перевел взгляд с Анны на Ротерхэма и обратно. «Черт бы побрал этого болтливого попа!» – с досадой подумал он, вслух же сказал, что его дела не всегда шли хорошо, ему приходилось и наниматься, что не соответствовало рыцарскому званию, и… Дайтон не был мастером говорить речи, он стал сбиваться и вздохнул почти с облегчением, когда Анна, так и не получив вразумительного ответа, решила отпустить его.

– Странных людей порой возвышает мой супруг, – молвила она немного спустя, обращаясь то ли к себе, то ли к его преосвященству.

Однако Ротерхэм с готовностью поддержал ее.

– Этого Дайтона вообще мало кто переносит. Но Ричарду Глостеру… Знаете, миледи, у него всегда имелись свои тайны.

Последние слова он произнес непонятным тоном, и, как показалось Анне, в его глазах мелькнуло сочувствие.

Однако Анна не хотела сейчас забивать себе голову всеми этими подозрениями. Она жена Глостера – и не должна думать дурно о муже. И тем не менее… В глубине души Анна боялась признаться себе, что есть в Ричарде нечто такое, что по-прежнему пугает ее. В милом кузене Ричарде, который столько для нее сделал, который так ее добивался… Удивительно, что Ричард оставил именно Дайтона ее стражем, хотя она неоднократно говорила ему о своей неприязни к этому человеку… К человеку, оставшемуся жить, когда погиб ее Фил…

На следующий день она получила послание из Лондона от супруга, а также множество подарков от знатных особ, сожалевших, что они не смогли присутствовать на бракосочетании второй по знатности четы Англии.

Ричард писал на арабской бумаге, и Анне непривычно было держать в руках столь тонкий и хрупкий лист. Почерк герцога был мелким, но отчетливым. Анна быстро пробежала послание, ища сообщений о Кэтрин.

«Ваша дочь пребывает в добром здравии и весьма весела. Она и мой сын Джон Глостер были представлены королю и королеве, и им оказаны всяческие милости. Они участвовали в катании по реке с детьми короля, и Кэтрин удостоилась благосклонности принцессы Сесилии».

Анна испытала радость. Ее дочь вошла в королевскую семью! Исполнилась мечта ее девочки! Анна улыбнулась, но уже в следующий момент вновь жадно пробежала строки послания, ища, под каким же именем была представлена Кэтрин ко двору. Знает ли Эдуард, что это дитя – дочь человека, которого он столько раз называл своим другом, или по-прежнему ее рождение держится в тайне? Не найдя пояснений, Анна вновь перечла письмо. Ричард прежде всего сообщал, что тотчас же после похорон Джорджа вернул себе великое чемберленство Англии, стал сенешалем герцогства Ланкастерского и получил пожизненно должность шерифа Кемберленда, то есть обрел право распоряжаться всеми северными владениями герцога Кларенса. О подробностях смерти брата Ричард писал скупо. Сам король впал в отчаяние от скорби, однако в Лондоне упорно держатся слухи, что именно по его повелению утопили Джорджа. Анну шокировало это известие, а главное, по его тону угадывалось, что Ричард желает, чтобы все в него поверили. Хотя, что говорить, Джордж так долго сеял смуту в Англии, что терпение Эдуарда могло и иссякнуть.

Завершалось послание нежнейшими уверениями в любви и почтении, а также сообщением, что герцог намерен вернуться в начале апреля.

Стремясь узнать еще хоть что-либо о дочери, Анна велела привести посланца герцога. Однако она была неприятно поражена, узнав, что им был сэр Роберт Рэтклиф, тот самый человек, который арестовал ее, когда она спешила к отцу, чтобы сообщить об измене Джорджа*. Он же был ее тюремщиком в замке Хэмбли.

Теперь же Роберт Рэтклиф склонился перед Анной со всей учтивостью, и она, стараясь скрыть неприязнь, заговорила с ним о Лондоне, осведомилась, не просил ли герцог передать ей что-либо на словах, и, получив отрицательный ответ, стала расспрашивать о Кэтрин. Рэтклиф отвечал нехотя, по сути повторил то же, о чем говорилось в послании. Да, мисс Кэтрин окружена всеобщей заботой и вниманием. Она, как и Джон Глостер, живет в Байнард-Кастле, едва ли не каждый день оба посещают Вестминстер, где проводят время с детьми королевской четы. Их представили как Кэтрин и Джона Глостеров. Насколько он может судить, девочка здорова и весела.

Новое имя! Анну это обеспокоило, но возразить было нечего. Возможно, Ричард, этот интриган и ловкий царедворец – Анна, как дочь Делателя Королей, понимала, что без этих качеств не ужиться в мире власть имущих, – лучше знал, как следует поступить, чтобы ее дочь заняла достойное положение.

Остаток дня Анна занималась подарками и сама не заметила, как развеселилась. Казалось, все самые знатные люди королевства направили ей свои изъявления почтения. От королевской четы она получила доставленный из далекой Бухары громадный ковер с мягчайшим ворсом, пламенеющий багровыми и золотыми цветами, словно сокровище волшебной пещеры из восточных сказок. Братья королевы прислали двух прекрасных берберийских охотничьих кречетов и кривоногого карлика с живыми лукавыми глазами. Чета Гастингс подарила Анне изящный малахитовый сундучок с несколькими выдвижными ящичками и принадлежностями для шитья. Лорд Стэнли, давний друг Анны, восхитил ее, прислав удивительно красивую шахматную доску: сама доска была изготовлена из яшмы и халцедона и отделана серебром и жемчугом, а фигуры изображали королей, королев, епископов, всадников и лучников и были искусно выточены из слоновой кости и черного дерева. Пришел подарок и от сестры герцога Ричарда – вдовствующей герцогини Бургундской Маргариты – изысканные четки из янтаря, какие умели делать только в Брюгге, во Фландрии, а также миниатюрный молитвенник от давнишнего врага Анны, Джона Мортона, ныне всеми уважаемого епископа Илийского. Были и другие подношения от лиц, имена которых Анна едва могла вспомнить, а некоторых не знала вовсе. Но самый дорогой подарок прислал Генри Стаффорд, герцог Бекингем. В плоском футляре из шагреневой кожи с золотым тиснением, воспроизводящим его монограмму, лежало сказочной красоты изумрудное ожерелье. Три ряда каплевидных светло-зеленых камней идеальной огранки и чистейшей воды были скреплены плоскими золотыми цепочками и на матовом бархате выглядели словно таинственное сокровище феи лесов. Анне еще не доводилось видеть подобного великолепия. Она едва решилась прикоснуться к ожерелью. Изумруды… Цвет ее глаз.

Знал ли Бекингем, что преподносит ожерелье той самой Анне Майсгрейв, которую когда-то целовал в замке Нейуорт?* На внутренней стороне крышки футляра был отчеканен золотом девиз Генри Стаффорда: «Вспоминай меня часто». В этом был скрытый намек. Анна улыбнулась. Она была благодарна Бекингему за нежное романтическое волнение, которое он пробудил в ней своим подарком, за то, что его любовь подарила минутную радость.

Это настроение не покидало ее целый день, вызывая мечтательный блеск в глазах, заставляя вспыхивать румянцем щеки. Вечером же, когда в главном зале собрались придворные, она надела подарок герцога и восседала в высоком кресле столь ослепительная, что не было мужчины, который не любовался бы ею. На Анне было схваченное под грудью платье из черного велюра, без вышивок и драпировок, но с длинными, подбитыми серым атласом, навесными рукавами в форме дубового листа. Волосы были спрятаны под округлый, на итальянский манер тюрбан черного же цвета, перевитый широкой полосой дымчатого атласа. На открытой молочно-белой шее рядами лежали мерцающие каплевидные изумруды, сверкающие так же ярко, как и ее глаза. В зале представляли пантомиму, но многие предпочитали смотреть на прекрасную супругу властителя Севера Англии.

Анна была в превосходном настроении, обсуждала пантомиму, перебрасывалась шутками с острой на язычок фрейлиной Джеральдиной Нил, так что даже вечно сторонящийся ее Уильям Херберт, не обращая внимания на улыбки юных дам, задумчиво и с интересом глядел на нее.

Замечательное и полузабытое ощущение – чувствовать себя в центре внимания. И вечером, вернувшись в свои покои, Анна долго разглядывала себя в большом зеркале, заключенном в темную раму. Лягушонок… Кто бы мог подумать.

Но неожиданно, словно лопнувшая струна, заныло сердце. К чему все это очарование, если единственный, ради кого оно существует, уже никогда ее не увидит? К чему эта красота, эти наряды и драгоценности, если она навеки связана с горбатым и странным герцогом, который вовсе не любит ее… Она прикусила губу, сдерживая подступившие слезы. В зеркале позади себя она увидела Матильду Харрингтон и еще двух придворных дам, явившихся, чтобы приготовить ее ко сну.

– Не угодно ли будет вашей светлости…

– Нет. Я ничего не хочу. Оставьте меня. Могу ли я хоть изредка быть предоставленной самой себе?

Но уже на другой день Анна держалась весело и любезно. И последующие несколько дней она посвятила прогулкам по столице Севера Англии – Йорку.

Каждый день она посещала мессу в Минстере. Кошель ее был полон денег, и она щедро раздавала милостыню, а затем молоденькие фрейлины вели ее в торговые ряды, в лавки, мастерские, к витринам ювелиров. У Анны невольно начинали блестеть глаза. Она перебирала мерцающий жемчуг, разглядывала затейливые безделушки, примеряла филигранные пояса, тонкие, как дым, сетки для волос.

Йорк был очень богатым торговым городом. С моста Узбридж открывался вид на гавань, где на реке стояли огромные барки, груженные товарами, а также главным богатством Севера Англии – шерстью. Эти суда плыли вниз по течению к морю, а оттуда в Нидерланды, Бельгию или Люксембург. Другие корабли прибывали из дальних морей и по реке, выгружали у Королевских верфей из трюмов пряности, вина, вяленую рыбу, деготь и Бог еще знает что. Повсюду стоял живой шум: кричали люди, ржали лошади, лаяли собаки, – и все это перекрывал неумолчный звон церковных колоколов.

Анна уже стала привыкать к этому шуму, перестала чувствовать вонь города, замечать его грязь. Она спокойно смотрела на дурно мощенные улочки, выпуклые посредине, но с грязевыми водосборниками по бокам. Однако если не глядеть на землю, а поднять глаза, то в Йорке было на что полюбоваться. Оштукатуренные или каменные дома с островерхими кровлями, узкими окнами, стрельчатыми дверными проемами, арками и угловыми башенками тянулись квартал за кварталом. От небольших площадей разбегались тесные кривые улочки: Петергейм, Лоу, Хай-стрит, Шеймблз. И повсюду – несусветная толчея: снуют клерки с заложенными за ухо гусиными перьями, громко зазывают покупателей торговки устрицами с корзинами на голове, сгибаясь под тяжестью товаров, бредут носильщики, бранящиеся на чем свет стоит, когда тележки зеленщиков или ручные носилки загораживают им дорогу. Небольшие сады, принадлежавшие знатным особам или монастырям, уже оделись зеленью, а над ними взмывали шпили церквей и монастырей: аббатства Святой Марии, госпиталя Святого Леонарда, монастыря Троицы, ратуши и, конечно же, господствовавшего над всей округой великолепного Минстера. Здания Йорка, основанного еще римлянами, зачастую возводились на древних фундаментах. Здесь можно было увидеть старые башни датчан и саксов, облагороженные нормандскими сводами, но больше всего разросшийся в последние годы город поражал великолепием готики – невесомыми стрелами шпилей, гранитными цветами, стрельчатыми арками, вертикальными настенными переплетами, искусно соединенными в единое целое.

Совершая эти прогулки, Анна неустанно искала дом, некогда принадлежавший рыцарю Майсгрейву, но за эти годы столько домов в Йорке было снесено и отстроено заново, столько улиц переменило направление, а то и вовсе исчезло, что все попытки казались безуспешными. И лишь случайно, проезжая по одному из проулков, Анна подняла глаза и неожиданно увидела за каменной оградой знакомые солнечные часы на башенке, а напротив – покатую кровлю и кованый флюгер в виде стрелки.

Ее свита так и не поняла, что произошло с их госпожой, когда она вдруг спрыгнула с коня и почти бегом кинулась к дому какого-то йоркского меховщика.

В доме достойного купца началась настоящая паника, когда узнали, что сиятельная герцогиня Глостер почтила посещением их подворье. Все домочадцы высыпали наружу, кланялись высокородной даме, она же вдруг попросила оставить ее в покое и, как простая горожанка, уселась на каменную тумбу у ворот и все глядела на дом, словно грешник на врата рая.

Неудивительно, что она так долго не могла найти это здание. У дома появились новые пристройки, а когда-то беленый фасад приобрел буро-коричневую окраску. У Анны едва слезы не навернулись на глаза, когда под штукатуркой она разглядела почти стесанное изображение герба прежнего владельца. Парящий орел, который больше никогда не взмахнет своими крыльями… На этой тумбе девять лет назад сиживал вспыльчивый, острый на язык мальчишка Алан Деббич, на этом крыльце рыдала бедняга Меган Майсгрейв, а в эту высокую стрелку флюгера они целились вместе с Гарри Баттсом, побившись об заклад. Сквозь пелену слез Анна словно воочию видела минувшее: Филипа, фехтующего с Оливером, проницательного Бена Симела, сдерживающего Кумира, побратимов Большого и Маленького Тома, силача Френка, набожного рубаку Шепелявого Джека, щеголеватого Патрика Лейдена* в сверкающей каске… И себя – в ботфортах, с арбалетом, в высокой шляпе с лихо заломленными на затылке полями, дерзкую и смешливую, пьянеющую от мысли о необыкновенных приключениях и замирающую под взглядом синих глаз прекрасного рыцаря. Сколько воды утекло с тех пор…

Эти воспоминания, воспоминания о былой счастливой жизни, словно оглушили Анну. Ей вдруг стало невыносимо играть роль сиятельной и великолепной герцогини. Вернувшись к себе, она отослала свиту и, отказавшись принимать кого-либо, до сумерек просидела в пустой комнате, в нише большого окна. Лицо Анны было печально и задумчиво, по нему пробегали тени, молодая женщина то улыбалась каким-то своим мыслям, то печально и горестно вздыхала.

Когда стемнело, над деревьями окружающего замок сада всплыла огромная полная луна. Анна не отрываясь глядела на ее сверкающий диск. Луна всегда была ее другом. Ах, те гипнотические ночи на юге Франции в Бордо, когда они с Филипом любили друг друга под хор цикад, или та отливающая старым серебром ночь в Лондоне, когда они вновь встретились после долгой разлуки, или полнолунные ночи над долиной Нейуорта, когда из дымного зала она поднималась на стены замка, вглядываясь в темные силуэты гор на фоне усыпанного звездами неба… Там ее находил Филип, и они бродили в сумраке вдоль стен или заключали друг друга в объятия в тени сторожевых башен, пока деликатное покашливание приблизившегося часового не заставляло их опомниться… Теперь же под сияющей луной она была совершенно одна.

Герцогиня медленно поднялась. Открыв высокую балконную дверь, Анна вышла на внешнюю галерею и спустилась в сад.

Серебрились стволы деревьев, нежная, еще по-весеннему негустая листва пропускала легкие потоки призрачного света. Анна вдохнула сырой вечерний воздух и зябко поежилась. Со стороны Йорка слабо доносился гомон затихающего города, порой подавала голос ночная птица. Освещенная луной длинная аллея доходила до стены ограды. Здесь, в самом отдаленном углу, стояла увитая плющом беседка. Неожиданно слуха Анны достиг перезвон струн. Она хотела было повернуть назад, но из тени беседки к ней с лаем устремился Пендрагон. Герцогиня сразу поняла, кому еще не спится в эту лунную ночь. Ее дог в последнее время привязался к Уильяму Херберту и предпочитал его общество обществу бывшей хозяйки. Анна остановилась. Наконец юноша вышел ей навстречу, в его руках была лютня.

– Что вы играли, Уил? – спросила герцогиня, медленно приближаясь.

Юноша поклонился, а когда заговорил, в его голосе звучала некоторая дерзость.

– Вам это не понравится, миледи. Эту песню сложил легкомысленный человек, правитель Флоренции, а ваш супруг не одобряет фривольных песен.

– И все же спойте ее мне.

Она присела на каменную скамью, полукругом тянувшуюся вдоль беседки.

– Обещаю, что, даже если она не вполне пристойна, я не стану осуждать вас.

Какое-то время юноша молчал. Сыну казненного Уорвиком Херберта было трудно петь для его дочери. Анна понимала это и не удивилась бы, если бы юноша отказался. Но Уильям запел. Прелестная мелодия, приятный молодой голос и певец, отлично владеющий итальянским. Анна улыбалась, слушая его.

Quant’e wella giovinezza,

Ma si fugg tuttavia;

Chi vuol esse’ lieto, sia;

Di doma’ non c’e certezza[46].

Сидевший рядом с Анной Пендрагон залаял в конце строфы, словно соглашаясь с этим утверждением. Юноша перестал играть и, словно мальчишка, расхохотался.

– Он всегда лает в этом месте, выражая свое одобрение. Славный пес. Умница. Он как будто понимает итальянский.

Анна потрепала пса по ушам.

– Моя дочь очень любит Пендрагона.

Она осеклась, вспомнив, что ей не следует упоминать о Кэтрин.

– Ваша дочь?

Анна помолчала мгновение. Она не хотела давать Уильяму Херберту новый повод презирать ее.

– Давайте-ка я тоже спою, Уил. Видит Бог, мой голос не столь хорош, как ваш, но песня развеет мою печаль.

Когда она заиграла, Уильям даже приподнялся. Это была не меланхолическая музыка придворных покоев, а дразнящая, острая песенка простонародья:

Священник под вечер заехал в село,

Отведал перцовой и тминной

И к полночи еле уселся в седло,

Спиной к голове лошадиной…

Куда подевалась твоя голова?

Чтоб черт подцепил тебя вилкой!..

И как без нее ты осталась жива,

Пока я сидел за бутылкой,

Которая булькает: буль, буль, буль…

– Святые угодники! – поразился молодой Херберт. – Откуда вы, сиятельная дама, взяли эту песню? Хотя… – Он хмыкнул. – Я и забыл, что дочь Уорвика выросла в обозе его армии.

Анна не обиделась. Старая мелодия каким-то чудом развеяла ее тоску, и она продолжала негромко напевать своим низким хрипловатым голосом нехитрый мотивчик:

Напившись, лошадка поела травы.

Священник подумал: «Не худо.

Не трудно скакать, если нет головы,

Но пить через хвост – это чудо».

Но тут он свалился на камень речной

И с каменной жесткой подстилки

Сказал: «Голова! И как раз надо мной.

Найди-ка ее без бутылки!

Которая булькает: буль, буль, буль…

Анна хлопнула ладонью по струнам и оборвала пение.

– Нет, эту песню я выучила не в армии Делателя Королей. Ее пели солдаты в замке Нейуорт. В самом прекрасном замке на свете.

Неожиданная теплота ее слов поразила молодого Херберта. Он смог лишь по-мальчишески упрекнуть ее:

– Что же вы не едете в этот замок?

Анна вздохнула.

– Не могу!

И тут Уильям неожиданно придвинулся к ней. Лунный свет озарил его лицо, и Анна увидела, как блестят глаза юноши.

– Вас не пускает герцог Глостер?

И, прежде чем она нашлась, что ответить, торопливо проговорил:

– Да, я знаю, это так! Теперь и вы его пленница, как и я. Он заполучил ваши земли, а вас станет держать тут, словно в заточении. Ричард Глостер очень скоро добьется власти над всей Англией. Ходят слухи, что не без его участия так своевременно захлебнулся в сладком вине Джордж Кларенс, как только стало известно, что король не желает смерти брата.

– Молчите, Уильям! Побойтесь Бога. Не стыдно ли вам верить нелепым слухам и клеветать на человека, который был вашим опекуном все эти годы?

Она увидела, как его зубы сверкнули в недоброй улыбке.

– Вы ведь не вчера родились, миледи Анна Невиль. И разве вам неведомо, как выгодно быть опекуном наследников состоятельных семей?

– Герцог Глостер достаточно богат, чтобы не опускаться до этого.

И снова этот мальчишка дерзко улыбнулся.

– Я считал, что сэр Ричард вынудил вас стать его женой. А оказывается, прекрасная Анна Невиль влюблена в своего колченогого мужа!

Анна вздохнула.

– Не ко всем же Господь был так милостив, как к вам, Уильям, и не всех наделил ангельской внешностью. Однако герцог Глостер не заставлял меня стать его женой. Он стал моим другом, он сделал для меня много доброго, а женщина не должна быть одинокой в этом мире. Она нуждается в защитнике и покровителе.

– Что ж, тогда так и сидите тут… На привязи у Глостера. Вы сказочно обогатили его, миледи, вы принесли ему славу. И теперь вы под его защитой. Очень надежной защитой. Не менее крепкой, нежели стены Тауэра! Странно только, что вы столько лет не боялись жить без защитника.

– А я и не жила одна. У меня был защитник.

При этом герцогиня так горестно вздохнула, что уже собиравшийся покинуть ее Уильям, невольно задержался на выходе из беседки.

– Как вас понимать?

Но Анна ничего не ответила. Ушла.

Этой ночью, как некогда в стенах монастыря Сен-Мартин Ле-Гран, она проснулась от собственного крика. И когда перепуганные фрейлины, дежурившие у ее покоев, вбежали в опочивальню, то увидели свою госпожу сидящей на кровати с мертвенно бледным лицом и в слезах.

– Снова этот кошмар… – только и смогла простонать Анна. – О Матерь Божья, дай мне силы! Опять я ищу и не могу найти тело своего мальчика…

Хорошенькая манерная Джеральдина Нил совершенно растерялась и с перепугу расплакалась. Более хладнокровная Эмлин Грэйсток не удержалась от вопроса:

– Госпожа моя, о каком мальчике вы говорите?

– Ее светлость имеет в виду дитя, которое, с Божьей помощью, готова понести от своего супруга.

Матильда Харрингтон, неприбранная, с кое-как заколотыми волосами, решительно вступила в опочивальню. Как всегда, сухая и властная, никогда не теряющая самообладания, она выслала девушек, прикрыла дверь и, не обращая внимания на всхлипывающую Анну, стала возиться у камина, пока не приготовила успокаивающий отвар из липовых цветов с добавлением щепотки незрелых маковых зерен. Анна покорно выпила поднесенное питье и улеглась на своей широкой кровати, позволив статс-даме укрыть ее. Но Матильда не спешила удалиться и осталась сидеть на скамье у камина, строгая, с прямой спиной и сложенными на коленях руками. Анна сравнила ее со стражем, бдительно несущим свою службу. Это была странная мысль, но отчего-то она вызвала в памяти слова Уильяма Херберта, и Анна всерьез задумалась над тем, каковы же ее нынешние права и является ли она свободной или впрямь все окружающие люди – ее тюремщики и шпионы герцога Глостера.

На другой день Анна задумчиво сидела в своих покоях. Перед ней лежало сочинение Еврипида «Геракл». Анна прочитала: «Бороться с испытаниями, посланными богами, означает выказывать не только свою храбрость, но и глупость».

Анна закрыла глаза. Нет, если бы она не восстала против своей судьбы, она никогда не познала бы счастья жизни с Майсгрейвом. Ее прошлое дает ей силы жить дальше. Ибо, несмотря на все нынешнее величие, она и впрямь чувствует себя скованной условностями и ограничениями своего нынешнего титула. Конечно, она живет в холе и роскоши и немногие заплакали бы о ее участи, однако Анна и действительно ощущала, что ее сделали узницей. Ведь, по сути, она так и не научилась понимать человека, ставшего ее нынешним супругом, и невольно страшится его приезда. Отчего? Почти интуитивно Анна чувствовала его волю над собой даже сейчас, когда он далеко. А тут еще эти смущающие речи молодого Херберта…

Анна встряхнулась, прогоняя эти угнетавшие ее мысли, и велела фрейлинам собрать ее к выезду. У добросовестной Матильды Харрингтон все было уже готово. Герцогиню облачили в платье бордового бархата, в тон к нему было богатое, опушенное куницей сюрко[47], по подолу которого шла парчовая кайма с вытканным узором «гранатового яблока».

Когда фрейлины уже убирали волосы госпожи под ажурный двухъярусный головной убор, дежурный паж сообщил, что к миледи просится молодой Херберт. Суровая Матильда уже хотела отослать навязчивого юношу под предлогом, что туалет герцогини не окончен, но Анна велела, чтобы Уильям подождал, и, когда дамы раскланялись, распорядилась впустить его.

Юноша только мельком взглянул на герцогиню и быстро поклонился.

– Прошу великодушно простить меня, но я пришел извиниться за дерзкие слова, сказанные вчера вечером. Я повел себя излишне самонадеянно и грубо, тогда как вы были милы и расположены ко мне. Поэтому простите.

Он вновь поклонился, однако в его глазах Анна прочла все то же недоверчивое высокомерие. Ей даже стало грустно. Старая вражда их отцов… А ведь ей импонировали откровенность этого юноши, его достоинство и даже некая беззащитная вспыльчивость.

– Пустое, Уильям. Я уже все забыла.

Он нерешительно переступил с ноги на ногу.

– Дозволено ли мне будет теперь обратиться к вам с просьбой?

– Я слушаю вас, Уильям, присядьте.

Но он остался стоять, глядя ей прямо в глаза.

– Я слышал, что герцог вскоре возвращается. Не могли бы вы обратиться к его светлости с просьбой, чтобы он не чинил более препятствий моему браку с сестрой королевы Мэри Вудвиль. Мы давно обручены, но герцог Глостер всячески откладывает время нашей свадьбы.

Теперь Анна улыбнулась.

– Право же, мне казалось, что у вас ледяное сердце и женщины вас не интересуют. И я искренне рада, что у вас есть сердечная привязанность. Что ж, милорд Уильям, обещаю сделать все, что в моих силах, чтобы помочь соединиться возлюбленным.

Взгляд юноши выразил недоумение.

– Все обстоит совсем не так. Я последний раз видел Мэри Вудвиль около семи лет назад, когда нас обручили еще детьми, и, правду сказать, не слишком хорошо ее помню. Однако, если состоится наша свадьба, я буду считаться вполне дееспособным и смогу наконец избавиться от опеки герцога Ричарда Глостера.

– Разве мой супруг был плохим опекуном?

Красивое лицо Херберта стало жестким.

– Мы уже обсуждали эту тему, ваше сиятельство. Неужели вы действительно считаете своего супруга моим благодетелем? Я уже имел случай упомянуть, что являюсь всего лишь его пленником. По наследственному праву за мной закреплены должности судьи и чемберлена Южного Уэльса, а также стюарта замков в графствах Колмортен и Кардиган. А ваш супруг чрезмерно любит власть, и отпустить меня для него означает потерять влияние в Южном Уэльсе. Поэтому он готов опекать меня до седых волос.

Анна смотрела на него с недоверием. Тогда Уильям вспылил.

– Клянусь святым Георгием, неужели это трудно понять? В конце концов, если вам нравится быть пленницей горбуна, то меня это вовсе не устраивает!

– Уильям, я не пленница. Я супруга.

Херберт пожал плечами.

– Великий Боже, это становится смешным. Разумеется, муж имеет все права по отношению к жене, однако хотел бы я знать, отпустил бы он вас в ваши имения, если бы вы того пожелали?

– Разумеется. Мне так кажется… – добавила она уже несколько неуверенно.

Юноша встал.

– Мне нечего больше сказать, миледи. Позвольте откланяться.

– Погодите, Уильям.

Анна на какое-то время задумалась. Разумеется, было глупо принимать слова Уильяма за чистую монету, как и нелепо идти на поводу у пылкого мальчишки, тем не менее то, что он говорил, взволновало ее. Конечно, Ричард сделал все, чтобы она не испытывала ни в чем нужды, однако Анна не знала, насколько она вольна в своих желаниях и где тот предел, за который ее не допустит воля супруга. Но ведь по условиям брачного контракта она и впрямь имеет право распоряжаться своей наследственной долей. Но вот позволено ли ей распоряжаться ею по своему усмотрению?

– Вот что, Уильям… Я и сама подумывала о том, что мне пора побывать в своих замках. И, уверена, мой супруг сумеет понять меня, если я пожелаю посетить эти владения.

– Вам будут чинить препятствия, миледи, – глядя исподлобья, отметил юноша.

– Кто посмеет меня задержать?

– Да буквально весь двор. Разве вы еще не поняли, что вас окружают люди, всецело преданные горбатому Дику?! К тому же, ваша светлость, не следует вызывать гнев всесильного наместника Севера. Будьте благоразумнее.

И этот мальчишка осмеливался указывать ей!

– Ну уж нет! Благоразумной я никогда не была.

Анна так стремительно шагала по переходам, что Уильям едва поспевал за ней. Она прошла в покои Френсиса Ловела, которого застала с Робертом Рэтклифом за партией в трик-трак. Анна невольно нахмурилась, встретив здесь этого господина. Не слишком-то приятные воспоминания он вызывал у нее, и тем не менее она любезно приветствовала обоих и села на резную скамью у стены, отбросив в сторону длинный шлейф сюрко.

– Досточтимые господа, мне сегодня пришло на ум, что настала пора наведаться в свои северные маноры. Вы готовы меня сопровождать?

Они быстро переглянулись, но какое-то время оба молчали. Анна услышала, как у дверей насмешливо хмыкнул Уильям.

Сэр Френсис первый решился подать голос:

– Это невозможно, ваша светлость. Герцог Ричард велел, чтобы вы ожидали его здесь.

– Герцог Ричард не давал мне об этом никаких указаний, – заметила Анна, машинально поглаживая рукой мех на сюрко и стараясь ничем не выдать своего волнения. – Наоборот, он лично преподнес мне грамоты, в коих перечислялись мои владения, и был рад, что отныне я их хозяйка. Так что, думаю, вы не станете препятствовать моему желанию посетить тот же Мидлхем, к примеру.

Теперь вперед выступил Рэтклиф.

– Миледи, вы никуда не поедете до соответствующих распоряжений на то милорда Глостера.

– Вот как? – Анна высокомерно вскинула подбородок, глаза ее по-кошачьи прищурились. – Сэр Роберт, по-моему, вы путаете то время, когда стерегли меня в Хэмбли, и нынешнее. Я теперь герцогиня Глостер, и никто не смеет стоять на пути моей воле.

Однако верный Ричарду Рэтклиф не собирался уступать:

– Миледи, мне вашим супругом был дан наказ, чтобы вы ожидали его прибытия в Йорке, и пока я не получу иных распоряжений, вы останетесь здесь!

Он даже повысил тон.

– Можете гневаться на меня, миледи, но я слуга Ричарда Глостера, а не ваш.

Анна ощутила смятение. Она и в самом деле начала бояться, что Рэтклиф будет держать ее тут как пленницу. Неужели подозрения Уильяма Херберта не беспочвенны? Она невольно оглянулась на стоявшего у дверей юношу, ожидая увидеть насмешку в его глазах, но тот лишь пожал плечами. Взгляд его выражал сочувствие. И тогда Анна решилась.

– Господа, если дело только в том, что вы так истолковываете волю моего супруга, то я могу указать вам на вашу оплошность. Уильям, прошу сходить в мои покои и принести мою шкатулку. Я, господа, дам вам взглянуть на несколько строк из письма моего супруга и повелителя. Прочитав их, вы убедитесь, что я вышла замуж за человека благородного, который никогда не опустится до того, чтобы столь низким образом лишать свободы знатную даму, тем более свою супругу.

Уильям взглянул на нее с удивлением и, уходя, дважды оглянулся. Анна видела растерянность на лицах Ловела и Рэтклифа. Она понимала, что ведет опасную игру, пытаясь провести их и представить дело так, что именно эти двое, а вовсе не Ричард, ущемляют ее права. И когда Уильям принес шкатулку, она достала из нее давнишнее письмо Ричарда и протянула им свиток.

– Читайте! Вы ведь отлично знаете почерк господина.

Она рассчитала верно. Почтение, которое испытывал Рэтклиф к своему властителю, не позволило ему заглянуть в послание Ричарда к жене. Правда, он шагнул было вперед и протянул руку, но тотчас опомнился и решительно покачал головой.

– Я не смею. Я всего лишь слуга милорда и не имею права касаться его личной корреспонденции.

Анна перевела дыхание, но игра еще не была выиграна. У этих двоих могло возникнуть сомнение: отчего она так гневалась, имея письменное свидетельство Ричарда? Поэтому она повернулась к Ловелу.

– Сэр Френсис, вы в детстве были дружны с моим супругом. И хотя меня огорчает, что мое слово не имеет для вас никакого значения, надеюсь, что, прочитав эти строки, вы поймете: если герцог Ричард и давал вам подобные указания, то ныне он пересмотрел его.

Она вложила в свой взгляд все презрение, какое только у нее нашлось. Френсис Ловел смутился, но, преодолев себя, взял бумагу со свисающей печатью. Анна затаила дыхание. В письме не было ни единого слова о ее поездке в имения. И если Ловел осмелится…

Сэр Френсис развернул письмо. «Моя возлюбленная госпожа и супруга», – слегка шевеля губами, одолел он первую фразу. Видимо, он не был силен в грамоте, а послание было пространным, и, чтобы найти в нем разрешение герцога, следовало одолеть его полностью. И Ловел не осмелился. Он лишь поцеловал печать и вернул свиток Анне.

– Простите, миледи, если я имел несчастье не угодить вам. Каковы будут ваши распоряжения?

Анна поняла, что выиграла. И какие бы планы ни строил на ее счет Ричард, она пока вернула свое право на свободу.

Когда она вышла, ее окликнул Херберт.

– Миледи!

Она увидела разгневанное лицо юноши.

– Имея такое разрешение от Глостера, вы смеялись надо мной, слушая мои речи о том, что вы такая же пленница, как и я!

– Увы, Уильям, но именно вы оказались правы. Ричард готов всякого сделать своим пленником. И в этом письме нет ни слова о моей свободе. Я рисковала.

Она протянула ему свиток, и юноша, не столь обремененный долгом, схватил и пробежал его глазами.

– Увы, – вздохнула Анна. – Я совершила грех, обманув этих людей. Они преданны моему мужу, а я повернула против них их же преданность.

Но когда она вновь взглянула на Уильяма, этот златокудрый ангел смотрел на нее с восхищением.

– Однако, – сказал он, ослепительно улыбнувшись, – герцогу Ричарду будет с вами непросто.

И захохотал, как мальчишка. У него был заразительный смех, и Анна невольно подхватила его. Они хохотали, как дети, легко и бездумно, до слез. У Анны из-под головного убора выбилась прядка волос, она раскраснелась и сейчас была похожа на девчонку.

Уильям первым перестал смеяться. Взгляд его был ясен и тверд.

– Надеюсь, вы позволите сопровождать вас в поездке?

Анна только улыбнулась в ответ, понимая, что со старой враждой покончено.

6 Мидлхем

Старая крепость располагалась на пологом склоне холма, возвышаясь над долиной Уэнслидейла и словно озирая суровым взглядом окрестности.

Любимый замок графа Уорвика! Здесь он вместе с матерью Анны провел самые счастливые годы, здесь родились их дочери Изабелла и Анна, здесь граф собирал своих воспитанников, обучал их искусству поединков, войны, политике… Среди его любимцев были и братья Йорки. Предавшие потом своего учителя…

Сейчас Анна во все глаза смотрела на замок Мидлхем, Берлогу Медведя, как прозвали его окрестные жители. Построенный три столетия назад при Генрихе II, первом короле из династии Плантагенетов, замок сохранил все особенности той несколько тяжеловесной, но величественной архитектуры, которая в Англии получила название нормандской. Могучие стены замка цвета запекшейся крови с круглыми сторожевыми башнями и навесными бойницами двойным кольцом окружали внутренние постройки, службы, переходы, галереи и казармы, а в центре высился прямоугольный донжон – гигантская башня с достроенными в более поздние времена угловыми башенками и зубчатой балюстрадой. Мидлхем уступал по величине Уорвик-Кастлу, однако из-за множества крыш, шпилей, барбаканов[48] и флюгеров походил на маленький город с селениями, раскинувшимися у слияния рек Ур и Ковер.

– Никогда не думал, что мне доведется быть гостем в Берлоге Медведя, – проговорил ехавший рядом с Анной Уильям Херберт.

Анна улыбнулась ему. За время путешествия они сблизились с юношей. Анна взяла с собой небольшой штат, и Уильяму приходилось беспокоиться о провианте, толковать с кузнецами о перековке лошадей и даже вместе с латниками толкать в гору повозки с поклажей, когда кони сдавали. Молчаливый, сдержанный и надменный при дворе, в дороге он отбросил эту маску, стал веселым и разговорчивым.

Анна вспомнила это, оглянувшись на свой кортеж. За время поездки они посетили ряд ее имений: Шериф-Хаттон, Гилинг, Хэлмси, Дилфорд, Бедайл, Ричмонд и вот теперь – Мидлхем. Она нигде не задерживалась, ибо опасалась преследования. Но, похоже, слуги ее мужа сочли за благо оставить ее в покое. В Мидлхеме Анна предполагала задержаться подольше. После Шериф-Хаттона это был наиболее крупный из ее майоров, и ей хотелось дать передохнуть людям, утомленным переездами.

Пока обоз огибал холм, Анна с Хербертом ускакали далеко вперед. Пендрагон длинными прыжками поспевал за их лошадьми. Он уже свыкся с кочевым образом жизни и перестал поджимать хвост при звуках труб или грохоте телег по каменистым дорогам. Теперь он равнодушно разглядывал темно-багровые стены Мидлхема, отбрасывавшие сумрачные тени на воду широкого рва, огибавшего замок.

Они пересекли реку Ур и, миновав селение, стали подниматься к замку. Еще издали Анну удивил вид поднятого надо рвом моста. В мирное время доступ в замки обычно оставался свободным, поскольку шла оживленная торговля с округой и крестьяне несли в замок провизию, а заезжие купцы предлагали свои товары. Мидлхем же словно ощетинился.

Уильям трижды протрубил, требуя опустить мост. Стражники на стенах, давно наблюдавшие за появившимися из-за холма всадниками, засуетились, а затем показалась тучная, облаченная в пурпурные одежды фигура.

– Кто вы такие, чтобы требовать пропустить вас в имение светлейшего герцога Глостера?

От неожиданности Анна лишилась дара речи, а Уильям, сцепив зубы, выругался.

– Как смеете вы задерживать у врат Мидлхема его госпожу Анну Невиль, дочь Делателя Королей и супругу герцога Глостера?

Человек на стене вытаращил глаза, среди стражников произошло замешательство. Наконец толстяк в красном пришел в себя.

– Мое имя Майкл Меткалф, и я прислан сюда наместником Севера Ричардом Глостером в качестве интенданта. Я отвечаю за этот замок, и мне велено никого не впускать, кем бы он ни назвался. Поэтому я требую доказательств, что эта леди и в самом деле является супругой моего повелителя.

В это время на стенах увидели наконец-то появившийся на дороге кортеж, свидетельствовавший, что прибывшая с единственным оруженосцем дама поистине никак не ниже герцогини. Повар в белом колпаке, указывая на Анну, завопил:

– Это она! Провалиться мне на месте, если это и впрямь не дочка Уорвика!

Толстяк еще колебался, но у ворот толпилось столько народу, все эти латники и копейщики так трубили в рога, а люди Мидлхема так шумели, что Майкл Меткалф решил далее не упорствовать. К тому же он не был уверен, что приказ герцога Глостера никого не впускать в замок распространяется и на его супругу.

Во время всей этой сумятицы Анна не произнесла ни слова и лишь поглаживала шею Миража, глядя на почерневшую от времени плиту подъемного моста. Наконец послышался скрип поднимаемых решеток, и тяжелый мост начал медленно опускаться с ужасающим скрежетом и лязгом цепей. Кони заволновались и стали пятиться, Пендрагон залаял, а Анна все не могла оторвать глаз от огромных стрельчатых ворот, над которыми был выбит герб Уорвиков – вставший на дыбы медведь, прикованный к суховатому дереву. Скоро герб собьют, и здесь воцарится клыкастый вепрь Глостера.

Наконец плита с грохотом упала, створки ворот отворились, и Анна увидела лучников, торопившихся занять свои посты. Она миновала их, и удары копыт гулко отдались в глубоком проходе башни. В нос ударил едкий запах мочи и оружейной смазки, и Анна поморщилась. Первое впечатление от Мидлхема было неважным.

Не лучшая картина ждала ее в первом дворе. Между плитами пробивалась сорная трава, двери одной из построек были распахнуты, оттуда клочьями вываливалось сено, гнилое и трухлявое. Строения нуждались в ремонте: штукатурка на них осыпалась, во многих окнах недоставало стекол. В углах навозные кучи источали зловоние, смешиваясь с запахом казарм и свежеиспеченного хлеба.

– Почему это у вас замок в таком состоянии? – осведомилась Анна, но не расслышала ответа интенданта, потонувшего в басовитом лае Пендрагона, отражавшего наскоки замковых псов.

Вокруг толпилась челядь. Люди радостно шумели, приветствуя госпожу. Когда в замок наезжают хозяева, им всегда лучше живется, исчезает рутина, появляется какое-то разнообразие. Да и с господского стола чаще перепадает лакомый кусок.

– Вы узнаете меня, леди Анна? – твердил здоровяк повар с выбивающимися из-под колпака седыми космами. – А ведь я вас помню, когда вы были не больше вот этого черпака. Ох и пир же для вас я устрою!

И он вперевалку пошел к арке, ведущей во внутренний двор. Анна сошла с седла, отдав повод Херберту.

– Проследи за прибытием обоза.

Сама же, придерживая шлейф, направилась через двор к донжону, словно сквозь сон вспоминая окружающие ее строения и людей. Толстый интендант Меткалф семенил за ней, порываясь что-то сказать, но Анна не слушала его. Вот и внутренний двор – огороженный крепостной стеной прямоугольник. Около донжона располагались общественные постройки с крытыми переходами и полукруглыми оконцами под черепичными крышами. Ближе к надвратной башне – службы, мельница, пекарня, лазарет. Левее донжона высилась изящная восьмигранная часовня с большими окнами и ажурным шпилем с металлическим ангелом наверху. Просторная лестница с каменными львами по сторонам поднималась к широким дверям донжона, ведущим по старинке на второй этаж.

Она взбежала по ступеням и толкнула тяжелые створки, обитые полосами железа с четырехгранными шляпками гвоздей. Дверь поддалась, но заскрипела так пронзительно, что Анна невольно поморщилась. В сенях было темно, под ногами шуршала прелая солома. Подстилку, видно, не меняли с тех пор, когда здесь последний раз останавливались герцог Кларенс с Изабеллой. Следующая дверь отворилась так же туго. Увязавшийся следом Пендрагон подал голос, и ему гулко ответило эхо в пустом зале. У Анны округлились глаза. Мидлхемский зал был огромен и занимал добрую половину восточной стороны донжона. Залитый потоками света, вливавшимися через расположенные в торцах большие окна, он казался необыкновенно пустынным. Но плиты пола – из темного мрамора, который добывают в северных карьерах Фростерли, – были новыми, гладко отполированными, уложенными, видимо, уже при Изабелле. Так же хороша была и лестница, ведущая к прекрасной двери с мозаикой из драгоценных пород дерева. Однако в окнах с частыми переплетами, украшенными витыми монограммами, многие стекла были выбиты, сквозняк гнал по полу соломинки и клочья паутины. Огромный камин давно не чистили, на потолочных балках копоть, следы воска на панелях. Пискнула мышь. Пендрагон залаял, и снова эхо ответило гулом.

Анна повернулась к интенданту замка.

– Вас следовало бы подвергнуть публичной порке, за то как вы следите за этим замком. Мы проехали большую часть моих владений, но нигде не нашли такого запустения.

Толстяк с перепугу рухнул на колени.

– О добрейшая госпожа, разве вам не ведомо, что Мидлхем по приказу герцога Глостера должен быть превращен в тюрьму? Поэтому мне велено следить только за тем, чтобы в порядке были его подземелья, а никак не жилые постройки.

Анна несколько минут глядела на интенданта, не в силах вымолвить ни слова. Превратить такую крепость, как Мидлхем, в узницу?.. У нее перехватило дыхание. Ведь Ричард когда-то жил здесь, тут он впервые научился владеть оружием, впервые взнуздал своего первого коня. Здесь под патронатом Делателя Королей прошло его детство, а он пожелал сделать этот дом темницей. И в душе молодой женщины шевельнулась совсем уже нехорошая мысль: «Ричард всегда ненавидел моего отца. Как и Уорвик его. Возможно, превращая теперь дом своего былого воспитателя в тюрьму, Ричард мстит давно умершему графу…»

Она побоялась додумать мысль до конца. Ведь если Глостер так долго таил злобу к Уорвику, что он должен испытывать к ней, дочери графа, его любимице, которая ныне во всем зависит от милостей своего господина и супруга? В душе ее шевельнулся гнев. Мидлхем принадлежит именно ей, Анне, и даже муж не имеет права по своему усмотрению распоряжаться ее наследством!

И она решилась. Будь что будет, но она не отдаст Ричарду Мидлхем. Здесь будет ее дом! И непререкаемым тоном Анна тут же начала давать указания Меткалфу: следует закупить у городских торговцев мебель, а также ковры, перины, постельное белье, полсотни серебряных канделябров. Пусть наймет стекольщиков, столяров, резчиков по дереву, каменщиков. Она велела ему не скупиться, отбирать лучших мастеров и покупать самые хорошие товары.

Весь остаток дня Анна была занята обследованием замка. Она желала увидеть все: донжон, сад, конюшни, оранжерею, галереи и переходы. У нее светлели глаза, когда она представляла себе, как все это будет выглядеть в недалеком будущем. Ее слуги и фрейлины разбрелись по своим покоям, им тоже передалось возбуждение герцогини.

В некоторых помещениях они находили забытую мебель: резные скамьи или табуреты, круглый столик на массивной подставке или напольную вазу – подобие древней амфоры. Но подлинным открытием оказалась древняя кровать черного дерева в обширной спальне. Она была настолько огромной, что в ней могло поместиться полдюжины человек. Необъятное резное ложе покоилось на деревянных львах и было, как в древности, окружено полированной балюстрадой, а панели украшены рельефами с изображением листьев и цветов.

Анна разглядывала кровать, самую большую из тех, какие ей доводилось когда-либо видеть, и ей казалось, что она вспоминает себя, кувыркающуюся на ней, или видит обложенную подушками угасающую женщину – свою мать. Мать!.. Анна дала слово, что нынешним же вечером посетит аббатство, где покоятся ее останки, и закажет заупокойную службу.

Придворные дамы поражались, откуда в их госпоже столько неукротимой энергии. Старый повар не обманул, заверив, что угостит всех на славу, и если покои Мидлхема были в заброшенном состоянии, то о закромах и кладовых замка раздобревший интендант позаботился на славу. Даже недовольную всем Матильду Харрингтон удовлетворили приготовленные им блюда: густая похлебка из сушеных грибов, рис с орехами и изюмом, щучий паштет, анчоусы, тушеные угри, фаршированная форель, сочные креветки, несколько видов жареной рыбы, большой круглый пирог с затейливой начинкой. Старый повар питал явное пристрастие к пряным соусам, которые так обжигали нёбо и язык, что их то и дело приходилось запивать вином, элем или сидром. Некоторые придворные дамы захмелели до того, что принялись откровенно заигрывать с конюшими и стражниками. Им нравилась свобода, окружавшая герцогиню, ради этого они готовы были смириться с тем, что первую ночь в этом огромном замке за неимением кроватей придется провести на соломе. Одна лишь чопорная леди Матильда сидела с недовольно поджатыми губами на противоположном конце стола, не сводя сверлящих глаз с герцогини, отдававшей должное острым блюдам.

Всю следующую неделю Анна была страшно занята, но чрезвычайно довольна. Возможно, в глубине души она сознавала, что это последняя капля свободы, которая ей дана судьбой. Что дальше? Смирится ли Ричард с ее самоуправством или им предстоит борьба? Она побаивалась мужа, он все еще оставался для нее сумеречной тайной, которую она отнюдь не стремилась разгадать, интуитивно чувствуя, что здесь могут крыться страшные опасности и разочарования, и потому старалась не думать о приезде Ричарда Глостера, всецело отдавшись повседневным хлопотам.

В замке было шумно, дымно, суетились люди, пахло потом, сырой известкой недавно побеленных стен, на рогатые чепцы дам оседала копоть. Анна, в простом шерстяном платье и переднике, сама следила за всем. Слышался стук молотков, смех, клубилась пыль, и потревоженные в старых башнях летучие мыши с писком вылетали в слуховые окна.

По утрам же, едва лучники трубили зарю, она отправлялась с Уильямом на соколиную охоту. Окрестные долины и болотистые низменности изобиловали дичью, и Анна пылала охотничьим азартом, спуская сокола на стаю уток или следя, как кречет одним ударом сбивает на землю цаплю. Порой к ним присоединялся кто-то из местной знати, и тогда к завтраку в замок возвращалась шумная кавалькада. Местные дворяне спешили в Мидлхем, чтобы представиться герцогине.

Мало-помалу в покоях Мидлхема появились чудесная мебель из орехового дерева, огромные, от потолка до пола, гобелены с искусно вытканными сценами охоты, массивные настенные подсвечники из литого серебра. В большом зале герцогиня намеревалась украсить стены фресками, в малом – повесить шпалеры и драпировки, а пол спальни покрыть бархатистыми коврами с золотым шитьем и сдвоенной каймой из мелкого жемчуга.

Уильям Херберт оказался отличным помощником, этот мальчик с мечтательными глазами и лицом архангела обладал цепким практичным умом. Анна прислушивалась к его замечаниям, а если Уильям брался за какое-то дело – будь то размещение людей или доставка в Мидлхем охотничьих соколов, – он справлялся с ним так, что Анна всегда оставалась довольной.

Однажды, в конце недели, фрейлины и придворные Анны собрались во дворе замка. У всех было приподнятое настроение, паж обнес присутствующих легким элем, а затем середину двора расчистили, и началась игра в жмурки.

Анна, которая по своему положению не имела права принимать участия в таких забавах, сидела на высоком крыльце и лакомилась острой лососиной, не обращая внимания на пристальный взгляд Матильды Харрингтон. Она лишь весело хохотала, когда капитан лучников сгреб в охапку и расцеловал упирающуюся и пытающуюся сдержать смех Эмлин Грэйсток, дочь одного из первых рыцарей Йоркшира, или когда молоденькому аббату, надушенному, словно светский щеголь, довелось коснуться губами румяной щеки перезрелой местной красавицы, уже трижды овдовевшей и теперь хищно подыскивавшей четвертого кандидата в супруги.

Уильям Херберт не принимал участия в игре. Сидя на ступенях, он небрежно перебирал струны лютни. Однако, когда пришлось водить Джеральдине Нил, лукавая малышка фрейлина направилась прямо к нему, сделав вид, что все это чистая случайность. Уильяму ничего не оставалось делать – играющие с шумом и хохотом требовали поцелуя. Но когда Джеральдина с улыбкой подставила ему губы и закрыла глаза, юноша лишь слегка коснулся ее лба. Играющие разочарованно загудели, кто-то захихикал, а Джеральдина, поняв, что ею пренебрегли у всех на глазах, вспыхнула и, подхватив юбку, кинулась прочь. Анне стало жаль девушку, она передала поднос с кусочками лосося леди Матильде и направилась в замковый сад, где и нашла свою фрейлину рыдающей у бассейна высохшего фонтана. Анна попыталась ее утешить, но Джеральдина неожиданно вспыхнула:

– Вольно же вам так говорить, миледи! Все давным-давно заметили, что Уильям глаз не может от вас отвести и, как щенок, кидается выполнять любую вашу прихоть.

Анна пожала плечами.

– Вздор! Уильям Херберт предан мне, и только. А вам нечего лить слезы, Джеральдина. Так или иначе, но молодой Херберт, наследник графства Пемброк и обручен с сестрой королевы. Вы только роняете свое достоинство и рискуете добрым именем, заигрывая с ним.

Джеральдина сжала кулачки и с вызовом взглянула на герцогиню.

– Уж вы-то, наверное, не рискуете ничем, когда по полдня где-то пропадаете вместе с ним и далеко не всегда в сопровождении свиты.

Анна слегка отшатнулась, потом сказала негромко, безо всякого выражения:

– Я бы разгневалась на вас, Джеральдина, если бы не помнила, что в ваши годы сама нередко поступала неразумно. Но, клянусь небом, если подобное повторится, я буду вынуждена отказаться от ваших услуг, юная мисс.

Она вернулась во двор, но настроение было вконец испорчено. Кликнув Пендрагона, Анна через боковую калитку отправилась к реке. Впрочем, она недолго оставалась в одиночестве. Вскоре к ней присоединился Уильям. Он бросил на прибрежную траву свой плащ и, когда Анна села, устроился на склоне немного в стороне от нее, наигрывая на лютне. Этот юноша обладал удивительной способностью быть ненавязчивым, оставаясь в то же время рядом.

Вечер был удивительно тихим, солнце село. Небо было зеленовато-лиловым, лишь за холмами розовели последние отблески заката. Над рекой клубился легкий туман, и кровли отдаленных хижин напоминали темнеющие стога. В камышах у реки громко квакали лягушки да каркали, устраиваясь на ночлег, вороны на башнях Мидлхема. Анна машинально теребила пучок травы.

– Уильям! – окликнула Анна Херберта.

Тот опустил ладонь на струны и повернулся к ней. В сгущающихся сумерках его волосы выделялись светлым пятном.

– Уил, вы были в Понтефракте, когда туда перед отъездом на Юг прибыл герцог? Была ли с ним маленькая черноглазая девочка со светлыми кудряшками?

– Вы имеете в виду дочь милорда Кэтрин Плантагенет?

– Нет…

Анна вдруг почувствовала, что у нее спазмом сжалось горло. Она слышала, как Уильям говорит:

– Вы, однако, описали девочку, которую герцог представил всем как свою незаконнорожденную дочь. Она и принц Джон отправились вместе с ним в Лондон. Разумеется, многие были обескуражены появлением новой принцессы. То же и с Джоном Глостером. Он рос в Понтефракте с младенчества, но его происхождение остается тайной. Кажется, мальчик и сам не ведает, кто его мать. Он славный мальчишка, этот бастард, он мне нравится. Но и дочь Ричарда – красивый ребенок.

Анна наконец смогла справиться с возмущением.

– Как он посмел?! Кэтрин Плантагенет вовсе не его дочь. Она моя – и только моя!

Теперь Уильям отложил в сторону лютню.

– Святые угодники! Ведь вы говорили о ней еще в Йорке… Но я не осмеливался спросить, поскольку считал, что речь идет о каком-то порочащем вас прошлом…

– Моя дочь рождена в законном браке. Она носит имя Майсгрейв и является наследницей человека, который семь лет был моим мужем, когда все считали меня погибшей.

Сейчас ей было все равно, что подумает о ней этот гордый потомок уэльских лордов. Она была слишком взбешена и оглушена одновременно. Ричард сделал ее своей женой, заставил скрыть ото всех ее первый брак, а теперь отнимает дочь!

Она почувствовала приступ удушья и внезапно разрыдалась, уткнувшись в грудь Уильяма. На мгновение ей стало легче, оттого что рядом есть друг, на чье плечо можно склониться в минуту отчаяния.

– Он не имел на это права! – восклицала она сквозь рыдания. – Кэтрин моя, и только моя! И если он хочет, чтобы ради его представлений о родовой чести я скрывала свой брак с Филипом Майсгрейвом, то это не значит, что я должна безропотно отдать ему свою девочку. Ричард когда-то сам говорил, что я могу выдать ее за свою приемную дочь. Пусть так, но уж никак не за падчерицу!

– Я не знал ничего о том, что после Эдуарда Ланкастера вы еще раз были замужем, – негромко сказал Уильям.

Анна протяжно вздохнула и мягко высвободилась из его объятий. К ней уже вернулось самообладание, чтобы осознать: если кто-то заметит их в эту минуту, то не одна Джеральдина Нил получит пищу для пересудов.

– Когда-нибудь я вам все расскажу, Уильям, – выговорила Анна, поднимаясь и оправляя складки платья.

Она направилась к замку, а Уильям, подобрав лютню и плащ, заторопился следом.

– Возможно, то, что Глостер объявил вашу дочь своей, не так уж и скверно.

Анна повернулась к юноше. В сумерках она едва могла разглядеть его лицо.

– Видите ли, леди Анна, герцог Глостер безгранично любит своего сына, и, если Кэтрин станет зваться его дочерью, она будет окружена таким же почетом и поклонением, как и Джон Глостер. Что плохого в том, что ваша дочь станет принцессой дома Плантагенетов?

О, этот мальчишка рассуждал с трезвой мудростью старика. Анна долго думала об этом, лежа в своей необъятной постели. Уильям ненавидел Ричарда Глостера, ведь тот лишил его свободы и хозяйничает в его владениях. И он не решается идти ему наперекор, отыскивая иной, окольный путь. Может, он и прав, так и следует действовать. Открытая схватка ни к чему не приведет. Прав Уильям еще в одном: если Ричард объявил Кэтрин своей дочерью, девочке ничего не грозит.

Заколебался язычок подвешенной на треножнике лампы. Дверь приотворилась, и в проеме показался рогатый чепец Матильды Харрингтон.

– Я догадалась, что вы не спите, миледи, и принесла вам липовый отвар.

Леди Матильда недолюбливала и осуждала за многое свою госпожу, тем не менее Анна не могла представить себе, кто мог бы лучше справиться с ее обязанностями.

Статс-дама подала дымящуюся чашу. Потом взбила Анне подушку – обтянутый лиловым шелком круглый валик с кистями, набитый орлиным пухом, но не ушла, а осталась стоять, сложив руки на груди.

– Я слушаю вас, леди Харрингтон.

– Ваша честь, меня давно интересует один вопрос.

Анна, попивая отвар, поверх чаши смотрела на свою статс-даму.

– Буду откровенна, – сказала та. – Я наблюдаю за вами вот уже более месяца, и за это время вы ни разу не попросили меня о некоторых интимных услугах, в которых нуждается каждая женщина в известные периоды. Из этого я сделала вывод, что вы беременна. В таком случае вы проявляете вдвойне безрассудство, не объявив об этом и надолго уединяясь с юным Хербертом, не говоря уже о верховой езде. Ваш долг перед Господом родить герцогу Глостеру наследника, а вы так много времени уделяете верховым прогулкам, что это может привести к выкидышу. Но что с вами, миледи? Не хотите ли вы уверить меня, что ничего не знали?..

Анна смотрела на нее, и на лице ее было самое беспомощное и растерянное выражение, какое когда-либо приходилось видеть леди Матильде. Потом она быстро вернула статс-даме недопитый отвар и махнула рукой в сторону, указывая на дверь.

Оставшись в одиночестве, молодая женщина долго глядела прямо перед собой застывшим пустым взором. Ей хотелось убедить себя, что это не так, что единственная ночь с увечным мужем – как она старалась не вспоминать ее! – прошла бесследно. Но чем больше она думала об этом, тем отчетливее понимала, что Матильда Харрингтон права. Перемены, которые произошли в ее жизни после однообразного существования в монастыре Сент-Мартин Ле-Гран, настолько захватили ее, что она перестала обращать внимание на свое состояние. Теперь она припомнила и головокружения, которые объясняла утомлением, и то, с какой жадностью набрасывалась на острые блюда… Вспомнила она и легкие боли в пояснице после верховых прогулок, покалывание в груди. Не оставалось никаких сомнений.

– Беременна!.. – ошеломленно прошептала Анна. – О Пречистая Дева, неужели я понесла от Ричарда Глостера?

Третий ребенок. Когда-то ей нагадали, что у нее будет трое детей. И она ждала этого третьего ребенка, когда жила с Филипом, однако после тяжелых вторых родов больше не беременела. Теперь тот ребенок, которого она так желала подарить Филипу, родится от Ричарда Глостера…

Анна откинулась и закрыла глаза. Ее вдруг охватила странная апатия.

– Я больше не твоя жена, Филип, – тихо прошептала она, чувствуя, как слезы, выкатываясь из уголков глаз, текут по вискам. Она испытывала отвращение к самой себе. Собственное тело сделалось ей противным, словно внутрь забралось и притаилось там ужасное насекомое – огромный паук с лицом герцога Ричарда Глостера. По ее спине пробежала дрожь.

Весь следующий день она провела в постели, не желая никого видеть, не притрагиваясь к пище. Лишь под вечер Матильде Харрингтон удалось заставить ее выпить немного молока со взбитыми яйцами.

– Вы не должны себя так вести, – строго заявила она. – Вас приняли и полюбили как супругу наместника Севера Англии, и ежели Господу было угодно так скоро послать вам наследника, то вы должны этому радоваться. И учтите: едва весть о вашей беременности будет оглашена, немало честных англичан станут поминать вас в своих молитвах, прося небо о вашем благополучном разрешении от бремени.

И Анна смирилась. Всего одну ночь провела она с нелюбимым мужем и если… Так было угодно Господу. Что ж, надо теперь научиться жить с этим, надо принять это как данность.

Вскоре стало известно, что герцог Глостер вернулся в Йорк. В Мидлхем он прибыл неожиданно и с небольшой свитой. Анна встретила его в большом зале. Здесь на возвышении еще загодя были установлены два кресла под пышными балдахинами, как и подобает для титулованных особ. Анна сидела в одном из них, когда вошел Ричард. По традиции герольды вскинули трубы, придворные склонились, но тем не менее, когда Ричард, прихрамывая, шел через зал, казалось, что госпожа здесь она, а герцог всего лишь гость. Анна тотчас поспешила исправить свою оплошность, сошла с возвышения и склонилась в глубоком реверансе.

– Рада приветствовать вас в замке Мидлхем, милорд и супруг мой!

– Не ожидал, сударыня, что вы встретите меня не в Йорке, – произнес Ричард, поднимая ее. Он говорил негромко, как будто выплевывая каждое слово. Анна поняла, что он в ярости.

Неожиданно она ощутила страх, тот страх, который испытывала перед Ричардом еще девочкой. Это было острое и мучительное чувство, но именно оно придало ей сил после глубокой апатии. Она гордо выпрямилась и взглянула герцогу в глаза. То, что она увидела в них – нечто темное, звериное, – заставило ее содрогнуться. И все же она сумела овладеть собой.

– Я полагала, что вы более великодушны и не так корыстолюбивы, чтобы, вернув мне мои земли, тут же забрать их.

Она увидела, как у Ричарда взбугрились желваки на скулах, темный блеск в глазах стал нестерпимым. Но Анну уже нельзя было остановить. «Пока я ношу его ребенка, он ничего не сможет со мной сделать!»

– Как вы находите Мидлхем? – услышала она свой неестественно оживленный голос.

Ричард неожиданно повернулся к ней спиной.

– Я желаю разговаривать с герцогиней наедине, – бросил он в глубь зала. – Все свободны.

Придворные, шаркая подошвами, с поклонами удалились. Анна увидела, как Уильям задержался в дверях, нерешительно поглядывая на нее. Она хотела подбодрить его улыбкой, но рядом с юношей возникла массивная фигура, заслонившая его, и Анна, словно в тумане, узнала Джона Дайтона. Тот мрачно глядел на нее, пока тяжелые, отделанные бронзой двери гулко не закрылись.

В следующий миг Ричард наотмашь ударил Анну по лицу. Она со стоном упала на обтянутые сукном ступени возвышения. Почувствовала вкус крови во рту и едва сдержалась, чтобы не расплакаться от боли и унижения. Ричард склонился к ней и, схватив за ворот платья, встряхнул так, что из-под ее головной сетки волнами рассыпались волосы.

– Я научу тебя, змея, как пренебрегать моими словами! Я научу тебя, как обманывать моих людей и выставлять меня на посмешище! Ты принадлежишь мне вместе со своими манорами и замками, я – и никто иной, кроме Господа, – твой господин и повелитель, и ты обязана беспрекословно подчиняться мне, склоняться передо мной… по христианскому закону!

Анна медленно поднялась.

– Уезжая из Сент-Мартина, вы не запретили мне бывать в тех владениях, которые получили, добившись моей благосклонности!

Похоже, это распалило герцога еще больше. Он схватил ее за горло, так что ей стало трудно дышать. Их лица оказались рядом, и, прежде чем Анна успела подумать, что делает, она плюнула в это дышащее ненавистью лицо.

Ричард так опешил, что отпустил ее. Она тут же отшатнулась от него, все еще задыхаясь и кашляя.

Герцог шагнул к ней.

– Я сотру тебя с лица земли, тварь!

Лицо его исказилось бешенством. Казалось, вновь повторяется то, что некогда случилось в аббатстве Киркхейм. Но тогда Анна убежала от Глостера куда глаза глядят. Теперь же бежать было некуда.

– Вы ничего мне не сделаете, Дик Глостер! Наоборот, сию же секунду вы станете молить о прощении, за то что вели себя со мной не как с супругой, а как с добычей!

Ричард шагнул к ней, но она ловко увернулась.

– Вы имеете на меня все права, но сам Господь покарает вас, если вы еще хоть раз поднимете руку на женщину, носящую вашего ребенка.

– Что?!

Прошла бесконечно долгая минута, пока сквозь пелену ярости до Ричарда дошел смысл сказанного. Лицо его обмякло, в нем проступило нечто человеческое.

– Что вы сказали?

– Я сказала, что понесла от вас, Дик. И ежели вы хотите, чтобы я благополучно разрешилась от бремени, вы и пальцем меня больше не коснетесь!

Ричард растерянно глядел на нее и вдруг принялся хохотать, откинув голову.

– Клянусь крестом на Голгофе! Но ведь это же замечательно!

Теперь Ричард оглядывал ее с любопытством, словно увидев впервые. Ее каштановые волосы растрепались, платье было в беспорядке, а губы от его удара опухли и кровоточили. И вдруг он возжелал ее. Черт побери, она хороша даже и такой! И то, как она сопротивлялась, еще больше распаляло его. Однако когда он заговорил, голос его звучал ровно.

– Вы заслужили хорошую трепку, Анна, за свое упрямство и строптивость. Я мог бы поступить с вами и жестче, заточив в темницу, как когда-то старый король Генрих поступил с Элеонорой Аквитанской.

Анна искоса взглянула на него.

– Так, значит, для такого случая вы намеревались превратить Мидлхем в узницу?

Ричард огляделся, словно только сейчас заметив высокие канделябры, резные скамьи вдоль стен, ковер у подножия трона.

– Что ж, в знак признательности за то, что вы готовы так скоро подарить мне наследника, я готов просить прощения за свою невоздержанность. Меня может оправдать лишь то, что я не знал о вашем положении. Однако надеюсь, что этот случай послужит вам уроком, дабы вы не забывали клятв, которые давали перед алтарем, о послушании и верности супругу. А чтобы вы больше не сердились на меня, отдаю вам в пользование замок Мидлхем. Похоже, вам доставляет удовольствие жить в Берлоге Медведя. А теперь ступайте к себе. Я пришлю леди Харрингтон, и она поможет вам привести себя в порядок.

Он направился было к выходу из зала, но Анна окликнула его:

– Одну минуту, милорд.

– Да? – отозвался Ричард довольно нелюбезно, замедляя шаги.

Анна видела его искривленный силуэт на фоне цветного витража.

– Милорд герцог, вы так глубоко проникли в суть христианских законов, что, вероятно, не откажетесь сообщить, по какому из них намерены присвоить себе мою дочь?

Ричард повернулся и оглядел Анну. Он хотел бы отложить этот разговор до того времени, когда ее смятение и его ярость улягутся. Но если она настаивает…

– Так будет лучше для всех. Мы обязаны скрыть ваш брак с Майсгрейвом, но в таком случае положение Кэтрин при дворе становится двусмысленным. Выдав же ее за свою дочь, я в одно мгновение возведу ее в ранг, о котором можно только мечтать.

– Кэтрин была единственной наследницей рода Майсгрейвов! – воскликнула Анна. – Она благородного происхождения и, объявив ее своей воспитанницей, я могла добиться для нее достойного положения. Вы же обратили ее в бастарда.

– Но бастарда королевской крови, – высокомерно ответил Ричард. – Теперь она принадлежит к Плантагенетам. Для дочери барона из Пограничья это великое благо! Я объяснил девочке, что, признав меня отцом, она поможет сберечь добрую память о своем истинном отце.

– Мудрено же вам было уговорить восьмилетнего ребенка! Но разве то, что ее отец прославил свое имя мечом, что не плел интриг при дворе, а был известен по всей границе как гроза Чевиотских гор, – разве это ничего не значит для чести его дочери? Наш король Эдуард высоко ценил и почитал Филипа Майсгрейва, граф Нортумберленд был его кумом, а шотландцы страшились и уважали его в равной мере. И моя дочь с честью может носить имя Майсгрейв. Я не отдам ее вам, Дик Глостер!

– Поздно, леди Анна, – спокойно, но твердо остановил ее Ричард. – Я уже объявил Кэтрин своей дочерью и не думаю, что вы настолько неразумны, чтобы на всю Англию ославить своего мужа как лжеца. К тому же я сделал это из благородных побуждений.

Анна во все глаза смотрела на него.

– Но ведь вы не верите в благородство, Дик Глостер? Почему же вы пытаетесь взывать к тому, чего нет?

– Я знаю, что вы не лишены здравого смысла.

На мгновение их взгляды скрестились.

– Как вы могли? – вдруг всхлипнула Анна. – Воспользовались своей властью и лишили ребенка славного имени ее отца! Еще одна побочная ветвь в гербе Йорков. Теперь Кэтрин всю жизнь обречена носить клеймо незаконнорожденной.

Ричард невозмутимо поправил застежку плаща на груди.

– Всем известно, что капля королевской крови перевешивает любые свидетельства о чистоте рождения. Вспомните, разве Вильгельм I, до того как получил грозное имя Завоеватель, не звался при дворах Европы Вильгельмом Ублюдком? А разве правящие ныне в Испании Тостамары не были плодом любви короля Альфонса XI и некоей Элеоноры де Гузман? Даже сейчас некий джентльмен Генри Тюдор, все предки которого имеют бастардную полосу в гербе, пытается доказать Европе, что имеет больше прав на трон, чем Йорки. И если герб, который я дал Кэтрин, пересечет слева направо косая полоса[49], это не лишит чести принцессу из рода Плантагенетов. Она сможет рассчитывать на самую блестящую партию, о какой никогда не смела бы мечтать наследница барона, даже столь славного, как Филип Майсгрейв. Вот все мои аргументы. Если же вы, вместо того чтобы отблагодарить меня, рискнете оспаривать мое решение, я не побоюсь объявить вас душевно больной, даже невзирая на вашу беременность. И в таком случае вряд ли вам стоит рассчитывать видеться с Кэтрин.

Анна боролась с сотрясавшей ее дрожью. В ушах стоял гул. Уильям Херберт говорил ей еще в Йорке: «Вы его пленница, как и я…» Но Уильям надеялся когда-нибудь вырваться из-под опеки Ричарда, у нее же выхода не было. Странная мысль внезапно посетила ее: «Я была его пленницей с того момента, как он обнаружил меня в Нейуорте».

Ричард говорил еще что-то, но она уже не слышала его. Он не успел подхватить ее, как она без чувств рухнула на плиты пола…

Когда Анна пришла в себя, возле нее хлопотали Матильда Харрингтон и Джеральдина Нил. Анна закашлялась от запаха едкой эссенции, которую поднесла к ее носу статс-дама. Потом увидела, что находится в спальне, а вокруг толпится множество людей.

– Вам уже лучше, дорогая? – услышала она рядом участливый голос Ричарда. Он говорил мягко, с волнением. – Вы так напугали меня, любовь моя, когда лишились чувств!

Какой нежный голос! У Анны саднила разбитая им в кровь губа. Она невольно поднесла к ней ладонь.

– Вы ушиблись при падении, Анна. Ох, эти неожиданные и такие опасные для беременных дам обмороки!

И, повернувшись к собравшимся, громко объявил:

– Теперь, когда моя супруга пришла в себя и ей больше ничего не грозит, я хочу поделиться с вами радостной вестью, господа. Герцогиня ждет ребенка, и все мы должны молиться за ее здоровье!

Вечером в Мидлхеме был устроен пир в честь возвращения герцога. Вдоль стен огромного зала расставили столы, на хорах гремела музыка. К колоннам прикрепили факелы из душистого дерева – их было так много, что, несмотря на открытые окна, в зале скоро стало невыносимо душно. Поэтому Ричард не стал возражать, когда Анна, сославшись на головную боль, покинула застолье и поднялась на открытую галерею донжона.

Внизу, во дворе, пылали костры, челядь тоже веселилась. Герцог Глостер велел откупорить для дворни бочонок вина, и люди пили за здравие герцога и герцогини, а также за появление на свет наследника.

Позади себя Анна различила шаги и, оглянувшись, увидела Уильяма. Как и все, он был пышно одет, но лицо его было печальным. Анна попыталась улыбнуться.

– Простите, Уил, но я еще не имела возможности поговорить с герцогом о вашей свадьбе.

Юноша приблизился, взял ее руку.

– И не стоит.

– Но тогда ведь…

– Я остаюсь. Я хочу всегда быть подле вас.

Чистый мальчик, нежный и преданный. Сын графа Пемброка, которого казнил ее отец. Он стал ей ближе всех, он был с ней искренен и всегда стремился оказать помощь. Однако ей давно следовало заметить, как он, замкнутый и молчаливый с другими, оживляется, когда они остаются наедине. Анна чувствовала себя виноватой, но на душе у нее потеплело. Она даже попробовала пошутить:

– Что ж, оставайтесь, Уил. А когда вы наденете рыцарский пояс, я с удовольствием стану вашей дамой.

Ответ юноши поразил Анну.

– О нет. Дама сердца должна быть одна, как и жизнь. Я всегда презирал молодчиков, то и дело меняющих цвета своих возлюбленных. Моей дамой станет та, кого я назову своей супругой. А вы… Вы первая, о ком я думаю непрестанно. Говорят, в моем возрасте это быстро проходит. Но пока… – Он попытался улыбнуться. Потом поднял на нее взгляд, в нем была твердость. – Я больше никогда не осмелюсь заговорить с вами о своей любви. Но я буду счастлив, если смогу быть рядом, служить вам. И простите, если я оскорбляю вас своими чувствами.

От нежности у Анны заныло сердце.

– Оскорбить любовью нельзя, мой мальчик. И я благодарна вам, что вы поддержали меня именно сейчас. Вы все понимаете, Уил, с поразительной для вашего возраста проницательностью. Дай вам Бог встретить достойную вас даму – будь это ваша невеста или кто-то иная. Я же люблю вас как младшего брата, как преданного друга. Благослови вас Господь, Уильям Херберт.

Она взяла его голову в ладони и поцеловала в лоб.

Юноша напряженно молчал. Анна видела, как он судорожно сглотнул, и, чтобы отвлечь его, поведала о разговоре с Ричардом по поводу Кэтрин. Теперь Уильям смотрел на нее с состраданием, но Анна заставила себя улыбаться.

– Вы сами говорили, Уил, что для Кэтрин это большая честь. Что же до моих отношений с Ричардом, то они вскоре наладятся, если я буду послушна.

По лицу Уильяма прошла судорога, но он не произнес ни слова. По винтовой лестнице они спустились в пиршественный зал.

Ричард был уже изрядно навеселе, но это выражалось лишь в неестественном блеске его глаз.

– Клянусь небом, миледи, вы очаровываете всех. Бекингем восхищен вами, мой племянник Ла Поль только и толкует о вас, и даже Френсис Ловел, которого вы обвели вокруг пальца, пытался выступить в вашу защиту. Однако куда больше я изумлен тем, что вы приручили этого волчонка Херберта. Мне уже доложили, что он больше не вспоминает о своей ненависти к Невилям.

В ту ночь Анна впервые подумала, что просторное ложе имеет свои преимущества. И когда Ричард, насытившись ею, уснул, она отодвинулась на самый край и только тогда заснула сама.

Кэтрин прибыла в Мидлхем спустя несколько дней. Анна еле удержалась, чтобы не броситься через весь зал навстречу дочери, когда они с Джоном Глостером чинно направились к ней в парадных пунцовых одеждах. Однако ей пришлось пережить горькое мгновение – Ричард представил ей ее собственную дочь. Анна молча любовалась девочкой. Настоящая маленькая принцесса. Усыпанное жемчугом платье из затканного золотом сукна достигало пола, сзади шелестел длинный шлейф, голову Кэтрин покрывала кружевная шапочка, из-под которой на спину падали пышные пепельно-серебристые локоны.

Она была прелестна и держалась с важностью. Немногим более месяца потребовалось ей, чтобы забыть свои деревенские ухватки и стать настоящей принцессой. И лишь когда она присела перед матерью в реверансе, то не удержалась и, сбросив маску чопорности, лукаво подмигнула ей. У Анны дрогнуло сердце. Она видела, как довольна и счастлива ее дочь, с каким обожанием смотрит на герцога, как заботливо ведет под руку своего сводного брата Джона.

Джон Глостер был всего на год младше Кэтрин, но девочка была выше его почти на полголовы. Анна не отрывала взора от дочери и поэтому успела заметить лишь, что Джон похож на Ричарда и что у него такие же глянцево-черные длинные волосы.

– Они слишком разные, эти дети, – шепнула Анна мужу, следя за двумя хрупкими фигурками, удаляющимися из зала. – Как вы решились объявить их братом и сестрой?

Ричард повел плечом.

– Она не похожа и на вас, моя дорогая. Ее темно-карие глаза указывают скорее на кровь Йорков, чем Невилей. К тому же у Кэтрин покладистый нрав, они очень сдружились с Джоном, и ни у кого не вызывает сомнений, что они брат и сестра. Впрочем, ни у кого и не было причин усомниться в моих словах. Вы должны быть благодарны мне, Анна. Я дал девочке семью. Я вернул ей отца и брата.

«Но лишил матери».

Позже она нашла детей в саду. Кэтрин и Джон играли у небольшого пруда с Пендрагоном. Девочка с восторгом кинулась к матери.

– Я соскучилась, я так соскучилась, – твердила она, прильнув к Анне. Но тут же принялась взахлеб рассказывать о короле, Лондоне, о своей подружке принцессе Сесилии, перемежая слова поцелуями и выражениями восторга. Анна откинула со лба девочки завитки волос.

– Ты довольна тем, что герцог Ричард объявил тебя своей дочкой?

Кэтрин взглянула на мать так, словно та не разумеет самых простых истин.

– Но ведь вы поженились, мама. И теперь он мне как отец, а Джон как брат.

Она выглядела очень довольной собой. Ричард Глостер, судя по всему, пользовался у нее неограниченным доверием, и она охотно согласилась скрыть от всех то, что когда-то у нее был другой отец, а нынешняя герцогиня Глостер – ее мать. Чтобы стать принцессой, она обещала молчать о своем прошлом.

Джон Глостер, поначалу нерешительно топтавшийся в стороне, подошел ближе. Он явно завидовал девочке, которая так вольно держится с женой его отца. Когда Анна повернулась к нему, он застенчиво улыбнулся ей. У него была открытая улыбка, а на щеках – две очаровательные ямочки.

«Он кого-то напоминает мне», – подумала Анна, невольно тронутая доверчивостью этого ребенка, с детства лишенного матери.

В этот момент Кэтрин, сидевшая на коленях у Анны, тихонько охнула.

– Матушка, матушка, погляди туда!

Анна проследила за взглядом дочери. В конце аллеи появился, направляясь в их сторону, Уильям Херберт.

– Разве ты не встречала его в Понтефракте? Это же Уильям Херберт, граф Пемброк.

– Нет, матушка, я вовсе не то имела в виду. Поглядите, Христа ради – это же настоящий Тристан!

Анна не сразу поняла, о чем говорит дочь. Но юный Херберт – высокий, широкоплечий, с длинными золотистыми волосами, в богато расшитом пурпуане, стянутом в талии, в черных, облегающих стройные ноги трико и в самом деле поразительно напоминал миниатюру из «Смерти Артура». Анна невольно подивилась тому, как ее дочь сразу заметила это, затем взглянула на обомлевшую Кэтрин и засмеялась.

– Тебе нелегко будет стать его Изольдой, моя дорогая. В него влюблены почти все дамы при дворе, к тому же он помолвлен с Мэри Вудвиль, сестрой самой королевы.

– Правда? С этой заносчивой кривлякой? У нее длинный нос. Джонни, ведь правда, у Мэри Вудвиль длинню-ю-ю-щий нос?

Но мальчик не ответил, а бросился навстречу Уильяму. Похоже, он хорошо его знал, да и юноша весело встретил сына герцога.

Кэтрин же при виде Уильяма вспыхнула и потупилась. Она едва ответила на шутливое приветствие юноши и, прильнув к матери, украдкой поглядывала на него из-под ресниц.

Уильям встретился с Анной взглядом.

– Выше всяческих похвал. А улыбка у нее ваша.

Анне не удавалось растормошить дочь, но тут помог Джон. Он так панибратски держался с Уильямом, лез к нему на плечи, толкал его и дурачился, что и Кэтрин вскоре присоединилась к игре. А спустя несколько дней она уже хвостиком бегала за Уильямом, и Анне даже пришлось извиняться за ее навязчивость.

– Она очарована вами, Уил. Будьте к ней снисходительны, но учтите: если дадите Кэтрин помыкать собой, – вы пропали.

– На все воля Божья, – отшучивался юноша.

Ричард оставался в Мидлхеме. Он осмотрел замок и нашел, что Анна прекрасно справилась с задачей вернуть поместью жилой вид. Внес он и свою лепту в украшение залов: среди ковров и гобеленов развесили начищенное оружие и щиты, а в простенках между пилястрами главного зала появились прекрасно выделанные оленьи и кабаньи головы. Резные тумбы украсились серебряными сосудами, с хоров свисали пестрые вымпелы и стяги, а в больших вазах ежедневно меняли цветы.

Теперь в Мидлхеме всегда было шумно, к герцогу постоянно прибывали люди, в большом зале всегда толклось множество народу, от посыльных с королевским гербом до нищенствующих братьев-миноритов, собирающих подаяние для приютов и богаделен. Анна, бывая здесь, невольно наблюдала за мужем. Несмотря на всю неприязнь к нему, она не могла не отметить, как прекрасно он справляется с делами: одних принимал в большом зале, других – в своем кабинете, а кое с кем беседовал, прогуливаясь по аллеям сада. И всегда он был собран, внимателен, точен и скор в решениях. С людьми держался непринужденно, иногда чуть насмешливо, но так, чтобы не задеть достоинства собеседника. Он редко отказывал кому-то в аудиенции, будь это рыцарь в золоченом поясе, духовное лицо или депутат от городской гильдии. Никто не мог сказать, что герцог не принял его или, не выслушав, отправил к своим секретарям. Для наместника Севера эта повседневная рутина была таким же любимым занятием, как и фехтование по утрам или охота с соколом на Йоркширских пустошах. Именно поэтому люди предпочитали иметь дело с герцогом Глостером и не признавали королевских эмиссаров, по сути остававшихся не у дел.

Порой к Ричарду являлись посетители, с которыми он надолго запирался в своем кабинете, отменяя все дела. К таким визитерам относились Роберт Рэтклиф, при появлении которого Анна обычно удалялась в собственные покои, и Джеймс Тирелл, которого когда-то, поддавшись наваждению, она приняла за Филипа. Тирелл учтиво кланялся ей, и она отвечала ему милостивым кивком, хотя лицо ее всегда оставалось холодным. В том, что она согласилась стать супругой Ричарда Глостера, Анна усматривала отчасти и его вину.

С мужем у Анны сложились холодно-учтивые и ровные отношения. Он не лишал жену известной свободы – и это было все, что требовалось Анне. К тому же ей беспрепятственно разрешалось проводить сколько угодно времени с Кэтрин. При этом ей приходилось уделять внимание и Джону Глостеру. Этот бастард Ричарда по-детски тянулся к Анне, порой бывал даже надоедлив, но она мирилась с этим.

Однажды Ричард, прогуливаясь в саду замка, увидел, как Анна перевязывает Джону палец и негромко отчитывает его. Потом она притянула мальчика к себе и поцеловала. Джон застыл, прижавшись к ней, и Анна не противилась этому, что-то приговаривая и поглаживая его по голове. Взявшись за руки, они направились в дальний конец сада, откуда долетал лай Пендрагона и сквозь смех фрейлин слышался громкий голос Кэтрин. Ричард какое-то время стоял за деревьями, задумчиво глядя им вслед.

Той ночью, когда они после соития, как обычно, заняли свои места по разные стороны кровати, Ричард сказал:

– Я ваш должник за Джона, Анна. Благодарю вас, и, если у вас есть просьба, я не откажу вам.

Анна приподнялась на локтях, глядя на мужа. Да, у нее давно созрела такая просьба.

– Я бы просила позволить нам с Кэтрин посетить Нейуорт.

Ричард помолчал.

– Хорошо. Однако…

– О, не чините препятствий своему великодушию, Ричард!

Она села, сжав руки. При свете ночника Ричард видел ее миндалевидные глаза, каштановые рассыпающиеся волосы, сползшую с плеча кружевную оборку сорочки. И хотя Ричард только что обладал Анной, он вновь испытал желание, но сдержал себя. Он старался избегать излишеств во всем. Он еще помнил, как бесстыдно она вела себя с ним, когда он овладел ею, сонной, в их брачную ночь. Словно солдатская шлюха на сеновале. Стонала и извивалась. Похоже, что этот Майсгрейв развратил ее вконец.

– Я не сказал, что не позволю вам. Вы поедете в Нейуорт. Однако не тогда, когда вы в положении и долгий переезд может пагубно сказаться на плоде.

Когда он уснул, Анна еще долго ворочалась с боку на бок. При мысли о поездке в Нейуорт ее охватывало радостное волнение. Она так соскучилась по Гнезду Орла, по всем его обитателям! О, ей необходимо попасть туда, помолиться над могилами мужа и сына, пройти по старым куртинам замка, взглянуть, все ли в порядке в родовом гнезде Майсгрейвов. Пусть Кэтрин и получила новое имя, но Гнездо Орла – ее наследственное владение, и хорошо бы им вдвоем снова вдохнуть сырого, прохладного воздуха Мидл Марчеза с площадки донжона Гнезда Орла.

И хотя впереди Анну ждало рождение наследника Глостера, она буквально со следующего дня стала готовиться к поездке в Нейуорт. Торговцев, привозивших в Мидлхем товары, она нагружала заказами, прикинув, что и кому из обитателей Гнезда Орла хотела бы подарить. Своей милой Молли она привезет несколько штук добротных тканей и чепец из самого тонкого голландского полотна, который так пойдет к ее светлым волосам. Для отца Мартина Анна заказала изданные в Лондоне «Жития святых» в богатом переплете. Для Оливера прибыли из Йорка пара толедских гнутых шпор с колесиками, чтобы не ранить бока лошади, и длинный кинжал из голубоватой шеффилдской стали с позолоченными бороздками на клинке. Готовила она подарки и для Агнес Постоялый Двор, и для ее сына, и для солдат, и для странной девочки Патриции, которая наверняка уже выросла и, насколько помнит Анна, обещала стать прехорошенькой. Об этой поездке Анна думала беспрестанно и даже в снах видела свое возвращение домой, радостные лица своих людей. Часто среди них мелькало и лицо Филипа, и она, просыпаясь, решала, что эта поездка будет также и встречей с ним, ибо она еще ни разу не преклоняла колени у его могилы. И только Дэвида она не видела никогда. Мальчик бесследно исчез, растворился навек в жутком грохоте порохового взрыва…

«Все, что было Дэвидом, стало землей Нейуорта, склоном скалы, новой стеной, охраняющей Гнездо Орла. Могу ли я не поехать туда, не прикоснуться ко всему?»

Однако вскоре пришел день, когда ей пришлось отказаться от своих планов и надежд.

В начале лета в Мидлхем прибыл с границы рыцарь. Он был в полном воинском облачении: в кольчуге, наплечниках из наложенных одна на другую пластин, с наборного пояса свешивался меч. В то время в Йоркшире царил мир, и, кроме латников герцога, в Мидлхеме никто не носил оружия, поэтому рыцарь во всеоружии привлек к себе общее внимание.

Он вступил в большой зал замка и велел доложить о себе герцогу. Было послеобеденное время, и слуги суетились, убирая со столов, изредка с интересом поглядывая на стоявшего у колонны рыцаря. Он отбросил капюшон оплечья, и на его плечи упали длинные, совершенно белые волосы. Лицо его было загорелым, худощавым, с глубокими следами от былых ран. Но больше всего их любопытство вызывал стальной крюк вместо правой руки, который рыцарь привычным движением зацепил за пояс.

В это время распахнулась дверь в центре зала и по полированным ступеням неспешно спустился начальник стражи герцогини Джон Дайтон. Завидев его, однорукий воин мгновенно преобразился. Флегматичное лицо его вспыхнуло, рот искривила недобрая гримаса, глаза сверкнули. Торопливо пройдя через зал, он загородил Дайтону дорогу.

– Вижу, ты тоже носишь золоченый пояс, Джон, – грубо сказал он. – И хотя я охотнее без лишних слов вспорол бы тебе брюхо как предателю, я вынужден вызвать тебя на бой!

С этими словами он стащил крюком перчатку со здоровой руки и с размаху швырнул ее в лицо Дайтону.

Все взоры устремились в их сторону. Джон Дайтон был уважаемым человеком, ему кланялись при встрече, а этот рыцарь в простых доспехах нанес ему неслыханное оскорбление.

У Дайтона исказилось лицо от гнева.

– Оливер! Пес! Мальчишка! Да я уложу тебя на месте!

Он схватился за рукоять меча, но однорукий рыцарь, с удивительным проворством опередив его, уже выхватил меч левой рукой. Истошно завопила какая-то женщина, стражники кинулись разнимать противников, стремясь предотвратить кровопролитие. А эти двое, ругаясь на чем свет стоит и вырываясь из рук охранников, готовы были тут же скрестить мечи.

– Что здесь происходит? – вдруг прозвучал властный женский голос.

Наверху лестницы появилась герцогиня Глостер. Заметив ее, однорукий буквально остолбенел.

– Миледи Анна?

Теперь и герцогиня от изумления не могла вымолвить ни слова.

Рядом с Анной появилась принцесса Кэтрин.

– Нол! – закричала она. – Мой славный Нол![50]

Сбежав по лестнице и растолкав солдат, девочка повисла на шее у молодого рыцаря.

Он растерянно взглянул на нее и попытался улыбнуться.

– Кэт? Что, спрашивается, вы и леди Анна делаете при дворе Ричарда Глостера?

Теперь опомнилась и Анна.

– Кэтрин, немедленно оставьте в покое Оливера Симела. А вам, сэр, я искренне рада и готова принять тотчас же.

Анна велела стражникам отпустить нарушителя порядка и, взяв его под руку, провела в небольшую отдельную комнату. Здесь она радостно сжала его здоровую руку, глаза ее засияли.

– Оливер! Мой милый Оливер!

Но рыцарь, неожиданно отступив на шаг, окинул недоуменным взглядом эту нарядную величественную даму, которая так распоряжалась в замке Ричарда Глостера.

– Ради всего святого, леди Анна, объясните, что все это значит? Мы в Нейуорте получили известие, что вы с Кэтрин живете в монастыре и как будто даже собираетесь принять постриг.

– Так и было, Оливер. Мы долгое время провели в обители Сент-Мартин Ле-Гран, и я в самом деле подумывала о том, чтобы стать монахиней. Но с того времени многое переменилось. Я… Я стала женой Ричарда Глостера.

Воцарилось тягостное молчание. Анна смотрела на своего давнего друга, и ей казалось, что Оливер все дальше и дальше отдаляется от нее. Лицо его на глазах каменело.

– Что ты молчишь, Оливер? – почему-то шепотом спросила Анна, стараясь унять нервную дрожь.

Молодой человек отвел глаза, а затем выдохнул.

– А что делает здесь Джон Дайтон?

– Дайтон? – не сразу поняла Анна. – Герцог Ричард назначил его комендантом Мидлхема. Но, Оливер, почему ты так смотришь на меня? Что все это значит? Неужели в Нейуорте ничего не знают о переменах в моей судьбе? Разве ты не ко мне прибыл?

– Нет, – спокойно ответил рыцарь. – Я прибыл к герцогу Ричарду, чтобы сообщить о положении на границе.

В этот момент в дверь постучали. Анна была в таком смятении, что не сразу откликнулась. Оливер шагнул к двери и распахнул ее.

Роберт Рэтклиф, окинув их подозрительным взглядом, учтиво поклонился.

– Прошу прощения, но его светлость немедленно требует к себе этого молодого рыцаря.

Оливер тут же, не оглядываясь, вышел.

– Нол! Я буду ждать тебя в большом зале. Мы еще поговорим. Я все объясню.

Дверь захлопнулась.

Анна была обескуражена поведением молодого Симела. Он был другом из числа самых близких, и мало кому она была бы так рада, как ему. Его холодность задела ее. Разумеется, он растерян и удивлен, узнав, что она супруга Ричарда, однако это вовсе не означает, что он имеет право в чем-то ее винить. Ко всему еще и это странное известие, что в Нейуорте до сих пор считают, будто они с Кэтрин по-прежнему живут в монастыре. Пограничье – отдаленный край, слухи туда доходят очень нескоро, однако должен же был Ричард сообщить обитателям крепости, что их бывшая хозяйка вновь вышла замуж?

Обо всем этом Анна размышляла, сидя в нише окна и машинально вертя в руках клубок шерсти. Клубок несколько раз падал, откатываясь в сторону. Крохотный карлик бегал за ним, по-кошачьи мяукая, приносил, забавно подпрыгивая и заглядывая госпоже в глаза, но та смотрела словно сквозь него. Когда кто-то спускался по лестнице, она замирала, потом вновь принималась теребить клубок.

В какой-то момент она справилась у придворной дамы, где маленькая леди Кэтрин. Та ответила, что ее и принца Джона Уильям Херберт взял с собой на рыбную ловлю. Анна удовлетворенно кивнула. Когда ее дочь с Уильямом, она всегда спокойна. К тому же импульсивная Кэтрин в присутствии Оливера может забыть о своей роли и сболтнуть что-нибудь лишнее. Анна вовсе не хотела, чтобы девочка навлекла на себя недовольство герцога. Ричард обычно бывал с Кэтрин приветлив, но в последнее время все чаще сухо обрывал ее болтовню и ставил на место, приводя в пример более уравновешенного Джона. В результате девочка начала побаиваться Ричарда и уже не испытывала к нему былой привязанности.

Со двора долетал стук молотков, слышался визг пилы – там возводили новую замковую часовню. Потом донесся неистовый лай Пендрагона, и Анна увидела, как в дверях появилась маленькая фигурка Джона Глостера. Мальчик бесцеремонно тащил дога за ошейник. Он успел сдружиться с добродушным гигантом, и стоило только Кэтрин оставить пса, как Джон тут же принимался с ним играть. Увидев мачеху, Джон, улыбаясь, направился к ней. Пендрагон вырвался и, подбежав к хозяйке, уткнулся огромной мордой ей в колени.

– Джонни, разве ты не с Кэт?

Мальчик, сияя, приблизился и подставил лоб для поцелуя.

– Нет, миледи. Она осталась с сэром Уильямом на лугу, чтобы попрощаться с тем одноруким рыцарем, который был сегодня у отца.

– Что?!

Анна вскочила, выронив клубок. Карлик, звеня бубенцами, метнулся за ним.

– Что ты сказал? Однорукий рыцарь уезжает?

– Да, миледи. Рэтклиф вывел его через боковую калитку, и он уже сидел на лошади, когда его позвала Кэтрин. Она разговаривает с ним, а мы с Уильямом… Миледи, вы куда?

Но Анна уже спешила прочь.

«Он не может уехать, не простившись! Это происки Ричарда. Он не терпит ни малейшего напоминания о моей прежней жизни в Пограничье».

В арке сторожевой башни она едва не столкнулась с дочерью.

– Что он сказал тебе, Кэтрин?

– Оливер говорил, что ему не стоит видеться с тобой. Он благословил и перекрестил меня. И еще добавил, что станет молиться за нас. Когда же я сообщила, что мы вскоре приедем в Нейуорт, Оливер сказал, что не стоит этого делать. Матушка, куда же вы?

Но Анна уже переходила подвесной мост. Сама не ведая зачем, она стремилась догнать Оливера. Ей необходимо было видеть его, необходимо поговорить! Он сказал, что ей не стоит ехать в Нейуорт, – да понимает ли он, что говорит?

Запыхавшись, она взбежала на холм. Оливер медленно удалялся от замка, не спеша перебирая поводья.

– Оливер! Оливер! Немедленно остановись!

Он оглянулся, натянул поводья. Анна, тяжело дыша, стала спускаться по склону. Оливер, отвернувшись, так и сидел в седле, не оборачиваясь, пока она не подошла ближе.

– Что это значит, Нол? Его светлость велел тебе уехать, не простившись со мной?

Он отрицательно покачал головой.

– Нет. Я сам не захотел вас видеть.

– Оливер!..

Анна не находила слов. Она безмолвно стояла перед всадником на дороге, держась за повод его коня.

– Как ты мог, Оливер! Я была так рада встретить тебя, мне так нужно поговорить хоть с кем-то из Гнезда Орла.

– Зачем, миледи Анна? Вы забыли Нейуорт. Вы забыли прошлое. Теперь вы вторая дама Англии после ее величества. Что вам до Гнезда Орла, когда в вашем распоряжении лучшие замки Йоркшира? Что вам до Филипа Майсгрейва, когда даже ваша дочь носит другое имя?

– Не говори так, Оливер. Если я и жива до сих пор, то лишь потому, что мою душу питают воспоминания о жизни в Нейуорте, в дочери же я вижу только частицу живой плоти и крови Филипа.

Оливер не глядел на нее.

– Лучше бы вам вернуться, ваша светлость. Ваши придворные не поймут, что вам понадобилось от незнакомого рыцаря. Это слишком похоже на ту Анну Невиль, какую я знал раньше, и несовместимо с вашим нынешним положением супруги наместника Севера.

– Оливер, та Анна Невиль жива – она перед тобой. И ты не можешь уехать, не поговорив со мной.

Какое-то мгновение он глядел на нее. Потом неторопливо сошел с седла.

– Хорошо, воля ваша. О чем вы хотите поговорить со мной, миледи?

Он произнес это холодно, но Анна была рада уже и тому, что он спешился, ибо все время боялась, что он хлестнет коня и ускачет прочь. Улыбаясь, она глядела на него, но он не отреагировал на ее улыбку. Наоборот, губы его сложились в жесткую складку, глаза сузились.

– Что вас интересует, леди Анна?

– Все. Как живут Нейуорт и его люди. Молли, Патриция, кузнец Торкиль? Агнес? Как ее сын? Господи, да как ты сам, Оливер? Ты выглядишь, как сэр Персиваль из баллады. Не обзавелся ли ты наконец женой? Ведь теперь ты носишь рыцарский пояс и можешь свататься к любой леди из знатного рода.

Он глядел мимо нее.

– Нет, я все еще не женат. В Нейуорте порядок. Бреши залатаны, стену построили заново, хозяйские дворы восстановлены. Отстроили в долине новую церковь, а возле нее кладбище с поминальной часовней над могилами хозяев Нейуорта. В замке под моим командованием размещен гарнизон наместника. А нейуортцы… Все тоже, с Божьей помощью, живы. Агнес снова вышла замуж. За Робина Рикетса – помните такого веснушчатого малого, что может залпом хватить галлон доброго пива, а потом сплясать моррис? Он сейчас в Нейуорте командиром лучников, а Агнес иначе как миссис Рикетс никто и не называет, не то что раньше. А вот Молли сейчас в положении…

– Неужто? – оживилась Анна.

– Да. Хотя она не замужем, и многие поговаривают, что ребеночек-то у нее от нашего священника отца Мартина.

– Добилась-таки своего, – улыбнулась Анна, но тут же испугалась. – Ох, Оливер, а как же теперь быть?

– Да никак, – пожал плечами воин. – Молли, как и прежде, состоит экономкой в замке, а это должность почетная. К тому же ее жалеют и закрывают на это глаза, после того как Патриция ушла жить на болота к ведьме Риган.

– Я не понимаю…

Оливер вздохнул и похлопал коня по крутой шее.

– Чего уж тут непонятного? Патриция всегда была странной. А после гибели язычника Гарольда совсем помешалась. Она ведь красоткой стала, эта Пат, и, хоть парни по ней вздыхали, ни один не решился посвататься. Она же все на могилу к своему Гарольду бегала, а потом, когда ведьма Риган явилась с болот в замок продавать свои лекарственные снадобья, они с ней о чем-то поговорили, и Пат вдруг собралась и ушла совсем. Уж как Молли плакала и молила дочь вернуться, но та ни в какую.

Анна вдруг почувствовала себя пристыженной. Тоска этой полудевочки по погибшему Гарольду была ей словно укором. Герцогиня опустила глаза под взглядом молодого рыцаря.

– Пойми меня, Оливер… Я была не одна, у меня Кэтрин… И я боялась, что, если она вернется в Ридесдейл[51], ее рано или поздно постигнет та же участь, что и меня.

– Но у Кэтрин остались бы дом и преданные люди, из поколения в поколение служившие Майсгрейвам. Вы ведь знаете, леди Анна, что нигде верность так не крепка, как у нас на Севере.

Анна внезапно почувствовала, что Оливер прав. Недаром, видно, она так тосковала по Нейуорту и только Гнездо Орла считала настоящим домом, а нейуортцев – своей семьей. Однако она поспешила отбросить эту мысль. Согласиться с этим означало признать, что она совершила страшную, непоправимую ошибку.

– Моя дочь теперь окружена богатством и роскошью. Она стала принцессой, и, даст Бог, ей уже никогда не придется столкнуться с ужасами войны, со всем тем, что пережила я.

Недовольный остановкой жеребец Оливера потянул повод, пятясь к обочине. Воин рванул узду и сумрачно поглядел на Анну из-под поднятого налобника шлема.

– Вам ведь известно, что по рождению я простолюдин и мой отец был простым наемником в Гнезде Орла. Может, я чего-то и не понимаю, но я помню принцессу Уэльскую, которая оставила все, чтобы соединиться с избранником своего сердца. Кэтрин ныне зовут принцессой из рода Плантагенетов, и герцог Ричард наверняка добьется для нее по меньшей мере графской короны. Но он же и пожертвует ею ради своих честолюбивых планов…

– Нет-нет, Оливер! – перебила Анна. – Мы заключили соглашение с супругом, о том что судьбой моей девочки я распоряжусь сама. В противном случае я разрушу его планы и открою, кто такая Кэтрин, а герцог превыше всего на свете ценит свою репутацию.

– И вы этому верите? – усмехнулся Оливер.

Анна вдруг ощутила холод в груди, но нерешительно проговорила:

– Верю. Он не так уж плох, как иной раз кажется. Он тиран и властолюбец, бывает жесток, но слово свое держит. Ты и сам служишь ему, Оливер. Когда-то Глостер дал мне слово, что станет присматривать за Гнездом Орла, – и разве он не справляется с этим?

Оливер вновь отвел взгляд, и вновь она увидела, как он со злостью прищурился.

– Да, Нейуорт он оберегает. Сейчас это снова одна из лучших пограничных крепостей. Да и за границей Дик Глостер присматривает так, как никогда не удавалось даже Перси. Тут ничего не скажешь. Поэтому я и служу ему.

– Вот видишь, – тихо отозвалась Анна, и на душе у нее словно немного отлегло.

Оливер резко повернулся к ней.

– Герцог Глостер сказал, что вы пошли за него не по принуждению. Дьявол и преисподняя! Неужто вы способны полюбить такого человека?

Несколько мгновений Анна лишь смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Потом нахмурилась.

– Тебе, Оливер, в столь жаркий день вредно ходить в шлеме. Ибо как иначе тебе могло прийти в голову, что после такого человека, как Филип Майсгрейв, я могла отдать свое сердце Ричарду Глостеру?

Она даже хотела уйти, но теперь Оливер сам удержал ее.

– Почему же вы стали его женой?

Его голос звучал уже мягче. Анна заглянула в его глаза и увидела там такую боль, что у нее сжалось сердце. Плечи ее поникли.

– Сейчас я, пожалуй, и не смогла бы объяснить. Это было как наваждение… Мне казалось, что без замужества не обойтись. Ричард дал ясно понять: для нас с Кэтрин так будет лучше. К тому же я хотела сделать Кэт богатой и независимой, я хотела отомстить Кларенсу за своего отца, отняв у него принадлежащие мне земли. За отца, которого он предал, понимаешь? А снова став Анной Невиль, я уже не могла распоряжаться собственной судьбой. Я стала графиней и вассалом короны…

– Ну и что? Вы были бы только могущественнее, но к тому же и свободны. Что для вас вассальная присяга? Вы всегда были такой сильной, Анна! Вы были самой храброй женщиной, какую я знал. Еще с тех пор как разъезжали с арбалетом у седла…

Анна улыбнулась, но в улыбке ее была горечь.

– Моя храбрость объясняется безрассудством юности. Это были крылья, которые сама жизнь мне и подрезала. Я уже не та, мой добрый Оливер. Сейчас уже ничего не изменить. Теперь я легендарная дочь Уорвика и супруга брата короля. И я жду от него ребенка.

Оливер охнул и отступил на шаг. Какое-то время он смотрел на нее, и взгляд его был непередаваемым, но потом в нем все яснее стала проступать жалость. И это рассердило Анну.

– Что такое, Оливер? Или вы забыли, что в браке время от времени рождаются дети? Да, я ношу дитя Ричарда Глостера. И хотя супруг не занимает места в моем сердце, но я даже испытываю к нему некоторую благодарность. По крайней мере, в отличие от вас, я не забыла, что именно он прискакал в ту страшную ночь в Нейуортскую долину, разбил шотландцев и отстоял Гнездо Орла!

– Вы в этом уверены? – со странным спокойствием спросил Оливер.

– Да. Я видела это своими глазами. Отец Мартин рассказал мне, как Глостер едва не сломал себе шею на скалистых тропах, когда несся на выручку Нейуорту.

– Видимо, вы плохо расспрашивали священника, миледи.

Опять этот странно хладнокровный тон! Анна вдруг так вспылила, что пришлось дважды беззвучно глотнуть воздуху, прежде чем она смогла вымолвить:

– Что это означает, Нол?

И снова его глаза наполнились жалостью. И еще – нежностью, такой нежностью, какой Анна никогда не замечала на замкнутом лице этого воина, которого помнила еще совсем мальчишкой.

– Ничего, миледи, – проговорил он и натянуто улыбнулся. – Просто, несмотря на очевидные достоинства вашего супруга и то, что я служу ему, я не питаю к нему теплых чувств.

Он подтянул подпругу, вставил ногу в стремя и как-то тяжело, по-стариковски взобрался в седло. Анна сказала:

– Однажды я все же приеду в Нейуорт.

Оливер взял поводья в уцелевшую руку.

– Зачем? Не стоит вам туда возвращаться. В Нейуорте до сих пор вспоминают и любят вас как супругу Бурого Орла. Вы были одной из Майсгрейвов, то есть своей. О вас и о сэре Филипе по-прежнему говорят как о легенде. Что не было воина в Пограничье, равного ему, и не было госпожи лучше, чем его прекрасная жена. Оставайтесь же легендой. Люди думают, что вы все еще верны памяти мужа, и молятся о вас. Возможно, со временем они все узнают, но не я принесу им эту весть. Оставайтесь же для них прекрасной феей Мидл Марчеза, а не женой Глостера, и оставьте в покое Нейуорт.

Наверное, никогда в жизни Оливер не произносил такой длинной речи. Анна смотрела на него, чувствуя, как в ее душе поднимается волна безысходной печали. Этот друг и верный спутник прошлых лет, рыцарь с гербом Бурого Орла на груди, был олицетворением Нейуорта, который теперь отказывался от нее навсегда. У нее были Мидлхем, Шериф-Хаттон, Хэлмси, другие имения и замки, разбросанные по всему Северу Англии, но дома, надежного пристанища, у нее больше не существовало. Она никогда не осмелится явиться в Гнездо Орла, не сможет опуститься на колени у праха мужа и своего мальчика…

Усилием воли она сдержала слезы. Попыталась было что-то сказать, но слов не было.

Оливер указал ей крюком в сторону.

– Возвращайтесь, леди Анна. Ваши люди давно ждут вас и наверняка недоумевают, о чем герцогиня может так долго беседовать на дороге с каким-то воином.

Анна оглянулась. На склоне холма она увидела леди Харрингтон, Эмлин Грэйсток, Уильяма Херберта, нескольких стражников в ливреях дома Глостера и даже карлика-шута, собирающего цветы. Ее настоящее… Пора было возвращаться в реальный мир.

Она взглянула на сидевшего верхом Оливера. Ее прошлое… Анна ощутила резкую боль в сердце. К горлу подступил ком.

– Прощай, Оливер. Да хранит тебя Господь.

Она закусила губу и смахнула пальцем скатившуюся по щеке слезу.

Оливер окинул ее внимательным взглядом.

– Прощайте, моя леди. И знайте: если придет беда, если вам понадобится помощь, вам стоит только позвать.

Анна улыбнулась, но улыбка вышла жалкой.

– С чего ты взял, что со мной может случиться беда?

Не отвечая, Оливер пришпорил коня и умчался.

7 Вторая королевская чета

В начале октября, за два месяца до положенного срока, у Анны начались предродовые схватки. Ричарда в Мидлхеме не было, и, когда Анна взволнованно сообщила фрейлинам, что, кажется, ее время пришло, в замке поднялась невероятная суматоха.

Слишком неожиданно, слишком рано, хотя, что и говорить, вся вторая половина беременности у герцогини протекала крайне тяжело.

Все единодушно решили, что у нездоровой, с трудом носившей плод супруги герцога будут тяжелые роды, однако уже через пару часов Анна произвела на свет крошечного семимесячного младенца.

Она была настолько ошеломлена таким быстрым исходом, что даже не спросила о ребенке.

– Мальчик! – радостно возвестила повитуха, показывая ей издающий слабые квакающие звуки иссиня-багровый комочек плоти.

Так сложилось, что своих новорожденных детей от Филипа Анне доводилось видеть лишь некоторое время спустя, уже обмытых, спеленутых, с крошечными носиками и пухлыми щечками. Она влюблялась в них тотчас, они казались ей маленькими ангелами, ниспосланными ей небом. Сейчас же, когда она глядела на этого жалкого заморыша с костлявыми, похожими на паучьи лапки конечностями и страдальчески сморщенным личиком, она не испытывала ничего, кроме брезгливого любопытства.

– Какой он безобразный! – только и сказала она.

– Погодите, ваше сиятельство, скоро он станет для вас самым красивым мальчонкой в мире, – со знанием дела заметила повитуха.

– Если, конечно, выживет, – добавила статс-дама Матильда Харрингтон. – Младенец весьма слаб.

Поскольку дитя явилось на свет раньше срока, предназначенная ему в кормилицы знатная дама еще не разрешилась от бремени, и поэтому пришлось довольствоваться первой же здоровой крестьянкой из ближнего селения. У нее уже было пятеро детей, и она с готовностью взялась выхаживать хилого отпрыска герцогини.

– Ничего, мой первенец тоже явился на свет прежде положенного времени, а теперь, глядишь, уже отцу на пашне помогает. Малыш справится, в нем течет кровь королей!

Она сказала это с такой неожиданной силой и нежностью, что Анна взглянула на женщину с недоумением, ощутив что-то похожее на ревность. Впрочем, сама она никаких глубоких чувств к младенцу не испытывала.

Об этом же она сказала и Ричарду, когда спустя три дня после рождения младенца он прибыл в Мидлхем. Герцог долго просидел у колыбели наследника, разглядывая его с любопытством и странно растроганным выражением на обычно непроницаемом лице.

– Все вокруг говорят, что он очень слаб, – наконец обратился он к жене, и в его голосе проскользнуло легкая неприязнь, словно Анна была повинна в том, что раньше срока разрешилась от бремени.

– Даст Бог и Пресвятая Дева, он выживет, – ответила герцогиня, стараясь вложить в свой голос как можно больше уверенности.

И тем не менее жизнь маленького Эдуарда (как поспешно окрестили младенца, опасаясь, что он некрещеным предстанет пред Спасителем) почти месяц оставалась под угрозой. Ребенок то отказывался есть, то его ножки сводило судорогой, так что доставленные в Мидлхем ученые лекари приходили в отчаяние, не зная, что и подумать. Иной раз сердце младенца едва билось, и все начинали молиться, полагая, что пришел его последний час. Могла ли Анна по-прежнему оставаться равнодушной к этой крохотной жизни? Ночи напролет она проводила в часовне рядом с Ричардом Глостером, и впервые Анна видела герцога в таком отчаянии. Она пыталась утешить его, но лицо Ричарда только искажалось гримасой темной злобы.

– Что вам за дело до моего сына? – скрежетал он. – Вас заботит лишь Кэтрин, и вы с легкостью отказываетесь от Эдуарда.

Анна предпочитала молчать, опасаясь еще больше разгневать супруга. Ей оставалось лишь шептать слова молитв, прося милосердную Деву заступиться перед Всевышним за ее сына и не забирать жизнь у едва появившегося на свет существа.

За сына наместника молились все монастыри и аббатства, весь Север Англии. Сам герцог не поднимался с колен, не желая слышать ни о каких делах.

Когда выпал первый снег, маленькому Эдуарду стало лучше, а в канун Рождества Мидлхем уже сиял огнями, и Ричард впервые занялся накопившимися делами. Для этого он перебрался в свою любимую резиденцию Понтефракт, а вскоре туда с детьми отправилась и Анна.

Старинная крепость, где некогда первый король из Ланкастеров умертвил последнего короля Плантагенета[52], не произвела на нее должного впечатления. Возможно, виной тому была сырая, промозглая погода. Ветры вгоняли обратно в каминные трубы клубы дыма, а сквозняки гасили факелы и развеивали пепел из жаровен. Огромный замок, несмотря на великолепие внутреннего убранства, показался Анне мрачным и неуютным. Здесь были старинные извилистые переходы, лестницы, словно сложенные гигантами, подковообразные двери, расписанные и позолоченные, но окованные железом. Этому замку недоставало изящества и легкости, повсюду ощущалось суровое присутствие воина, и даже резная мебель и прекрасные кедровые потолки с инкрустацией не могли затмить холодного блеска дорогого оружия и доспехов, заполонивших большинство покоев. Здесь словно витали тени былых трагедий, а грохот кованых башмаков стражи можно было услышать чаще, чем смех или музыку. В восточном дворе замка стояла одинокая башня, куда от основных строений вел крытый переход, всегда загороженный железной решеткой. Вскоре Анна узнала, что там располагается понтефрактская темница, где менее столетия назад морили голодом Ричарда II. Под этой башней находились древние подземелья, откуда однажды, когда Анна поднялась подышать воздухом в романскую лоджию, долетел отдаленный нечеловеческий вой.

– Там тюрьма герцога, – пояснил Анне Уильям Херберт. – Я бы не советовал вам гулять в этой части замка. Здесь только казармы, тюрьма и хозяйственные дворы. Герцог иной раз принимает тут своих шпионов. Поговаривают, что под башней последнего короля Плантагенета есть такие каменные ямы, где людей хоронят заживо. Они сидят там среди крыс и мокриц, а свет видят, лишь когда стражник оставляет факел у решетки, открывая отверстие колодца, чтобы на веревке спустить узникам еду. Словом, вам следует отдать предпочтение западным дворам, где и вид с высоких галерей хорош, и лестницы ведут в парки с фонтанами и статуями. Там есть даже лабиринт из подстриженных кустов буксуса. У милорда Глостера великолепные садовники… и палачи, – добавил он спустя минуту, когда ветер донес очередной вопль, полный неизъяснимой муки.

«Я уеду из Понтефракта, едва лишь дороги подсохнут», – решила Анна. И хотя при дворе было много молодежи, прославленных рыцарей, прелестных дам и юных пажей – отпрысков древних родов, их смех и оживление не могли развеять мрачную атмосферу герцогской резиденции.

– Вас не должно это тревожить, миледи, – заявил комендант замка Роберт Брэкенбери, долговязый человек с длинным желтым лицом, когда Анна ответила на его вопрос о причине ее скверного настроения. – Отнюдь не должно. Герцог Глостер – мудрый правитель, и если он возвеличивает тех, кто верно служит ему, то к тем, кто непокорен его воле, у него нет ни капли жалости. Не далее как вчера в подземелье пытали некоего господина, который оказался шпионом Генри Тюдора. Как же еще прикажете поступить с ним, если этот негодяй разъезжал по замкам былых приверженцев Алой Розы, уговаривая их поднять мятеж, как только Генри высадится с французской армией на побережье королевства?[53]

Анна куталась в меховую накидку и пожимала плечами.

– Не думаю, что этот шпион многого сумел добиться. Англичане не слишком охотно берутся за мечи, когда дело идет об этих любителях лягушачьих окорочков.

Брэкенбери, сидя на низком табурете, неловко зашаркал по плитам пола длинными ногами.

– Не стоит быть беспечными. Те, кто служил Ланкастерам, не многого добились при Йорках. И хотя, женившись на бывшей невестке Генриха VI, мой господин Ричард расположил к себе многих старых приверженцев Алой Розы, он никому не позволит сеять смуту. Особенно суров герцог во всем, что касается этого ничтожного Тюдора, объявившего себя на континенте последним потомком Ланкастеров.

Позади, охнув, осела в грациозном обмороке на руки Джона де Ла Поля одна из присутствовавших дам. Анна резко обернулась.

– Мисс Херберт, немедленно прекратите! Генрих Тюдор слишком мало значит для вас, чтобы вы всякий раз падали без чувств при одном упоминании его имени.

Девушка смущенно выпрямилась, поправляя сбившийся эннен[54], и, воспользовавшись случаем, улыбнулась красавцу Ла Полю, поблагодарив за любезную помощь.

Анна сердито отвернулась к окну, в которое без устали стучал дождь вперемежку со снегом. Она не хотела замечать укоризненный взгляд Уильяма, но ничего не могла с собой поделать. Насколько ей пришелся по душе сам юный Херберт, настолько же раздражала его старшая сестра. Маделин Херберт двенадцать лет назад была помолвлена с Генрихом Тюдором, проживавшим тогда в замке ее отца, графа Пемброка. И хотя они с женихом не виделись уже несколько лет, с тех самых пор, как молодой Тюдор покинул замок Пемброк, Маделин без устали твердила о своей вечной любви к отсутствующему жениху. Все это были жалкие потуги не выданной замуж засидевшейся девицы. Уильям как-то сказал Анне, что Ричард держит его сестру в Понтефракте, чтобы все помнили о брачном договоре между ней и Генри Тюдором, графом Ричмондом, не позволяя таким образом Франциску Бретонскому, при дворе которого обитал теперь беглый Генрих Тюдор, выдать за него свою единственную дочь Анну. Ибо сей изгнанник считался наследником Ланкастеров и открыто носил на груди Алую Розу, уверяя всех, что имеет больше прав на трон Плантагенетов, чем гнусные узурпаторы Йорки. Существование же Маделин Херберт и то положение, какое она занимала при дворе Ричарда Глостера, связывало Тюдора, и он не мог получить руку Анны Бретонской, а следовательно, и войска ее отца для высадки в Англии. Однако положение вечной невесты давным-давно истомило Маделин, она постоянно искала мужского общества и зачастую делала это столь вульгарно и неуклюже, что если до сих пор никто не задрал ей подол где-нибудь под лестницей, то лишь из страха перед герцогом.

Помимо Маделин Херберт, при дворе Ричарда находились и его племянники Ла Поли: Джон, Эдмунд и хорошенькая Анна, такая миниатюрная и хрупкая, что за глаза ее иначе как Крошка Энн никто не называл. Были здесь также и юный сын лорда Ховарда Томас – превосходно воспитанный молодой рыцарь, и Уильям Беркли, любитель потолковать о родословной своей семьи. Как заметила Анна, Ричарду нравилось окружать себя молодыми отпрысками знатных родов, которые души не чаяли в герцоге. Юный Херберт сторонился их общества, считая, что Ричард своевольно распоряжается его и Маделин судьбами, но в Понтефракте он слыл белой вороной.

Двор Ричарда Глостера в Понтефракте был столь же влиятелен на Севере, как и Вестминстер на Юге страны. Сюда съезжались посланцы городов, иноземные послы, купцы. Анне нередко приходилось принимать посольства и устраивать пышные приемы. Она находила в этом своеобразное удовольствие и могла хоть ненадолго забыться среди гнетущей атмосферы Понтефракта, где все носило отпечаток странной души ее супруга, – мрачность и блеск, простонародная грубость и изысканная роскошь, таинственность и значительность.

Постепенно Анна свыклась с ролью герцогини Глостер. Деятельная по натуре, она добилась того, чего, возможно, хотел и Ричард, придав его двору блеск и оживление, которых здесь так недоставало. Со стороны могло показаться, что они с Ричардом весьма счастливая супружеская чета, и лишь те, кто был близок к ним, знали, что между этими образцовыми супругами нет любви, ее заменяют этикет и холодная вежливость.

Анна давно научилась улыбаться Ричарду губами, но не глазами. При встречах Ричард дарил ей богатые подарки, и никто не мог вспомнить, чтобы он оказывал знаки внимания другим дамам. Герцог любил подчеркнуть, что величайшими добродетелями считает целомудрие и супружескую верность. И если бывало, что в своих разъездах он удовлетворял желание с иными женщинами, то обычно это были особы низкого звания и встречался с ними Ричард в глубокой тайне.

Для Анны давно стало ясным, что весь тот пыл, с которым Ричард добивался ее взаимности, был игрой. Этот брак был выгоден ему, и он получил то, что хотел. И лишь порой ее донимала досада, когда она замечала слежку за собой, когда убеждалась, что Ричарду известен каждый ее шаг. Джон Дайтон, приставленный к ней супругом, надзирал за ней, а не заботился о ее безопасности, статс-дама Матильда Харрингтон доносила на нее, и даже сэр Френсис Ловел контролировал ее действия. Анна постепенно свыклась со всем этим, однако иногда, просыпаясь одна или с Ричардом, она спрашивала себя: имеет ли какое-то значение то, что она делает? Не все ли равно, какое платье, какие драгоценности она наденет, кого станет пленять? Несмотря на то, что Ричард при каждой их встрече вынуждал ее исполнять супружеские обязанности, она часто испытывала странное томление, необъяснимую тоску. И вместе с тем всегда оставалась холодной. Ее мучили эротические сны, но стоило ей провести ночь с Ричардом, как ее кожа словно теряла чувствительность, что-то живое и теплое, что трепетало в ней, замирало и уходило вглубь.

Она любила проводить время с детьми. Кэтрин по-прежнему оставалась ее любимицей, но маленький Эдуард вызывал не меньшую нежность, и она чувствовала себя счастливой, лишь когда постоянно находившиеся при мальчике медики уверяли ее, что с ним все обстоит благополучно. Родившийся недоношенным, ее сын к году ничем не отличался от других детей этого возраста, но был капризен, бледен и слаб грудью. Да и красивым его нельзя было назвать – узколицый, с растущими пучками волосами, с темными, как у самого Глостера, мутноватыми глазами. Хорош был только рот – яркий, как спелая ягода.

Порой Анна не могла сдержать слез, глядя на сына. Ребенок был так слаб, что не имел сил громко кричать.

– Выправится, – успокаивала герцогиню кормилица, беря маленького принца на руки. Эдуард тотчас переставал хныкать, клал ей на плечо головку, и Анна ощущала укол ревности, когда видела, что ребенок больше привязан к кормилице, чем к ней. Даже отцу гораздо чаще удавалось добиться от него улыбки. Может, и в самом деле она недостаточно любила Эдуарда и погибший сын Дэвид занимал его место в ее сердце. Ибо Анну все еще продолжали мучить кошмары и она все еще искала в кровавом прошлом тельце погибшего сына.

Весной Ричард отправился по делам в Йорк. В то время было много разговоров о войне с Шотландией, и герцог собирался созвать там совет северных лордов, чтобы обсудить предстоящую военную кампанию. Анна какое-то время ждала его в Понтефракте, но поскольку вестей от супруга не поступало, она решила покинуть этот мрачный замок и переехать в Мидлхем. По пути она намеревалась сделать остановку в Йорке. И, как всегда, ее, наследницу Невилей, особо почитаемых на Севере, встретили в городе с радушием и любовью. Анна заметила, что Ричарду это не по нраву, но не придала этому значения. Она вообще перестала обращать внимание на дурное отношение к ней мужа. Однако немного позже она поняла, что не только ревность к ее славе испортила встречу супругов. Оказалось, что в Йорке как раз находился граф Нортумберленд, Генри Перси – самый могущественный после ее мужа лорд Севера, полусоюзник, полувраг Ричарда, по сути, его соперник на власть в этом крае. Ричард вынужден был пойти с ним на мировую, учитывая их общие интересы в предстоящей войне с шотландцами, но для Ричарда Перси был еще и человеком, знавшим о предыдущем браке Анны, факт которого тщательно скрывался. Более того, граф Нортумберленд являлся крестным отцом погибшего сына Анны Дэвида, когда-то был с Майсгрейвами в близких отношениях, и Ричарда вывело из себя, как радостно встретились его жена и основной соперник.

– Вы не должны были так открыто выказывать свое расположение нашему врагу, Анна, – сухо заметил он жене, когда они остались одни.

– Отчего же? – легко спросила Анна, сидя перед зеркалом и откалывая заколки, которыми был прикреплен к голове ее высокий эннен. – Я понимаю, что вас смущает мое былое знакомство с Перси, однако почти сто лет Перси и Невили были союзниками на Севере, а вам, как я понимаю, сейчас выгодно заручиться поддержкой этого лорда. Кто же вам поможет, как не жена, запросто называющая грозного Нортумберленда по имени?

– А вы готовы помочь мне? – спросил Ричард, наблюдая, как Анна, освободившись от эннена, начинает распускать узел волос, как они упали каштановой шелковистой массой на плечи.

– Я ваша жена, милорд, – ответила Анна, – вы много сделали для меня, отчего же вас удивляет, что я желаю расположить к нам этого своевольного Перси? Ведь я, как и вы, хочу победы над шотландцами. Для меня отчасти это будет местью им за смерть Филипа.

Ричард нервно теребил пластины наборного пояса. Анна наблюдала за ним, опустив ресницы, недоумевая, отчего Ричард не одобряет ее решения, в котором для него была только выгода.

– Хорошо, – выговорил наконец Ричард. – Однако одно условие: вы не будете встречаться с графом Нортумберлендом наедине, ибо мне не нужно, чтобы он вел себя с вами фамильярно, памятуя, что некогда вы были женой его вассала. Для меня это вопрос чести, сударыня!

Анне не верилось в подобную щепетильность Ричарда и оставалось ощущение, будто Перси знает нечто, что сам Ричард желал бы утаить от нее.

В любом случае, она действительно виделась с лордом Пограничья только на общих аудиенциях, хотя все же и улучила момент поговорить с Перси без посторонних.

Это случилось после мессы в соборе, когда Анна осталась исповедоваться, а выходя, неожиданно заметила в боковом приделе массивную коленопреклоненную фигуру Нортумберленда. Анна незаметно приблизилась и сделала ему знак следовать за ней.

Они вошли в небольшую часовню, и Перси радостно сжал ее руки, так что у герцогини даже заболели пальцы от этого крепкого мужского пожатия.

– Слава всем святым, Земляника, – улыбаясь, проговорил Перси. – А то я уже подумал, что вы, занесясь так высоко, забыли старого приятеля.

У Анны слезы навернулись на глаза, когда он назвал ее прежним прозвищем, как в бытность ее леди Майсгрейв, когда могущественный Перси запросто посещал супругов в Нейуорте.

Она смотрела на этого владыку Пограничного края и улыбалась. Генри Перси был все тем же – коренастым и краснолицым, немного простоватым, шумливым, с жестким кудрявым чубчиком, задорно выбивающимся из-под его сдвинутого на затылок берета.

– Разве я могла забыть вас, мой дорогой кум, если раньше знала от вас только добро… И будь вы в состоянии помочь тогда Нейуорту, кто знает, может, я все еще жила бы в Мидл Марчезе, а мой сын Дэвид называл бы вас крестным*.

С лица графа медленно сползла улыбка.

– Все так, но я ведь тогда не имел права…

Он вдруг осекся и оглянулся, словно чего-то испугавшись. И это грозный Перси, не боявшийся ничего на свете!

– Как вас понять?

– Тсс!

Перси быстро отошел от нее, и когда в проеме арки часовни показалась Матильда Харрингтон, он уже как ни в чем не бывало говорил Анне, что война с шотландцами – это тот случай, когда он готов пойти на мировую с Диком Глостером и во всем его поддержать.

Лишь когда они уже выходили из собора, Перси негромко заметил Анне:

– А ведь я не сразу поверил Глостеру, что вы по доброй воле согласились стать его женой. Поистине он всемогущ. Все дается ему: власть, богатство, титулы – а теперь еще и одна из прелестнейших женщин Англии.

Он поддержал герцогине стремя, помогая сесть на коня. Глядя на него сверху вниз, Анна тихо спросила:

– Глостер наверняка просил вас хранить в тайне мой брак с Филипом Майсгрейвом?

Вокруг них бурлила толпа, просили подаяние нищие на паперти, расходились прихожане, немного в стороне ожидала свита герцогини. Перси же молчал, как-то отрешенно глядя перед собой, словно не замечая, что задерживает ее светлость.

– Что? – молвил он наконец. – Да-да так и было. Хотя я и заметил Ричарду, что Филип Майсгрейв был лучшим из рыцарей, каких когда-либо знала Англия, и своей любовью он не мог опорочить вас.

У Анны потеплело на сердце. Поэтому она была несколько обескуражена, когда Перси вдруг довольно бесцеремонно потянул ее за рукав, заставив склониться.

– Слушай, Земляника… Я любил твоего погибшего мужа и чту его память. И если тебе, его вдове, когда-нибудь понадобится помощь Перси, – знай, Синий лев всегда готов ради тебя встать на дыбы!

Странные слова. Как странными были все недомолвки и таинственность обычно прямолинейного Перси. Анна размышляла об этом, вернувшись в йоркский замок, пока не явился Ричард и не спросил грубо, о чем это она шепталась с его недругом.

– Поубавьте-ка тон, милорд! – довольно резко перебила его герцогиня. – Перси больше не ваш враг, а союзник. Я выполнила условия нашего уговора и не заслуживаю столь грубых речей.

Ричард подозрительно на нее поглядел, но не стал спорить.

Вечером как ни в чем не бывало он посетил жену в опочивальне, привлек ее к себе без намека на нежность, сказав только, что им надо постараться, дабы у четы Глостеров появились еще дети.

– На все воля Божья, – ответила Анна и, видя, как Ричард задувает ночник, покорно прикрыла глаза.

Ричарду не в чем было упрекнуть супругу. Она исправно позволяла ему исполнять супружеские обязанности и никогда не сказывалась усталой или нездоровой. Ему нравились ее блестящие длинные волосы, атласная кожа, хрупкое, нежное тело, которое, как казалось, он может смять и переломить, сожми чуть покрепче. Его возбуждало это ощущение своей силы рядом с ней, и порой он не отказывал себе в удовольствии причинить ей боль. Она молча терпела. И никогда больше она не выходила за пределы супружеской благопристойности, не проявляла той страсти, того бесстыдства, как в их первую брачную ночь.

Порой, когда Анна засыпала и он слышал ее ровное дыхание, герцог зажигал свечу и смотрел на нее. Эта женщина была одной из его многочисленных побед. А побеждать было главной целью Ричарда. Побеждать любой ценой. И вот теперь у него в подчинении эта прирученная дикая кошка, которая так и не догадалась, как попала в расставленные силки. О том, что ему пришлось сделать ради этого, знали только он и еще трое – Дайтон, Тирелл и Майлс Форест. И, кажется, догадывался Перси. Но Перси будет молчать. Зачем ему портить отношения с герцогом Глостером?

Правда, был еще некий человек, который, похоже, знал о причине падения Нейуорта. Верный пес Дайтон как-то говорил Ричарду о неприятной встрече с Оливером Симелом, который повел себя весьма странно, даже враждебно. Да, тот однорукий парень, нынешний комендант Нейуорта, довольно умен. Возможно, что-то он и пронюхал. Ну и пусть. Оливер очень неплохой воин, а сейчас, когда напряжение на англо-шотландской границе все усиливается, Ричарду нужны именно такие люди. К тому же Анна больше не донимает мужа просьбами о поездке в Нейуорт, и, как он понял из ее слов, отговорил ее от этой затеи все тот же странный Оливер Симел, на подозрения которого Ричарду глубоко наплевать.

Герцога Ричарда никогда не терзали ни угрызения совести, ни страхи. Его душа оставалась спокойной, если преступления совершались ради намеченной цели. Их было слишком много, они слиплись в гигантский ком греха, который – Ричард верил в это – он сумеет искупить постом, воздержанием и дарами церкви. Когда-нибудь… Но пока у него иные задачи. А то, что он женат на женщине, мужа которой погубил… Ричард отворачивался от спящей жены и поправлял подушку. Что ж, он уже давно считал убийство надежным выходом из многих ситуаций. Более того, он понял, что тайное убийство окружает того, кто за ним стоит, ореолом мистической силы. Противники Ричарда стали бояться его, не когда он вершил казни (многочисленность казней изобличает в правителе тирана, и народ не любит тиранов), а когда стал кумиром толпы, и лишь какие-то неподтвержденные кровавые слухи заставляли сжиматься сердца.

Между тем стычки на англо-шотландской границе стали перерастать в открытую войну. Летом 1481 года шотландский граф Ангус вторгся в Нортумберленд и сжег крепость Бамборо. Осенью того же года Ричард и Перси совершили ответный рейд, однако несколько побед, одержанных англичанами на границе, не разрядили обстановки. Теперь только и было разговоров, что о большом вторжении в Шотландию, и Ричард воодушевлял своих людей пламенными речами. У него поистине был дар внушать подданным едва ли не сверхчеловеческую отвагу. Когда Анна наблюдала за супругом в такие минуты, она испытывала чувство странной гадливости. Ей ли было не знать, как циничен на самом деле этот человек! Его способность менять обличье казалась ей почти демонической. Но разве сама она не ощутила на себе действие его магического обаяния?

Почти всю эту зиму Ричард разъезжал по манорам, следя за ремонтом пограничной крепости Карлейль, укрепляя гарнизоны пограничных замков. А когда началась дождливая, словно поздняя осень, весна, герцог отбыл в Лондон. Вернулся он лишь в начале лета, утомленный и желчный.

– Лучше бы я не ездил туда, – говорил он Анне, грея у огня озябшие руки. – Этот одышливый боров, мой венценосный братец, вдруг вспомнил свои былые военные подвиги и решил сам повести войска на шотландцев. Гром и молния! У него едва хватает сил передвигаться, и паж постоянно таскает за ним скамеечку, так как Эдуард не в состоянии и получаса провести на ногах. Теперь наш распрекрасный брат – шесть футов мужской красоты, как говорили о нем – стал так безобразен, что придворные воротят нос и смеются у него за спиной, когда он по старой привычке начинает отпускать любезности молоденьким леди. Его фаворитка Джейн Шор (Бог весть, чем они теперь занимаются, когда вдвоем запираются в спальне) без конца требует все новых украшений и нарядов. Она просто дура, ибо другая уже сколотила бы себе изрядное состояние, а эта живет одним днем, как мотылек. Элизабет, та гораздо умнее. Она добилась невероятных привилегий для себя и своей родни: граф Риверс, только потому что занят воспитанием наследника, получил титул правителя Уэльса, старший сын Элизабет, Дорсет, стал комендантом Тауэра, Эдуард Вудвиль теперь командует английским флотом. Даже епископ Лайонел Вудвиль так ведет себя с главою Английской церкви Томасом Буршье, словно тот у него в подчинении, – старик безропотно выполняет любые его фантазии. Бог мой! А сам Эдуард тянет руки к моему Северу, и это в то время, когда в его доме правят бабы да выскочки. Полоумный сластолюбец, трухлявый пень, возомнивший себя Карлом Великим!

Анна отложила в сторону вышивание, над которым сидела.

– Ответьте мне, Дик, на один вопрос: отчего вы так ненавидите своего брата?

Ричард слегка повернул голову. Пламя камина слепило его, и он не сразу заметил, что Анна поднялась с кресла и теперь стоит по другую сторону от него. Какое-то мгновение она словно созерцала герцога без маски, видела того, кто обитал в глубине его души: никакого намека на человечность, искаженное яростью чудовище, зверь во всей его неприкрытости. Она догадывалась о его существовании, но стремилась убедить себя в обратном. Как жить, зная, что и она, и ее дети в полной власти у этого дракона? И она отшатнулась, торопливо схватившись за наперсный крест.

В тот же миг Глостер это заметил и сейчас же укрылся в себе. Он белозубо улыбнулся и манерно застонал.

– Господи, твоя воля, какой упрек! Осмелюсь, однако, напомнить, что между сестрами Невиль также не водилось особой любви.

Анна все еще дрожала, поэтому ответ ее прозвучал неубедительно.

– Мне трудно судить о чувствах Изабель. Я же никогда не испытывала вражды к сестре.

– Я тоже не могу сказать, что ненавижу брата, – спокойно вымолвил герцог, переворачивая каминными щипцами прогоревшее полено. – Просто я перестал уважать его.

Молчание Анны было полно недоверия. Ричард стремительно обернулся.

– Когда-то вы обвинили меня в недостаточной скорби по поводу смерти человека, предавшего вашего отца, – Джорджа Кларенса. Теперь ставите мне в вину, что я недостаточно люблю своего венценосного братца. Меня тошнит от этого лицемерия, Анна. Вам-то уж по крайней мере доподлинно известно, как намеревался поступить с вами Нэд, когда вы были его заложницей. Или вы запамятовали, какое послание вез от Эдуарда во Францию Филип Майсгрейв?*

Анна вздрогнула, услышав имя, которое герцог никогда при ней не произносил. И вдруг стала совершенно спокойна, словно одно упоминание имени Филипа могло послужить ей защитой против сатанинской силы Ричарда Глостера.

Она неспешно опустилась в кресло, поставив ноги в узких башмачках на резную скамеечку.

– Я прекрасно помню содержание того письма, как и подпись под ним. Но мой отец глубоко сомневался в том, что Эдуард Йорк, которого он хорошо знал, мог написать такое письмо без чьей-либо подсказки. Мой покойный супруг Филип Майсгрейв сообщил мне однажды, что король Англии, нередко откровенничавший с «разбойником из Пограничья», как вы иной раз его называете, написал это письмо под диктовку.

Она смотрела на Ричарда, и ей казалось, что даже в полумраке она различает, как тот напрягся. Но и она тоже замерла, так что, когда в камине с треском обрушились прогоревшие поленья, взметнув столб искр, оба невольно вздрогнули.

Ричард, прихрамывая, приблизился к ней.

– Вы, Анна, говорите это так, словно уверены, что именно я пытался шантажировать Уорвика, угрожая вашей жизни.

Анна растерянно молчала. Ей всегда было трудно предугадать, что предпримет супруг в следующую минуту. Так и теперь, вместо того чтобы уличить его и пролить свет на давнишнюю тайну, она внезапно оказалась в роли обвиняемой. Она не могла опираться только на смутное подозрение.

Ричард молча удалился. Выглядел он так, будто ему нанесли смертельное оскорбление. Прежде Анна, пожалуй, испытала бы даже чувство вины, но сейчас она слишком хорошо знала своего супруга и, чтобы отвлечься от мрачных мыслей, стала вспоминать его брата-короля. Она с трудом могла представить Эдуарда таким, каким описывал его Ричард. Последний раз она видела его в ту роковую весну, когда решался исход войны Алой и Белой Розы. Оказалось, что она помнит его весьма смутно. Гораздо отчетливее были детские воспоминания, когда Анна считалась невестой молодого короля. Тогда он представлялся ей прекрасным, как сам Роланд или все рыцари Круглого стола, вместе взятые. Ее он уже тогда не воспринимал всерьез, дразнил и подшучивал над ней, но в его шутках не было язвительности, скорее, некое ленивое добродушие. Даже когда она бранилась во время торжественных церемоний, прятала под крышкой блюда в центре пиршественного стола дохлую кошку, а во время процессий прыгала и толкалась, он никогда не пенял ей, а просто делал вид, что ничего не замечает. Возможно, она даже была по-детски влюблена в него, но вскоре забыла об этом, когда в ее сердце поселилась обида на него. Эдуард же перестал думать о ней, едва за Анной захлопнулись двери аббатства. По крайней мере, когда она узнала, что он женился на другой, то не слишком страдала, лишь вздохнула при мысли, что так и не бывать ей королевой.

Встреча короля Эдуарда IV со второй королевской четой произошла осенью в замке Ноттингем. Монарх прибыл с многочисленной свитой, кортеж его растянулся почти на милю, и все же английский король представлял собой жалкое зрелище. Его внесли в зал ноттингемского замка в паланкине, ибо он так ожирел, что с трудом передвигался самостоятельно. Лицо его расплылось, прямой некогда нос казался крошечным на широком желтом лице, лучистые глаза прятались среди складок жира. Одетый в златотканый долгополый камзол-пелерину, король напоминал какого-то языческого идола, а сквозь облако ароматов духов и притираний явственно пробивался кислый душок пота, свойственный всем чрезмерно полным людям.

И все же, когда Эдуард улыбнулся, обнажив превосходно сохранившиеся ровные зубы, в нем на мгновение промелькнуло что-то от былой красоты. Анна наблюдала встречу братьев, и ее поразило, что улыбка Эдуарда была светлой и открытой, Ричард же, изящно опирающийся на трость, элегантный, несмотря на увечье, улыбался скупо и желчно.

В тот вечер Ричард представил королю свою супругу. Старый ловелас, Эдуард ощупывал ее блестящими от восхищения глазами.

– У нас в Лондоне говорят, что герцогиня Глостер прекрасна, как царица цветов Титания. Я верил в это, но все же для меня вы оставались лягушонком Невилей. Ныне же… Воистину месть в руках Господа. Когда-то я отказался от вас – и поглядите же теперь на меня. Зато я могу поклясться, что еще не одну ночь ваш колдовской образ будет тревожить мои сны.

Речь Эдуарда могла показаться двусмысленной, но Анна неожиданно для себя улыбнулась монарху. Удивительно, но его обаяние все еще имело силу. И Анна провела с королем почти весь вечер, вспоминая прошлое, они весело смеялись и шутили.

Король Эдуард, несмотря на излишний вес и малую подвижность, оставался жизнерадостным и зажигал всех вокруг своим неуемным темпераментом. Он, как никто, умел создавать легкую и непринужденную атмосферу праздника. Поэтому, хотя в замке шли переговоры о предстоящей войне и ежедневно собирался Королевский совет, все ощущали, что старый Ноттингем превратился на время в маленький королевский двор, с его блеском, интригами, весельем. Кроме знатных господ, съехавшихся сюда, здесь были их слуги, повара, актеры для забав, в том числе карлики, акробаты и фокусники. Знать по утрам отправлялась охотиться в леса и парки, благо октябрь в этом году выдался солнечный. Помимо охоты, успехом пользовалась рыбная ловля, которой увлекся король, после того как верховая езда стала ему недоступна.

Анна испытывала удовольствие от царившего вокруг веселья. Ей давно уже не приходилось так много танцевать. Павана, романеска, пива, калата, моррис-данс… Дам на этом военном совете, превратившемся в празднество, было мало, так что недостатка в кавалерах она не ощущала, как и недостатка в куртуазных любезностях. За танцами она познакомилась с Вудвилями и долго беседовала с графом Риверсом, братом королевы, поразившим ее ученостью. Так же любезна она была и с пасынком короля, маркизом Дорсетом, известным покорителем сердец, который просто обрушил на зеленоглазую герцогиню Глостер фейерверк комплиментов.

Но особое удовольствие ей доставила встреча со старым другом Томасом Стэнли.

При встрече он оглядел ее, улыбаясь, и тихонько присвистнул.

– Крест честной! Я видел вас три года назад, и тогда вы походили на фею теней. Теперь вы и в самом деле словно Титания – Ричард Глостер и здесь способен творить чудеса. Что же, возможно, это и к лучшему. Вы вновь стали той жизнерадостной Анной Невиль, какой я всегда помнил и любил вас. Пусть смилуется Господь над моим бедным сердцем, а не то я действительно влюблюсь в вас, милая племянница, и примусь совершать бесчисленные подвиги, как несчастный Ланселот ради прекрасной Джиневры.

Анна смеялась счастливым смехом очаровательной женщины, которая знает силу своей красоты, позволяющей ей чувствовать себя непринужденно.

– О сэр Томас, вам еще представится такая возможность. Ибо, насколько я знаю, теперь вы намерены служить под знаменами моего супруга. Ему все же удалось уговорить короля доверить ему командование английской армией.

Стэнли старался держаться бодро, но все же Анна отметила, что на душе у него еще пасмурнее, чем тогда, когда он приезжал в Сент-Мартин. Она сказала ему об этом напрямик, когда вечером они, покинув дымный зал, прогуливались над рекой Трент. И, как раньше в Литтондейле, Стэнли неожиданно открыл ей душу: его брак приносит ему все больше и больше огорчений, он старается как можно реже встречаться с некогда столь боготворимой им женой. Утомляет его и бесконечная распря при дворе между старыми и новыми аристократами, в которую он поневоле вовлечен, несмотря на то что его сын помолвлен с сестрой королевы леди Дженет.

Анна вздохнула – все лучшее теперь принадлежит Вудвилям. Она даже не упомянула о том, что подумывала о помолвке маленького сына Стэнли, лорда Стрендера, с ее Кэтрин, хотя девочка все еще грезила Тристаном в облике Уильяма Херберта.

Они шли по влажной тропке у реки. В воду изредка с шипением падали догоревшие ракеты фейерверка. Стэнли сказал, что в этой войне он хочет принять участие лишь для того, чтобы оказаться подальше от двора и благочестивой супруги. Неожиданно он резко остановился, вглядываясь в сумрак. При вспышке пороховых огней они увидели на соседней аллее силуэт рослого человека.

– Это Джон Дайтон, – спокойно сказала Анна, снова беря Стэнли под руку. – Он начальник моей охраны, ну, а сейчас, видимо, занят тем, что следит, чтобы мы с вами, сэр Томас, не наделали каких-либо глупостей.

В ее последних словах прозвучала усмешка, но Стэнли, казалось, этого не заметил.

– Дайтон? – переспросил он. – Сэр Джон Дайтон? Странно, что именно его Глостер выбрал охранять свою супругу.

– Как вас понимать?

В темном небе с треском лопнула петарда, осветив на мгновение лицо Стэнли. Анне показалось, что она видит в лице старого друга то же выражение сочувствия, которое заметила в лице Перси и в полных печали глазах Оливера.

Все это длилось не более секунды.

– Не обращайте внимания, милая дама. Однако… – Стэнли понизил голос. – Как бы ни повернулась ваша судьба, помните, что Стэнли – друг и вы можете на него рассчитывать.

Еще один человек предлагал ей свою помощь. Анне стало тепло на душе, но в то же время она ощутила беспокойство. Все эти люди словно предрекают ей злую судьбу. С чего бы это? Никогда еще она не была столь возвеличена и почитаема. Конечно, жизнь с Ричардом порой вызывает у нее тревогу, но, пока она его жена, что может ей угрожать?

Они продолжили свою прогулку, но вскоре рядом раздались звуки музыки, и Анна со Стэнли оказались в окружении бегущих цепочкой под музыку молодых людей. Среди них Анна заметила невероятно возбужденную Маделин Херберт. От этой особы можно было ожидать чего угодно, и если при дворе Глостера ее оберегал запрет герцога, то молодые люди двора Эдуарда считали себя совершенно независимыми от воли сутулого брата короля, да и нравы там были куда свободнее. К тому же Маделин цеплялась за руку самого Дорсета, известного ловеласа, и Анна, решив, что пасынок короля не будет особенно церемониться с млеющей пышнотелой красавицей, оставила Стэнли, чтобы позаботиться о сестре Уильяма. Когда же на другой день она попыталась возобновить прерванный разговор, Стэнли уже пребывал в благодушном настроении, шутил и отмахивался.

В эти дни Ричард словно забыл об Анне. В Ноттингеме ожидали приезда наследного принца Эдуарда, и это гораздо больше занимало мысли брата короля. Едва же юный принц прибыл, Ричард просто засыпал его подарками, был с ним весел и уделял ему столько внимания, что Анне это напомнило свидания Ричарда с Кэтрин в Сент-Мартин Ле-Гран. Принц Уэльский попался в те же силки, что в свое время и Кэтрин. Увы, в этом не было ничего удивительного. Все шаги герцога просчитаны далеко вперед. Король Эдуард, несмотря на то что ему нет еще и сорока, не производил впечатления человека, которому суждена долгая жизнь. А хромоногий горбун герцог Глостер крепок телом, как истинный воин, которому придется немало послужить и при царственном племяннике. И, разумеется, дальновидный дядюшка стремится заранее заручиться его благосклонностью.

В свите принца Эдуарда прибыл и его сводный брат – сын королевы Элизабет от первого брака, Ричард Грей. Анна увидела его, когда он вошел в большой зал, и несколько минут не могла вымолвить ни слова. Перед ней был юноша лет семнадцати, высокий, длинноногий, с пепельно-русыми, рассыпающимися каскадом волосами. И он был так похож на ее Филипа…

– Это и впрямь сын лорда Грея и Элизабет? – задала она Стэнли странный вопрос.

Ответ был утвердительным, однако Анна неожиданно поняла, в чем дело. Ведь некогда, еще не став женой Эдуарда IV, Элизабет Грей была возлюбленной рыцаря Филипа Майсгрейва! С тех пор много воды утекло, и сейчас мало кто помнил о давнем романе королевы. Однако младший Грей так сильно походил на возлюбленного Элизабет, что можно было смело предположить: та связь не прошла бесследно…

Ночью Анна долго не могла уснуть. То, что в семье короля живет сын Филипа Майсгрейва, оказалось для нее потрясением. Дитя женщины, к которой она всегда тайно ревновала Филипа. Ей вдруг стало и легко, и в то же время больно. Сын Филипа… Его кровь и плоть.

Когда поздно ночью вернулся Ричард и властно привлек ее к себе, Анна впервые заупрямилась.

– Я устала, милорд. Оставьте меня в покое, или клянусь, что я, подобно супруге лорда Стэнли, дам обет целомудрия до конца своих дней.

Ричард издал невнятный звук.

– Маргарита Бофор вольна делать, что ей вздумается, если ее муж – тряпка. Я же не намерен быть всеобщим посмешищем. К тому же у Стэнли есть здоровый и крепкий наследник. Вы обязаны принимать меня, пока не подарите еще с полдюжины сыновей!

Ей пришлось подчиниться, но никогда еще она не испытывала такого мучительного отвращения к его прикосновениям.

Когда супруги вернулись в Йорк, их отношения были натянутыми до предела. Даже радость, оттого что маленький Эдуард здоров и весел как никогда, не растопила льда их взаимной неприязни. Однако внешне это никак не проявлялось. Наезжая в Мидлхем, Ричард регулярно наведывался в опочивальню супруги, и порой они мирно беседовали о предстоящей военной кампании.

Но вскоре вышел скандал с Маделин Херберт. Ноттингемские празднества не прошли даром для легкомысленной красавицы, она оказалась беременной, причем, как подозревала Анна, от одного из Вудвилей. Узнав об этом, она невольно пожалела Маделин, представив, какой гнев обрушит на молодую женщину Ричард. Однако первой жертвой ярости герцога стала она сама.

– Я изо дня в день твердил, чтобы вы следили за этой пустоголовой девицей! Вы же… Похоже, что слова Ричарда Глостера здесь не в цене!

Анна стояла, до боли сжимая руки, чтобы унять дрожь.

– Милорд, супруг мой! Во-первых, я не нянька вашей подопечной, а во-вторых – вы сами виноваты, ибо столько лет продержали Маделин при дворе. Ей двадцать семь, и она, чувствуя свою никчемность, только и помышляла о том, с кем бы согрешить. У нее ни искры разума в голове, но в лоне – настоящий огонь, и слава Всевышнему, что она зачала от благородного лорда, а не от какого-нибудь пьяного конюха. Я полагаю, что теперь ваш долг опекуна и благородного вельможи подыскать Маделин супруга, дабы скрыть падение этой знатной леди.

– Дьявол и преисподняя! Да ведь в таком случае у Генри Тюдора окажутся развязаны руки и он немедленно получит в Европе то, чего добивается. Нет, уж лучше бы этой шлюхе умереть, тогда Тюдору придется хотя бы в течение года носить траур по невесте…

Неожиданно Ричард умолк на полуслове. Взгляд его остановился, отражая пламя свечи. Анна, сама не зная почему, ощутила, как у нее по спине пробежала дрожь.

Спустя две недели с Маделин и впрямь случилось несчастье. Когда Ричарда не было в Мидлхеме, злополучная Маделин сорвалась с лестницы и разбилась насмерть. Осматривавший место происшествия Джон Дайтон доложил Анне, что произошел несчастный случай. Из настенного светильника вытекло масло на верхнюю площадку лестницы, и девица Херберт, видимо, поскользнулась и рухнула на каменные плиты пола, размозжив голову.

«Возможно, так оно и было», – пыталась успокоить себя Анна, однако из головы у нее не шли последние слова Ричарда: «Лучше бы ей умереть…»

А затем к герцогине Глостер явился Уильям Херберт и снова обратился с давнишней просьбой ходатайствовать перед мужем о скорейшем заключении его брака с Мэри Вудвиль. Анна смотрела на его опечаленное лицо, и ей было страшно спросить, что ему известно о неожиданной гибели сестры.

– Вы ведь сейчас в трауре, Уил. К тому же вы принимаете участие в походе на Шотландию. Я поговорю с герцогом об этом, но лишь после вашего возвращения.

Перед началом кампании Анна прибыла в Йорк, но ни словом не обмолвилась о возникших у нее подозрениях. И когда они с Ричардом прощались на паперти Минстера – она в мантии и герцогской короне, он в золоченых доспехах, – Анна улыбалась мужу. Как привыкла – одними губами, не глядя в глаза.

Поход начался с пышностью феодальной эпохи. Гремели фанфары, развевались знамена и вымпелы, могучие першероны тащили пушки и бомбарды, блестели доспехи и кольчуги, слышался слитный топот копыт и лязг оружейной стали. Даже дождливая погода не могла помешать этому великолепному отъезду. А уже через неделю все только и говорили о том, что Ричард, Стэнли и граф Перси осадили знаменитую своей несокрушимостью крепость Бервик…

Эта победоносная война с Шотландией принесла герцогу Глостеру неограниченную власть и сделала его самым популярным человеком в Англии. Он вернул англичанам ранее принадлежавшие им земли в Нортумберленде и великолепную твердыню Бервик, захватил столицу Шотландии, возобновил договор о браке между принцем Яковом и Сесилией Английской. Некоторое время он даже правил Шотландией. Правда, потом ему все же пришлось вернуться в Англию, однако все отвоеванные им территории, вплоть до Бервика, некогда столь неразумно отданного Ланкастерами Шотландии, остались под властью английской короны.

Теперь Ричард купался в лучах славы. Эдуард устроил младшему брату в Лондоне триумфальную встречу, а затем, не колеблясь, фактически отдал ему полкоролевства, позволив взимать в свою пользу налоги со всех северных графств, вершить там суд по своему усмотрению, вводить законы независимо от воли старшего брата или парламента.

Когда после Рождества Ричард возвратился на Север, его встречали с неменьшей пышностью, чем короля. К тому времени за ним прочно закрепилась репутация полководца, который не проиграл ни одного сражения.

– Это звучит не многим хуже, чем «Делатель Королей», – сказал он Анне, когда они одним погожим утром совершали конную прогулку в окрестностях Мидлхема.

Никогда еще Ричард не был так весел и всем доволен, как весной этого 1483 года, и, хотя военные действия в Шотландии еще не прекратились, всем было ясно, что Англия вновь оказалась на высоте только благодаря Ричарду Глостеру.

– Почему король не вотировал вам новые суммы для ведения войны? – спросила мужа Анна, глядя вперед и слегка покачиваясь в седле в такт шагу коня.

– Потому что он глупец! Сейчас, когда в Шотландии столь глубок раскол между знатью и королем, мы могли бы одержать великолепную победу, вплоть до полного покорения соседнего королевства. Но, увы, моего августейшего брата сейчас больше волнуют отношения с Францией. Вспомните, Анна, некогда по договору в Пикиньи Эдуард обручил свою любимую старшую дочь Элизабет с дофином Франции, единственным сыном Людовика Валуа. Для Англии это было великой честью и сулило большую выгоду. Эдуард так гордился этим союзом, что его любимицу было принято величать при дворе не иначе как «мадам ля дофин». И вдруг французы наплевали на договор! Всей Европе стало известно, что дочь Эдуарда Английского послали ко всем чертям, чтобы дофин мог составить более выгодную партию – с дочерью Габсбурга и Марии Бургундской, принцессой Маргаритой. Видели бы вы, что творилось с Эдуардом! Удивительно, как этого борова не хватил удар. Его любимица, юная принцесса Элизабет, неожиданно оказалась опозоренной на весь христианский мир! Вот уж хохотали при иноземных дворах над английским монархом, чьей дочери дали пинок под зад!

Ричард внезапно умолк, заметив, что обращается к пустоте. Он оглянулся и увидел, что его супруга, остановив коня, смотрит на него во все глаза. Ветер развевал белую гриву Миража, колыхал длинную вуаль на головном уборе герцогини, но сама Анна оставалась неподвижна.

– Что с вами, Анна?

Она вдруг неожиданно расхохоталась. Громко, нехорошо, даже в седле откинулась от смеха.

Ричард застыл в недоумении. Жена редко смеялась в его присутствии, хотя порой он слышал, как она хохочет, играя с детьми, или веселится, глядя на ужимки мимов. Тогда в ее звонком смехе была легкость с небольшой мальчишеской хрипотцой. Сейчас же он слышал только злорадное торжество и вызов. Это был нехороший смех.

– Какого дьявола, Анна!..

Она мгновенно умолкла. Лицо ее стало суровым, жестким, в уголках губ появилось брезгливое выражение. Теперь она смотрела прямо в глаза мужа.

– Воистину, неисповедимы пути Господни. – В ее голосе не было никакой мягкости. – Одно мне ясно: что бы ни стремились сделать люди, возмездие только в руках Господа.

Сам не зная почему, Ричард Глостер ощутил волнение. Анна же с каким-то усталым спокойствием продолжила свою мысль:

– Вспомни, Ричард, разве много лет назад твой брат Эдуард не опозорил на весь христианский мир своего благодетеля Уорвика и его дочь, отказавшись от союза с ними? Мой отец пытался мстить ему, и эта месть закончилась его гибелью. Но он погиб в честном бою, и только это оправдывало в моих глазах Эдуарда Йорка. Но иногда меня все же мучила мысль, что королю слишком многое безнаказанно сходит с рук. Безнаказанно… Когда в Ноттингеме я увидела, во что превратился этот покоритель женских сердец, у меня впервые мелькнула мысль о небесном возмездии. Ни один опозоренный муж, ни одна брошенная и оскорбленная женщина не сумели бы ему так отомстить! Мне стало даже жаль Эдуарда. Его постигла Божья кара… А какой жуткой смертью погиб предавший моего отца Кларенс! И разве не были разбиты шотландцы, пролившие столько крови под Нейуортом? А теперь – Эдуард. Разве судьба не обошлась с ним даже еще более жестоко, чем он поступил с моим отцом? Король Англии – разве не познал он унижение более глубокое, чем Уорвик? Нет, не мы, смертные, а именно рука Всевышнего карает за прошлые грехи.

Ветер вдруг стих, и из-за холмов долетел неожиданно звучный одинокий удар колокола. В наступившей тишине он прозвучал торжественно и грозно.

Анна оглянулась.

– Это в Редлирской церкви.

Она хотела что-то добавить, но умолкла в растерянности.

– Что с вами, Ричард?

Его лицо исказилось гримасой и стало пепельно-серым, подбородок отвис и дрожал, обнажив оскаленные клыки. Герцогу как будто не хватало воздуха, и, лишь когда налетел новый порыв ветра, он глубоко и протяжно вдохнул его.

– Никогда больше не смей говорить так! Слышишь – никогда!

Он вдруг резко пришпорил коня и понесся прочь.

8 Понтефракская башня

Кэтрин рыдала за закрытой дверью. Анна уже около часа умоляла ее выйти, но девочка все захлебывалась слезами и не желала никого видеть.

Уильям Херберт подошел к Анне.

– Может быть, я с ней поговорю? – смущенно предложил он.

При звуках его голоса рыдания за дверью только усилились. Анна не знала, что и сказать. О том, насколько сильно привязана ее двенадцатилетняя дочь к Уильяму, она и не подозревала.

Сегодня Анна наконец поговорила с Ричардом о свадьбе юноши с Мэри Вудвиль, и герцог неожиданно не стал возражать, добавив, что в ближайшие дни пошлет гонца в Лондон. Однако при разговоре присутствовал маленький Эдуард Глостер, который тут же сполз со своего стула и убежал разыскивать старшую сестру.

Вскоре он явился к матери с вопросом:

– Кэтти плачет, потому что Уил женится на другой? Но разве может он взять в жены маленькую девочку, даже если она такая красивая, как Кэтти?

Анна, почувствовав неладное, кинулась к спальне дочери, но нашла дверь запертой. Под дверью топтался Уильям Херберт, тщетно уговаривая девочку отпереть.

Маленький вестник тоже был тут, но ему вскоре надоело слушать однообразное всхлипывание сестры, и он встал у открытого окна, выглядывая во двор.

– Матушка, чьи это цвета на одежде всадника?

Любимой игрой маленького принца было угадывать по цвету ливреи, к какому дому принадлежит его обладатель.

– Эдуард, прошу тебя отойти от окна.

Увидев, что он не слушает ее, Анна взяла сына на руки. Малыш указывал куда-то вниз. Анна бросила беглый взгляд туда же.

– Это гонец к отцу. Ах, Боже мой, да не знаю я, что означает этот цвет, угомонись, Эдуард.

Она отдала ребенка нянькам. Сейчас ее волновала лишь Кэтрин. Но когда через полчаса с мидлхемских башен раздался первый удар погребальных колоколов, Анна невольно вздрогнула.

Даже Кэтрин соизволила выйти из добровольного заточения.

– Кто это умер? – спросила она и, не дожидаясь ответа, стремглав, перепрыгивая через несколько ступеней, сбежала вниз по лестнице.

Она мечтала стать Изольдой для Уильяма Херберта и старалась вести себя, как и подобает даме, но порой ее живой темперамент брал верх.

Тем временем в замке поднялся переполох. Новость оказалась ошеломляющей: в мир иной отошел король Англии Эдуард IV.

Мидлхем оделся в траур. Торжественная заупокойная месса собрала в церкви замка знать со всей округи. Ричард Глостер, весь в черном, молча стоял перед алтарем, и Анна, поглядывая на него из-под вуали, видела, что лицо его не столько печальное, сколько жесткое и решительное. Она знала, что Ричард не любил брата-короля, и тем не менее выражение лица мужа пугало ее. Ричард не знал, что она наблюдает за ним, и, пока хор пел «Requiscat»[55] и молящиеся преклоняли колени, уголки его тонких губ поднимались во все более торжествующей улыбке.

В связи с печальным известием в замке все шло вопреки заведенному распорядку. Поминальный ужин был поздним и коротким, со двора постоянно доносился стук копыт лошадей отъезжающих всадников, которых Ричард отправлял в различные замки Севера с скорбной вестью.

Кэтрин больше не плакала. Из-за кончины монарха двор будет долгое время пребывать в трауре и никто не станет спешить со свадьбой ее Уильяма. Анна пожурила дочь за бессердечие и эгоизм, но та прервала ее неожиданным вопросом:

– Матушка, а кто такой епископ Стиллингтон?

– Впервые слышу это имя.

Девочка задумчиво посмотрела на мать.

– Наверное, он очень важен для герцога Ричарда. Когда я сегодня бегала, пытаясь узнать, что произошло, то видела, как герцог разговаривал с этим противным Рэтклифом. Они меня не заметили, и я слышала, как герцог сказал: «Не медля ни секунды скачите в Бат, не жалейте коней, но доставьте мне епископа Стиллингтона. И чем скорее, тем лучше, пока никто еще не опомнился». И, представьте, матушка, это было сказано еще до того, как герцог собрал всех в большом зале и объявил о кончине короля Эдуарда – да пребудет душа его в мире, – заученно перекрестилась девочка.

Спустя несколько дней Анна впервые увидела епископа Стиллингтона. Произошло это ночью, когда она осталась в опочивальне маленького Эдуарда. Принц чувствовал себя неважно, сильно кашлял, поэтому Анна предпочла побыть с ним до утра. Сон мальчика был неровен, он просыпался, начинал хныкать, и Анна, прикорнув возле него, тоже почти не спала. Когда мальчик под утро все же задышал ровно, она решила пойти к себе, но именно в этот момент ее внимание привлек лязг цепей опускаемого моста. К герцогу Ричарду в такое время нередко прибывали гонцы, и она не придала этому значения, однако, направляясь к себе по переходам, неожиданно увидела мелькнувший в арке двери свет и остановилась, наблюдая за странной процессией: впереди шел с факелом Рэтклиф, все еще в дорожной одежде и запыленном плаще, за ним следовали стражники в лязгающих сталью доспехах, а среди них она заметила священнослужителя в лиловой сутане епископа, но без скуфьи на голове, со всклокоченными седыми волосами. Он шел, странно озираясь, а когда споткнулся на лестнице, кто-то из солдат его грубо подтолкнул.

В это время в противоположном конце перехода показался Глостер. Он шагнул вперед и, потеснив кланяющегося Рэтклифа, протянул епископу руку. Анна даже различила голос мужа – негромкий, властный, но спокойный.

Епископ что-то ответил, но при этом словно еще сильнее сгорбился и последовал за Ричардом, понуро опустив голову.

Анна нахмурилась. Она поняла, что прибывший под конвоем епископ и был тем Стиллингтоном, о котором упоминала ее дочь. Однако почему его доставили едва ли не как пленника и под покровом ночи?

Покои принца Эдуарда располагались неподалеку от апартаментов Ричарда, и, немного поразмыслив, Анна направилась вдоль коридора в их сторону. Толстые стены замка не пропускали звуков, редкие масляные светильники тускло освещали завешанный коврами сводчатый проход. Анна ступала тихо, в глубине души осуждая себя за подобное безрассудство. Собственно говоря, какое ей дело до тайн мужа? Разве не дала она себе слово держаться в стороне? И когда Анна уже решила было вернуться, сбоку неожиданно растворилась дверь и Анна, вжавшись в стену, увидела Роберта Рэтклифа, который уже уводил епископа.

Дверь в кабинет Ричарда осталась открытой, и Анна из своего укрытия видела сидящего за столом супруга. Он поднял голову, и Анна, холодея, различила знакомую оскалившуюся улыбку. Через мгновение улыбку сменил смех – оглушительный хохот, переходящий в пронзительный крик, рев, радостный вой. Опасаясь быть замеченной, она не смела двинуться и вынуждена была только наблюдать. Лишь когда Ричард наконец немного опомнился и замолк, она со всех ног кинулась назад в спальню сына и долго не могла уснуть, вглядываясь в лицо спящего ребенка, словно опасаясь обнаружить в его невинных чертах признаки того чудовища, каким был его отец.

На другой день Анна увидела Ричарда лишь после обеда. С утра в Мидлхем прибыл еще один гонец, и теперь Анна уже знала, какого дома цвета были на нем – лорда Гастингса, друга покойного короля и ближайшего его поверенного.

Когда Ричард после разговора с гонцом пригласил Анну к себе, ее била дрожь. При одной мысли, что он заметил, как она вчера наблюдала за ним, ей делалось плохо. Однако Ричард держался с ней почтительно и с достоинством. Поцеловав супруге руку, он усадил ее в большое кресло напротив стола.

– Дорогая, довожу до вашего сведения, что уже сегодня я буду вынужден отбыть на Юг. За смертью моего брата последовали странные события. Бедный Эдуард – sin tibi terra levis[56]. – Он вздохнул и горестно перекрестился. Анна, вспомнив, с каким лицом стоял Ричард в часовне, отвела взгляд, чтобы скрыть презрение. Ричард же продолжил, не глядя на нее и машинально поигрывая рукоятью кинжала: – Наш венценосный брат, не ожидавший, что смерть нагрянет столь внезапно, решил в свои последние земные часы исправить то, на что так долго закрывал глаза. Он пожелал примирить извечных врагов – Вудвилей и старую аристократию. Поэтому он призвал их к своему ложу и заставил поклясться, что они объединятся ради блага Англии и станут надежной опорой в государственных делах двенадцатилетнему наследнику престола Эдуарду V. Протектором королевства король назначил меня. Об этом и сообщил мне прибывший от лорда Гастингса гонец. Признаюсь, все эти дни я ожидал, что вот-вот из Лондона ко мне явится посольство, дабы облечь властью и пригласить в столицу. Однако новый гонец Гастингса привез совсем иные вести. Вудвили ни за что не желают расстаться с властью. Невзирая на то, что при изъявлении последней воли короля присутствовало множество людей, они выкрали завещание и теперь требуют величать Элизабет королевой-регентшей. Юный же король должен срочно выехать из Ладлоу в Лондон, где Вудвили объявят его совершеннолетним, с тем чтобы лишить меня всякой власти.

Ричард умолк, ожидая реакции Анны. Она молчала, понимая, что Ричард не упустит своего шанса. Ей даже стало жаль мальчика-короля, который должен был оказаться под опекой такого человека, как ее муж. Покойный король, возможно, и ошибся, доверив наследника не матери, а Ричарду Глостеру. Но Эдуард IV имел возможность оценить государственный талант младшего брата и понимал, что как политику Ричарду нет в Англии равных. К тому же после победы над шотландцами Ричард стал самым популярным вельможей в стране, а окажись у власти Вудвили, вряд ли с этим смирилась бы старая аристократия.

И все же, зная, как ненавидел брата ее супруг и как шаг за шагом он пробирался к власти, она засомневалась, что Эдуарду V удастся достичь совершеннолетия при протекторате Ричарда. «Меня связывает верность», – гласил знаменитый девиз Глостера, но Анна давно знала, насколько тонки и непрочны узы, связывающие короля и его брата.

– И как вы намерены поступить, милорд?

Она спросила это без особого воодушевления. Но Ричард не заметил настроения жены.

– Как я уже сказал, сегодня я отбываю на Юг. Раз Вудвили in absetia[57] законного протектора пытаются решать все сами, я поступлю так же, как и они. Я вырву из их рук племянника, пусть даже для этого мне придется вступить в бой.

– Вы хотите, чтобы в Англии снова началась смута?

– Я хочу, чтобы в Англии водворился порядок, и, клянусь святым Георгием, я добьюсь этого!

Он ударил кулаком по столу так, что из канделябра выпала одна из свечей.

«Что за человек этот Стиллингтон? – снова подумала Анна. – И что такого хорошего он сообщил Глостеру, что тот едва не осатанел от радости?» Вслух же спросила:

– Каковы будут ваши распоряжения относительно меня?

Ричард сидел, потирая ушибленную руку.

– Полагаю, что благоприятнее всего для вас – отбыть в Понтефракт, где сильный гарнизон и где вы будете под надежной защитой.

Анна поморщилась. Она не любила этот замок.

– Вы же знаете, что лекари не советуют Эдуарду переезды. Они вредят слабому здоровью ребенка.

– Что ж, значит, наш сын останется в Мидлхеме. Кэтрин также пусть остается. Эдуард слишком привязан к сестре.

Анна недоуменно подняла брови.

– Как вас понимать, милорд? Вы считаете, что Мидлхем небезопасен, но готовы оставить здесь нашего наследника?

Ричард откинулся на спинку кресла.

– На это есть свои причины. Полагаю, что вы достаточно благоразумны, чтобы посчитаться с этим. Сейчас у меня более чем достаточно важных дел, чтобы тратить время на перепалку с вами. Я приказал – в Понтефракт!

Это действительно был приказ. И Анна поняла, что Ричарду необходимо на время удалить супругу, по сути, посадить под арест. Но только она открыла рот, чтобы задать вопрос, как в дверь постучали.

– Гонец от герцога Бекингема, – возвестил Рэтклиф.

Гонец был круглолицый, с курносым носом и пухлыми губами.

– Ральф Баннастер?

Анна не смогла сдержать невольного возгласа, когда в дверном проеме возник верный оруженосец Генри Стаффорда и с поклоном вручил Ричарду послание.

– Леди Анна! Ох, простите – ваша светлость…

Видя, что Ричард, не глядя на них, срывает печати со свитка и торопливо разворачивает его, Баннастер затараторил, тараща глаза:

– Ох, сиятельная леди, что творится у нас на Юге! Весь Лондон взбудоражен. Целое войско двинулось в Уэльс к замку Ладлоу, а в столице люди чуть что хватаются за ножи и случаются такие побоища, что старики говорят: подобное происходило только перед войной Роз.

Он неожиданно осекся и озабоченно взглянул на герцога. Анна только теперь сообразила, что Ричард не выпроводил ее из кабинета и сейчас внимательно наблюдает за ней и Баннастером, глядя поверх листа пергамента.

– Надеюсь, вы понимаете, миледи, что нынче не время обсуждать мои распоряжения. Мне следует поторопиться к юному королю. Как говорили древние – рrincipiis obsta[58].

Герцог повернулся к Баннастеру.

– Я благодарен вашему сеньору за предложенную помощь и поспешу в указанное им место. А вас, миледи, мой верный Рэтклиф будет сопровождать в замок Понтефракт. С вами же отправится и некий епископ Стилингтон.

Уже одно то, что ее отсылали вместе с Рэтклифом, говорило о том, что Анна – пленница. Она не знала, что затевает ее муж, но знала, что от такого человека, как Глостер, следует ожидать любых поворотов. Однако если то, что сказал Баннастер, правда, и, если назначенный прежним королем лорд-протектор не наведет порядка, в королевстве может вновь начаться смута. Поэтому герцогиня покорно последовала за Рэтклифом. По крайней мере – утешала она себя, – в дороге можно будет попытаться вызнать у Стиллингтона его тайну. Впрочем, оказалось, что она тешила себя напрасной надеждой.

Герцогиня едва успела проститься с детьми, как ее усадили в закрытый паланкин и во главе колонны ратников спешно повезли в Понтефракт. Отодвигая занавески, Анна видела в другом конце колонны такой же паланкин, в котором находился епископ Стиллингтон. Рэтклиф и не собирался позволить Анне встретиться с таинственным епископом. Близ оконца носилок все время скакал Джон Дайтон и, несмотря на то что Анну укачивало от быстрой езды, не разрешал ей пересесть на коня, пока Уильям Херберт, которому было все-таки дозволено ее сопровождать, не потребовал, чтобы сделали привал, когда Анне стало дурно.

– Это настоящий плен, – прошептала юноше Анна, сидя на камне у ручья, пока леди Матильда шла к воде, чтобы намочить платок. – Что происходит, Уильям?

– Думаю, все дело в вашей популярности, – негромко ответил юноша, – Я не знаю, что замыслил герцог, но он в любом случае не хочет, чтобы у вас был шанс вмешаться. Север предан ему, и единственный, кто в состоянии противостоять здесь Ричарду Глостеру, – это Анна Невиль.

– Но ведь я не собираюсь вмешиваться в планы Ричарда! К тому же именно его Эдуард IV назначил лордом-протектором и…

– Кто знает, как далеко идут планы вашего супруга.

В Понтефракт они прибыли уже на следующий день. Анна чувствовала себя настолько скверно, что пожелала немедленно отправиться на покой и не слышала, как в тот же вечер отряд во главе с Робертом Рэтклифом отбыл, оставив замок на попечение сэра Брэкенбери, а находящуюся в нем герцогиню – под надзором верного Джона Дайтона.

Над старой твердыней английских владык повисла сонная, но полная напряжения тишина.

Анна бесцельно бродила по пустынным аллеям парка Понтефракта. Ей не разрешалось выходить за пределы замка, прогуливаться верхом, и, даже когда она поднималась на стены, ее неизменно сопровождала Матильда Харрингтон, а в некотором отдалении всегда следовал Дайтон.

Джон Дайтон все еще оставался для Анны загадочной фигурой. Она знала, что Дайтон имеет небольшое поместье где-то на Клевлендском нагорье, женат на даме из обедневшей ветви семьи Тонвиль и порой ездит туда, чтобы проведать жену и сына. И все же Анна не могла избавиться от неприязни к нему и видела, что Дайтон, преданно взирающий на ее горбатого супруга, также недолюбливает ее. Недаром каждый вечер он являлся, чтобы лично запереть на ключ двери ее опочивальни.

– Вы не должны на меня гневаться, миледи. Я только выполняю приказ вашего супруга, – говорил он, улыбаясь, но всякий раз его улыбка была полна едва сдерживаемого торжества.

Анне так и не удалось приблизиться к разгадке таинственного епископа. Его отвели в старую башню Ричарда II, но содержали не как обычного узника, а в жилых покоях наверху. По вечерам Анна видела свет в узких окнах верхнего этажа башни, однако охраняли Стиллингтона даже надежнее, чем Анну. Он никуда не выходил, возле входа в башню всегда стоял вооруженный страж и еще двое безостановочно меряли шагами площадку над покоями епископа. Посторонних никогда не впускали во двор старой башни, и, сколько Уильям ни пытался проникнуть туда, у него ничего не вышло, а крытый переход к башне был перегорожен кованой решеткой.

– Я, кажется, с ума сойду от этих тайн, – говорила Анна Уильяму, глядя на темные стены замка, усеянные многочисленными часовыми. – Мосты всегда подняты, меня постоянно запирают, охранников в крепости больше, чем прислуги. Господи, я теряю разум от этой неизвестности, от предчувствий недоброго. О, как бы я хотела бежать отсюда!

Уильям заметил, что пребывание в заключении словно оживило Анну, пробудило ее от гипнотического сна. Порой она говорила неожиданные вещи. Побег! Это было опасно, да к тому же и невозможно. Из крепости Понтефракт нельзя бежать. Однако, наблюдая за тем, как разгораются в такие минуты ее глаза и как печально они меркнут, когда появляется комендант Брэкенбери и опускает решетки в переходах замка, Уильям все чаще начинал задумываться. Анна, поглощенная своими заботами, не обращала на это внимания, пока вдруг не заметила, что по вечерам Уильям все чаще стал оставлять ее одну. Однажды она обнаружила его в беседке наигрывающим на лютне у ног Джеральдины Нил, в другой раз он кормил у пруда лебедей вместе с девицей Эмлин. Анна невольно ощутила легкий укол ревности – не за себя, а за малышку Кэтрин.

По прошествии трех недель к притихшему замку подъехал отряд закованных в броню латников. Воинов было так много, что они сразу заполнили двор. Возглавлял их облаченный в черный плащ человек, и Анна тотчас узнала в нем Джеймса Тирелла. Давно уже он не бывал в Йоркшире, и герцогиню на мгновение озадачило появление Черного Человека. Однако уже в следующую минуту она глядела лишь на ехавшего среди латников молодого рыцаря в цепях. Она узнала его. Те же волнистые пышные кудри, тот же непередаваемо знакомый облик, который так поразил ее в Ноттингемском замке. Ричард Грей, пасынок короля, плод любви Элизабет и Филипа Майсгрейва… Теперь он стал пленником Черного Человека. У Анны сжалось сердце, когда юношу под охраной ввели во двор тюремной башни.

Когда сэр Джеймс Тирелл явился выразить герцогине Глостер почтение, она потребовала от него объяснений.

Сэр Джеймс невозмутимо смотрел на нее своими янтарно-желтыми глазами.

– Мне поручено доставить молодого лорда Грея в Понтефракт, где он должен находиться в заключении, пока герцог не вынесет над ним свой приговор.

– В чем состоит его вина?

– Он пытался поднять мятеж против лорда-протектора, миледи.

У Анны удивленно поднялись брови.

– Мятеж? Этот юноша?

Тирелл кивнул.

– Я вижу, вы еще не осведомлены, ваше сиятельство. Если прикажете…

– Я даже настаиваю, сэр!

Анна была так взволнованна, что даже не предложила Тиреллу сесть, и он так и говорил, стоя посреди зала, закутанный в свою широкую черную накидку.

Оказывается, Ричард Глостер настиг наследника престола на дороге из Уэльса в Лондон, в местечке Стоуни-Стаффорд. Еще до этого он встретился в Нортгемптоне с Бекингемом. Позже туда прибыл и брат королевы, наставник Эдуарда V лорд Риверс. По всей видимости, Риверсу надлежало отвлекать внимание обоих герцогов, пока сводный брат будущего короля Грей торопливо и тайно ехал с ним в Лондон. Закончилось все тем, что герцог Глостер арестовал Риверса, затем вместе с Бекингемом проследовал в Стоуни-Стаффорд, где и застал Грея и юного наследника уже сидящими в седлах. У Грея для охраны Эдуарда V было две тысячи человек, у Глостера и Бекингема – немногим более шестисот. Но когда юный Грей попытался двинуть своих людей против лорда-протектора, Глостер повелел схватить его и доставить под охраной в Понтефракт, а графа Риверса под конвоем отправили в Шериф-Хаттон. Лорд-протектор же со своим эскортом повез мальчика-короля в столицу.

– Не кажется ли вам, сэр Джеймс, что все это весьма похоже на похищение? Зачем было моему супругу разлучать Эдуарда V с его дядей, с которым он столько лет провел в Ладлоу, а также со старшим сводным братом?

– Такова была воля лорда-протектора.

Лицо Тирелла было непроницаемым, однако Анне показалось, что на какой-то миг он перевел взгляд на стоявшего у нее за спиной Джона Дайтона. Ей даже подумалось, что Тирелл сдерживается в присутствии этого верного пса Ричарда. Но потом она вспомнила, что уже почти час расспрашивает человека, проделавшего в воинском облачении дальний путь, и решила отпустить его, задав напоследок еще один вопрос:

– Сэр Джеймс, этот Грей… Что ожидает юношу?

– Что может ожидать мятежника, миледи?

И Черный Человек выразительно провел ребром ладони по горлу.

Анна встала. Все находившиеся в зале смотрели на нее. У Анны пересохло во рту.

– Сэр Джеймс Тирелл, насколько я понимаю, лорд Грей – узник Понтефракта. Дозволено ли мне встретиться с ним?

– Нет, – отрезал Тирелл. – Лорд будет содержаться в Понтефрактской башне, и с ним никто не должен видеться.

– Как и его преподобие Стиллингтон?

Тирелл, направившийся было к двери, приостановился.

– Его преосвященство епископ Стиллингтон через несколько часов отбудет со мной на юг королевства.

Однако солнце уже клонилось к закату, а Джеймс Тирелл все еще оставался в Понтефракте. Лошади его эскорта были оседланы, а нерасквартированные солдаты лениво болтались по двору, приставая к служанкам или играя в кости.

– Они чего-то ждут, – заметил Анне Уильям, не сводя глаз с Понтефрактской башни.

Герцогиня задумчиво произнесла:

– Не нравится мне то, как обошелся с юным наследником Ричард. Теперь принц Эдуард полностью в его власти, а герцог Глостер не тот человек, которому можно довериться. Немудрено, что Вудвили пытались оградить от него маленького принца… Но, Творец Небесный, теперь Глостер не раздумывая покончит с Греем!

Уильям бросил на нее быстрый взгляд из-под длинных ресниц.

– Вас так волнует судьба этого Вудвиля?

– Да, очень.

Уильям странно посмотрел на нее.

– Он вам по сердцу?

– О нет! Однако мне необходимо повидаться с ним.

Анна умолкла, видя удивление на лице Херберта.

– Я беспокоюсь за него, Уил. И я хотела бы расспросить его о событиях в Стоуни-Стаффорде.

Уильям пожал плечами.

– Лично я предпочел бы побеседовать с этим загадочным Стиллингтоном.

– Его сегодня увезут.

– Вряд ли сегодня. Посмотрите, – указал он на второй двор. – Солдат уже расквартировали. Поэтому не исключено, что я все же рискну сегодня побывать у загадочного епископа.

У Анны порозовели щеки.

– Что вы надумали, Уил?

Он кивнул в сторону темной башни.

– Хочу пробраться туда. Сдается мне, это последний шанс разгадать его загадку.

– Но ведь замок напичкан стражниками!

– Оттого что их так много, и будет легче это сделать. Наш комендант Брэкенбери будет занят хозяйственными делами, Дайтон уже полдня как удалился с Тиреллом в башню. В замке много новых людей, новых лиц. Если мне удастся подпоить кого-нибудь из отряда Тирелла, я постараюсь добыть у него каску и плащ с эмблемой белого вепря и попробую пройти в Понтефрактскую башню.

Анна схватила его за руку. Глаза ее блестели.

– Ах, Уильям! Как я вам завидую!

Она словно вновь превратилась в ту Анну Невиль, которая много лет назад сбежала из плена Йорков.

– А я-то думал, вы станете меня отговаривать, – с некоторым облегчением заметил юноша. И неожиданно предложил: – Хотите, попробуем вдвоем поболтать со Стиллингтоном?

Вспыхнувшие было глаза Анны погасли.

– Это невозможно. Сегодня после вечерней трапезы Брэкенбери, как обычно, проводит меня до дверей опочивальни, а Дайтон дважды повернет ключ в замке. К тому же со мной всегда ночует одна из фрейлин.

– Разве ключ есть только у Дайтона?

– У него и у Матильды Харрингтон. Она является по утрам, чтобы отпереть меня. Но добыть у нее ключ невозможно. Она преданна герцогу, как собака.

– А кто из фрейлин нынче ночует с вами?

– Кажется, Джеральдина. Но в последнее время она стала любимицей леди Матильды. Таким образом…

– Таким образом, – подхватил Уильям, – все складывается как нельзя лучше, миледи! И, видимо, именно сегодня я назначу свидание крошке Джеральдине.

Анна непонимающе смотрела на Уильяма. Он улыбнулся.

– Вы говорите, что Джеральдина – любимица леди Матильды, следовательно, ваша статс-дама ей доверяет. Как вы полагаете, сможет ли Джеральдина похитить у нее ключ, чтобы выскользнуть из вашей спальни на свидание со мной?

– Не знаю. Но она девушка ловкая, к тому же ей страстно хочется отнять вас у Эмлин Грейсток… Крест честной! Уил, я и не предполагала, что вы столь циничны и хладнокровны!

Однако сказано это было с улыбкой. Уильям оставался серьезен.

– Я сейчас отправлюсь на поиски Джеральдины. Может, и не в моих силах помочь вам покинуть Понтефракт, но если Джеральдине Нил страстно захочется увидеться со мной, то нам наверняка удастся проникнуть к этому епископу. По крайней мере, наблюдайте за ней и не спешите отходить ко сну.

За утомительно долгим церемонным ужином Анна не смогла обменяться ни словом с Уильямом. К тому же юноша весь вечер перешептывался с Джеральдиной. Девушка выглядела озабоченной и больше обычного старалась услужить статс-даме. Когда же после мессы Анна направилась через двор в замок, она заметила, как ее фрейлина отстала и о чем-то заговорила в арке ворот с Уильямом. Далее все шло как заведено: перед сном Анна холодно ответила как на поклон Дайтона, так и на реверанс Матильды Харрингтон. Потом дважды щелкнул замок в двери.

– Миледи, с вашего позволения, я не буду гасить свечу, – сказала Джеральдина, укрывая герцогиню вышитым покрывалом. – Сэр Херберт принес мне томик сочинений Кретьена де Труа, и я хотела бы еще немного почитать.

И это говорила Джеральдина Нил, считавшая чтение нуднейшим занятием! Анна постаралась ответить так, чтобы ее голос не выдал волнения: да, она будет рада, если Джеральдина заполнит свою головку хоть чем-то, кроме пустого кокетства, да и свет ей не будет мешать, пусть только фрейлина опустит боковой полог.

Анна старалась дышать ровно. Джеральдина вскоре подошла ближе и осведомилась, не угодно ли чего госпоже. Не получив ответа и решив, что ее светлость спит, она принялась нетерпеливо расхаживать по комнате, заламывая руки. В конце концов она вынула ключ и стала его разглядывать. Анна наблюдала за ней сквозь полуопущенные ресницы. Девушка вздохнула, потом вдруг упала на колени и принялась молиться жарким шепотом.

Анне стало не по себе. Они с Уильямом поступают скверно, обманывая Джеральдину, используя ее чувства. К тому же неизвестно, что представляет собой тайна Стиллингтона, чтобы так рисковать, навлекая на себя еще более строгую кару.

Мысли ее вновь вернулись к Роберту Грею. Еще одна причина, почему ей было необходимо попасть в Понтефрактскую башню. Она не говорила об этом Уильяму, но это было для нее важнее, нежели встреча со Стиллингтоном. Грей был сыном Филипа – и этим все сказано. К тому же он мог знать, что замышляет Ричард.

Вскоре стало слышно, как с лязгом поднимаются решетки. Шла смена караула. Тяжелый шаг закованных в броню лучников гулко отдавался в каменных коридорах замка. Громыхая железом, отряд миновал дверь опочивальни герцогини. Следующий обход только через пару часов.

Анна увидела, как поднялась с колен и шагнула к двери Джеральдина. Тень от ее рогатого чепца упала на стену, словно крылья летучей мыши. Анна вновь почувствовала укор совести, но напомнила себе, что именно Джеральдина доносила о каждом ее шаге статс-даме. Впрочем, когда в дверь осторожно постучали, она и думать забыла о своих колебаниях и, пока Джеральдина, волнуясь, пыталась попасть ключом в замочную скважину, едва не вскочила, чтобы отобрать ключ. Анна не сомневалась, что в состоянии справиться с фрейлиной, но заставила себя лежать, опасаясь, что та может поднять шум и тогда все откроется.

Едва дверь приоткрылась, Уильям тотчас оказался в комнате. Анна не сразу узнала его. Он был в одежде людей Тирелла – в шлеме с налобником, темной тунике поверх буйволовой куртки с вышитой на груди белой головой вепря. Даже Джеральдина в первое мгновение отшатнулась.

– О, Уил! Как ты меня напугал! Скорее идем отсюда, не ровен час, разбудим герцогиню.

– Она и без того не спит, – ответил юноша, указывая на спрыгнувшую с кровати Анну. И прежде чем Джеральдина опомнилась, он выхватил у нее из рук ключ. – Извини, милая, но сегодня мне необходимо совершить прогулку с миледи, а ты, если будешь себя хорошо вести, можешь воспользоваться привилегией выспаться в постели ее светлости.

Джеральдина была так ошеломлена, что беспрепятственно позволила, чтобы ее связали, заткнули рот и уложили в кровать. Анна задернула занавеси полога.

– Ты не слишком туго затянул путы?

– Нет. Хотя достаточно крепко, чтобы Джеральдина не подняла шума, когда пройдет первое потрясение. Думаю, нам следует вернуться еще до того, как сменится стража.

Анна накинула темный плащ с капюшоном и бросила на Уильяма быстрый взгляд. Всю жизнь находившийся под опекой, научившийся смиряться, он пришел бы в ужас, если бы знал, что она скорее готова спуститься по веревке в замковый ров, в воду, которая кишит пиявками, а потом брести по бездорожью куда глаза глядят, нежели добровольно вернуться назад и самой захлопнуть дверь с единственной щелкой к свободе.

Уильям Херберт неплохо знал переходы Понтефракта, и поэтому они беспрепятственно прошли несколько постов. Великое благо, что такие замки в старину строили с многочисленными выступами в стенах, толстыми колоннами, глубокими нишами у окон. Анна и Уильям скользили, как тени, избегая освещенных факелами участков, прятались под каменными лестницами, пока над их головой проходили стражники.

Наконец они достигли решетки, за которой открывался сводчатый переход в тюремную башню. На площадке под нещадно коптящим факелом, что-то напевая себе под нос, вышагивал одинокий охранник. Он был в кольчуге с облегавшим голову капюшоном. В отблесках света была видна подвешенная к его поясу связка ключей.

Уильям жестом велел Анне подождать его, а сам двинулся к охраннику, опустив на лицо налобник. Анна видела, что в его отведенной за спину руке зажата небольшая гладкая булава. Заметив приближающуюся фигуру, охранник перестал напевать и остановился. Привыкнув к свету факела, он не сразу разглядел, что перед ним незнакомец, и даже попытался вступить в разговор:

– Эй, Джонни, бездельник, это ты?

– Нет, это Уильям, – негромко проговорил юноша. – А Джон велел передать тебе вот это.

Стражник, не успев охнуть, рухнул на землю, сраженный коротким ударом по темени. Анна тотчас подбежала.

– Господи, я его едва не убил… – Голос Уильяма дрожал.

– Не время об этом думать. Он жив. Давай сюда ключи, а пока свяжи охранника.

Они не сразу справились с замком, зато подъемный ворот решетки вращался почти бесшумно. Они пустились бегом по длинному темному переходу. Снова решетка, за ней очередная дверь и лестница. К счастью, у них были ключи. Наконец они оказались на узкой каменной площадке Понтефрактской башни. Лестница, вырубленная в толще стены, спиралью уходила вверх и вниз. Висевший в кольце факел слабо освещал разворот узких ступеней. Откуда-то со стороны долетали хриплые голоса.

Анна схватила Уильяма за руку.

– Слышишь?!

Наверху кто-то распевал песню, слышанную ею в Нейуорте:

Собравшись скакать по дороге прямой,

Он лошадь стегнул для порядка,

Но, вместо того чтобы мчаться домой,

К реке поскакала лошадка…

Уильям шепнул:

– Я где-то слышал этот голос.

У Анны же округлились глаза.

– Это Джон Дайтон. Пресвятая Дева, вот уж никогда не подумала бы, что этот человек способен петь.

Поднявшись по ступеням, они увидели открытую дверь, зал башни и ведущую к люку в потолке еще одну лестницу. Зал был освещен несколькими факелами, посредине стоял грубый стол, за которым восседали двое. Один из них, незнакомец с бычьей шеей и кудрявыми волосами, разинув рот в глупой ухмылке, слушал сидевшего напротив, спиной к двери, Дайтона. Перед ним стоял здоровенный кувшин, и Дайтон, развалясь в широком деревянном кресле и помахивая глиняной кружкой, хрипло выкрикивал заплетающимся языком:

А я сумел бы догнать скакуна

С моей безголовой кобылкой,

Теперь и овса не объестся она,

Пока я сижу за бутылкой,

Которая булькает: буль, буль, буль…

Он перегнулся через стол, и кудрявый крепыш с воодушевлением чокнулся с ним, громко подхватив припев:

Которая булькает: буль, буль, буль…

Потом слышались лишь чмокающие звуки, довольное кряхтение да стук опускаемых на столешницу кружек.

Уильям наклонился к самому уху Анны:

– Видите эту лестницу за ними? Она ведет на верхний этаж, к Стиллингтону. Боюсь, из-за этих двоих нам так и не удастся попасть к пленному епископу.

Анна сделала жест, заставивший его умолкнуть, и вслушалась в то, что говорил Дайтон.

– Да, именно эту песню я выучил в Нейуорте. Ты помнишь, Майлс, каких славных дел мы там натворили!..

Анна пристально вглядывалась в здоровяка, жадно обгладывающего баранью кость. Она готова была душу прозакладывать, что в Нейуорте никогда не бывало этого человека. Прямо на его голый торс был надет широкий и длинный кожаный передник, какие носили лишь мясники и палачи. Она заметила, что он подобострастно глядит на Джона Дайтона, беспрестанно подливая ему вина. Дайтон, кажется, был сильно пьян, однако выглядел довольным.

Неожиданно на лестнице позади герцогини и Уильяма раздалось позвякивание шпор. Кто-то поднимался в башню. Они с Уильямом растерянно переглянулись, потом юноша схватил ее за руку и увлек в единственное укрытие – в тень за приотворенной дверью. Они прижались к стене, дыхание Уильяма касалось лица Анны, она обхватила юношу, ощутив твердость его мышц через рукав туники. Странное волнение заставило ее сердце забиться. Из-под капюшона она покосилась на своего спутника. Уильям стоял замерев, чуть повернув голову, прислушиваясь к приближающимся шагам. Никогда еще они не стояли так близко друг к другу, и Анна попыталась представить себе, какие последствия могут быть, если их сейчас обнаружат вместе.

Человек прошел совсем близко, вступил в зал. Сквозь узкую дверную щель Анна видела силуэт в черном плаще.

– Тирелл, – шепнул Анне Уильям.

Она осторожно отстранилась. Они услышали спокойный голос Черного Человека, в котором, однако, звучал гнев:

– Какого дьявола! Доколе можно бесчинствовать?

– Уж не хотите ли вы, чтобы мы превратились в монахов, сэр! – вызывающе бросил Дайтон. – Мы со стариной Майлсом давно не виделись, и не ваше дело, сколько галлонов и чего мы выпьем за встречу.

Анна заметила, что Дайтон сидит, развалясь в кресле и с неприязнью глядя через плечо на Джеймса Тирелла, в то время как Майлс, дожевывая, почтительно приподнялся.

– Сядь, Майлс! – рявкнул Дайтон. – Ты сделал все, что велел тебе господин ближний прихвостень, и теперь имеешь право пировать со старым приятелем.

– Вы пьяны, Джон Дайтон, – спокойно произнес Тирелл. – А следовало бы заняться своим прямым делом и обойти посты.

– Не вам приказывать мне! – злобно огрызнулся Дайтон. Он явно не испытывал почтения к бывшему патрону. – Это дело вашего приятеля Брэкенбери, а мои обязанности завершаются, едва только я поворачиваю ключ в двери спальни герцогини. Теперь убирайтесь и дайте нам с приятелем отвести душу.

– Не выйдет. – Грубость Дайтона разбивалась о невозмутимое хладнокровие Черного Человека. – Если Майлс добился признания от Грея, то нам наверняка не имеет смысла задерживаться. Герцогу Глостеру нужны эти сведения, так же как и прибытие в Лондон в намеченный срок епископа Стиллингтона. Мы выезжаем через пару часов. Ступайте, Дайтон, сообщите его преосвященству, чтобы он готовился в дорогу.

– Сами и ступайте, Джеймс! – процедил Дайтон, не поднимаясь с кресла. – Вам не терпится выслужиться перед его светлостью, так какого черта!..

– Оставьте черта в покое, Джон! У меня есть приказ. И если вы не желаете действовать, я обойдусь без вас и пошлю к Стиллингтону кого-нибудь из своих людей. Однако не ожидайте, что я забуду упомянуть о вашей любезности, отчитываясь перед герцогом.

Он повернулся к Майлсу.

– Форест, где Ричард Грей? Его камера пуста.

– Где же ему быть? – тупо усмехнулся Майлс Форест. – Остался висеть на крюке, где его и допрашивали. Как только он сознался, я отослал клерка с протоколом допроса к вашей милости, а сам пошел передохнуть с Джоном. На дворе ночь, а вы сказали, что мы отправляемся лишь завтра.

– Я изменил решение. Если этот юноша сознался, нам лучше поторопиться. А вам не следовало оставлять его в пыточной камере, более того – надо было прислать к нему лекаря. Вы же знаете, что герцог Ричард не любит, когда его пленники умирают до приговора суда. Немедленно отправляйтесь к нему и проследите, чтобы с ним обращались по-христиански.

Он повернулся и торопливо вышел.

– Ничего не случится с этим Греем, – проворчал Майлс Форест. – Парень оказался крепким, и нам с подручным пришлось с ним изрядно повозиться. Но у меня, клянусь Страшным судом, могут заговорить и каменные кресты. Ха-ха! Впрочем, не стоило тебе дерзить этому ублюдку Тиреллу. Этого парня, Джонни, лучше слушать, потому что никто не знает, что у него на уме. По крайней мере, он так ловко повел дело, когда пришла пора убрать Кларенса, что все решили, будто это дело рук Вудвилей.

Анна почувствовала, что ее начинает бить дрожь. Она больше не могла здесь находиться. Стараясь держаться в тени, она кинулась вниз и почти уже достигла решетки в проходе, когда Уильям нагнал ее и остановил.

– Стойте! Мы ведь опустили решетку, когда прошли в башню, а теперь она поднята! Не иначе как Джеймс Тирелл вернулся обратно этим путем. А если так – он непременно натолкнулся бы на связанного охранника. Мы не должны идти здесь. Попробуем пробраться через дворы.

Он не утратил хладнокровия, Анна же была слишком возбуждена, чтобы противиться, но, когда они уже почти спустились вниз, оказалось, что у нижней двери торчит здоровенный детина в доспехах. Он услышал шаги на лестнице и оглянулся. Беглецы едва успели спрятаться за каменный выступ.

– Эй, кто там? Подай голос!

Анна стала отступать, увлекаемая Уильямом, но он вдруг вскочил в высокую оконную нишу и, рывком подняв ее, поставил рядом с собой. Сверху были слышны приближающиеся неторопливые шаги.

– Эй, кто здесь? – снова крикнул охранник, сжимая в руках алебарду.

Майлс Форест прошагал рядом с нишей, где стояли Уильям и герцогиня. Будь у него факел, он непременно заметил бы их.

– Чего орешь, Джонатан?

– А-а, это ты, Форест? Почему ж ты сразу не отозвался?

Выглянув из-за края ниши, Анна увидела, как Форест опустил голову в бочку с водой, в которой обычно гасили догоравшие факелы. Солдат, небрежно опершись на алебарду, засмеялся.

– Ну и набрался же ты нынче с Дайтоном, старина!

Форест по-собачьи потряс головой.

– Ух, хорошо! Все бы ладно, да только этому черту – Черному Человеку, и ночью неймется. Вот что, Джонатан, мы скоро отъезжаем, так что сходи да разбуди слуг его преосвященства и отправь их наверх к Дайтону. А я пойду нянчиться с этим упрямцем Греем.

Когда они разошлись в разные стороны, Анна и Уильям опрометью выскочили во двор. Анна вдоль стены последовала было за Майлсом, но Уильям ее удержал, сказав, что им надо идти совершенно в другую сторону.

– Нет, Уил. Ты, если хочешь, иди, но мне необходимо увидеться с Робертом Греем.

– Это безумие! Зачем вам так рисковать из-за какого-то Вудвиля?

– Уил, я не могу иначе! Я не могу тебе объяснить, что значит для меня этот мальчик…

Видя, что Форест пересек двор и, прихватив факел, наклонил голову, входя в подземелье, она со всех ног кинулась следом.

Уильям догнал ее у самой двери в темницу. Он молча ответил улыбкой на ее вопрошающий взгляд и, сутулясь в низком проходе, стал спускаться.

Видимо, охранники Понтефрактской башни давно привыкли к тому, что служба здесь спокойная. Они о чем-то перемолвились с идущим впереди Форестом и продолжали метать кости, не обращая внимания на две тени, скользнувшие мимо открытой двери сторожки.

В подземелье воздух был спертым, стояла такая вонь, что Анна даже пошатнулась: нечистоты, блевотина, пот, кровь, плесень и сырость. От одного этого охватывал страх. Где-то впереди маячил свет факела Фореста, по каменной стене стекала слизь. Мрак становился все гуще и осязаемее: кто-то вздохнул, лязгнуло железо, донеслось бормотанье, словно кто-то молился под толщей земли.

– Тут прямо под ногами могут оказаться ублиэты[59], – тихо сказал Уильям. – Если не хотите окончательно оказаться во мраке или угодить ногой между прутьями решетки, догоняйте Майлса Фореста.

Анна ускорила шаг, однако от страха не решалась выпустить руку Уильяма. Они шли так быстро, что, повернув за угол, буквально налетели на Фореста, который возился с замком одной из камер.

– Клянусь раем и адом! – только и смог вымолвить тот, когда перед ним неожиданно возникла женщина с разметавшимися волосами.

Анна также растерялась. Но тотчас из-за ее спины возник Уильям и с размаху хватил Фореста булавой по голове. Тот охнул, но устоял. Уильяму пришлось ударить еще раз, затем еще, пока двигавшийся на него с выпученными глазами палач не рухнул на землю. Но и тогда юноша не мог остановиться, пока Анна не повисла на нем.

– Довольно! Слышишь, довольно!

Уильям тяжело дышал. Анна наклонилась над телом.

– Слава Богу, у него башка что боевой шлем. Давай, помоги открыть дверь, и мы втащим его внутрь.

Однако втаскивать Фореста Уильяму пришлось самому, ибо едва они оказались в круглом помещении, освещенном догоравшими в очаге поленьями, как Анна метнулась к висевшему на ремне с кованым крюком Ричарду Грею. Пленник был полураздет, его лицо представляло собой запекшуюся кровавую маску, волосы слиплись от пота и крови, а на животе длинными полосами была содрана кожа. Сын королевы Элизабет находился без сознания.

– Уильям, помоги мне! Я не могу его снять.

Херберт перерезал ремень, на котором висел Грей.

– Господи, да не умер ли он? – испугалась Анна, когда после нескольких безуспешных попыток им не удалось привести несчастного в чувство.

Ее вновь стала бить дрожь. Сын ли он Филипа или нет, ее захлестнула волна нестерпимой жалости. Еще утром, когда этого юношу в цепях доставили в замок, он был красив и держался с достоинством. Сейчас же он походил на кусок кровавого мяса, лицо изуродовано до неузнаваемости, и что было говорить о сходстве с…

Смочив в стоявшей у двери кадке кусок оторванной от рубахи ткани, Анна начала осторожно омывать его лицо. Уильям тем временем возился с Форестом. Анна лишь мельком видела, что он прикрутил палача ремнем к деревянному топчану, а затем, поскольку мрак сгустился, подбросил несколько поленьев в очаг.

– И что теперь вы намерены предпринять? – спросил он, подходя к Анне. – Тирелл приказал отдать его лекарю. Что нам тут делать, Анна? Мы ничем ему не поможем. К тому же пора уходить.

Анна сердито взглянула на него.

– Ваше здравомыслие иногда меня раздражает. Поймите, я должна была ему помочь, должна была с ним поговорить.

Уильям пожал плечами.

– Поговорить? Сомневаюсь, что нам удастся привести его в чувство. Безумием было идти сюда. Надо возвращаться, пока Тирелл не поднял тревогу.

В этот момент Грей слабо застонал, приходя в себя, и Анна больше не стала слушать доводов Уильяма. Отяжелевшие, слипшиеся от пота и крови веки приоткрылись, и на Анну глянули глаза Филипа Майсгрейва. Она заплакала.

– Бедный мой! Что они с вами сделали!

Юноша в первое мгновение подался к стене, глядя на Анну со страхом и ненавистью.

– Что вам еще нужно? Я все сказал.

Говорил он с трудом, тяжело дыша. Потом, видимо, разглядел заплаканное лицо женщины.

– Кто вы… – прошелестел разбитыми губами Грей.

– Вы не помните меня?

– Если бы это происходило не здесь, я принял бы вас за супругу этого демона Глостера.

– Увы, сэр Ричард, это я и есть.

Он закрыл глаза.

– Оставьте меня, миледи.

Анна продолжала плакать.

– Бедный мой мальчик! Уильям, не сможем ли мы унести его отсюда?

Херберт пожал плечами.

– Неплохо было бы также дать ему коня, охранную грамоту и приказать Тиреллу опустить мосты Понтефракта.

– Ты недобр, Уил… Мы должны ему помочь.

Грей снова приоткрыл глаза.

– Если хотите помочь, убейте меня. Убейте, не дайте им вылечить меня, чтобы затем возвести на эшафот и отрубить голову.

– Что вы говорите, Ричард Грей! Я буду просить за вас своего супруга!

Он впервые взглянул на нее с интересом.

– Не стоит. Просить вы должны не за меня, а за маленького короля Эдуарда. Говорят, Глостер считается с вами.

– Настолько, что сделал узницей Понтефракта. Я даже не знаю, что нынче происходит в Англии. Тирелл сказал лишь, что ваша матушка повелела везти короля из Ладлоу в столицу, дабы воспрепятствовать Глостеру стать лордом-протектором. И еще – что вы хотели поднять против Ричарда мятеж и вас с графом Риверсом схватили.

Она осторожно вытерла влажной тканью сочащуюся из уголка его рта кровь. Юноша закрыл глаза и заговорил глухо, однотонно:

– Ваш муж вознамерился погубить нашу семью, мою мать и моих братьев. Он чудовище. Это по его приказу меня пытали, чтобы я открыл, где Вудвили спрятали оружие на случай выступления против Глостера. И я – да простит Господь мне мою слабость, – я сказал им это. Теперь ваш супруг, миледи, вполне может обвинить мою мать, Дорсета, всех Вудвилей в намерении посеять смуту в стране.

«Они и в самом деле готовы были это сделать, – думала Анна, утешая Грея. – Не знаю, на что решилась бы я на месте королевы, если бы мой сын оказался в руках такого человека, как Ричард Глостер».

Уильям тронул ее за плечо.

– Миледи, нам пора уходить. Тирелл наверняка обнаружил связанного стражника и, возможно, уже поднял тревогу.

Анна понимала, что он прав. Они ничем не помогут Грею, а на себя навлекут гнев герцога. Она вздохнула и стала поудобнее устраивать на ложе несчастного лорда.

– Я сделаю все, что в моих силах. И да поможет нам Бог.

По лицу Грея заструились слезы, и тут же он застонал от боли. Анна склонилась над ним, баюкая, как ребенка.

– Ну зачем, зачем, мой мальчик, вам надо было вмешиваться в эту историю? Разве последняя воля покойного короля не гласила, что Ричард Глостер должен стать лордом-протектором?

– Глостер похитил епископа Стиллингтона, – сквозь судорожные всхлипывания проронил Грей. – Мы искали его по всей Англии, но епископ Батский исчез, а охраняющие его люди утверждают, что это дело рук слуги Глостера – Роберта Рэтклифа.

– Стиллингтон? – Анна и Уильям невольно переглянулись. – Епископ Батский уже около месяца содержится в Понтефракте.

Грей затаил дыхание.

– Его следует убить, – вдруг проговорил он и попытался было встать, но сейчас же откинулся назад от боли.

Теперь даже Уильям не спешил уходить. Опустившись на корточки у ног Грея, он сказал:

– Нас давно интересует этот таинственный епископ из Бата. Но его охраняют, будто королевскую казну. Сегодня Джеймс Тирелл увозит его в сопровождении большого эскорта в Лондон, так что убить его невозможно. И все же – чем согрешил на этом свете достойный прелат, что вы так жаждете его смерти?

Какое-то время Грей молчал, задумчиво глядя перед собой. У Анны сжалось сердце. Даже обезображенный, он сейчас очень напоминал ей Филипа Майсгрейва.

– Теперь это уже ничего не изменит, – задумчиво произнес юноша. – Ричард не упустит своего шанса добиться трона.

Он поглядел на Уильяма и Анну.

– Два десятка лет назад епископ Стиллингтон, еще будучи простым приходским священником, участвовал в обручении дочери графа Шрусбери Элеоноры Батлер и молодого графа Марча – ставшего впоследствии королем Эдуардом IV. Это произошло задолго до его женитьбы на моей матери. Королева поведала нам об этом сразу, как только стало известно, что Стиллингтон, ставший по воле короля епископом Бата, таинственно исчез. Она тотчас поняла, что это дело рук моего горбатого тезки. И теперь с помощью старика Стиллингтона ваш супруг, миледи, может поставить под сомнение законность брака короля с моей матерью, а ее детей объявить бастардами, рожденными во втором, не имеющем силы браке.

– Чушь! – сказала Анна. – Была помолвка, но ведь король не венчался с леди Элеонорой. С тем же успехом можно припомнить и помолвку короля со мной, о которой многие знали, однако никто за все эти годы не счел Элизабет Грей незаконной супругой.

Ричард Грей судорожно сглотнул. Ему было трудно говорить.

– Миледи Анна Невиль, помолвку с вами король Эдуард официально расторг, в то время как Элеонору Батлер попросту отправил в монастырь, где она и умерла вскоре, но – увы! – чуть позже того, как король надел корону на голову моей матери. Все эти годы у Стиллингтона хранился брачный контракт, где письменно подтверждалось, что Эдуард Йорк дает обет жениться на дочери графа Шрусбери, леди Элеоноре. Контракт у него впоследствии был похищен Джорджем Кларенсом, но Кларенс умер, а епископ Батский жив, и если Ричард заставит его всенародно присягнуть, что он присутствовал при помолвке Эдуарда Йорка и Элеоноры Батлер, – то помоги Господь моему брату, королю Эдуарду V!

Он закашлялся, и на его губах выступила кровавая пена. Анна снова опустилась рядом с ним.

– Не волнуйтесь так, Ричард. Ведь в конце концов самого венчания не было, а ваша мать уже много лет является королевой Англии. Не думаю, чтобы кто-то воспринял всерьез тайную помолвку вашего отчима, которая так и не завершилась церковным обрядом.

– И тем не менее такие обеты считаются действующими, – задумчиво произнес Уильям.

Неожиданно дверь в комнату пыток с шумом распахнулась.

Анна чуть не вскрикнула, когда в дверном проеме возник темный силуэт Джеймса Тирелла. Его янтарные глаза светились из-под черного бархатного капюшона.

– Никак не ожидал застать вас здесь, сиятельная герцогиня, – спокойно проговорил он, отвешивая сдержанный поклон.

Анна выпрямилась, стараясь казаться невозмутимой, но все же не сдержалась и бросила в лицо Черному Человеку:

– Палач!

Тирелл молча смотрел на нее. Затем перевел взгляд на Уильяма, поднял факел, чтобы получше разглядеть его лицо.

– Так-так, милорд. Вот кто, оказывается, связал охранника в переходе. А я уж был готов поднять тревогу, решив, что кто-то посягнул на жизнь преподобного Стиллингтона.

Теперь он заметил и прикрученного к топчану Майлса Фореста. Когда он шагнул к нему, Уильям бросился вперед, занеся булаву. С удивительной ловкостью Тирелл перехватил его руку, вырвал оружие и с размаху ударил юношу кулаком в переносье. Уильям как подкошенный рухнул на пол. Анна вскрикнула. Тирелл же склонился над Майлсом Форестом.

– Вы еще и добряка Фореста едва не прикончили! Клянусь святым Яковом, Джон Дайтон будет крайне недоволен.

Он достал нож и легко перерезал веревки, стягивавшие тело палача. Потом повернулся к Ричарду Грею.

– Думаю, у вас достанет благородства молчать об этом визите герцогини к вам.

Тирелл держался так естественно, словно в том, что он встретил здесь герцогиню, не было ничего удивительного. Он помог подняться Херберту, подтолкнул его к двери, затем, взглянув на Анну, и ей указал на выход.

– Уходите отсюда. Пока в замке не подняли тревогу, поторопитесь и будьте благоразумны. Если вы проникли сюда, то сможете и выбраться. Ну же! Не медлите!

Анна и не заметила, как, поддавшись безотчетному страху, выбежала вслед за Уильямом. Опомнилась она, лишь когда они были уже во дворе. Вокруг горели огни, толпились люди. Солдаты выводили оседланных коней.

– Постой, Уильям!

Они оба еще тяжело дышали, укрывшись в тени какого-то сарая. Уильям нетерпеливо отнял у нее свою руку.

– Идемте! Пока во дворе суматоха, мы сможем пробраться на соседний двор и вернуться в замок.

Анна не слушала его.

– Что это сказал Тирелл? Что в замке еще не поднялась тревога? Неужели он скрыл ото всех, что обнаружил связанного охранника?

Уильям явно нервничал.

– Господи Иисусе! Вы поразмыслите об этом на досуге, когда будете у себя в опочивальне.

– Уил, если то, что сказал Тирелл, правда – я не вернусь обратно.

В темноте она не могла различить его лица. Уильям молчал. И тогда Анна заговорила снова:

– Второго такого случая у меня не будет. Ты видишь, как они спешат. Вскоре поднимут решетки, опустят мост и – да помогут мне святые угодники! – я попытаюсь выбраться под покровом ночи из Понтефракта.

Уильям негромко выругался.

– Это невозможно! Вы что же, хотите ехать на крупе коня позади Тирелла? Или велите Дайтону подать вам паланкин?

– Нет, Уил. Я попрошу вас одолжить мне шлем и тунику. Я лишь немного ниже вас, а свет факелов не настолько ярок, чтобы кто-то разглядел мое лицо под налобником. В седле я держусь не хуже иных ратников с гербом Белого вепря.

– Это невозможно, – прошептал Херберт. – Это неслыханно!

– В моей жизни было слишком много неслыханного, чтобы я еще раз не попыталась дернуть судьбу за хвост. Ну же, мой славный Уил! В конце концов, если меня поймают, я всего лишь рискую оказаться в более суровом заточении.

Латники, позевывая и переговариваясь, тянулись друг за другом в сторону конюшен. Ночь была черна как сажа, только пляшущие языки факелов сумеречно освещали двор.

– Хорошо, – сказал наконец Уильям. – Я помогу вам, но при условии, если вы мне откроете, зачем хотите бежать.

– Зачем птице улетать из клетки?

– Неправда! Вы хотите попытаться помочь этому Грею.

– И маленькому королю. Вы слышали, что сказал лорд Грей?

Уильям внезапно схватил Анну за руку. В его голосе звучала подлинная страсть:

– Кто для вас этот сын королевы? Почему ради него вы готовы совершать любые безумства?

Анна вспыхнула. Уильям ревновал, а сейчас нельзя было терять ни минуты на объяснения. Она резко одернула руку.

– Этот юноша – не настоящий Грей. Он рожден Элизабет не от ее первого супруга, а от ее возлюбленного – рыцаря Майсгрейва. От того человека, с которым я прожила семь лет в браке! И я никогда себе не прощу, если не смогу помочь сыну Филипа. Да разрази вас гром, Уильям Херберт, если вы не поможете мне. Клянусь Пречистой Девой, я стану считать вас одним из своих врагов!

В темноте она не видела его лица. Наконец Уильям сказал:

– Будь по-вашему. Но не ждите, что я отпущу вас одну.

Он исчез в темноте, прежде чем она успела возразить. Из своего укрытия она видела, как Уильям пересек двор, направляясь к конюшням. Анна не знала, что он задумал, не знала, может ли теперь доверять ему. Уильям Херберт был слишком рассудителен и холоден, чтобы согласиться с ее неожиданным планом. Мог ли он знать, сколько именно таких отчаянно дерзких побегов в ее жизни увенчалось успехом? Она бежала из аббатства Киркхейм, смогла вместе с людьми Филипа выбраться из жуткого замка Мармадьюка Шенли, даже из своего родового гнезда Уорвик-Кастла она бежала, когда это считалось невозможным. Еще был побег из Амбуаза во Франции, невероятное бегство из Тауэра, из монастыря в Барнете…* И даже из Йорка, где ее пытался удержать Ричард Глостер. Не может быть, чтобы сейчас Провидение отвернулось от нее. Если, конечно, Уильям Херберт не решит, что подобное безрассудство не к лицу сиятельной герцогине Глостер.

Его не было так долго, что Анна готова была расплакаться от напряжения. Она видела, как во двор внесли паланкин для епископа и закрепили его на спинах мулов. Латники Тирелла сели на коней и начали строиться в колонну. За сборами наблюдал комендант Брэкенбери, потом призраком проскользнул Тирелл, они с комендантом встретились у арки башенных ворот и о чем-то переговорили. Что, если Тирелл расскажет Брэкенбери о том, где он встретил герцогиню Глостер? Брэкенбери немедленно кинется проверять, у себя ли она. Но нет! Тирелл спокойно ронял слова, неторопливо натягивая перчатки. Рядом с расфранченным Брэкенбери он казался темной тенью. «Что он за человек?» – подумала Анна, разглядывая его из-за угла сарая. Внезапно кто-то коснулся ее плеча.

– Анна!

Она едва не бросилась Уильяму на шею.

– Вот, – сказал он, протягивая ей чью-то сильно пахнущую потом и кожей одежду, шлем и пояс с мечом. – Кажется, сегодня я просто обречен колотить людей по голове. Одевайтесь же, и поскорее. У меня здесь две лошади. Пока я их оседлаю, вы должны превратиться из герцогини в латника.

Дальнейшее было как сон. От волнения Анна плохо понимала, что с ней происходит. Они стояли вместе с другими ратниками, их было много, человек шестьдесят, но мало кто из них умел считать, и двоих лишних вряд ли заметили бы. Анна молчала, держа под уздцы своего коня. Свет факелов, тени, суета… Она увидела Дайтона со стражниками, которые вели к носилкам Стиллингтона. Тот шел, как и прежде, озираясь по сторонам, пока двое латников не подсадили его в паланкин, задернув занавески. Затем Дайтон подошел к Тиреллу и что-то проговорил. Брэкенбери тотчас кинулся между ними и оттащил Дайтона от невозмутимо направившегося к своему коню Тирелла. Анна слышала, как кто-то из охранников сказал:

– Вечно они не ладят. Что один скуп на слова, что другой, но ни одна их встреча без свары не обходится.

– Чего же ты хочешь? Поговаривают, Тирелл сейчас при герцоге занимает такое место, как когда-то Дайтон. Старый служака не может простить Черному Человеку, что тот обскакал его.

– Что ты мелешь, Дженкин! Джон Дайтон никогда так высоко не поднимался. Недаром, вернув его ко двору, Ричард поначалу отдал его в услужение к Джеймсу Тиреллу.

Анна с трудом удержалась, чтобы тут же не начать их расспрашивать, но остановила себя. Когда-нибудь ей еще представится случай задать вопрос Ричарду о Джоне Дайтоне.

Несмотря на все старания казаться спокойной, она до конца не верила, что их с Уильямом не разоблачат. И лишь когда над головой проплыл сводчатый потолок прохода в надвратной башне, а копыта загремели по доскам опущенного моста, Анна вздохнула с облегчением. Они переглянулись с Уильямом, и ей показалось, что его зубы блеснули в улыбке. Анне самой казалось невероятным, что их план все-таки удался. Однако еще рано было радоваться. Они ехали в самой середине отряда, и им надо было ухитриться отделиться от кавалькады. К тому же Тирелл то скакал впереди, то, придерживая коня, поджидал растянувшийся арьергард, требуя от всадников равномерного и быстрого аллюра. Всякий раз, когда он оказывался рядом, Анна опускала голову, опасаясь пристального взгляда Черного Человека.

Словно прочитав ее мысли, Уильям сказал не оборачиваясь:

– Скоро начнется лес. Там, с Божьей помощью, мы и отстанем.

Они проехали уснувшие селения, где лишь лай собак летел им вдогонку, и наконец впереди темной громадой показался лес. Анна и Уильям снова переглянулись. Потянулась темная просека с едва светлевшим между сходящимися кронами небом и горящими далеко впереди факелами. Здесь они придержали коней.

Анна решилась: ударив шпорами животное, она тут же что было силы натянула поводья. Конь метнулся, захрапел, налетев на ехавшего впереди всадника. Тот стал браниться, но не замедлил хода коня, чтобы не нарушить строя. Анна заставила коня попятиться, но тут же вновь пришпорила, до боли в руках натянув повод. Затем еще раз. В конце концов конь отчаянно взбрыкнул задом, так что Анна, перелетев через его голову, шлепнулась в кусты.

Солдаты загоготали.

– Кажется, Джимми опять не сладил со своим гнедым.

– Да нет, Джимми едет впереди отряда. Эй, Джим, это ты?

Уильям, схватив коня Анны под уздцы, выехал из строя.

– Джимми, давай руку! – громко проговорил он. – Тебе не следовало так затягивать подпругу, приятель.

Солдаты, хохоча, двигались мимо.

– Поторопитесь, Черный Человек не любит остановок в пути!

Анна поднялась, потирая ушибленное бедро. Уильям оглаживал ее коня, успокаивая его. Анна спрятала под шлем выбившуюся при падении прядь и прислушалась к шуму удаляющегося отряда.

– А теперь не будем мешкать – и да поможет нам Бог!

Схватившись за гриву, она рывком прыгнула в седло.

Как хорошо, что она так часто ездила раньше верхом по этим местам. Ее не пугал даже мрак ночи. Наоборот – свежесть ночного ветра, позвякивание уздечки, радость обретенной свободы и скорость словно окрыляли ее. Даже тяжелый шлем и длинная туника поверх чужого колета и большие, не по ноге, сапоги уже не причиняли ей неудобства.

Ночь в конце мая коротка. Однако когда рассвело и впереди показалась первая гарнизонная башня у переправы через реку, они уже находились достаточно далеко, чтобы не опасаться погони.

– Куда теперь? – спросил Анну Уильям, когда они поехали медленнее.

– В Лондон.

– И вас не пугает гнев герцога Ричарда?

– Нет. Я его супруга, и он обязан со мной считаться. К тому же я – Анна Невиль, а это так просто не сбросишь со счета. Особенно теперь, когда ему нужна поддержка в борьбе с Вудвилями.

Она говорила это, беспечно щурясь на открывавшийся простор. Звон колоколов, легкий аромат свежеиспеченного хлеба, доносимый ветром из селения в долине, розовеющий небосвод… Она словно вновь превратилась в Алана Деббича.

Уильям отвел взгляд и стал пояснять, что поначалу пропуском им будет служить эмблема Белого вепря, однако потом придется купить что-нибудь не столь заметное. Да и коней хорошо бы заменить более выносливыми мулами.

– Возможно, в отряде Джеймса Тирелла нас сочтут дезертирами. Хотя Черный Человек не так прост и вполне в состоянии сопоставить некоторые факты. В Понтефракте нас также скоро хватятся, и тогда не миновать погони. По правде говоря, леди Анна, я все еще считаю эту затею чистейшим безумием.

– Ничего, – улыбнулась Анна. – Не забывайте, Уил: аudentes fortuna juvat![60] И разве это не напоминает вам, как мы покинули Йорк?

– Отнюдь. Тогда все было по-иному. Ныне же вызов превратился в бунт.

– Нет, – решительно заявила Анна. Ее щеки окрасились румянцем, глаза блестели. Она испытывала прилив сил, рожденный ощущением свободы. – Я слишком долго была покорной женой, и супруг повел себя со мной отнюдь не так, как должен вести себя лорд с дамой из рода Невилей. Теперь не мне, а ему придется смириться. То, что он задумал… Сейчас ему нужна не ссора со мной, а моя поддержка, и он сможет ее купить – ценой жизни Ричарда Грея.

Неожиданно она легко засмеялась.

– Представляю, как сейчас Джеральдина Нил желает доброго утра леди Харрингтон…

И она захохотала еще звонче. Уильям тоже рассмеялся. Он долгое время оставался ручной птицей, но теперь свобода и легкость Анны передались и ему. Не прошло и минуты, как они пришпорили коней и легким галопом поскакали по направлению к югу.

9 В преддверии

Площадь Польс Черчьярд перед лондонским собором Святого Павла была забита до отказа. В самом центре ее гвардейцы осаживали толпу при помощи протазанов[61]. Здесь, на открытом пространстве, со свечой в руках стояла полуобнаженная женщина. Короткая юбка едва прикрывала ее колени, босые ноги были изранены, распущенные черные волосы падали на обнаженную грудь. Невидящим взором она смотрела прямо перед собой, повторяя за священником слова покаяния. Однако из-за стоявшего вокруг шума ничего нельзя было разобрать. Толпа гоготала и потешалась:

– Поделом тебе, проклятая шлюха!

– Кэвин, да ты только глянь, какие сиськи у этой Джейн Шор!

– А какие ножки! Нет, покойный государь знал толк в бабах. Да и изменник Гастингс тоже. Ох-хо-хо!

– Гляди, гляди, как держится! Что твоя святая, а на деле – самая распутная девка из тех, что когда-либо таскались по улицам Лондона.

– Если бы почаще таких гулящих заставляли каяться, глядишь, и перевелась бы скверна в старом добром Лондоне.

– А мне ее жаль. Она всегда была добра, а в голодные годы щедро жертвовала на богадельни и приюты.

– Кому это жаль потаскуху? Да ее на костер надобно! Вместе с королевой они хотели извести колдовством самого лорда-протектора, а славного Эдуарда IV эта Джейн до смерти замучила своим распутством. Ее хватало еще и на Дорсета, и на Бекингема. А едва король испустил дух – упокой его, Господи! – тут же прыгнула под одеяло к изменнику Гастингсу. Ничего, погодите. Герцог Глостер сумеет по заслугам разделаться со всеми изменниками и предателями – благослови его, Пресвятая Дева!

Под навесом одного из окружавших площадь домов за покаянием былой фаворитки Эдуарда IV наблюдали двое путников в запыленных дорожных плащах. Они сидели верхом на мулах и лишь молча переглянулись, заслышав эти речи.

– Вы что-нибудь понимаете, Уил? Почему в таком положении оказалась женщина, которой покровительствовал лорд Гастингс? И что могло произойти, если самого лорда-чемберлена чернь называет изменником?

– А что вы скажете по поводу того, что весь город полон солдатами-йоркцами и людьми герцога Глостера? К тому же, вы заметили, что на тех бедолагах, которых травила толпа у ворот Ладгейт, были ливреи цветов лорда-чемберлена? Боюсь, все это свидетельствует лишь об одном – Гастингс в немилости у лорда-протектора.

– Но это немыслимо! Гастингс всегда был союзником моего супруга. Именно он первым предупредил Ричарда о действиях Вудвилей.

Уильям ничего не мог ответить. Больше недели они провели в пути и по дороге нигде не замечали признаков волнений. Опасаясь преследования, они сделали крюк через западные графства, по пути купив одежду обычных путников, и примкнули к двигавшемуся на юг купеческому обозу, выдавая себя за младших детей захолустного джентри[62], которые едут получить образование в иннах лондонского Темпла. В дороге Анна беспокоилась, считая, что они продвигаются чрезвычайно медленно, но Уильям настоял, чтобы они оставались с обозом, так как без подорожных грамот их могли задержать у первого же поста. Они все еще опасались погони за сбежавшей герцогиней, но все было спокойно. Никакого преследования, никакой суеты на дорогах. Их спутники знали о кончине так долго правившего короля Эдуарда, ставили за помин его души свечки в часовнях да лениво перебрасывались словами о том, что, мол, дескать, юный Эдуард V вряд ли осилит бремя власти – пошли ему, Господь, мудрых советников. На лугах паслись овцы, отбивали часы колокола церквей, несли службу таможни, стражники в придорожных башнях по-прежнему сменялись дважды в сутки. Казалось, никто в Англии не ведает о том, какие события назревают в Лондоне, никто не подозревает о похищении юного короля у его опекунов и о том, что страсти вельмож так накалены, что достаточно искры, чтобы вспыхнула междоусобная распря.

И лишь когда они подъехали к столице, их словно окатило жаром назревавших событий. Лондон кипел, и в душном летнем воздухе чувствовалось приближение чего-то необычного и ужасного.

– Леди Анна, у вас утомленный вид. Нам следует найти пристанище и передохнуть.

Уильям проговорил это, склонившись к ней в седле, чтобы никто не услышал ненароком его обращения «леди» к спутнику в плаще с капюшоном и в высоких сапогах. Возможно, эта предосторожность была излишней, так как толпа вдруг загалдела, заколыхалась, солдаты принялись расчищать в ней проход. Несчастная грешница завершила свое покаяние и теперь должна была проследовать через весь Лондон к резиденции епископа Лондонского, где ей надлежало еще выдержать допрос и обличительную речь епископа. В этот момент на месте экзекуций появились трое вельмож на великолепных лошадях.

– Взгляните! – указал на одного из них Уильям. – Здесь Брэкенбери, комендант Понтефракта, который отвечает за вас головой.

И действительно, нарядный и веселый Роберт Брэкенбери восседал рядом с могущественным лордом Джоном Ховардом. Они о чем-то весело переговаривались, наблюдая за бредущей среди черни полураздетой Джейн Шор. Анна была несколько удивлена, увидев его здесь и в таком благодушном настроении. Но уже спустя мгновение она глядела только на третьего всадника. Он был в распахнутом белом упланде, к его маленькой плоской шапочке сверкающей брошью было прикреплено перо белой цапли. Длинные черные волосы обрамляли его смуглое привлекательное лицо, на котором, словно звезды, сияли удивительно яркие голубые глаза.

– Генри Стаффорд, герцог Бекингемский, – загомонили в толпе. – Ныне он второй человек после горбатого Дика. Смотрите-ка, приехал полюбоваться на шлюху Джейн. Говорят, когда-то она ему проходу не давала со своей любовью.

Бекингем сказал какую-то остроту своим спутникам и засмеялся. Однако внезапно улыбка начала сползать с его лица. Джейн Шор, не поднимая головы, под свист и улюлюканье толпы, босая, оказалась прямо перед ним. Чернь теснила сдерживающих ее стражников, стараясь попасть плевками в несчастную. Кто-то запустил камнем, и по щеке молодой женщины побежала струйка крови. Она подняла руку, чтобы защититься, открыв при этом грудь. В толпе захохотали.

В тот же миг Бекингем соскочил с коня и, сбросив роскошный упланд, накинул его на обнаженные плечи несчастной. В толпе послышались недовольные возгласы, но герцог свирепо оглянулся, и чернь отхлынула. Затем, ни на кого больше не глядя, он сел на коня и крупной рысью, едва не задевая разбегающихся людей, поскакал в сторону Тауэра. Его спутники, недоуменно переглядываясь и посмеиваясь, двинулись следом.

Анна схватила Херберта за руку.

– Вы видели, Уил? Нам необходимо связаться с герцогом Бекингемом! Это единственный человек, который может нам помочь.

Глаза ее просияли, Уильям же глядел на нее с подозрением.

– Не забывайте, что сейчас герцог – ближайший к Глостеру вельможа. И если он тронул вас тем, что, подобно святому Мартину, отдал свой плащ страждущей, это еще не значит, что он сочтет своим долгом помочь беглой жене лорда-протектора.

– Вы не правы, Уильям Херберт. К тому же вы забываете, что и в Лондон я ехала, чтобы встретиться с Глостером. Я хочу сделать Бекингема своим союзником. Он не лишен благородства, и еще – он мой должник. Когда-то я спасла ему жизнь.

Уильям уже привык, что прошлое Анны изобилует самыми невероятными событиями. Однако всякий раз она открывалась ему с новой стороны, и порой ему казалось, что, проживи он сто жизней, ему не совершить столько, сколько успела эта хрупкая женщина.

Между тем толпа схлынула, и они вывели своих мулов из-под навеса. Вокруг только и разговоров было, что о Генри Стаффорде. Даже Джейн Шор после оказанного ей герцогом благодеяния уже не казалась всем окончательно падшей особой. Светлый упланд Бекингема словно обелил ее в глазах черни, и теперь люди расступались, давая ей дорогу.

Анна и Уильям попытались было последовать за Бекингемом, но толпа преграждала им дорогу. Когда же Уильям по привычке разгневался и замахнулся на кого-то плетью, чернь гневно загудела, кто-то стал звать констебля, и Анне пришлось поспешно сворачивать в какой-то переулок, увлекая за собой Херберта.

– Это Лондон, Уил! Горожане здесь пользуются такими привилегиями, как нигде больше в Англии. Они глубоко убеждены, что даже королей избирают сами.

– В таком случае я не завидую маленькому Эдуарду V. Если я и слышал, как кого-то восхваляют в толпе, то только герцога Глостера.

Анна понимала, к чему он клонит. Ее муж готовит переворот, об этом они говорили в дороге, но не прямо, а осторожными обиняками. Они по-прежнему оставались друзьями, и Уильям в пути был почтителен с Анной, но какая-то ниточка доверия, тонкая паутинка, протянувшаяся между ними, неожиданно лопнула. Если с помощью Стиллингтона Ричард Глостер докажет незаконнорожденность детей покойного короля, то еще неизвестно, кто завладеет короной Англии. Уильям внимательно поглядывал на свою спутницу. Разумеется, она отлично понимает, что в один прекрасный день может стать королевой.

– Едемте, Уильям, – сказала Анна, когда они наконец выбрались из толпы. – Где-то у Лондонского моста была раньше неплохая гостиница «Леопард». Отправимся туда, а когда передохнем, решим, как быть.

Гостиница «Леопард» обнаружилась на прежнем месте, однако она существенно изменилась за прошедшие годы. Разрослась и вширь, и ввысь, ее покатые, украшенные башенками крыши сверкали черной глянцевитой черепицей, крытые галереи опоясывали верхние этажи, а двор был вымощен плоским булыжником. И во дворе, и вокруг гостиницы, в конюшнях и кухнях стоял деловитый гул, въезжали всадники, лакеи принимали под уздцы лошадей, служанки и мальчики на побегушках проворно сновали среди приезжих. Но взгляд Анны все это оживление не радовало. Эту гостиницу приобрел в Лондоне ее отец и отдал в пользование некой Дороти из Уайтфрайерса, прозванной за уродующий ее лицо шрам Кривой, или Одноглазой. Бывшая шлюха рьяно взялась за дело, гостиница и тогда уже процветала. Давным-давно в одной из ее комнат Анна провела ночь любви с Филипом Майсгрейвом, а позднее, беглянкой, пришла сюда просить убежища, но не получила его. Где теперь Кривая Дороти? Где ее немой помощник, принявший сторону Анны?

На крыльце, важно раскланиваясь с въезжающими во двор рыцарями, стоял краснощекий мужчина в белом переднике. Он недружелюбно покосился на молодых людей в запыленной одежде. «Леопард» – дорогая гостиница, к тому же сейчас ее занимают куда более важные люди, чем простые джентри.

– Не стоит нам здесь задерживаться, – заметил Уильям, когда они оказались во дворе. – Я вижу тут людей из свиты Джона Ховарда и Френсиса Ловела и, кажется, Брэкенбери. Уйдем, пока, не ровен час, нас кто-нибудь не узнает.

Понимая, что он прав, Анна, несмотря на усталость и голод, подхватила своего мула под уздцы и развернула к воротам. Но тут им пришлось замешкаться. Тяжело громыхая по булыжникам, во двор вкатилась запряженная парой крепких першеронов повозка – не то карета, не то фургон. Стоявший у входа в гостиницу хозяин чуть не бегом кинулся к нему, услужливо распахнул дверцу, помогая выбраться наружу даме внушительных размеров в платье из сверкающего алтабаса[63] и в огромном остроконечном эннене, с верхушки которого облаком спускалось множество легких покрывал, а лицо было скрыто вуалью. Анна нетерпеливо притопывала ногой, ожидая, когда сия дородная леди освободит проход, как вдруг заметила, что дама под вуалью неотрывно смотрит в ее сторону и вовсе не думает уступать дорогу. Анна невольно сделала шаг назад, но мясистая рука в шелковой перчатке уже схватила ее запястье.

– Алан Деббич?

В первую минуту Анне показалось, что земля уходит у нее из-под ног. Словно сквозь сон она услышала голос Уильяма:

– Вы с кем-то путаете моего брата, сударыня. Позвольте нам проехать.

– Алан Деббич, – повторила дама, но на этот раз уже без вопросительной интонации.

И тут Анне показалось, что сквозь облако восточных благовоний она уловила едкий запах тела этой дамы.

– Дороти! – ахнула Анна. Но уже в следующий момент взяла себя в руки. – Ну что, моя славная Дороти? Снова выставишь меня вон или на этот раз кликнешь стражу?

Огромный эннен заколыхался из стороны в сторону.

– Ни то ни другое, миле… мастер Алан. – Повернувшись к тому, кого Анна до этого приняла за хозяина «Леопарда», Дороти властно распорядилась: – Накрой стол в моей комнате, Дженкин. И пусть подадут все самое лучшее. Ко мне из Йоркшира приехал племянник… вернее, племянники.

Уильям старался ничем не выдать своего удивления. И лишь когда они оказались в чистой, уютной комнате с окнами на Темзу и сопровождавшая их дама откинула наконец вуаль с лица, юноша не удержался от невольного восклицания и сел на жесткий резной ларь.

Его взору предстали безобразные, грубые черты, но самое главное – через все лицо шел глубокий багровый рубец. Дама недовольно глядела на Уильяма единственным глазом.

– Дженкин, – величественным жестом стягивая перчатки, обратилась бывшая шлюха к угодливо кланяющемуся мужчине. – Дженкин, вели приготовить лучшую комнату для моих гостей.

– Но, миссис Доротея, «Леопард» полон людей лорда-протектора!

– Ничего, потеснишь кого-нибудь.

Когда Дженкин вышел, Дороти подхватила длинный шлейф и грузно, но не без достоинства, опустилась перед Анной в низком реверансе.

– Клянусь былой невинностью, мне давно бы уже пора привыкнуть к тому, что леди Анна Невиль появляется в самом неожиданном облике и в самое неожиданное время.

И она выпрямилась, кивнув в сторону вставшего с неудобного ларя Уильяма.

– Если не ошибаюсь, это новый Майсгрейв?

По лицу Анны прошла тень.

– Нет, Дороти, это вовсе не то. Это наследник графства Пемброк, он же и вся моя свита.

Дороти спокойно кивнула и, открыв дверь, крикнула куда-то вниз:

– Дженкин, не одну, а две комнаты.

Не прошло и четверти часа, как слуги внесли блюда: дымящееся рагу, студень из телячьих ножек, свиную грудинку с жареным каплуном, поблескивающим капельками жира на подрумяненной корочке, а также два вида сыра – козий и мягкий сливочный, каравай теплого хлеба, печеные каштаны и высокий кувшин красного бордоского вина.

– Я думаю, прекрасная герцогиня не побрезгует отведать угощение из кухни «Леопарда», – улыбаясь и придвигая кресло к столу, сказала Дороти.

Анна была слишком голодна, чтобы вспоминать старые обиды. К тому же Дороти Одноглазая не всегда была ее врагом, она помогала ей и в те времена, когда Анна скрывалась в Уайтфрайерсе и когда встречалась тайком в «Леопарде» с Филипом Майсгрейвом. Она и сейчас из кожи вон лезла, чтобы угодить супруге лорда-протектора, и не задавала лишних вопросов, ибо понимала: даже если Анне и пришло в голову вновь разъезжать в мужской одежде в компании с синеглазым красавчиком, это не мешает ей оставаться женой самого могущественного человека в королевстве. Одним словом, Дороти готова была преданной службой загладить былые промахи.

Что до Уильяма, то он просто был усталым молодым мужчиной, который обрадовался, что у них наконец нашлось пристанище, и даже галантно подливал вина в бокал этой странной особы, которая, хотя и была одета, как знатная дама, и старалась держаться, будто леди, в ней все равно за милю была видна простолюдинка. Анна лишь лукаво подмигивала юноше и, изящно объедая каплунью ножку, внимала многословному рассказу Дороти.

– Если бы вы знали, миледи, как меня мучила совесть все эти годы, когда вас считали умершей. Пусть меня дьявол живьем утащит в преисподнюю, если я лгу! Ведь вы всегда были так добры ко мне, а ваш батюшка – да пребудут с ним святые угодники – поднял меня из грязи. Теперь у меня свое дело, грех жаловаться. Прикиньте-ка сами, «Леопард», – принялась она загибать толстые пальцы, – потом еще одна гостиница, «Табард» в Саутворке, доходные дома на Темз-стрит. К тому же теперь я завела свои причалы на реке, и все отплывающие платят мне пошлину. Да-да, а началось все это после того, как я когда-то вывела из Лондона девочку, которая бежала от человека, ставшего впоследствии ее мужем…*

Она покосилась на Уильяма, а затем перевела взгляд на Анну, словно спрашивая, насколько ей дозволено быть откровенной, но, видя, что герцогиня молчит, спокойно продолжала:

– Вы помните моего беднягу Ральфа, миледи? Вот уже скоро пять лет, как он почил в бозе. – Дороти перекрестилась. – Ах, что это был за помощник, что за прекрасный супруг! Да-да, мы обвенчались с ним по закону, а теперь мне его так недостает. Правда, в прошлом году я вышла замуж за торговца из Ист-Чипа, и у нас отличный дом в приходе церкви Святого Клемента. Мои доходы позволили ему не заметить, что у меня всего один глаз и шрам на лице. Так что теперь я вполне достойная дама и иначе как миссис Бидалф, меня никто не зовет…

– Послушайте, миссис Бидалф, – перебила ее Анна. – Я только что прибыла с Севера, и мне совершенно неизвестно, что происходит в столице. Я была бы крайне признательна, если бы вы посвятили меня во все, что случилось после смерти короля Эдуарда.

Дороти была достаточно сообразительна, чтобы сразу понять, что требуется герцогине. Откинувшись на спинку стула и поблагодарив Уильяма, который наполнил ее кубок, она вновь повела речь.

После смерти короля в Лондоне весьма скоро стало неспокойно. Тело покойного государя еще было выставлено для обозрения в Вестминстерском аббатстве, а в городе уже вспыхивали стычки между сторонниками Вудвилей и теми, кто не желал усиления власти этой семейки. Вудвили давно всех раздражали, а когда стало известно, что королева-мать хочет нарушить волю супруга и сама стать у власти, отстранив лорда-протектора, начались настоящие беспорядки. Только лорд-чемберлен Гастингс удержал лондонцев от открытого бунта, заявив, что лично проследит, чтобы воля короля была исполнена и Эдуард V оказался под опекой герцога Глостера. Бедняга лорд-чемберлен! Мог ли он тогда предполагать, к чему приведут его преданность воле Эдуарда IV и желание послужить брату покойного!

Анна и Уильям обменялись обеспокоенными взглядами, а Дороти Одноглазая, словно не заметив этого, невозмутимо продолжала:

– А потом стало известно, что к королеве-матери неожиданно присоединились канцлер короля епископ Йоркский Ротерхэм, затем епископ Илийский Мортон, также лорд Томас Стэнли и даже престарелый епископ Кентерберийский Буршье. Все они весьма почитаемые люди, и лондонцы не знали, что и думать. Говорили, что королева оглашала перед Советом какие-то документы, обличающие вашего супруга, миледи, едва ли не в связи с самим сатаной, и тем самым добилась, что чаша весов склонилась на ее сторону. Один лишь Гастингс да еще прибывший из Уэльса Бекингем продолжали упорствовать. А затем Бекингем уехал, и вскоре стали приходить известия о том, что лорд-протектор отбил у Вудвилей юного короля и они вместе с Бекингемом везут его в Лондон. Пресвятая Дева Мария, что тогда началось! Говорили, будто теперь никак не избежать открытого столкновения, однако епископ Джон Мортон заявил, что сам выступит в ратуше и зачитает перед членами магистрата упомянутые документы, дабы они знали: знаменитый генерал, не проигравший ни одной битвы, на самом деле сущее чудовище, а значит, маленький король находится в смертельной опасности с той секунды, как он оказался под опекой герцога Глостера. В тот день у ратуши собрался чуть ли не весь Сити, но епископ Мортон так и не прибыл. Ходили слухи, что в покоях королевы ночью случился пожар и все уличающие горбатого Дика бумаги сгорели, а также что это дело рук шпиона Гастингса, некоего законника Кэтсби, которому королева искренне доверяла. Вскоре к Гилдхоллу прибыл сам Гастингс вместе с этим Кэтсби, и они сообщили, что никаких бумаг не существовало, а те, что были, королева подделала сама, желая опорочить брата короля в глазах добрых людей. Все это оказалось только уловкой.

– А ты сама как думаешь, Дороти? – неожиданно спросила Анна.

Толстуха бросила быстрый взгляд единственного глаза на Анну и принялась усердно расправлять складки своего непомерно роскошного платья.

– Это одному Богу известно, ваша милость. Но только после того как у королевы не осталось никаких доказательств, среди Вудвилей началась настоящая паника. А тут еще пронесся слух, что Ричард Глостер с молодым королем уже приближается к столице. В дороге протектор велел арестовать дядю короля графа Риверса и молодого Грея, сводного брата короля, и вроде бы они сознались, что готовились поднять против лорда-протектора мятеж. Кто-то из них даже указал, где хранилось оружие для сторонников Вудвилей. Все это истинная правда, миледи, ибо после этого сообщения Вудвили стали разбегаться, как лисы из нор, подле которых крестьяне подожгли дымный можжевельник. Сын королевы маркиз Дорсет, недавно назначенный комендантом Тауэра и хранителем королевской казны, велел переместить все сокровища на суда своего дяди, адмирала Эдуарда Вудвиля, и увезти их из Лондона. Тогда же королева Элизабет вместе с дочерьми, вторым сыном – маленьким Ричардом Йорком – и своим братом епископом Лайонелом, укрылись в Вестминстерском аббатстве, обладающем правом убежища. Вы помните, миледи, она уже однажды так поступала, когда в Лондон возвратился ваш батюшка и утвердил на троне святого мученика Генриха Ланкастера.

– Да-да. Продолжай же!

Дороти с чувством превосходства оглядела слушателей. Бог весть, откуда они прибыли, да еще и в таком виде, но, видимо, там, на Севере королевства, люди ничегошеньки не знают. Она отхлебнула вина.

– В Лондоне тогда остался один правитель – лорд Гастингс. Он-то и устроил встречу лорда-протектора и юного короля. Казна была пуста, но едва Ричард Глостер вошел в город, как тотчас развернулось пышное празднество, люди пили за его здоровье и кричали: «Долой Вудвилей!» Эдуарда V сначала поместили во дворце епископа Лондонского, а затем – ваш супруг очень беспокоился за жизнь маленького короля – перевели под охраной в замок Тауэр. Казалось, Лондон успокоился. Начали даже вестись приготовления к коронационным торжествам. Я это точно знаю, так как именно мой супруг занимался поставкой провизии для пира – устриц из Сассекса, речных раков с верховьев Темзы, пресноводных угрей, щук, нежных лебедей, и еще он проследил, чтобы доставили особенных каплунов и уток, которых, заметьте, вскармливали только белым хлебом, а также молочных поросят…

– Что же дальше, Дороти? – нетерпеливо перебила Анна.

– А дальше и совсем уму непостижимо. Лорд Гастингс, который так решительно принял сторону герцога Глостера, внезапно предал его и начал вести тайные переговоры с Вудвилями. Только представьте себе! Гастингс, который десятки лет враждовал с родней королевы, переметнулся на их сторону! Одному дьяволу известно, что послужило тому причиной, да только он тайно посылал в Вестминстерское аббатство эту самую девку Джейн Шор, и она доставляла от него послания королеве Элизабет.

– Как? – не сдержался Уильям. – Неужели королева пошла на то, чтобы принимать женщину, которая все последние годы только и делала, что пыталась отнять у нее мужа?

– Именно так, мой прекрасный лорд, именно так. Я и сама поначалу не больно верила в такое. Но тотчас после кончины короля эта Джейн Шор стала любовницей лорда Гастингса, и, похоже, лорд-чемберлен считал, что ее никто не заподозрит, потому что всем известно, как ненавидит ее королева. Но, видимо, герцог Глостер оказался поумнее нас с вами, ибо сразу заподозрил, что Джейн Шор бегает в аббатство Вестминстера не только помолиться над мощами святого Эдуарда[64]. Так или иначе, но именно через нее Глостер выследил Гастингса, и, хотя он не посмел коснуться самой Джейн, так как лорд-чемберлен был еще в силе, он похитил ее служанку, ну а уж та все выложила, как на исповеди.

– И поэтому Гастингс отрекся от своей возлюбленной и отдал ее на публичное растерзание? – спросила Анна.

Дороти внимательно поглядела на нее.

– Видимо вы действительно еще ничего не знаете.

Она встала и отворила окно.

– Подойдите сюда, миледи. Видите арку над входом на Лондонский мост? Над аркой пика, на ней – отрубленная голова. Это голова лорда-чемберлена Гастингса, самого популярного человека в Лондоне, которого ваш супруг не побоялся казнить, едва только узнал, что тот ему изменил. Так что за Джейн Шор некому было заступиться. Она провела последнюю ночь с лордом Гастингсом, а на следующий день ее заставили присутствовать на его казни.

На какое-то время в комнате воцарилась тишина, лишь плескалась внизу Темза да были слышны крики лодочников и торговок устрицами на набережной.

– Ваш супруг, миледи, скор на расправу. Говорят, в тот день он заседал в Совете в Тауэре, любезно беседуя с Гастингсом, а его палачи в это время пытали в подземелье служанку Джейн Шор и слуг самого лорда-чемберлена. Заговор оказался куда шире, чем думал поначалу герцог Глостер. Открылось, что с Вудвилями имели дела и Джон Мортон, и епископ Ротерхэм, и славный Томас Стэнли, который любил иногда завернуть в «Леопард» и отведать стряпню моих кухарок, а меня иначе как Крошка До и не называл. Говорят, когда их схватили в большом зале Тауэра, он так сопротивлялся, что ему в кровь разбили лицо.

Дороти горестно вздохнула.

– Их всех казнили? – в испуге воскликнула Анна.

– Помилуй Бог, миледи, нет. Даже казнь Гастингса вызвала много недовольства в Лондоне. Рассказывали, будто герцог был в таком бешенстве, что приказал казнить лорда-чемберлена прямо на лужайке перед Тауэром, на первом же попавшемся чурбане, который приволокли из ремонтировавшейся неподалеку часовни. Гастингс еле успел исповедаться. Подумать только, а ведь он был лучшим другом покойного короля Эдуарда!

Анна невольно закрыла глаза. Чудовище, которое Ричард так тщательно прятал в себе, вырвалось наружу. Оно почувствовало свою силу, если впервые Ричарда Глостера перестало пугать пятно на его репутации.

– Что же было с остальными? – не открывая глаз, спросила Анна.

– Ну, сначала все решили, что их тоже казнят, и священник, который причащал Гастингса, приготовился исповедать и их. Но вышла заминка. Вроде бы эта Джейн Шор так кричала и билась, что отвлекла мысли Ричарда. Он как будто очнулся и велел остальных троих увести. Однако никто не сомневается, что и их не сегодня завтра поволокут на плаху. Лондонцы сначала роптали, а теперь говорят, что раз эти люди продались Вудвилям, то и поделом им. Между прочим, в Лондоне уже давно не было казней, и люди соскучились без зрелищ. Вот, например, сегодня весь город ходил смотреть, как Джейн Шор в одной нижней юбке водили по городу…

– Мы это видели, – перебила ее Анна.

– Вот-вот, – кивнула бывшая шлюха. – Сейчас в столице только и разговоров об этом. Все надеются, что Ричард Глостер наведет наконец-то порядок, а пока все стекаются к дому Глостера, великолепному Кросби-Холлу, и там слуги его светлости угощают их вином и отличными закусками. Насколько я помню, так в свое время поступал и ваш батюшка, миледи, и вот теперь лорд-протектор возобновил эту традицию. Хотя… Кое-кто начинает гадать, почему бы это так ненавидевший Вудвилей Гастингс и эти трое лордов вдруг переметнулись на их сторону.

Анна и Уильям невольно переглянулись. Им пришла одна и та же мысль.

– Вы прекрасно осведомлены, мадам, – заметил Уильям.

– Истинный крест, красавчик! Да и как же иначе, я ведь владею лучшими гостиницами Лондона. А где же еще наслушаешься всякого, если не у постояльцев, которые любят порой посудачить о том о сем за чашей доброго вина. Уж поверьте – трактирщики да хозяева постоялых дворов всегда самые осведомленные люди!

– Тогда, может быть, вам кое-что известно и о некоем преподобном отце Стиллингтоне?

– Епископе Батском? Еще бы! Его с неделю назад привезли в столицу двое рыцарей – сэр Джеймс Тирелл, по прозвищу Черный Человек, и сэр Роберт Брэкенбери, которого на днях сделали комендантом Тауэра.

Анна и Уильям снова обменялись взглядами. Возможно, Ричард Глостер попытался посвятить сторонников в свои планы относительно незаконнорожденности детей Эдуарда и королевы Элизабет, да только, видимо, они остались верны воле покойного короля и путем заговора и даже союза с Вудвилями хотели отстранить опасного герцога от власти.

– Так вы говорили, Брэкенбери в милости у лорда-протектора? Что же тогда слышно в столице о супруге горбатого Дика?

– Тише, красавчик! Сейчас опасно так называть лорда-протектора, можно только упомянуть, что он… ну, скажем, несколько сутул. Что же до вас, миледи, то ходят слухи, что Анна Невиль с пышной свитой вскоре должна прибыть в столицу.

И Дороти покачала головой, окидывая сиятельную герцогиню цепким взглядом – от запыленных сапог до выбивающихся из-под капюшона волос.

В этот миг все трое невольно встрепенулись, когда за окном прогремел оглушительный пушечный выстрел.

– Что это?

Они бросились к окну, где за строениями Лондонского моста, над башнями Тауэра, медленно расплывалось облако белого дыма.

– Не знаю, истинный крест! – сказала Дороти, поправляя съехавший набок эннен. – Хотя… Ну да, конечно… Это приветствуют в Тауэре возвращение из Вестминстерского аббатства маленького брата короля, принца Ричарда.

И она поведала, что буквально со дня своего приезда в Лондон Ричард всячески пытался выманить из убежища королевы второго сына покойного короля. Якобы коронация Эдуарда V не может состояться из-за отсутствия младшего брата. И вот изо дня в день от лорда-протектора к королеве направлялись посольства, которые должны были уговорить Элизабет отдать сына. Ходил в аббатство и сам лорд-протектор, и бывший тогда еще в милости епископ Ротерхэм, и покоряющий сердца красавиц герцог Бекингем, и даже важный Джон Ховард с пышной свитой, однако упрямая королева-мать ни за что не хотела расстаться с ребенком. Говорят, сам юный король прислал матери письмо с просьбой отпустить к нему младшего брата. Что ж, видимо, задуманное ими наконец-то удалось. Если, конечно, королеву Элизабет не принудили отдать мальчика силой.

И опять повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом многочисленных уключин с Темзы, так как от всех набережных отчаливали лодки с желающими увидеть, как младший брат короля вступит под своды королевской крепости Тауэр.

– Оvеm lupo committere[65], – медленно проговорил Уильям.

Дороти, не знавшая латыни, разумеется, ничего не поняла. Анна же тотчас догадалась. Пока в руках у ее мужа не было обоих сыновей старшего брата, он не мог обнародовать показаний Стиллингтона об их незаконнорожденности. Младший принц Ричард Плантагенет мог стать знаменем для тех, кто хочет видеть на престоле потомков Эдуарда Йорка.

– А что, Дороти, как содержат юного короля? Он в заточении?

– Господи Иисусе! Конечно же, нет, миледи. В Тауэре бывает много народу – торговцы, священники, носильщики, доставляющие товары с кораблей в королевский замок. Все они часто видят короля – он то упражняется с луком на лужайке, то гуляет по стенам под охраной. Правда, с тех пор как заточили изменников Мортона, Стэнли и Ротерхэма, доступ в замок ограничен, за стены пускают только по особым грамотам, точь-в-точь как в те времена, когда в одной из башен Тауэра содержался герцог Кларенс… – Дороти умолкла, воспоминание о погибшем в крепости герцоге омрачило ее лицо.

– Святая Катерина! – воскликнула вдруг она. – Что вы имели в виду, спросив, как содержат маленького короля?

Анна глубоко вздохнула.

– Ничего, миссис Бидалф, ровным счетом ничего.

После этого тишина в комнате стала еще напряженнее. Дороти беспокойно заерзала в кресле, затем поднялась, заявив, что кликнет слуг прибрать остатки угощения и проводить гостей в их комнаты.

– Одну минуту, – остановила ее Анна, когда хозяйка уже взялась за дверное кольцо. – Еще только минуту, Дороти. Как ты думаешь, насколько популярен и обладает ли властью при лорде-протекторе герцог Бекингем?

Лицо Дороти расплылось в улыбке.

– О, Генри Стаффорд ныне второй человек в Лондоне после герцога Ричарда. Он его правая рука, герцог наделил его такими полномочиями, каких ранее не было и у самого Гастингса. Кое-кто болтает, что Гастингс отвернулся от герцога Глостера еще и потому, что тот слишком уж возвысил Бекингема. Лорд-чемберлен не смог простить волоките-уэльсцу, что того некогда любила обожаемая им Джейн Шор. Бекингем отодвинул Гастингса, всегда слывшего покорителем сердец, в сторону как в политике, так и в том, что касалось внимания красавиц. Ибо стоит только появиться Бекингему – и все женщины, будь то знатные леди или простолюдинки, утрачивают благоразумие, добродетель и способность рассуждать. Однако следует отметить, что в Лондоне его чтут еще и за то, что он оставляет в покое жен зажиточных горожан. Торговцы и цеховые мастера могут мирно почивать. Этот сокол выбирает дичь лишь благородных кровей, и, чем сложнее добиться победы, тем он настойчивее…

– Довольно, Дороти! – перебила Анна явно тоже очарованную лордом Бекингемом хозяйку. – Довольно. Скажи нам лучше, где сейчас обосновался в Лондоне Генри Стаффорд?

– О, после ареста епископа Мортона герцог Глостер преподнес герцогу его роскошный особняк Элай-Хаус в Холборне вместе с не менее роскошными садами, где, говорят, произрастает самая великолепная клубника, какую когда-либо отведывал смертный.

– Что ж, Дороти, тогда надеюсь, что ты не откажешься осторожно проводить туда моего верного Уильяма Херберта?

Уильям бросил на нее недовольный взгляд, но Анна не придала этому значения. Когда же Дороти выразила готовность и вышла, чтобы отдать распоряжения слугам, пояснила юноше:

– Поймите, Уил, я не могу сейчас попросту взять и явиться перед супругом. Вспомните, как он был зол, когда я ослушалась его, уехав в Мидлхем. Теперь Ричард – лорд-протектор, каждый его шаг на виду, и он не помилует жену, открыто выказавшую неповиновение и в одежде джентри прибывшую к его двору. Сейчас мне необходим в Лондоне покровитель и заступник, а кто может исполнить эту роль лучше, чем правая рука Глостера и мой должник герцог Бекингем?

– Которому весьма по вкусу охотиться за знатными леди, – не преминул съязвить юноша. – Попросив его покровительства, вы полностью окажетесь в его власти.

– Нет, Уил, – улыбнулась Анна. – Стаффорд не решится посягнуть на жену человека, который его возвеличил. Поверьте, я хорошо знаю его. Ну же, сэр Уильям Херберт, где же ваш хваленый здравый смысл?

Какое-то время юноша неопределенно молчал. Наконец он согласно кивнул.

– Хорошо. Что я должен делать?

– Вы поедете с Дороти… с миссис Бидалф в Элай-Хаус и попросите аудиенции у его светлости. Дождитесь его, если Бекингема не окажется на месте. Но своим настоящим именем избегайте называться. Говорите на уэльском наречии, ибо герцог – патриот Уэльса и ни за что не откажется принять земляка. Вы скажете, что в гостинице «Леопард» его ожидает человек, который убил оборотня в Безымянной Лощине.

Увидев ошеломленное выражение лица Уильяма, она невольно рассмеялась.

– Ради самого неба, Уил! Когда-нибудь я расскажу вам и эту историю. Но сейчас следует поторопиться. Мы и так задержались в пути, а вы, надеюсь, сами убедились, как скор на расправу мой супруг. Поддержка Бекингема необходима, чтобы как можно быстрее предстать перед Глостером и просить его о снисхождении к сыну Филипа Майсгрейва.

После ухода Уильяма Анну проводили в отведенную ей небольшую, но уютную комнату. Там она смыла дорожную грязь, вычистила одежду и сапоги и, лишь после этого почувствовав себя намного лучше, уселась в одной рубахе у окна, чтобы высушить свои длинные волосы. Уильяма все еще не было. За дверью временами слышались шаги, скрип ступеней, хлопанье дверей, из зала долетал слитный гул голосов, смешивавшийся с гудением рожков на судах и перекличкой лодочников. Легкий ветерок, полный речных запахов, овевал Анну. Она и не заметила, как уснула в кресле у окна.

Разбудил ее негромкий стук в дверь. Она стремительно вскочила, не сразу сообразив, где находится. В комнате сгущались сумерки.

– Это я, Уильям, – послышался приглушенный голос юноши. – Я привел того, кого вы хотели видеть.

Анна попросила подождать, торопливо натянула штаны для верховой езды, замшевую рубаху и высокие сапоги. У нее слегка дрожали руки. «Я никогда не забуду вас», – сказал ей Бекингем, покидая Нейуорт, а его роскошный свадебный подарок подтверждал, что она по-прежнему для него кое-что значит. Насколько сильны его чувства к ней? Насколько она сможет на него положиться? Анна решительно отбросила камзол с многочисленными застежками, встряхнула головой, рассыпав по плечам пушистые каштановые волосы.

Они оба вошли в полумраке, низко пригибая голову в дверном проеме, – сначала Уильям Херберт, а затем, в длинной светлой накидке, герцог Бекингем. Анна, стоя к ним спиной, ловко высекла огонь и подожгла короткие фитили сальных свечей. Когда комната осветилась, она обернулась. Супруга лорда-протектора – в сапогах со шпорами и голенищами выше колен, в узких штанах, замшевой рубахе с напуском и расстегнутым воротом… Темные длинные волосы волнами падали ей на плечи.

Анна стояла, положив руку на широкий пояс и слегка склонив голову в поклоне, – не как женщина, как юный лорд.

– Да пребудет с вами благословение Божье, милорд Бекингем.

Казалось, звук ее голоса вывел Генри Стаффорда из оцепенения. Он улыбнулся, сверкнув зубами.

– Фея из Ридесдейла! Вы, однако, умеете поражать, леди Анна.

Анна была довольна произведенным эффектом. В улыбке герцога сквозило восхищение, а ей это и требовалось. Ей нужно было хоть на мгновение поколебать в его душе преданность ее супругу: она ведь помнила, что еще в Нейуорте Генри Стаффорд не скрывал своего восхищения герцогом Глостером.

– Сэр Уильям Херберт, – обратилась она к юноше, – я благодарю вас за оказанную услугу. Теперь же, полагаю, вам следует немного отдохнуть. Не смею вас больше задерживать.

Уильям в первый миг опешил, затем бросил на Бекингема недружелюбный взгляд. Анне было жаль его, но она хотела говорить со Стаффордом без свидетелей. К тому же Уильяму и в самом деле требовался отдых.

Когда он покинул комнату, Генри Стаффорд опустился перед Анной на колено и поцеловал ей руку, глядя на нее снизу вверх своими удивительными голубыми глазами, особенно яркими в сочетании с темными ресницами и угольно-черными, круто изогнутыми бровями.

– Как часто я мечтал об этой встрече! Воистину непостижимы пути Господни. Когда ваш посыльный сказал мне… Это было как чудо. Я несколько раз переспрашивал его…

Он нежно прижал ее руку к своей щеке, от подбородка до виска пересеченной двумя белесыми рубцами.

– Помните эти шрамы? Вы спасли мне жизнь, прекрасная и отважная охотница. Я ваш должник. Безымянная Лощина… Оборотень в волчьем обличье. Как давно это было, как много изменилось с тех пор!..

У него был чарующий негромкий голос, и он действительно был поразительно красив – тонкий нос, четко очерченные губы, длинные черные волосы, небрежно падающие на высокое смуглое чело. Даже шрамы не портили его. И когда он вновь коснулся обжигающими губами ее запястья, у Анны по телу прошла дрожь и сильно застучало сердце. Перед ней вдруг приоткрылась бездна, в которую ей страстно захотелось броситься. Она едва нашла силы отвести глаза. Нет, она должна держать себя в руках. Когда-то этот человек стал причиной ссоры меж ней и Филипом, теперь же он – самый преданный сторонник ее супруга, и еще неизвестно, что он скажет, когда узнает, что она пошла против воли герцога Глостера и самовольно прибыла в Лондон.

Анна резко отняла руку. Вскинула голову.

– Вы правы, милорд Стаффорд. С тех пор многое изменилось. Я покинула Нейуорт, я овдовела, однако потом вновь вышла замуж – за герцога Глостера. Посыльный же, о котором вы только что упомянули, не просто слуга. Это сэр Уильям из рода уэльских Хербертов, и он имеет все права на графство Пемброк. Это вся свита, с какой я прибыла в Лондон.

Когда до Бекингема дошел смысл сказанного, он поднялся и взглянул на нее с недоумением.

– Вы прибыли в Лондон лишь с этим юношей? Как это понимать? Вы, герцогиня Глостер, супруга лорда-протектора? Вас ожидают здесь со дня на день, герцог велел приготовить для вас роскошные апартаменты в Кросби-Холле…

Он видел, что Анна удивлена тем, что услышала, и умолк. С каким-то новым любопытством Бекингем оглядел ее с головы до ног, окинул взглядом комнату, где она остановилась.

– Что все это означает, миледи? Как случилось, что вы оказались в Лондоне без свиты, без дам, без придворных, с одним только этим юношей? – Лицо Бекингема приняло отчужденное выражение. – Он ваш любовник?

– Нет, разумеется. Но он мой друг, и мы вместе с ним бежали из замка Понтефракт.

– Что?!

Бекингем, казалось, не поверил своим ушам.

Анна вдруг почувствовала себя неуютно. То, что она совершила, было необычно, более того – неслыханно. Это грозило скандалом. Она выглядела неразумной строптивой особой, которую супруг может подвергнуть любому наказанию, вплоть до повторного заточения. Анна постаралась взять себя в руки, чтобы изумленный герцог не заметил ее смятения. Опустившись в кресло, она величественным жестом указала Бекингему на место напротив себя.

– Садитесь, милорд. Мне известно, что вы сейчас ближайший поверенный моего супруга. Неужели он ни единым словом не упомянул в вашем присутствии о моем исчезновении из замка Понтефракт, где он держал меня с тех самых пор, как стало известно о смерти Эдуарда IV?

Бекингем слегка пожал плечами.

– Я уже сообщил то, что знаю. Герцог ждет вас. Правда, теперь я припоминаю, что, когда в Лондон прибыл рыцарь Брэкенбери, Ричард надолго уединился с ним, а затем на Совете был так рассеян, что мне пришлось дважды обращаться к нему, прежде чем он откликнулся.

Он сделал паузу.

– Вы сказали, что бежали из Понтефракта?

Анна отвела взгляд. Знает ли Генри Стаффорд, что именно там находился преподобный Стиллингтон, знает ли, как далеко идут честолюбивые планы Ричарда Глостера?

За окном раздался протяжный унылый звук – с башен Тауэра подали сигнал гасить на ночь огни. Анна притворила ставни, чтобы не привлекать внимания ночной стражи, и помедлила у окна. Когда же внезапно оглянулась через плечо, то заметила настороженность во взгляде Бекингема. Теперь он смотрел на нее не как на очаровательную даму, а как на мужчину, на возможного соперника. Герцог Бекингем предан ее мужу… Но известны ли ему тайные намерения протектора?

– Когда назначена коронация? – как можно беспечнее спросила Анна.

Бекингем замялся.

– Это еще не ясно. Ваш супруг пока не принял решения…

На лице Анны появилось выражение холодного разочарования.

– Что ж, – бесцветно проговорила она. – Значит, вам известно, что юного Эдуарда V могут и вовсе лишить трона?

Опять все тот же настороженный, пожалуй, даже враждебный взгляд.

– Вы весьма осведомлены, миледи.

– Не слишком. Я знаю только кое-что о сомнительных показаниях одного старого священника по поводу брачных обязательств короля Эдуарда IV перед некоей леди Батлер.

– Не столь уж и сомнительных, если достойный прелат поклянется на Библии перед парламентом.

– А вы сами-то верите, что этого достаточно, чтобы назвать законную королеву блудницей, а детей, которых сам король Эдуард считал своими наследниками, объявить бастардами и удалить в глушь?

Бекингем надменно вскинул голову.

– Достаточно, если с этим согласится парламент.

Анна улыбнулась.

– А парламент согласится, если в нем окажется достаточно сторонников герцога Глостера, пользующихся уважением и авторитетом. Вы ведь сейчас самый популярный из них, не так ли? И, разумеется, поддержите моего супруга.

– Да, миледи, это так. Герцог Глостер – талантливый и мудрый правитель. Не спорю, он бывает и жесток, и резок. Умеет и лицемерить – но как ловко! Стоит ли говорить вам, что иной твердый, но разумный государственный муж стоит дюжины добродушных, но слабых. И я считаю благом для Англии, если лорд-протектор взойдет на трон – куда большим благом, чем если бы на престоле оказалось несмышленое дитя, которым станут помыкать все эти выскочки Вудвили.

– Но вы, кажется, женаты на одной из Вудвилей? – напомнила Анна.

Лицо Бекингема приняло еще более отчужденное выражение.

– Моя супруга осталась в Уэльсе, – холодно произнес он, словно это могло все объяснить.

В комнате повисла тишина, лишь тихо потрескивали, оплывая, свечи.

– А как бы вы поступили, Генри, – неожиданно мягко сказала Анна, – если бы она воспротивилась вашей воле и, подобно мне, тайно явилась в Лондон?

– Не думаю, что у нас после этого сохранились бы добрые отношения, – медленно проговорил Бекингем. Но потом улыбнулся: – Однако вам ничего не грозит. Вы Анна Невиль, дочь самого Делателя Королей, и Ричард будет доволен, если вы в нужный момент окажетесь рядом. Он любит вас.

Анна вопросительно подняла бровь.

– Это он так сказал?

– Да. Еще когда сообщил мне, что вы стали его женой.

Он улыбнулся.

– Никогда бы не подумал, что смогу разговаривать с самой обворожительной женщиной Англии о политике.

И он вновь окинул ее всю откровенным взглядом.

– Получили ли вы мое ожерелье?

– Да, милорд, и благодарю вас за бесценный подарок. Однако осмелюсь ли я просить вас об услуге?

– Я в вашем распоряжении, леди Анна.

Анна откинула пышную волну волос и взглянула на Стаффорда с дразнящим кокетством.

– Вы отлично понимаете, что я не могу совершенно неожиданно и тем более в таком виде появиться перед своим супругом. Я нуждаюсь в друге и защитнике. Поразмыслив, я решила, что наши старинные добрые отношения позволяют мне обратиться к вам с просьбой о помощи.

Бекингем улыбнулся:

– Кажется, у древних это звучало так: «Аmicus certus in re incerta cernitur»[66]. Что ж, леди Анна, если я смогу быть вам хоть чем-либо полезен, то сочту это за счастье.

Правду говоря, Анна опасалась, что предприимчивый Бекингем не упустит случая воспользоваться тем, что она оказалась в его власти. Однако, после того как они провели за беседой весь вечер, обсуждая, как представить беглянку ко двору, чтобы это не вызвало всеобщего недоумения, а затем герцог, учтиво простившись, удалился, Анна испытала нечто похожее на разочарование и еще долго не могла уснуть, не понимая, отчего чувствует себя недовольной. О, она умела владеть собой! Если бы Бекингем позволил себе малейшую вольность, она бы воспротивилась, ибо не доверяла этому сподвижнику Глостера, тем не менее, холод и тоска вновь вернулись к ней, и она долго ворочалась в постели, взбивая тугую подушку, то сбрасывая одеяло, то укрываясь вновь. Чтобы отвлечься, она принялась обдумывать предложенный Бекингемом план. Действительно, герцогу нельзя было отказать в сообразительности. Не имеет смысла слишком долго скрывать ее пребывание в «Леопарде». Рано или поздно возникнут подозрения, кто-нибудь может узнать либо ее, либо Уильяма Херберта, особенно сейчас, когда в городе полным-полно шпионов лорда-протектора, выискивающих сторонников Вудвилей. Бекингем предложил уже завтра отвезти ее в Вестминстер. На этот день был назначен торжественный банкет по случаю получения Джоном Ховардом титула герцога Норфолкского. Бекингем посоветовал Анне воспользоваться именно этим торжеством, чтобы с пышной свитой и в его сопровождении прибыть ко двору, дабы ее появление не выглядело возвращением беглянки. Тогда герцог Глостер не станет предавать огласке ее тайное бегство и будет вынужден принять супругу с подобающими почестями. Поскольку рядом с ней будет Бекингем, Ричард поймет, что его союзник покровительствует Анне, и не захочет обострять с ним отношения, тем более сейчас, когда ему так необходима поддержка. О тайной причине, побудившей ее спешно приехать в Лондон, Анна не проронила ни слова и была благодарна Стаффорду, что тот не допытывался.

Когда на другой день Анна поделилась с Уильямом планом Бекингема, юноша нашел его вполне приемлемым, однако особого воодушевления не проявил. Он явно ревновал, и отвлечь его от мрачных мыслей ей удалось, лишь сообщив, что супруг не обеспокоен ее бегством и даже объявил, что со дня на день ждет Анну Невиль в Лондоне.

– Очень трудно понять, что на уме у лорда-протектора, – задумчиво теребя золотистую прядь волос, заметил юный Херберт. – Я не думаю, что Брэкенбери или Тирелл все скрыли от него. Однако то, что нас не преследовали в дороге и до сих пор не оповещено о вашем исчезновении, а, наоборот, речь идет о том, что вы скоро объявитесь, очень странно.

Их разговор был прерван появлением оруженосца Бекингема Ральфа Баннастера, который привез для Анны и ее спутника пышные одежды для выезда.

– Милорд Стаффорд просил передать, чтобы вы ждали его, после того как отзвонят Nones[67], – возвестил он, широко улыбаясь и кланяясь Анне.

Присланный Бекингемом для Анны туалет был великолепен: роскошное, из золотой парчи нижнее платье с узкими рукавами и элегантное верхнее сюрко из зеленовато-голубого переливчатого бархата, лиф которого был пышно украшен царственным горностаем – снежно-белым с изысканными темными хвостиками. Нежный тон верхнего сюрко придал глазам Анны особый бирюзовый оттенок. И необыкновенно богатым был головной убор: не очень высокий, но роскошно выполненный из густой и жесткой золотой сетки с вкраплениями мелких сапфиров, он был округлым на итальянский манер, носился чуть сдвинутым на затылок, что позволяло видеть разделенные на прямой пробор волосы, а на середину лба на тончайшей цепочке спускалась искристо сверкающая голубая капля аквамарина.

Когда Анна, блистая всем этим великолепием, под руку с Уильямом Хербертом спустилась во двор, она ощутила на себе множество восхищенных взглядов. Герцог Бекингем замер, удерживая под уздцы двух коней – вороного белоногого Молнию, которого Анна тотчас узнала, и серую в яблоках лошадь для нее самой.

Какой-то гостиничный лакей, забывшись, ошарашенно спросил у герцога, придерживавшего Анне стремя:

– Кто это? Фея или волшебница?

Милорд Бекингем помог герцогине сесть в седло и, смеясь, ответил:

– Бери выше, приятель, это Анна Невиль!

Весть, как и рассчитывал Бекингем, разнеслась молниеносно. К тому же кортеж, в котором Анна ехала рядом с герцогом Бекингемом, был великолепен. Далеко впереди бежали вестовые, за ними шли герольды, трубя в сверкающие трубы, следом двигались вымпелоносцы, а уж затем, во главе свиты из пажей, придворных и вельмож – Анна и герцог.

– Вы видите, как встречает вас Лондон! Клянусь Всевышним – быть вам властительницей этого города.

Анна вздрогнула и посмотрела на герцога, но тот, беспечно щурясь, устремил взгляд вперед.

Со всех сторон стекались люди: зазывалы оставили свои места, чтобы взглянуть на дочь знаменитого Уорвика, подмастерья в передниках выбегали из мастерских, няньки поднимали ребятишек повыше.

– Смотри, смотри дитя мое! Потом сможешь рассказывать, что видел дочь самого Делателя Королей!

Анна, улыбаясь, глядела по сторонам, но в глазах ее не было тепла. Она помнила этот город враждебным и угрюмым. Тогда она ехала по тем же улицам с безумным королем Генрихом, и люди едва ли не плевали ей вслед. Она помнила время, когда, словно нищенка, пробиралась по лондонским закоулкам и любой из горожан был готов продать и предать ее*. О нет, она ничего не забыла! Ее отец любил этот город, который и его бездумно предал, обвинив во всех своих бедах. Теперь же имя Уорвика было у всех на устах, люди громко славили его и до хрипоты приветствовали его дочь.

Они миновали узкую, кишащую народом Флит-стрит, проехали Темпл-Бар. Впереди начинался славящийся своими дворцами Стренд. Здесь движение кавалькады ускорилось. Герольды отступили, давая проход всадникам, перешедшим на рысь. Впереди показались устремившиеся к небу шпили Вестминстера. Анна начала волноваться.

– Генри, – вполголоса воскликнула она, не замечая, что обращается к Бекингему по имени. – Генри, мне не по себе!

– Не бойся, я с тобой. Видишь, что творится? Ты популярна в Лондоне, и мы непременно выиграем эту партию.

Когда они миновали Чарринг-Кросс, под копыта коней неожиданно бросилась женщина в черном.

– Милосердия, миледи Анна! Ради памяти Ланкастеров, я молю о милосердии!

Лошадь Анны испуганно шарахнулась, и ей пришлось натянуть поводья, осаживая ее.

– Леди Маргарита Бофор, что вы делаете! – гневно вскричал Бекингем, поднимая коня на дыбы.

Анна не сразу узнала первую щеголиху двора Ланкастеров. Она приняла бы ее за монахиню, если бы ее почти монашеская одежда не была сшита из дорогих тканей.

– Милосердия! – вновь воскликнула супруга Томаса Стэнли, не вставая с колен. – Только вы, миледи, можете упросить герцога Глостера пощадить моего мужа!

Произошла заминка. Бекингем распорядился поднять леди Стэнли.

– Стыдитесь, сударыня! В вас течет королевская кровь, и негоже вам валяться в пыли, как простой просительнице!

Однако обычно спокойная Маргарита Бофор отчаянно сопротивлялась и кричала, взывая к справедливости, пока Анна наконец не выдержала.

– Успокойтесь, графиня! Ваш супруг всегда был мне добрым другом, и, если в моих силах будет помочь ему, – я сделаю это.

Когда они двинулись дальше, герцог Бекингем придержал повод ее коня.

– Не вздумайте делать этого, Анна. Вам следует просить небо, чтобы Ричард Глостер милостиво отнесся к вам самой. Не испытывайте терпения герцога.

Анна молчала. Она ехала в Лондон только ради того, чтобы просить о милости. И будь что будет – она не отступит от намеченного…

Огромный двор Вестминстера был полон. Анна увидела знакомую гранитную лестницу, обрамленную вздыбленными каменными пантерами. На самом ее верху, в черной одежде и в высокой, опушенной горностаем шляпе, стоял ее супруг.

Какое-то время Анна и Ричард пристально смотрели друг на друга. Вокруг гремели торжественные возгласы, по знаку Бекингема герольды грянули туш. Тогда Ричард наконец улыбнулся и, опираясь на трость, стал неторопливо спускаться по ступеням.

Уильям помог Анне сойти с лошади, опередив Бекингема. Анна не заметила, какими недружелюбными взглядами обменялись эти два уэльских лорда. Придерживая край широкого сюрко, она начала подниматься навстречу лорду-протектору.

Они встретились на середине лестницы.

– Рад приветствовать вас, возлюбленная супруга, – не позволив Анне опуститься в церемонном поклоне, проговорил Ричард.

Он был само радушие – тот самый «милый кузен», что навещал вдовствующую леди Майсгрейв в обители святого Мартина. На них смотрели сотни людей, и он не мог держаться иначе. И Анна решилась:

– Супруг мой, милорд герцог! Вы предотвратили мятеж в стране и оградили юного государя от посягательств изменников. Я несказанно горжусь вами. Но чтобы гордость моя не знала границ, я молю вас проявить великодушие и до конца остаться честнейшим зерцалом рыцарства Англии. Милорд! – И, прежде чем Ричард сумел удержать ее, она опустилась на колени и молитвенно сложила руки. – Ваша светлость, именем Иисуса Христа и Пречистой Девы Марии заклинаю вас: пощадите единоутробного брата короля Эдуарда V, лорда Грея, а с ним и моего духовника епископа Ротерхэмского, а также моего родственника лорда Томаса Стэнли!

Гораздо позже, когда они уже восседали в пиршественном зале, Бекингем, улучив момент, негромко заметил:

– Клянусь благим небом, у Ричарда в тот момент было такое лицо, что я опасался, как бы он не столкнул вас с лестницы. Вы слышали, какая тишина установилась во дворе? После поспешной казни Гастингса никто и заикнуться не смел о помиловании остальных узников. Одна лишь несчастная Маргарита Бофор, с которой лорд Стэнли, между прочим, не очень-то и ладил в последние годы, обивала пороги резиденции протектора, но ее гнали прочь. Вы выбрали исключительно удачный момент. Ричард просто не мог отказать вам в ту минуту.

Анна улыбалась одними губами, глядя на противоположный конец стола, где ее супруг беседовал с Робертом Рэтклифом. Во время торжественного банкета Ричард Глостер не обменялся с ней ни единым словом. «В конце концов, я сделала то, ради чего приехала сюда. Остальное уже не так важно».

Однако, когда ближе к ночи Анну проводили в апартаменты лорда-протектора и она осталась одна в ожидании супруга, ее охватил страх. Оказалось, что Ричард Глостер занимает в Вестминстере те же покои, что и некогда ее отец. Она узнавала сходящиеся шатром над головой тяжелые каменные своды, барельефы на панелях, выступающий на несколько локтей из стены громадный камин из черного гранита. Когда-то здесь, в этой старой башне Вестминстера, произошла их последняя встреча с Уорвиком, состоялся последний разговор.

– Отец! – всхлипнула Анна, вглядываясь в темноту под сводами. – Отец, помоги мне!

Скрипнула дверь. В комнате затрепетал свет факела. Сумрачное небо за открытым окном сразу стало казаться темнее, появились первые звезды. Анна повернулась к двери и увидела Ричарда. Он держал в руке факел, и огненные блики неровно ложились на его лицо. Темные глаза казались бездонными провалами. Герцог был весь в черном, лишь узкие белоснежные брыжи у ворота и на манжетах у самой кисти делали его одеяние не столь мрачным. Ни слова не говоря, он, прихрамывая, обошел комнату, зажигая светильники на стенах, пока не стало достаточно светло, а затем швырнул догорающий факел в пустой камин.

– Я ждал тебя, Анна, – спокойно произнес он, не оборачиваясь.

Анна едва сдержала себя, чтобы не броситься к Ричарду в ноги и не начать молить о прощении. Однако вместо этого она лишь негромко промолвила:

– Раньше, когда я бежала от вас, вы искали меня.

– Тогда я был молод и глуп. Теперь же я начал размышлять и решил, что тебе некуда деться от меня.

Он опустился в кресло, расстегнул тесный ворот.

– Когда этот олух Брэкенбери в слезах прискакал ко мне, уже готовый сунуть башку под топор, мне пришлось едва ли не утешать его. Брэкенбери – мой верный сторонник, а такие мне нужны… Сначала я решил было, что ты отправилась к детям в Мидлхем. Но тебя там не оказалось. Не было тебя и в Нейуорте. Да-да, даже туда добрались мои гонцы, чтобы отыскать тебя. Тогда я предположил, что ты просто удрала куда глаза глядят, чтобы натешиться любовью с красавчиком Уильямом Хербертом. Но и это было не так. Я часто замечал, какими глазами смотрит на тебя этот малый, но ни разу ты не ответила на его чувство. Ты нянчилась с ним, как с еще одним ребенком. И меня осенило: Ричард Грей! Ты обратила на него внимание еще в Ноттингеме. Над ним висел топор, и могло ли тебя что-то остановить, когда дело шло о жизни твоего пащенка, сына обожаемого Филипа Майсгрейва? Вот тогда я и велел пустить слух, что ты скоро явишься в Лондон.

Хотела Анна того или нет, но она испытала невольный трепет перед проницательностью супруга.

Он взглянул на нее, прищурившись.

– Садитесь, дорогая. Это я, погрязший в скверне, недостоин сидеть в присутствии ангела, слетевшего с облаков, чтобы защитить страждущих по вине злодея-горбуна! Какое поразительное благородство! Но отчего же вы забыли упомянуть в своей просьбе о епископе Илийском? Или в вашем сердце не нашлось места для бедняги Джона Мортона, который еще со времен Делателя Королей остается вашим заклятым врагом?

Анна села, оправив складки платья.

– Вы правы, милорд. Я просила не за всех, ибо не хотела испытывать ваше терпение. Но уж коль вы сами повели об этом речь, я еще раз взываю к вашему великодушию и прошу о снисхождении к двум существам, двум малолетним детям, вашим племянникам – Эдуарду и Ричарду Плантагенетам…

«Теперь не время скрывать, что я все знаю. Бекингем не сегодня-завтра оповестит Ричарда об этом. Да и Тирелл наверняка уже поведал, что я говорила в темнице Понтефракта с Греем и тот мог открыть мне тайну Стиллингтона».

– Откуда вам это известно? – наконец проговорил после продолжительного молчания ее супруг.

Анна взглянула на Ричарда с удивлением. Неужели Черный Человек, его верный пес, ничего ему не сказал? Или он настолько туп, что решил, будто Грей сообщил ей только о том, какие скверные манеры у палача Майлса Фореста?

– Я знаю об этом давно, – промолвила она первое, что пришло в голову.

Ричард открыл было рот, словно собираясь что-то сказать, но лишь с шумом выдохнул, а затем грубо выругался.

– Дьяволово семя! Как мог упустить я из виду, что старый Медведь, который знал обо всем, что творится в Англии, наверняка посвятил вас в это? Уж если про Сендельский мост он выложил все, то про обручение Эдуарда с дочкой старого Шрусбери никак не мог промолчать…

Анна ничего не ответила. Пусть считает, что граф Уорвик знал и о тайном обручении Эдуарда, ей так даже удобнее.

Ричард задумчиво глядел на супругу, поглаживая рукой бритый подбородок.

– Однако я не понимаю тогда, отчего Уорвик не воспользовался этим, когда Эдуард IV женился на Элизабет? Он первый мог объявить этот брак недействительным.

– Наверное, потому, что считал помолвку не столь серьезным делом, как венчание в церкви.

– Чушь! Ведь когда Эдуард расторг помолвку с вами, Уорвик развязал настоящую войну. Ходили также слухи, что Нэд таскал к священнику и некую даму – Элизабет Люси…

– Вот видите, милорд. Ваш брат многим давал брачные обязательства, но законной женой считал лишь королеву Элизабет.

– И поэтому так прятал от всех беднягу Стиллингтона? О нет! Дело настолько серьезно, что я действительно могу доказать незаконнорожденность его отпрысков!

В тишине слышалось лишь тяжелое дыхание Ричарда. Потом он успокоился.

– Могу ли я быть уверен, что вы на моей стороне в этом вопросе?

– Нет.

– Отчего же? Разве вы против того, чтобы стать королевой Англии?

Анна резко выпрямилась. По спине ее пробежал холодок. Королева Англии! Искушение слишком велико.

Ричард заметил, что она колеблется, и заговорил:

– Брак короля и Элизабет Вудвиль действительно незаконен. Оставим в стороне вопрос о том, что сия дама была неподобающего происхождения и лишь колдовством и коварством вскружила голову моему несчастному брату. Но когда Эдуард и Элизабет венчались, была еще жива куда более подходящая для королевского ложа Элеонора Батлер, дочь старика Талбота, графа Шрусбери. У нее от Эдуарда даже был ребенок, который, правда, вскоре умер. И если с вами, Анна, Эдуард открыто расторг помолвку, то Элеонору он попросту заточил в монастырь, где она и скончалась спустя несколько лет. Примерно так же обстояло дело и с другой дамой – Бэт Люси. Так что по закону, светскому и церковному, дети Эдуарда считаются рожденными вне брака, а Элизабет Вудвиль является не законной супругой и королевой Англии, а лишь тем, кем она всегда и была, – наложницей, которая еще до Эдуарда наставляла рога своему первому мужу с Филипом Майсгрейвом. И когда все это будет оглашено на заседании парламента, вряд ли мой племянник сохранит права на трон.

– Ричард, вы можете втолковать все эти тонкости членам верхней и нижней палат, но как же быть с целым королевством, со всеми подданными, которые знают одно: их королем был ваш брат, королевой – Элизабет Вудвиль, а следовательно, их сын – законный наследник. Ваше стремление любой ценой завладеть короной приведет лишь к тому, что начнутся волнения, и это сыграет на руку вашим врагам Вудвилям. И тогда – новая война.

Ричард криво усмехнулся.

– Англии нет дела до того, кто ее король. Настоящая знать почти вся перебита в войне Роз, поэтому все, что требуется, – это убедить парламент и столицу. Вся Англия! Хо! Порой вы говорите неразумные вещи, Анна. Не так уж сложно вбить в голову этому стаду скотов то, что нужно. Если у правителя есть хоть немного мозгов, он легко упрочит свою власть. Толпа – весьма податливый материал. Питай ее обещаниями да делай некоторые поблажки – и она твоя.

Анна подумала, что ее супруг кое в чем прав. Он может покорить толпу, которую презирает, он умеет приобрести сторонников среди тех, кого ненавидит, заставив стать своей женой женщину, которая не испытывает к нему ничего, кроме отвращения. Она подумала об их сыне. Невероятно, но этот слабый, капризный ребенок когда-нибудь может стать королем! Это открытие позабавило ее, и она улыбнулась.

Ричард заметил это.

– Мне нужна твоя поддержка, Анна! – со всей силой убеждения, на которую был способен, проговорил он. – Тебе ничего не придется делать, только во всем выражать согласие со мной. Мне необходим крепкий тыл. Скажи положа руку на сердце, разве я был все эти годы плохим супругом?

Анна вздрогнула. Тон, каким заговорил с ней Ричард, напомнил ей «милого кузена», а не того человека, который велел ей отправиться в Понтефракт. Чудовище внутри него свернулось в клубок и замурлыкало. О, она нужна сейчас Ричарду, нужны ее слава, ее родство с Делателем Королей, но он не остановится перед тем, чтобы избавиться от нее, если она окажет неповиновение. В случае ее доброй воли Анну ждут слава, могущество и корона Англии. Корона, которой так добивался для нее отец.

Она обвела взглядом покои. Когда-то Уорвик ударил ее здесь, за то что она заявила, что не желает быть королевой. Как ни странно, но Ричард у того же камина предложил ей исполнить мечту ее отца. И еще она вспомнила… Да, когда-то давно та странная женщина – имя ее она забыла – предсказала ей, что она станет королевой… Стоит ли упрямиться, если все происходящее заранее предначертано?

Анна сжала подлокотники кресла.

– Один вопрос, милорд Ричард. Что станется с маленькими принцами, если вы лишите их престола?

– Ничего, – просто ответил Глостер. – Если парламент признает их бастардами, они никому не будут интересны. Возможно, их отправят к матери.

Он улыбнулся, обнажив зубы.

– Если вы задали этот вопрос, значит, вы согласны и далее оставаться для меня доброй супругой?

Анна смотрела на светильник за его спиной.

– Да, милорд. Я не стану вмешиваться в ваши дела. Остальное – в руках Божьих.

– Но каков тон! Вам предлагают корону Англии, а у вас вид святой мученицы.

Он встал и обнял ее.

– А теперь – в постель. Признаюсь, я уже позабыл, как пахнет твоя кожа, женушка.

Супружеское ложе! Обременительное неудобство, с которым она давно смирилась. В эту ночь в Ричарда словно бес вселился. Он набрасывался на нее снова и снова.

– Ты должна родить мне детей! Мы дадим Англии новых королей.

Он глухо рычал, зарываясь лицом в ее волосы. Под утро Анна даже устало заснула под тяжестью его тела. А когда на другой день он предложил ей перебраться в его новый особняк в Сити – Кросби-Холл, едва сдержала вздох облегчения. Теперь у Ричарда появятся новые заботы и он не станет утомлять ее мечтой о продолжении династии. К тому же она верила предсказанию – ей суждено было родить только троих и больше детей у нее не будет.

Ричард оповестил Анну, что ее свита, а также их дети – Кэтрин и Джон (Эдуарду лекари не советовали отправляться в столь длительное путешествие, хотя мальчик и чувствовал себя неплохо) – скоро прибудут, и Анна удалилась в роскошный Кросби-Холл, где намеревалась в спокойной обстановке заняться домом, чтобы хоть немного отвлечься от тяжелых дум.

Однако спокойствия не было. С того дня, как на заседании Королевского совета выступил епископ Стиллингтон, в Лондоне ощущалось глухое брожение. Вокруг Кросби-Холла бродили толпы горожан. Порой она слышала, как они прославляют ее мужа: «Да здравствует король Ричард!» или «Долой бастарда Вудвилей!» Однако иной раз в окна летели камни. Теперь, когда Анна отправлялась в церковь, ее сопровождал целый отряд, но все равно она чувствовала себя настолько неуютно, что вынуждена была пользоваться закрытым паланкином.

Ричард делил свое время между Вестминстером и Кросби-Холлом. В его отсутствие к Анне то и дело являлись просители. После того как она на коленях вымолила прощение для сторонников Гастингса, Анна стала еще более популярной в Лондоне, и именно к ней тянулись все те, кто не надеялся найти справедливости у Ричарда. Так, к ней прибыла ее тетка Кэтрин, вдова лорда Гастингса, – упрашивать, чтобы Анна умолила Ричарда выпустить из заточения ее дочь и зятя Шрусбери; побывали у нее и многие чиновники прежнего короля, которых теперь выставили на улицу; даже шут принца Эдуарда просил, чтобы его пустили к его маленькому хозяину. После того как было оглашено заявление Стиллингтона, принца вместе с младшим братом держали как пленников в Фонарной башне Тауэра. Анна старалась помочь всем, чем могла. Ни одна ее встреча с мужем не обходилась без того, чтобы она не ходатайствовала за кого-нибудь.

– Мне легче содержать Лондонский мост в порядке, чем удовлетворять все ваши просьбы, – отшучивался Ричард, однако, как правило, уступал, сознавая, что жестами милосердия скорее добьется поклонения толпы, которое сейчас ему было так необходимо.

Однажды к Анне пришла просить аудиенции закутанная в траурную вуаль женщина. Герцогиня приняла ее, и, только когда они остались наедине, просительница открыла лицо.

– Дебора Шенли! – радостно воскликнула Анна, протягивая руки навстречу подруге. – Дорогая моя Дебора! Как же я рада тебя видеть!

Баронесса, похоже, не разделяла восторга Анны. Учтиво опустившись в глубоком реверансе, она подняла на герцогиню холодные серые глаза.

– Миледи известна своим великодушием и добротой. Могу ли я осмелиться напомнить вам о наших прежних отношениях и также просить вас о снисхождении?

Анна несколько растерянно смотрела на нее. Холодный вид Деборы остудил в ее душе радостное воодушевление.

– Хорошо, дорогая. Ты же знаешь, что нет ничего такого, чего бы я не сделала для тебя, если это в моих силах.

Тогда Дебора опустилась на колени, молитвенно сложив руки.

– Заклинаю вас ранами Спасителя, страдавшего за нас на Кресте, явите милосердие к своим племянникам Маргарет и Эдуарду Кларенсам, возьмите их под свою опеку и не дайте погубить их!

Постепенно до Анны дошел смысл сказанного. Она вспомнила о том, что Дебора Шенли состоит воспитательницей при детях Кларенса в Ладлоу. Когда принц Эдуард отбыл на Юг, с ним в свите находились и юные Кларенсы. Сейчас они пребывают где-то в Тауэре и так же изолированы, как и дети старшего брата Ричарда.

Анна внимательно поглядела на Дебору и только сейчас заметила происшедшие в ней перемены. Когда-то это была одна из самых очаровательных дам двора Ланкастеров, и юный Генрих Тюдор совершил немало глупостей, добиваясь ее любви. Теперь же, хотя баронесса и была всего на три года старше Анны, рядом с прежней подругой герцогиня казалась девочкой. Дебора отяжелела, резкие морщины залегли между бровей, темные тени под глазами. Ей было немногим более тридцати, а на вид – все сорок.

Анна ощутила жалость.

– Дорогая моя, я, конечно же, сделаю все возможное. Но не думаю, что тебе стоит так тревожиться…

– Стоит, миледи. От вашего супруга можно ожидать самого плохого, а если Совет окончательно признает детей короля Эдуарда бастардами, то основным препятствием на пути к трону могут стать дети второго из Йорков – Кларенса. Я боюсь за них. Господь не дал мне собственных детей, и всю себя я посвятила Маргарет и Эдуарду Кларенсам. Я люблю их и очень беспокоюсь за них.

Анна почувствовала угрызения совести. Сама она, тетка этих детей, и не задумывалась об их судьбе.

– Ты рано встревожилась, Дебора. Участь юных Плантагенетов еще не определена. Возможно, Совет не решится признать их бастардами…

– Если ваш супруг этого захочет, – гневно перебила Анну баронесса, – Совет поступит в соответствии с его волей. Для лорда-протектора нет ничего невозможного.

В голосе Деборы слышалась не свойственная ей ранее жесткость. Анна глядела на нее с удивлением, припоминая: кажется, Ричард расследовал дело об измене людей Кларенса – Бардета и братьев Стэси. Именно тогда умер супруг Деборы Кристофер Стэси. Говорят, он скончался еще до казни. Неожиданно Анна поняла причину холодности былой подруги. Она стала супругой герцога Глостера, а именно его винила Дебора в гибели горячо любимого мужа.

Анна печально вздохнула.

– Я обещаю вам, баронесса, что сделаю все, чтобы уберечь детей моей сестры от козней Ричарда Глостера.

На какой-то миг взгляд Деборы смягчился.

– Я буду молить Бога и Пресвятую Деву, чтобы они помогли вам в этом.

Она присела, прощаясь, и направилась к двери.

– Дебора!

Баронесса остановилась. Анна, спустившись с возвышения, на котором сидела, подошла к ней.

– Деб! Я бы не хотела, чтобы мы расстались именно так. Некогда мы были очень близки с тобой. И я сейчас так одинока, что мне хотелось бы… Я бы желала, чтобы ты вновь вошла в мою свиту.

Она не видела лица Деборы под вуалью.

– Я знаю, ты считаешь герцога Глостера виновным… Но, возможно, это не только его вина. К тому же я по-прежнему люблю тебя.

– Ваш муж – страшный человек, – тихо проговорила баронесса.

– Я знаю, Деб. Именно я знаю это лучше других.

Показалось ей или нет, что Дебора всхлипнула под вуалью?

– Спасите детей своей сестры, ваше сиятельство. И тогда я войду в свиту дамы, чей муж погубил моего супруга.

Весь остаток дня Анна была задумчива. Ее не развлек даже приход Бекингема, который теперь был частым гостем в Кросби-Холле.

– Завтра на Польс Черчьярд у креста будет прочитана проповедь преподобного Ральфа Шоу, славящегося богословским красноречием на всю Англию. Сейчас он самый популярный проповедник в Лондоне, на его проповеди стекаются тысячные толпы людей. Ему не составит труда вбить в головы простолюдинов, что королем должен стать только Ричард Глостер. Не хотите ли присутствовать при этом, миледи Анна?

– Нет. Вы же знаете, как я к этому отношусь. Однако скажите, сэр Генри, если дети Эдуарда IV и в самом деле будут признаны незаконнорожденными, не станут ли тогда законными наследниками престола Эдуард и Маргарет Кларенс?

Голубые глаза Бекингема насмешливо блеснули.

– Разумеется, нет. Еще пять лет назад парламент лишил их права наследования престола, осудив изменнические действия их отца.

Анна испытала облегчение. По крайней мере, жизням этих детей ничего не угрожает. И, тем не менее, когда Ричард прибыл в Кросби-Холл, она за вечерней трапезой заговорила с ним о племянниках. Если они не являются претендентами на престол, то и незачем содержать их в Тауэре, говорила она мужу. Поскольку дети Эдуарда IV объявлены незаконнорожденными, то ее племянникам не следует проводить время в обществе бастардов.

Они сидели в просторной столовой особняка на противоположных концах длинного стола, и каждого освещал стоявший перед ним канделябр. Анна видела, как Ричард отхлебнул вина из бокала и насмешливо уставился поверх него на жену.

– А вы лукавая бестия, моя возлюбленная леди. Неужели вы полагаете, что я не догадался, к чему вы клоните? Что ж, я не изверг, что бы вы там ни думали, и готов перевести детей Изабеллы Невиль в Кросби-Холл под вашу опеку. Однако и вас я попрошу об услуге. Видите ли, моя дорогая, в свое время ваш духовный отец епископ Ротерхэм ухитрился передать в убежище Лиз Вудвиль Большую печать Англии. Не мне вам говорить, какое значение для скрепления вновь принятых законов она имеет и сколь важно получить ее обратно. Элизабет же, когда я посылал к ней Тирелла, заявила, что отдаст печать только самому епископу-канцлеру. Он ваш духовник, уговорите его принять ее назад, и в тот же час сможете обнять своих племянников.

На другой день Анна встретилась с архиепископом Йоркским. Достойный прелат за время пребывания в подвалах Тауэра сильно сдал. Он поминутно оглядывался, а на Анну глядел с жалким испугом в глазах. Ротерхэм с готовностью закивал, когда Анна сообщила о причине своего визита. У нее сжалось сердце, когда епископ заговорил – у него были выбиты передние зубы.

Они отправились в Вестминстер по Темзе, и, пока Анна молилась в часовне святого Георга над гробом покойного короля Эдуарда IV, рядом с которым был погребен и лорд Гастингс, Ротерхэм отправился в глубь аббатства и вскоре вернулся с королевской печатью.

– Право же, я не ожидала, – призналась Анна, когда они с Ротерхэмом плыли обратно. – Я вовсе не ожидала, что Элизабет Вудвиль так покорно вернет печать.

Ротерхэм после свидания с королевой выглядел более спокойным, но еще более удрученным.

– Она согласилась, когда я сказал, что просьба исходит от вас. Ее величеству известно, что вы просили за ее сына, лорда Грея, и она велела передать, что будет поминать в своих молитвах Анну Невиль.

Анна зябко поежилась. Над рекой стелился туман. Ей хотелось расспросить о королеве, но она промолчала. Ротерхэм же словно прочитал ее мысли.

– Эта женщина никогда не плачет, но, видели бы вы, сколько ужаса и боли в ее глазах…

В тот день Анну поразила необычная тишина на улицах Лондона. Люди собирались кучками, о чем-то негромко переговариваясь. Большинство лавок было закрыто, не было слышно криков зазывал, и даже обычно неугомонные уличные мальчишки не галдели, а сновали от одной группы к другой и, разинув рты, прислушивались, о чем толкуют старшие.

Однако у Анны хватало своих забот. Она приняла в Кросби-Холле детей Кларенсов. Ее племянница Маргарет оказалась очаровательной девушкой-подростком, а Эдуард – толстым губастым мальчиком с вьющимися колечками золотыми волосами ее сестры и зелеными глазами Невилей. Оба поглядывали на тетушку с недоверием. И тем не менее Анне было хорошо с ними, они были ее родней, юные и еще невинные, – мечтательная Маргарет и серьезный молчун Эдуард. Герцогиня понимала, почему Дебора так привязана к ним, а баронесса, в свою очередь, видя, с какой теплотой отнеслась к ее любимцам Анна, тоже оттаяла, и они, как в былые годы, засиделись допоздна в покоях Анны. Герцогине давно хотелось выговориться, а после того как Уильям Херберт, ревнуя ее к Бекингему, отдалился от нее, вокруг Анны образовалась пустота.

– Тебе известно, что сегодня произошло в Лондоне? – спросила Анна баронессу, когда они уже собирались ложиться.

Дебора утвердительно кивнула, и глаза ее сверкнули злорадством.

– Перед собором Святого Павла проповедник Ральф Шоу, родной брат мэра Лондона, которому покровительствует ваш муж, миледи, пытался растолковать, почему Эдуард Уэльский не может быть королем Англии, а Ричард Глостер – сущая находка на престоле для добрых англичан. Однако сколько он ни старался – народ реагировал на его речи молчанием.

Совсем иначе объяснил Анне эту неудачу герцог Бекингем.

– Во всем виноват чертов поп Ральф Шоу. Он, видите ли, слишком увлекся примерами из Ветхого Завета. Да и проповедь его называлась, как одна из Соломоновых притч – «Прелюбодейные поросли не дадут корней вглубину». Старый дурак, болтливый осел. Ему ведь было сказано, что ровно через два часа, после того как последний раз ударят Angelus, мы с Ричардом появимся на площади. За эти два часа он должен был довести толпу до полного восторга – всем известно, как ловко ему это удается. И вот – силы небесные, вы только представьте, Анна! – этот преподобный богослов так увлекся священной историей, что два часа кряду попусту молол языком, так что, когда мы прибыли, он, спохватившись, вдруг понес какую-то чушь насчет того, что Сесилия Йоркская спала с кем попало, ее сыновья Эдуард и Джордж просто бастарды, а единственное ее законнорожденное дитя – младший сын Ричард, который один достоин быть королем. И как после всего этого народ поглядел на нас? Клянусь святым Петром, я еще ни разу в жизни так не садился в лужу!

Несмотря на крайнее возбуждение, Генри Стаффорд послушно подставлял руки, с которых Анна сматывала в клубок пряжу. Они сидели у открытого окна и слушали, как в саду Кросби-Холла щебетали птицы. Вернее, слушала только Анна. Бекингем вскоре стал задумчивым, мрачным и даже не вступал с герцогиней, как это повелось в последнее время, в легкую словесную перепалку.

Анне стало скучно. Она вздохнула. Это вывело из оцепенения Генри Стаффорда.

– Простите, миледи. Я понимаю, что все эти вещи вовсе не для дам.

– Отчего же, милорд? Или я настолько глупа, чтобы не понять, что план Ричарда готов рухнуть в любой момент и даже звание лорда-протектора может уплыть из его рук?

– Но вас это, кажется, не огорчает?

– А почему это так огорчает вас? Что вам за польза, если Ричард станет королем?

– О Господи! Я верну наконец принадлежащие мне по закону земли Богенов, я обрету титулы, почести, огромную власть. Кем я был бы при Вудвилях? Супругом одной из них. Ричард – мой давний друг, и у него есть то, чем не обладает ни один из Вудвилей, – дар правителя. Разве вы, живя с ним на Севере Англии, не убедились в этом? Клянусь Всевышним, я сделаю все, чтобы помочь Ричарду получить трон!

«Как он красив!» – думала Анна, почти не слушая его. Бекингем был первым, кто волновал ее сердце после смерти Филипа. Но она видела, как он слепо доверяет Глостеру, и ее охватывала грусть.

– Так вы хотите стать новым Делателем Королей?

Бекингем улыбнулся ее словам – в этой улыбке была дерзость.

– И я им стану! Я сделаю вашего мужа королем Англии! К тому же у нас с Ричардом с того времени, когда мы везли принца в Лондон, рыцарское соглашение: если Ричард взойдет на престол с моей помощью – мы обручим вашего малолетнего сына Эдуарда и мою дочь. Надеюсь, вы не будете возражать, Анна, против того, чтобы породниться со мной?

Анна слегка улыбнулась.

– Я и не знала, что у вас родилась дочь.

– Три года назад, когда я все еще тосковал о зеленоглазой фее из Ридесдейла. Я назвал ее в вашу честь – Анной. И люблю ее, может статься, даже больше, чем своего первенца. Могу ли я не попытаться сделать свою девочку королевой?

Анне вдруг стало грустно. История повторяется. Но она еще не забыла, как истинный Делатель Королей разбился об утес своего честолюбия, и понимала, что ее супруг вовсе не тот человек, который будет терпеть подле себя нового коронатора. Но прислушается ли к ней Генри Стаффорд, если она напомнит, как печально окончилась жизнь ее отца?

А уже на следующий день Генри Стаффорд сделал то, что обещал, и исправил ошибку Ральфа Шоу. Он устроил в огромном зале Гилдхолла роскошный банкет, пригласив туда лордов и рыцарей, а также мэра Лондона, олдерменов и членов наиболее крупных ремесленных и торговых общин города. Немного вина, изысканные закуски, приятная беседа, и, после того как установилась легкая, непринужденная атмосфера и обаяние Генри Стаффорда подействовало на всех, он занял место на возвышении в восточном конце зала. Помещение было весьма обширным, но, когда герцог заговорил, голос его под высоким сводом звучал как колокол. Его слышали все и внимали ему как зачарованные. А он говорил дружелюбно, но вместе с тем властно и последовательно о том, что Ричард Глостер – единственный ничем не запятнавший себя из Йорков, не проигравший ни одной битвы, достойнейший из всех сыновей Ричарда Белой Розы, и о том, что еще при Ланкастерах Сесилия Йоркская объявила Эдуарда бастардом, и даже его верный союзник Карл Бургундский называл его Эдуардом Блейборном, как звали некогда любовника герцогини Йорк. Напомнил Бекингем и о недостойных изменах Кларенса, и о осуждении парламентом его и его потомства, сослался даже на Экклезиаста, предостерегая, что в опасности то государство, «чей царь отрок». Завершая свою речь, он подчеркнул: до того как было обнародовано заявление Стиллингтона, Ричард оставался вернейшим из подданных прежнего короля.

Пока он держал речь, услужливые виночерпии сновали между столами, подливая в бокалы лучшие вина, так что под конец настроение слушателей было близким к восторгу. Когда же специально нанятые люди стали восклицать: «Да здравствует король Ричард III!» – зал взорвался приветственными возгласами. Именно в этот момент герольды возвестили о прибытии лорда-протектора, и его встречали уже как истинного венценосца.

В Лондоне позднее рассказывали, как Ричард трижды отказывался от предложенной чести, утверждая, что недостоин ее, и какой в зале стоял шум, когда присутствующие, стуча о столы кубками и рукоятями кинжалов, во весь голос скандировали: «Король Ричард!», а затем вновь избранный государь опустился на плиты зала на колени и вознес благодарственную молитву, и все присутствующие последовали его примеру. В наступившей после этого тишине Ричард поднялся и во всеуслышание с великой твердостью произнес:

– Я согласен!

И герцог Бекингем, и все в зале Гилдхолла подхватили:

– Аминь!

Так Ричард Глостер, самый далекий от трона потомок Плантагенетов, стал королем Англии.

Остальных убедили щедрые подачки, празднества, а также подоспевшие из Йоркшира внушительные отряды войск.

10 Человек без маски

Коронационный наряд Анны был великолепен: лиловый бархат точно кружевом покрыт тончайшей золотой вышивкой, с аппликациями из парчи в виде веточек роз, бутоны которых были выполнены из рубиновых камней, а листья искрились изумрудной пыльцой. Платье ниспадало прямыми крупными складками, казалось негнущимся и невероятно тяжелым.

– Господи, как я выдержу все это! – почти стонала Анна.

Однако глаза ее говорили иное. Несмотря на то что на дворе жара и даже ветер дышит духотой, а платье не дает свободно вздохнуть, – стоит потерпеть ради того, чтобы в такой день выглядеть должным образом.

– Вы восхитительны, государыня! – умиленно взирая на королеву, воскликнула Матильда Харрингтон, пока Дебора и Эмлин Грэйсток затягивали золотую шнуровку на запястьях Анны. – От вас трудно отвести глаза!

Анна улыбнулась, с некоторым опасением поглядывая на роскошный горностаевый плащ, который держали наготове две другие дамы. Даже здесь, в покоях холодного Тауэра, где Ричард и Анна по традиции провели ночь перед коронацией, чувствовалось, что ей придется изрядно попотеть, прежде чем она наденет более легкое одеяние для пира.

Статс-дама по ее взгляду поняла, что беспокоит королеву.

– Разве можно в такой день придавать значение всем этим мелочам, – ласково проговорила она, прикрепляя к распущенным волосам Анны венок из живых алых и белых роз, скрепленных жемчужной нитью. – Вы сегодня словно невеста!

Она опустилась в глубоком реверансе.

Анна и сама не смогла сдержать невольного восхищения, глядя на свое отражение в большом, выше человеческого роста, зеркале. Пусть неудобно – но как великолепно! Подумать только – сегодня она станет королевой! Бедный отец, если бы он мог видеть ее в этот день…

Распахнулась тяжелая дверь, и в комнату, как всегда без стука, влетел Генри Перси, граф Нортумберленд, и остановился словно громом пораженный, не слыша сердитых реплик леди Харрингтон.

– Клянусь святым Катбертом! Земляника, вы сущее чудо!

Анна счастливо засмеялась.

– Рада видеть вас, милорд Нортумберленд.

Он прибыл всего несколько дней назад, и виделись они пока лишь мельком. Перси был занят приготовлениями к коронации, а когда они с Анной все же встретились и она поинтересовалась причиной его задержки, он лишь отмахнулся, сказав, что в дороге пришлось выполнить кое-какие неприятные поручения короля Ричарда. Она спросила, что же это за поручения, но лицо Перси стало таким мрачным, что Анна не решилась его расспрашивать, тем более что говорили они как раз в тот день, когда король сделал графу Нортумберленду щедрый подарок – сроком на год назначил его наместником северной границы. Ни больше ни меньше. Новый король не слишком доверял Перси, хотя и величал его одной из опор своего трона – вместе с Бекингемом и Джоном Ховардом, герцогом Норфолкским. К тому же Перси досталась почетная миссия вывести королеву из Тауэра и сопровождать ее через весь Лондон к Вестминстеру.

Матильда Харрингтон и Дебора Шенли (статс-дама все еще недовольно косилась на баронессу, пользовавшуюся благосклонностью Анны) накинули ей на плечи роскошную мантию.

Анна старалась держаться прямо, но плечи ее невольно опустились, а на лице промелькнуло удрученное выражение. Перси, по-своему истолковав его, негромко сказал, едва только дамы отошли:

– Не стоит огорчаться, миледи. Теперь вы первая дама королевства. Ваш супруг добился всего, что мыслимо. Когда-то я имел глупость враждовать с ним, но вовремя понял, что ради собственного спокойствия надо держаться его. Взгляните, как он изменил судьбу Бекингема, который при Эдуарде был почти изгнанником. Сейчас Генри Стаффорд, правитель Уэльса, констебль королевства, великий чемберлен Англии, а маленькая леди Майсгрейв превратилась в королеву…

– Зачем вы все это говорите?

– Потому что в ваших глазах печаль. Вы не смеетесь больше, как та красавица из Гнезда Орла. Что поделаешь! Все это в прошлом.

Ему не стоило напоминать. Перси увидел, как в одно мгновение наполнились слезами ее глаза, как задрожало горло от сдерживаемых рыданий.

– О Господи! Простите, Земляника!

Он отступил и отвернулся, почувствовав, что не может глядеть ей в глаза. Нахмурился, набычился, больно дернул себя за кудрявую, спадающую на лоб прядь волос. Глупец! Нашел, о чем сейчас с ней говорить! Она ведь как птица с подбитым крылом после гибели Майсгрейва, а он взял и коснулся ее раны…

Позади него хлопнула дверь.

– Это еще что такое? Ваше величество, что вы делаете? Скоро начнется шествие! – Матильда Харрингтон принялась стучать в закрытую дверь. Перси тоже загрохотал кулаком по резным створкам.

– Не глупите, Земляника!

Анна заперлась в своей спальне. Потом впустила к себе только Дебору.

– Сейчас… – всхлипывала королева. – Господи, дай мне сил… Мне нельзя сейчас думать об этом. Ричард будет гневаться. Знаешь, Дебора, я многим обязана ему… Это он спас Нейуорт, когда я еще была леди Майсгрейв. Ричард не знал, что я жива, что я там. Меня все считали давным-давно погибшей.

Дебора налила из кувшина на туалетном столике воды в серебряный таз, смочила платок и протянула его Анне.

– Вот, возьмите.

А потом со вздохом проговорила:

– Увы, миледи, только Ричард Глостер и знал, что вы не погибли. Возможно, все эти годы он искал вас.

Анна застыла с прижатым к щеке мокрым платком. Глаза ее расширились.

– Во имя неба – что такое ты говоришь?

– Ричард Глостер знал, что найденное под Барнетом тело утопленницы не принадлежит вам. Он вырвал у меня это признание, пообещав, что сохранит жизнь моему Кристоферу. Но он солгал. Я ненавижу вашего супруга!

У Анны все поплыло перед глазами.

– Ричард знал… Пресвятая Богоматерь, зачем же он так бесстыдно лгал мне все эти годы?

– Он поступает так со всеми, ваше величество. – Голос Деборы срывался. – С вами, со мной, со всей Англией. Разве вы не знаете, кто таков Ричард Плантагенет? Но довольно – вам пора идти. Мы поговорим обо всем этом позже. Каков бы ни был ваш супруг, Анна, ныне он – король Англии, а вам сегодня вместе с ним предстоит венчаться на царствование.

В дверь вновь принялись стучать. Дебора попыталась открыть, но Анна ее остановила.

– Постой! Скажи, а знал ли Ричард, что я в Нейуорте?

Дебора опустила глаза.

– Ваше величество… Помилосердствуйте… Сейчас не время говорить об этом.

В спальне стоял гул от ударов в дверь. Слышались взволнованные голоса придворных дам. Постепенно Анна стала приходить в себя. Встала, оправила платье – душно, ах как душно! – но когда Дебора подошла, чтобы расправить складки мантии, сухо спросила:

– Значит, Ричард мог знать, что я живу в Пограничье?

Дебора старалась избегать глаз королевы.

– Я не ведаю этого, миледи. Это было давно… Однако тогда он расспрашивал меня о сэре Филипе Майсгрейве.

– И ты?..

По щекам Деборы побежали слезы.

– Я плохо помню, что тогда говорила. Только потом я поняла, что предала вас. Но я так стремилась спасти Кристофера!..

Когда Анна рука об руку с Перси вышла на ступени Тауэра, лицо ее заливала бледность. Однако едва Ричард приблизился к ней и взял за самые кончики пальцев, она постаралась улыбнуться ему. Не время сейчас выяснять отношения. Этот день слишком значителен сам по себе, и надо упрятать поглубже закравшееся подозрение. Это было страшно, более того – казалось невероятным. И хотя она знала, что их брак был построен на политических расчетах Ричарда Глостера, это еще не означало, что он способен на подлое преступление по отношению к ней. Судьба оказала ему услугу, отдав в его руки Анну уже вдовой. И она боялась думать об этом иначе.

В конце концов, сегодня тот день, ради которого сложил голову ее отец, граф Уорвик. Ее несут на раззолоченных носилках через весь Лондон, и яркое солнце, праздничный гул города, всеобщее веселье разгоняют мрачные мысли.

Всюду, где бы они ни проезжали, их встречали радостными криками. Никогда еще Анне не доводилось видеть такое скопление простого народа. Люди не только толпились вдоль улиц, где проезжал кортеж, но и занимали все балконы домов, лоджии, окна, карнизы, даже кровли строений были заполнены зрителями. Они дрались из-за мест, некоторые едва ли не висели, ухватившись за желоба водостоков и оконные рамы, размахивая при этом свободной рукой и выкрикивая приветствия. Город был так разукрашен, что казался Анне ожившей пестрой фреской. Над окнами постоялых дворов были укреплены гербовые щиты знати, приехавшей на коронационные торжества. Повсюду развевались по ветру стяги, трепетали многочисленные вымпелы и флажки, с окон богатых домов свешивались яркие ковры. И повсюду цветы – алые и белые розы, ибо все знали, что король велел созвать к торжеству коронации всех, кто когда-либо участвовал в минувшей войне, а незадолго до празднества умилил весь Лондон, велев перезахоронить останки Генриха Ланкастера из аббатства Чертей в часовню в Виндзоре, словно подчеркивая этим жестом, что старая рана вражды между домами Йорков и Ланкастеров затянулась.

Сам король-горбун под звуки труб и ликующие вопли, в блистающей золотом мантии, на белом коне ехал впереди кортежа. Его окружали первые лорды и сановники, облаченные в самые роскошные одежды. Следом в открытом паланкине несли Анну Невиль. Она была ошеломлена торжественным великолепием церемонии. В бытность свою герцогиней Глостер она могла бы привыкнуть к шумным празднествам и выездам, однако то, что происходило сегодня, превзошло своим блеском все, что она могла представить. Анна забыла о плохом, она улыбалась и сама невольно поражалась тому, что способна обращать внимание на всяческие мелочи: на калеку, которого волокли и толкали в толпе, на детей, которых взрослые сажали на плечи, на прехорошенькую растрепанную блондинку в окне с не в меру обнаженной грудью, на орущую толстуху в хлопающем, как парус, огромном чепце, в которой Анна узнала Дороти Одноглазую. Она улыбалась, замечая, что следующий сразу за Ричардом герцог Бекингем оглядывается на нее, и весело подмигивала все еще встревоженному графу Перси. Мелькнуло и мрачное лицо ехавшей верхом рядом с паланкином Маргариты Бофор (Анне казалось, что эта несносная леди сердита на нее, за то что ей пришлось унизиться перед Анной, хотя та спасла жизнь ее супруга), и нелепо яркий наряд самого Стэнли – смесь лимонно-желтого шелка, лиловых украшений, пурпура и павлиньих перьев на шляпе. Он выглядел словно шут и этим как бы бросал всем вызов. Анну он так ни разу и не навестил, не найдя случая поблагодарить за освобождение из темницы, а сейчас ей казалось, что он как-то нетвердо держится в седле и временами начинает размахивать руками, что-то крича едущему рядом шурину короля герцогу Суффолку. Уже по прибытии в аббатство Вестминстер, когда Стэнли сходил с коня, Анна заметила, что он пошатнулся и одному из пажей пришлось поддержать его. Было очевидно, что он совершенно пьян. И тем не менее, когда все они оказались в соборе и Стэнли предстояло нести жезл великого констебля, он взял себя в руки и всю церемонию провел достойно.

Сама атмосфера великого собора настраивала на торжественный лад. Гигантские своды арок, мягкий, почти призрачный свет, струящийся через многочисленные окна с цветными витражами, звуки органа, ангельское пение невидимого хора, мерцающие, словно тысячи звезд, огоньки свечей. Анне все это казалось сном, на глаза наворачивались слезы. Ричард хотел, чтобы обряд проходил по обычаю саксонских королей, и поэтому они шли к алтарю по пушистым коврам босиком. Здесь они преклонили колени, сбросив мантии, обнажили головы, и состоялось миропомазание. Во время обряда, когда освященное миро пролилось на их головы, грудь, чело, Анна испытала возвышенное волнение. Словно сквозь расплывчатое сияние различила она среди позолоченных риз и крестов благообразное старческое лицо епископа-кардинала Кентерберийского Буршье. Когда-то она явилась к нему как грешница и он отпустил ей грехи. Сегодня она пришла к нему как королева и он водрузил на ее чело золотой венец. Анна прикрыла глаза – как непривычна и сладостна была сия тяжесть!

Словно сквозь сон она слышала голос певчего в хоре:

– Согonet te Deus[68].

Гремел орган, рассыпая под сводами божественные каскады звуков. Торжественная месса в честь коронации Ричарда и Анны длилась бесконечно долго. Может, именно поэтому королева почувствовала себя утомленной, ощутила, что в соборе стало невыносимо жарко от множества пылающих свечей и испарений огромной толпы. Завитками плыл дым ладана. Со своего места Анна видела море плеч, пышных головных уборов. Она обрадовалась, отыскав глазами в толпе свою дочь. Кэтрин, серьезная, с гордо вскинутой головкой и свечой в руках, трепетно вслушивалась в слова епископа-кардинала. Девочка из дикого Пограничья… Принцесса… Какая она уже взрослая, настоящая леди в этом высоком эннене и нарядном платье из розовой парчи…

Зазвучали колокола. Анна испытала облегчение. Пышная жаркая одежда, тяжелая золотая корона, торжественная неподвижность утомили ее. Она даже вздохнула свободней, когда они с Ричардом вышли из собора и в лицо пахнуло теплым летним ветром. В синее небо взлетели тысячи белых голубей, палили пушки, шумела толпа.

«Отец! Если бы ты мог видеть своего Лягушонка в этот миг!»

Она как зачарованная смотрела на многотысячную толпу вокруг. Потом опомнилась и повернулась к Ричарду. И замерла… По щекам короля стекали крупные слезы. Они встретились взглядами. И Анна улыбнулась ему не только губами, но и глазами.

После торжественных мистерий, турнирных игрищ и церемонии подношений король и королева удалились, дабы переодеться в более легкие одежды. Теперь Анне прислуживали первые дамы королевства: сестра Ричарда, Элизабет Суффолк, подавала ей рубашку, Маргарита Бофор – башмачки, другая сестра Ричарда, Анна Сент-Лежар, и престарелая супруга Джона Ховарда – платье из алого шелка с золотом. Его навесные рукава были подбиты сверкающим золотым атласом, а талию охватывал богато отделанный пояс с пряжкой, усыпанной драгоценными камнями.

Когда волосы Анны скрыл высокий, раздвоенный посередине и украшенный золотой диадемой головной убор, на нее надели драгоценности и припудрили лицо. После этого Анна вышла, чтобы встретить уже спешащего в пиршественный зал супруга. С ним был Тирелл. Он низко поклонился Анне, но она отвела взгляд, вспомнив, что слышала в Понтефрактской башне о его причастности к гибели герцога Кларенса. Что-то нехорошее шевельнулось в ней. Приказ погубить брата мог отдать лишь ее муж. А тут еще и Джон Дайтон попался навстречу на лестнице, низко кланяясь и приветствуя королевскую чету. Анна вспомнила их разговор, состоявшийся, когда он со свитой прибыл с Севера. Она заявила напрямик, что слышала, о чем он болтал с Майлсом Форестом, но Дайтон ответил, что был пьян и мог наговорить всякого. К тому же, как он уверял, Форест никогда не бывал в Нейуорте и то, что он нес тогда, – сущая нелепица.

Анна взглянула на мужа. Ричард сиял. Наверное, никогда она не видела его столь счастливым.

Стройные герольды в одинаковых белых одеждах, отороченных лебяжьим пухом, вскинули трубы. Огромный зал Вестминстера сверкал роскошным убранством – яркие стяги с гербами под потолком, драпировки из парчи, шелковые скатерти на длинных столах и цветы – на стенах, на потолочных балках, в огромных вазах, в хрустальных кубках среди сверкающих столовых приборов.

Роскошь этого пира была поразительна. Столы были уставлены золотой и серебряной посудой превосходной работы, усыпанной драгоценными камнями и жемчугом, обилие яств поражало. Вереницы постоянно меняющихся слуг вносили на блюдах павлинов, лебедей, косуль. Птица подавалась только на серебре, рыба – на золоте, мясо – в тарелках, украшенных эмалью. Порой эти блюда несли несколько человек, такими они были огромными: пирог в виде Тауэрского замка, корабль из каплуньих грудок, зажаренный целиком бык с позолоченными рогами, разные сорта сыра в виде рыцаря в доспехах с гребнем на шлеме из салата и петрушки, целые горы паштетов.

В зале царило оживление. Церемониймейстер важно объявлял каждую перемену блюд. На хорах, не умолкая, играли музыканты – звучали арфы, виолы, лютни, флейты, скрипки.

Анна пригубила свой бокал. Ее нож был с перламутровым черенком в виде лилии, маленькие вилы из золота отделаны эмалью. Тонкая, как иней, салфетка была из лучших брюггских кружев. Королева ела чинно, не спеша, спокойно оглядывая сидевших за столами вельмож и их дам. Перед коронацией Ричард раздал огромное множество титулов, званий и должностей. Анна видела Френсиса Ловела, получившего титул виконта и ставшего главным дворецким Англии, некоего Кэтсби, бывшего верного советника Гастингса, который переметнулся к Ричарду и стал канцлером казначейства. Здесь присутствовало много незнакомых лиц, но было и немало северных лордов. Выросшие при дворе Ричарда юноши, дети знатных семей, теперь все обрели соответствующие их рангу титулы. Не так давно Уильям Херберт сухо заметил, что Ричард Глостер словно заранее вырастил для себя новый двор. Впрочем, в последнее время молодой Херберт уже не столь открыто выражал свою неприязнь к королю и также попал в список облагодетельствованных. И хотя Ричард так и не вернул ему графство Пемброк, зато сделал графом Хантингтонским. К тому же Уильям был рад, что ему сошло с рук соучастие в побеге герцогини.

В дальнем конце стола пустовало место для матери короля герцогини Сесилии Йоркской. Однако никто не сомневался, что она не явится, хотя все эти дни старая герцогиня жила в Лондоне, в Байнард-Кастле, и Ричард часто навещал ее. Одно время пронесся слух, что он держит там мать едва ли не в заточении, но другие уверяли, что несчастная герцогиня просто боится показаться на люди, после того как ее имя трепали на всех перекрестках Лондона, решая, кто из ее детей бастард, а кто рожден от супруга. Анна же была уверена, что ее свекровь просто выжила из ума. Однажды, еще будучи герцогиней Севера, она послала к ней гонца с сообщением, что хотела бы навестить ее в замке Рейби, где старая леди обитала уже многие годы. Гонец вернулся обескураженным. Сесилия Йоркская велела передать, что, если невестка ступит на порог ее замка, она прикажет спустить на нее собак. Анну это задело. Она еще не забыла, что, когда при Генрихе VI леди Сесилия была изгоем при дворе, Анна, тогда еще принцесса Уэльская, не лишила ее своей благосклонности.

Рядом с ней громко рассмеялся Ричард. Анна даже не повернула головы. Она слышала, как король обсуждал с Бекингемом, Норфолком и Нортумберлендом маршрут своего королевского турне по Англии: Виндзор, Оксфорд, Глостер, потом через Тюксбери в Уорчестер, Уорвик, Ковентри, Лейчестер, Ноттингем, Йорк – его дорогой Йорк, где сейчас находится наследник, недавно получивший титул принца Уэльского. Да, они отправятся, как только будут приняты послы Франции, Шотландии и Испании.

Анне стало скучно. Ричард часами мог обсуждать государственные дела. Поэтому она обрадовалась, когда после третьей перемены блюд (она уже и кусочка проглотить не могла) удалились выступавшие на помосте жонглеры и акробаты и заиграла музыка для танцев.

Сейчас же к ней подошел Бекингем.

– Вы позволите, мой государь, пригласить на танец ее величество?

– Разумеется. Королева любит танцевать, я же единственный, кто из-за своей хромоты не в состоянии доставить ей этого удовольствия.

Плавно лились звуки паваны, медленно и грациозно сходились и расходились в танце пары. Дамы были в самых замысловатых головных уборах – конусообразных, округлых, торчащих, как паруса, отороченных мехом, украшенных валиками из парчи и искусственных цветов. Они важно ступали, придерживая огромные шлейфы, златотканые, шелковые, тяжелые от мехов, нашивок или галунов. Кавалеры – все с локонами до плеч, в богатых камзолах, широких, узких, с подставными плечами, навесными либо разрезными рукавами, но все с драгоценными кинжалами у пояса и в узких трико – цветных, черных, двухцветных. Они бережно вели своих дам, шаркая узконосыми башмаками, изящно обводили их вокруг себя, кланялись, звеня массивными нагрудными цепями.

Анне нравилось ладонь в ладонь кружить с Бекингемом, нравилось улыбаться ему. Потом они расходились, меняли партнеров с поклонами и реверансами и вновь возвращались на прежнее место. Во время изящных перестроений они обменивались репликами.

– Не представляю, что мне делать, миледи, – говорил Генри Стаффорд. – Король подарил мне особняк епископа Джона Мортона, Элай-Хаус, и теперь, когда выпустили из-под стражи арестованных, мне приходится вместе с особняком взять на поруки еще и его владельца, этого самого Джона Мортона.

Анна перестала улыбаться.

– Это было опрометчиво, милорд. Учтите, вся клубника Элай-Хауса не стоит того, чтобы иметь дело с интриганом вроде Мортона.

– Увы, о нем никто доброго слова не скажет, это так. Но Элай-Хаус меня обязывает. Ничего, я велю отослать коварного епископа в Уэльс, в свой замок Брэкнок.

Они разошлись, а когда вновь сблизились, Анна, посерьезнев, сказала:

– Этот человек опасен, как змея, а его красноречие подобно дурману. При мне он не раз уговаривал поступить по-своему отнюдь не глупых людей. Остерегайтесь его, Генри. Мортон коварен и непредсказуем.

– Мне нравится, когда вы называете меня по имени, моя королева.

Они двинулись, меняя партнеров, по кругу, а когда, обогнув зал, сошлись вновь, Бекингем сменил тему беседы.

– Я очарован вашей Кэтрин. И мне лестно, что девочка меня не забыла, хотя и строго-настрого запретила говорить кому-либо, что мы познакомились в Нейуорте*.

– Это по приказу Ричарда.

– Что ж, весьма разумно. А вот скверно иное: прежде ваша Кэтрин считала меня самым прекрасным рыцарем Англии, а сейчас убегает, едва завидев юного Уила Херберта.

Анна, улыбаясь, взглянула на другой конец зала, где, смеясь, кружили Уильям и ее дочь. Уильям, кажется, искренне был рад приезду своей маленькой подружки.

– Не всеми же сердцами вам владеть, Генри.

– Мне главное завладеть вашим.

– Вы его и так давно уже завоевали.

Они лукаво улыбнулись друг другу и разошлись.

Потом Анна танцевала сложную карлату с Джоном Ховардом. Это был верный лорд ее мужа, любитель парусных баталий, посвященный Ричардом в звание адмирала Англии. Но, глядя на него, Анна вспомнила другое: этот могущественный лорд был старшим братом некоей Джудит Селден, изгнанной из семьи за любовь к простому рыцарю. Когда-то Джудит и ее супруг очень помогли Анне*, но, когда она пыталась поговорить с Ховардом про сию даму, лицо лорда словно каменело и он отказывался понимать, о чем идет речь.

В следующий танец Анну увлек виконт Френсис Ловел и, медленно выполняя фигуры танца, всячески уверял королеву в своей безграничной преданности. За ним последовали Уильям Херберт, испанский посол граф де Сасьола, потом снова Бекингем. Анне было двадцать восемь лет, она была еще молода, и ей нравилось веселиться. К тому же она не хотела оставаться наедине со смутными подозрениями, которые начинали волновать ее, едва она позволяла себе задуматься. Тогда вся эта роскошь и блеск словно отступали и она видела лишь хищный профиль супруга в роскошной горностаевой шляпе с вышитой бриллиантами вокруг тульи короной. Что кроется за его ложью?

Музыканты старались из последних сил, слуги зажгли гирлянды канделябров вдоль стен зала, звеня бубенцами, сновали шуты, со всех сторон слышался смех. Неожиданно Анна увидела стоящего в углу Стэнли. У того было сонное лицо, и его невообразимой расцветки камзол был изрядно помят. Анна припомнила, что не видела его за столом во время банкета.

– Готова биться об заклад, что вы, сэр, где-то спали и только теперь пробудились.

Стэнли провел рукой по глазам.

– Это так, ваше величество. Иначе бы я рухнул под стол прямо в начале пира.

Он попытался улыбнуться.

– Надеюсь, королева простит меня – мы ведь старые приятели, не так ли?

– Прощу, но с условием, что старый приятель пригласит меня станцевать пиву.

– Право же, я не в настроении. Да и этот шутовской наряд не идет к моим сединам.

Анна все-таки вытащила его на середину зала. Ей хотелось растормошить его. Но в середине танца она уже жалела о своем порыве. Стэнли определенно находился еще под хмельком и танцевал неуклюже. К тому же он явно был не в духе, роскошь пиршественного зала его раздражала.

– Когда я думаю о том, что законный король томится в Тауэре… Ему, небось, даже объедков с этого стола не отправят.

– Ричард сказал, что со временем принцев переведут к королеве в аббатство.

– Держи карман шире… Ох, прошу простить, ваше величество… Но у меня и в самом деле премерзкое настроение. И еще этот Дайтон все время на глаза попадается…

Анна удивленно заглянула в лицо Стэнли.

– При чем здесь Дайтон? Я уже второй раз сталкиваюсь с вашей неприязнью к нему. По крайней мере, у Дайтона есть одно неоспоримое достоинство – в отличие от Ловела и Рэтклифа, он никогда не докучает. И мне удивительно, что вы уделяете такое внимание столь неприметному человеку из моей свиты.

– Вот-вот, действительно – неприметному. Он был неприметен, и когда был камердинером юного герцога Глостера.

– Вы шутите, сэр Томас? Как мог этот мужлан быть камердинером при потомке Плантагенетов?

Стэнли хмуро взглянул на нее. Сейчас, когда у него под глазами набрякли мешки, а седые волосы были в беспорядке, он выглядел старше своих лет и в нем не осталось ни капли прежнего обаяния.

– Я не хотел этого говорить. Ну, да что там!.. Мне жаль, моя девочка, что горбун доверил охранять вас именно этому псу. Теперь он возвысил его, даже возвел в рыцарское достоинство, но при дворе все знают, что этот Дайтон при Ричарде Глостере – человек для тайных поручений особого свойства.

Королева неожиданно остановилась прямо в центре пиршественного зала. Следовавшая за ней пара застыла в растерянности. Анна даже не заметила этого.

– Верно ли то, что вы говорите?

Стэнли как будто опомнился. Взял ее за кончики пальцев, вывел из цепи танцующих.

– Не слушайте меня, моя королева. Я мог и ошибиться.

Стэнли повернулся и, пренебрегая учтивостью, пошел прочь.

Мгновение Анна оставалась стоять на месте, потом кинулась за ним.

В соседнем зале кучка дам и пажей окружала модного поэта, читавшего нараспев:

О бог любви, благослови!

О, как могуч великий бог любви!

Он может слабому силу дать

И сильных смертью поражать…

Дамы ахали и вздыхали. Кто-то заметил королеву, все расступились, приглашая Анну в круг. Она чуть улыбнулась, покачав головой. Ей показалось, что Стэнли стремится скрыться, но все-таки пошла следом. Миновала еще один зал, где придворные играли в шары, а степенные лорды на небольшом возвышении восседали за шахматами или вели непринужденную беседу.

– Лорд Стэнли, остановитесь!

Лестница была старая, каменная, безо всяких украшений, ведущая на задние дворы. У самой двери внизу трепетал факел. Стэнли замедлил шаги и нехотя повернулся к ней.

– Это не стоит того, чтобы занимать ваше внимание, моя королева.

– Мне лучше знать!

Придерживая платье, она медленно спустилась на несколько ступеней. Ее отблескивавшие золотом длинные навесные рукава почти касались ступеней, скользя за шлейфом. Лицо было бледным и напряженным.

– Отвечайте: когда Дайтон был камердинером герцога?

Стэнли вздохнул, взъерошил волосы.

– Это было давно. Лет пятнадцать назад. Ваш супруг был тогда еще совсем мальчишкой. Ну и держал при себе этого Дайтона. О нем говорили нехорошее по углам, но никто ничего толком не знал. Так что, возможно, я и ошибаюсь насчет него. Затем Дайтон исчез, и никто и не вспоминал о нем долгое время. Удивительно, что я вообще его узнал после стольких лет, но у него такая приметная подстриженная квадратом борода. Волосы торчат как попало, а борода – словно только что поработал цирюльник, придав ей форму.

Он замолчал, взглянул снизу вверх на королеву.

– Что с вами, Анна? Не придавайте моим словам такого значения. Слухи слухами, но ведь рыцарский пояс дан ему давно, и как приближенный он не ниже других по званию. Дайтон предан Ричарду, и ваш муж наверняка знал, что делал, когда именно его приставил к своей супруге.

– Наверняка… Ступайте, сэр Томас. Не смею вас больше задерживать.

Стэнли постоял, нерешительно глядя на нее, и вышел.

Анна стала медленно подниматься по ступеням. Ее шлейф вдруг показался ей неимоверно тяжелым. Сверху долетали звуки музыки, смех. Анна поморщилась, будто ее это раздражало. Потом опустилась и села прямо на каменную ступеньку, задумчиво глядя на догорающий внизу факел.

– Господь Всемогущий, помоги мне!

Сколько лжи! Ложь, влекущая за собой ложь. Зачем? Она знала, что Ричард не стал бы попусту плести вокруг нее такую сложную сеть. О да, теперь она его не занимает. Теперь она его жена, и ему необходимо только, чтобы она поделилась в ним частицей славы своего отца и была послушна во всем. А раньше? Ричард знал, что она не умерла. Он вызнал у Деборы, что Анна может найтись в Пограничье. Опять же Бекингем. Они друзья с Ричардом, и мог ли Генри Стаффорд не рассказать горбатому Дику о некой леди Майсгрейв, которая так увлекла его в Ридесдейле? Сейчас Анна понимала, что брак с ней был необходим Глостеру во всех отношениях. У ее супруга изощренный ум, и он мог сопоставить кое-какие факты. Вот тогда-то в Нейуорте и появился Джон Дайтон. Только он был без бороды.

Анна потерла лоб, вспоминая. Очень давно, когда они только что встретились с Филипом, их преследовал неизвестный рыцарь, объявивший себя в присутствии спасшего их Саймона Селдена человеком Глостера. Тогда никто в это не поверил. Но сейчас Анна вспомнила и другое. Некогда ведь и епископ Йоркский что-то говорил о Дайтоне, давно состоявшем на службе у ее супруга. Совпадения множились. И постепенно стала вырисовываться более чем неприглядная картина.

«Мы так повеселились с тобой в Нейуорте», – словно вновь услышала она пьяный разговор Дайтона со своим собутыльником в башне Понтефракта. Что означала эта фраза? Нейуорт пережил трагедию, когда там находился Дайтон. Что тогда происходило? Великий Боже, она дремала в закрытом донжоне Нейуорта, когда ее внимание привлек звук страшного взрыва… И уже тогда во втором дворе замка непостижимым образом оказались шотландцы. Дайтон… Дайтон последний, кто был с Филипом. И никто не знал, что он служил у Ричарда. Служил для тайных поручений…

Анна опустила голову на руки. Слишком много всего, и слишком все невероятно. С удивительной ясностью вдруг всплыли какие-то мелочи. Филип говорил, что пришлый воин владеет особым ударом, как и тот рыцарь, который охотился за ними, когда они везли компрометирующее короля Эдуарда письмо. Скотник Дайтон – камердинер сиятельного Глостера! Кому могло это прийти в голову? Она вспомнила и то, что незадолго до нападения шотландцев на Нейуорт Дайтон куда-то уезжал. Снова совпадение?

Перед ее глазами встала картина: зал в Мидлхеме и Оливер, с безумным лицом бросающийся с мечом на Джона Дайтона. Оливер, всегда такой спокойный и рассудительный… Он так и не признался, почему поднял меч на человека, который прежде служил Майсгрейву. «Если с вами случится беда…» Почему он это сказал? Не потому ли, что знал гораздо больше, чем она сама?

Анна сидела с закрытыми глазами, от мыслей, кружащихся в голове, ей становилось дурно. Королева Англии! Какое ликование испытывала она сегодня утром, и какой страх обуял ее сейчас… Она вдруг поняла, что боится одного: как бы все, о чем она сейчас думала, не оказалось правдой. Что угодно, но только не это!

Наверху скрипнула дверь. Донеслось женское хихиканье, и Анна, выйдя из своего полузабытья, увидела весельчака Перси, влекущего за собой жеманно упирающуюся фрейлину. Раздался звук поцелуя, дверь захлопнулась, и тотчас последовал испуганный возглас:

– Здесь королева!

Девушка сейчас же вырвалась и убежала. Анна приблизилась. Перси, смущенно улыбаясь, теребил челку.

– Земляника… Ваше величество, вы? Одна и в такой час?

Но, кажется, собственные дела занимали его куда больше. Он подал Анне руку, вывел в освещенную галерею.

– Видите ли, Земляника… Я здесь один. Леди Мод осталась в Нортумберленде, она беременна, и я не стал обременять ее долгой дорогой через всю Англию. К тому же у меня было одно неприятное поручение в Понтефракте, и я думал… Я люблю леди Перси и всегда волнуюсь за ее спокойствие, а там было такое…

– Сэр Генри, какое поручение вы должны были исполнить в Понтефракте?

– Словом… Впрочем, рано или поздно вы все равно узнаете.

Он обреченно кивнул, встряхнув взъерошенной челкой.

– Это было прискорбное поручение, Земляника. Ваш супруг всегда ухитряется подбросить самую грязную работенку старине Перси. Мне пришлось присутствовать при казни: граф Риверс и Ричард Грей 25 июня были обезглавлены в Понтефракте, и я должен был как представитель короля присутствовать при этом. Потому-то я и не взял с собой Мод Перси. А здесь столько милых мордашек, что… Эй, Земляника… Ваше величество, вам дурно?

Анна стояла, до хруста сцепив зубы и закрыв глаза. Холод, что она пыталась развеять сегодня, заполнил ее всю до краев. Сердце налилось тяжелой ртутью, ледяной металл растекался по жилам, отрезвлял мозг.

– Нет, милорд Нортумберленд. Все хорошо. Сейчас даже лучше, чем когда-либо. Я наконец окончательно поняла, за каким человеком я замужем.

Перси вдруг взял ее за плечи и слегка встряхнул.

– Ваше величество! Опомнитесь! Вы жена Ричарда Глостера, вы его королева. И вы должны быть покорной ему. Это лучшее, что надлежит вам сделать!

Анна смотрела ему прямо в глаза.

– Сэр Генри, в Йорке вы как-то обмолвились, что не могли прийти на помощь осажденному Нейуорту. Это вы-то, глава Пограничья! Что же… или кто помешал вам тогда?

Перси отступил от нее на шаг и зачем-то стал поправлять ногой завернувшийся угол ковра. Потом внезапно сделал попытку уйти, но королева успела схватить его за широкий рукав.

– Отвечайте!

Перси опустил взгляд.

– Я… Я тогда был далеко от Мидл Марчеза… Был на побережье, в Варкворте. Когда весть дошла до меня, мне уже было известно, что в сторону границы движется отряд наместника Севера Ричарда Глостера.

– Вы сейчас говорите правду? – тихо, но с нажимом спросила Анна. – Вы готовы были доверить спасение Гнезда Орла горбатому Дику, в то время как сами остались в стороне? Как это не похоже на вас, хозяина Пограничья!

Взгляд Перси стал угрюмым.

– Есть вопросы, на которые лучше ответить полуправдой… Чтобы не солгать, – проговорил он.

Рядом отворилась дверь, под веселые звуки морриса из нее хлынула пляшущая вереница придворных. Они окружили королеву и графа Нортумберленда, смеясь и пританцовывая, но Анне все они казались гримасничающими масками. Она оглянулась, но Перси уже не было рядом. Прыгали шуты, музыканты, задыхаясь, дули в рожки, бренчали на флейтах, били в бубны. Ричард раньше никогда не поощрял такого разгульного веселья, но сегодня было позволено все.

Повернувшись и расталкивая придворных, Анна пошла через освещенные покои. Подбежал испуганный паж, подхватил ее шлейф.

– Вас долго не было, моя королева, все стали уже волноваться.

Леди Стэнли, герцогиня Суффолкская, Ла Поль, крошка Энн – любимая племянница Ричарда, испанский посол граф де Сасьола, угодливо склонившийся Кэтсби с мордой лисицы, Джон Глостер, Кент, Брэкенбери, Тирелл, епископ Рассел, примас Англии Буршье…

Ричарда она нашла в зале, где затеяли игру в кегли. Король был необыкновенно весел и оживлен. Пожалуй, Анна никогда еще не видела его таким. Удачно метнув мяч и повалив все кегли, он выслушивал поздравления придворных. Анна остановилась в дверном проеме, не сводя с него глаз. Ей вдруг страстно захотелось, чтобы все ее подозрения оказались наваждением. Она была женой этого человека, она принадлежала ему, она научилась ладить с ним… И у них был ребенок – их наследник. Теперь они стали властителями всей Англии. Слишком многое привязывало ее к Ричарду. И в числе прочего – страх. Страх перед этим человеком и тем зверем, который жил в нем.

В это мгновение Анна вспомнила, как Ричард утешал ее над телом Филипа. «Нет, я ошибаюсь. Этого не может быть!»

Король принял у виконта Ловела шар и посмотрел в ее сторону. Долгим, внимательным взглядом. Улыбка медленно сползла с его лица.

«Может быть, – решила про себя Анна. – Все может быть».

Она и не представляла, какое у нее сейчас лицо.

Ричард пристально смотрел на нее.

Взгляды – как клинки.

Придворные невольно притихли, не понимая, что происходит.

Король наклонился, опершись на здоровую ногу, и метнул шар. Мимо! Лишь одна кегля упала. Ричард поморщился, выпрямился и, прихрамывая, направился к королеве.

– Нам надо поговорить, милорд Ричард.

Она сказала это спокойно, глядя ему прямо в глаза. Ричард засмеялся сухим негромким смехом.

– Не сейчас.

– Нет, именно сейчас. Немедленно!

Он вдруг заметил, что у Анны глаза – как у кошки перед прыжком.

– Если вы немедленно не ответите на мои вопросы… Я… Я даже не знаю, что может случиться.

Это было единственное, чего боялся Ричард. Скандала. Он знал, что Анна не побоится на глазах у всех призвать его к ответу, и ему не успеть удалить ее до того, как она начнет его уличать. А есть слишком много такого, что он хотел бы скрыть под позолотой роскошных празднеств.

– Хорошо. Вашу руку, моя королева!

Они шли через залы дворца рука об руку. Лишь на мгновение Ричард оставил ее, отдав какое-то распоряжение Роберту Рэтклифу.

Праздник был еще в разгаре, когда запели трубы, возвещая, что их величества удаляются. Пэры, лорды, леди, рыцари, прелаты торжественно раскланивались с королевской четой, сожалея, что великолепный пир так скоро и внезапно закончился.

Анна не знала, зачем Ричард столь резко прервал праздник. Однако, если он поступил так, у него были свои основания. Она вдруг поняла, что это было сделано из-за нее. Она была напряжена, бледна, но, к своему удивлению, обнаружила, что ее страх улетучился. Сегодня наконец все выяснится. И если она ошибалась…

Они долго молчали, оказавшись в своих покоях. Горели высокие канделябры, повсюду благоухали цветы, тяжелые, темных тонов занавеси закрывали высокие окна.

– Ричард, зачем вы обманули меня, пообещав пощадить Грея?

– Это все, что вы хотели знать?

– Нет. Мне также необходимо выяснить, зачем вы скрывали то, что вам было известно, кто скрывается под именем Анны Майсгрейв? Для чего вы присылали в Гнездо Орла своего шпиона Джона Дайтона? Зачем вы сообщили графу Нортумберленду, что идете на помощь Нейуорту, а сами не двинулись с места, а точнее, медлили и выжидали? Я благословляла вас, за то что вы пришли на помощь Гнезду Орла, но сейчас спрашиваю: почему вы пришли так поздно?

То, что она не ошибается, Анна поняла, едва начав говорить. Ричард не был ни удивлен, ни возмущен. Лишь улыбался одними уголками губ. Потом налил вина в бокал – высокий, красноватого венецианского стекла с золоченым ободком по краю. Пригубил, но пить не стал. Внимательно наблюдал, как горят ее глаза, как она пытается сдержать рвущееся наружу волнение.

– Вы словно отрава, Анна, – медленно и глуховато произнес он, когда она умолкла, с вызовом глядя на него. – Вы словно ядовитый осадок на дне бокала, который не дает мне насладиться добрым вином. Я все время вынужден быть настороже, чтобы не взбаламутить ядовитые кристаллы и не смешать напиток с отравой.

Он вдруг шагнул к ней. В его застывших глазах отразилось пламя свечей. Анна осязаемо ощутила присутствие зверя и отступила на шаг, не столько из страха, сколько в предчувствии, что сейчас произойдет нечто ужасное. Однако тотчас усилием воли заставила себя успокоиться. «Если он мой враг – он должен знать, что я тоже об этом знаю. И я скорее умру, чем позволю вновь подчиниться ему». Она заставила себя глядеть в глаза приближающемуся к ней чудовищу – и Ричард остановился. С треском лопнул сжимаемый им в руке бокал.

– Змея! Да поразит тебя чума! Ты испортила лучший день моей жизни!

Он взглянул на кровь, которая текла из его порезанных пальцев, и с размаху хотел ударить жену.

Анна успела увернуться, обежала стол.

– Вы и пальцем меня не тронете, Дик! Вы ведь не хотите, чтобы я кричала, била стекла, звала на помощь. Я ваша жена – да, но с сегодняшнего дня я еще и королева Англии! И если я подниму шум, сюда сбегутся вовсе не лакеи. Мы в Вестминстере – на коронацию прибыли все пэры Англии, и многие из них все еще здесь. Что скажут они, если станет известно, что король Ричард III в первую же ночь после коронации угощает побоями свою жену? Вы полагаете, они не догадаются, на какое чудовище променяли законного наследника престола?

Тяжело дыша, Ричард вынул из-за обшлага рукава носовой платок и принялся вытирать кровь.

– Чего вы хотите от меня?

– Во имя Бога! Я хочу, чтобы вы мне все рассказали!

– Зачем? Вы ведь и без меня достаточно знаете. Немного больше, немного меньше – вы не будете от этого спать спокойнее.

Анна смотрела на него, понимая, что Ричард сам убивает последнюю надежду, которая у нее оставалась. Она и сейчас пыталась поверить, что не все так ужасно, что виной всему скорее адское стечение обстоятельств, а не злой дух в облике человека, которого она привыкла считать своим супругом.

Ричард зубами затянул узел на платке. Взглянул на королеву, увидел невыразимое страдание на ее лице – и внезапно рассмеялся. Она вздрогнула от этого неожиданного смеха, хотя, казалось, должна была давно привыкнуть к вспышкам его неожиданного веселья. Ричард же придвинул большое кресло и сел, скрестив ноги в узком черном трико.

– Что ж, раз вы уподобились Пандоре и сами открыли ларчик со своими несчастьями, вы получите их сполна.

И он заговорил – не щадя ее, открывая одну тайну за другой. Он напомнил ей их давнюю встречу в Киркхеймском аббатстве, когда Анна взяла над ним верх, смертельно оскорбив этим. Тогда же он дал клятву, что следующая победа будет за ним. Он долго ждал своего часа, семь долгих лет. Даже когда думал, что она мертва, он не забывал ее, ибо считал, что заслуженное возмездие так и не коснулось ее. А потом король Шотландии стал требовать голову барона Филипа Майсгрейва. Нелепость, но как же она пришлась ему кстати! Его венценосный братец ни за что не хотел отдавать Майсгрейва, ссылаясь на некие былые заслуги Бурого Орла, а он, наместник Севера, должен был ломать голову над тем, как выполнить это чертово условие. Что значил для него какой-то мелкий сторонник неугомонного Перси, когда вопрос шел о мирном договоре между двумя державами? И он решил пожертвовать Бурым Орлом.

Теперь Ричард говорил спокойно, не глядя на королеву. Каждое его слово было аргументированным, каждый факт подтверждался доказательствами. Майсгрейв был обречен – и разве его, Ричарда, вина, что небеса избрали именно его исполнителем своей воли?

– Неправда! – пылко вскричала Анна. По щекам ее текли слезы. – Это неправда! Вы, как наместник Севера, лучше других знаете, что судьба одного человека не решает вопроса мира в Пограничье.

Ричард полюбовался игрой света в драгоценных камнях своих перстней.

– Но у меня была еще одна причина пожертвовать Майсгрейвом. – Он посмотрел на нее. – Эта причина – вы, Анна Невиль!

Он улыбнулся, блеснув зубами.

– Вы должны быть польщены, моя королева. Редко бывает, чтобы мужчина так добивался женщины. Но я это сделал. Мне нужно было выполнить свою клятву – не так ли? Я никогда не приношу пустых обетов. К тому же мне требовалась ваша слава, а вернее, слава легендарного Делателя Королей. Увы, это так. Толпа всегда глупа. Люди забыли, что при Уорвике случался голод и не прекращались войны, помнили лишь, что он был щедр и ел из одного котла со своими солдатами… Взять в жены дочь великого Уорвика означало вмиг завоевать сердца англичан. И еще получить огромное наследство Медведя. Вы мне были нужны, Анна Невиль. А вот Майсгрейв – нет!

Анна все еще продолжала стоять перед ним. Она не могла сесть, ей казалось, что вся комната, каждый предмет в ней пропитаны ядом, который источает Ричард. Она слушала, как он шаг за шагом осуществлял свой план, готовя для нее западню. Сердце ее как будто заполнило всю грудь и билось сильными ударами, сотрясая все тело.

Ричард видел, что с ней происходит, но изощренно растягивал пытку. Воистину правы те, кто говорит, что словом можно причинить большие страдания, чем каленым железом. Поэтому он старался не упустить ни одной подробности. Он поведал, как разыскал своего давнего поверенного Дайтона, у которого был зуб на Майсгрейва, за то что когда-то давно тот обвел его вокруг пальца, сбежав из Англии, как послал Джона в Нейуорт, как тот вошел в доверие, как потом связался с Ричардом и сообщил, каким образом можно сделать так, чтобы все решили, будто Майсгрейва убили шотландцы. Перед Анной развернулась ужасающая картина измен и предательства. Дайтон напоил людей в Нейуорте сонным зельем и, перебив стражу на стене, сбросил веревочную лестницу и впустил во внутренний двор Майлса Фореста и нескольких шотландцев. Затем они раздобыли порох и устроили взрыв, разрушив стену и открыв дорогу основным силам шотландцев. С особым наслаждением Ричард описывал, как Дайтон расправился с Филипом, как сбросил его тело к основанию башни, обставив дело так, что ни одна живая душа не заподозрила правды.

Анна продолжала стоять, лишь немного пошатываясь. Она была на пределе сил, ей казалось невероятным, что она все еще жива. Откуда-то из глубины ее существа рвался крик, но она не издала ни звука. Чудовищнее того, что случилось, она не могла и представить. Она смотрела на человека, который превратил ее жизнь в руины, погубил мужа и сына, который лгал ей всю жизнь, и от мысли, что все эти годы она была его женой, родила ему дитя, принадлежала ему, когда он того хотел, – ее охватывал ужас. Когда-то, вечность назад, их короновали в Вестминстерском соборе, она смотрела на Ричарда и улыбалась ему. А за ним, в темноте их прошлого, вставало окровавленное лицо человека, которого она любит и по сей день, и виделось растерзанное тельце ее сына, которое она уже столько лет подряд безуспешно пытается отыскать в своих кошмарах.

Она не заметила, как поднесла ко рту руку и прокусила ее до крови. Боль немного привела ее в чувство. Она встретилась взглядом с глазами короля Ричарда и вдруг ощутила в себе нечто огромное, чего в ней не было прежде. Это было страшное напряжение сверхчеловеческой ярости и ненависти.

– Я отомщу вам! – произнесла она сквозь стиснутые зубы.

Анна закрыла глаза, чтобы не видеть его оскаленной улыбки, и сжала кулаки. Нельзя было уронить свое достоинство, нельзя было броситься на него сейчас же и вцепиться в его горло.

– Оставьте, моя королева. Зачем говорить глупости? Когда-то вы унизили меня, теперь я отомстил вам. Разве вам не известно, что существует jus talionis?[69]

Анна смотрела на Ричарда с невыразимой брезгливостью.

– Истинно так. И если в Писании сказано – око за око, то теперь пришел мой черед.

Ричард вдруг отметил, что сейчас она очень похожа на графа Уорвика. Презрительно опущенные углы губ, жесткий взгляд, одна бровь слегка поднята. Это его разозлило, и он засмеялся – жестко и пренебрежительно.

– Что вы можете сделать? Вы моя жена, моя собственность. Я могу поступить с вами, как захочу, и вы обязаны подчиниться мне. Или вы позабыли свою клятву у алтаря?

– Дик Глостер, с этой минуты я не считаю вас более своим супругом и не имею никаких обязательств перед вами.

– Скажите на милость! И кто же способен воспринять всерьез ваше решение? Вас в очередной раз сочтут безумной. Все это пустое. Вы не более чем лисенок, рычащий на волкодава, Анна.

Королева вдруг улыбнулась. Она и не заметила, как научилась у Ричарда улыбаться его улыбкой – холодным, сверкающим оскалом.

– Я не только лисенок, не только женщина, которую вы считаете своей женой. Я еще и королева Англии. И если я выступлю против вас именно сейчас, когда вы преступлениями и обманом захватили трон, то неужели у меня не найдется сторонников?

– Даже и не помышляйте об этом. Прежде всего вы моя супруга и jure divino[70] не имеете права идти против своего супруга. Кто, кто поддержит вас?

Королю не нравилась эта ее улыбка. Анна никогда не улыбалась так, как сейчас. Всегда в ней была слабинка, которой он, хорошо изучив эту женщину, научился пользоваться. Ричард был готов к тому, что она кинется на него с кулаками, станет кричать, биться в истерике. Но все шло иначе.

– По христианскому закону – да. А как быть, если попран jure humano?[71] Вспомните, ваше величество, разве Изабелла Французская не свергла с престола своего супруга короля Эдуарда?[72]

– Чушь! Что за нелепый пример! Известно, что эта француженка была не только дурой, но и одержимой бесом. Вы же англичанка до мозга костей и не настолько безумны, чтобы не понять, что цепи, сковывающие нас, неразрывны. С этим вам придется смириться, ибо у вас нет иного пути.

– Да, я англичанка. И в этом мое огромное преимущество. Во мне течет кровь самого благородного рода этой страны. Вы это понимали, когда женились на мне. Что вы скажете, Дик, если я наконец-то воспользуюсь своим именем и выступлю против вас? Ваш трон слишком шаток, чтобы с первых же дней повести войну против собственной королевы.

Ричард напрягся.

– Если вы выступите против меня, если вы открыто назовете себя моим врагом, то, клянусь раем и адом, я сделаю так, что сам Господь отвернется от вас.

– Небо не оставит меня, если я сама не изменю себе! Король Ричард, вам удалось однажды взять меня обманом, но силой вам меня не одолеть. Да, я женщина и по природе своей слаба, но мне довольно одной ненависти. И вы знаете, что ничего не сможете со мной сделать – ни заточить, ни объявить безумной, ни повернуть дело так, чтобы я неожиданно свалилась с лестницы, поскользнувшись на масле, вытекшем из лампы. Король Ричард, слишком много сейчас на вас пятен, чтобы вы не опасались возмутить англичан еще одним преступлением, где жертвой стала бы не только женщина, но и миропомазанная особа. Уже завтра, когда прояснятся отуманенные вином головы, многие задумаются, что вы за государь. И новая кровь отнюдь не придаст блеска вашему венцу. Вам придется, Ричард, терпеть меня рядом, я же объявляю вам войну. Вы знаете, сколько у меня преданных друзей среди ваших пэров, при дворе и на Севере. Даже и не надейтесь, что Север Англии – ваш оплот – останется верным вам, когда узнает, что их горбатый Дик ради жалкой корысти сдает шотландцам крепости на границе. Вам не удастся сохранить тайну падения Нейуорта. Весело же тогда станет в Йорке, где само слово «шотландец» считается худшим из ругательств. А гибель Кларенса, утопленного по-вашему распоряжению в бочке с вином? А убийство невесты Генри Тюдора? О, конечно, найдутся и такие, кто не содрогнется от всех этих злодеяний, но сколько рыцарей, лордов и простолюдинов задумаются над тем, стоит ли приносить присягу вам, если у них есть законный государь, прямой наследник покойного короля, при котором Англия пережила столь долгие годы благоденствия.

Ей с трудом удавалось говорить ровно. Ногти ее впились в ладони, слова она произносила сквозь судорожно сжатые зубы, моля Господа лишь о том, чтобы Он дал ей сил сдержать себя, ибо иное было бы поражением. И она оставалась стоять с гордо вскинутой головой, дрожа от ненависти и презрения. Ричард видел ее бледное лицо, горящие глаза, огненно-красное платье. В сумраке комнаты она была подобна пламенному ангелу мщения. И он бросился на нее первым.

– Ты ничего не сделаешь, сука!

Их лица оказались совсем рядом. Искаженное злобой лицо Ричарда – и расширенные от гнева глаза Анны.

– Вы взбаламутили свою отраву, Дик. Пейте же теперь!

Он отошел к окну, постоял, глядя в решетчатый переплет. Потом хмыкнул. Засмеялся, захохотал, безумно и злорадно. Медленно обернулся, глядя на нее через покалеченное плечо.

– Великолепно сыграно, Анна! Однако вы забываете, что у меня есть надежное противоядие.

Ричард взял со стола зажженный канделябр. Раздвинув гобелены на стене, он открыл небольшую скрытую дверцу.

– Идемте, – сказал он совершенно спокойно.

Что-то в этом хладнокровии напугало Анну. Она на мгновение растерялась. И когда Ричард взял ее под руку, почти не сопротивляясь, дала увлечь себя в полутемный проход. Ричард шел впереди, светя ей канделябром. Узкая лестница стала круто спускаться вниз.

– Ну же, ваше величество, неужели вы настолько напуганы, что опасаетесь даже небольшой прогулки в обществе короля Англии?

Он продолжал спускаться, и Анна, решив, что вряд ли Ричард рискнет в день коронации разделаться с ней, осторожно последовала за ним.

Он поджидал ее в небольшой каменной клетушке. Подал ей руку и, когда Анна отказалась, лишь пожал плечами и поставил подсвечник на выступ стены. Затем, словно задвижку в печи, открыл небольшое окошко. На лицо его упал луч света, и Анна увидела, что Ричард снова улыбается.

– Сюда, миледи, – поманил он ее, не отрывая взгляда от оконца. – Право же, на это стоит взглянуть.

Анна увидела круглую сводчатую комнату без окон. Свет в ней был только от жарко полыхавшего очага, заслоненного от Анны двумя силуэтами, в которых она с ужасом узнала Джона Дайтона и Майлса Фореста. В комнате, видимо, было жарко, и их торсы были обнажены. Дайтон и Форест резались в кости. Форест с хрустом жевал яблоко, а немного в стороне, облокотясь о стену, со скучающим видом стоял Роберт Рэтклиф в парадном одеянии из темного шелка. А подле него на ларе… Анна вцепилась в каменный подоконник, чтобы не упасть. Там была ее дочь.

Кэтрин, как и Рэтклиф, все еще была празднично одета. Ее блестящее розовое платье казалось цветком среди железного хлама. Ибо Анна не сомневалась, что эта комната – комната пыток. Ее девочка, видимо, находилась здесь давно – у нее было усталое, сонное личико, высокий, весь в воздушном муслине эннен клонился набок, когда она начинала подремывать. В руках у Кэтрин было недоеденное яблоко.

Дайтон привстал, запихивая обратно кочергой выпавшее из огня полено. Кэтрин на мгновение очнулась. Откусила кусочек яблока и, повернувшись к Рэтклифу, протянула:

– Сэр Роберт, я устала! Сколько мы можем здесь сидеть? Тут темно и противно, и я хочу спать.

Несмотря на то что она продолжала жевать, в голосе ее звучали властные нотки.

Рэтклиф повернулся к ней.

– Еще немного, мисс. Скоро сюда придут их величества, они и решат, где вы будете сегодня ночевать.

Кэтрин сердито заболтала ногами, постукивая башмачками по ларю.

– Это ужасно, что меня заставляют ждать именно здесь. Я хочу спать!

Ричард притворил окошко и, вопросительно улыбаясь, посмотрел на королеву.

– Итак, любовь моя, мы отпустим это дитя или вы предпочитаете, чтобы ее окончательно лишили сна мои люди?

У Анны горло перехватило болезненным спазмом. Дышала она с трудом, в ушах стоял гул.

– Вы не посмеете, – наконец выдавила она. – Вы объявили Кэтрин своей дочерью, и теперь она под вашей защитой!

Ричард чуть поморщился.

– Давайте все-таки не станем выяснять, что я посмею, а что – нет. Когда-то я сумел убедить своего брата Эдуарда в необходимости шантажировать вашей жизнью самого Делателя Королей. И если бы вы не сбежали тогда с Майсгрейвом – поверьте, старый Медведь сам приполз бы к нашим ногам. О, Уорвик отлично понимал, что если не Нэд – да смилуется Господь над его грешной душой, – то уж я не премину исполнить свою угрозу. Поэтому не упрямьтесь, Анна. И поймите: меньше всего меня будет беспокоить, если окажется, что моя незаконнорожденная дочь скончается после пира от желудочной хвори.

Анна обессилено прислонилась к сырой стене.

– Вы исчадие ада! Я проклинаю вас!

– Сколько угодно, моя дорогая, сколько угодно. Однако давайте-ка все-таки решим: подвергнем ли мы сегодня пыткам эту ничего не понимающую девчушку, отдадим ли ее потешиться моим парням, или она мирно отправится к себе в опочивальню?

– Она ведь называет вас отцом! Она привязалась к вам!

– Тем прискорбнее, если вы заставите меня поступить не по-христиански. В остальном я… – И он повторил жест Понтия Пилата, умывающего руки.

Анна закрыла глаза.

– Разве вы не боитесь кары небесной, Дик? Ваши преступления безмерны, а над нами есть Бог, который видит все.

На какое-то мгновение Ричард перестал улыбаться, со злобой взглянул на нее.

– Я все равно не отступлю, Анна. Лавина двинулась, и не мне останавливать ее. Решайте сами, запятнает ли мою совесть еще одно преступление. Но не надейтесь испугать меня карой Всевышнего. Теперь решать вам, моя королева!

Анна задыхалась. Эти проклятые каменные стены кругом… Ловушка, в которой оказалась вся ее жизнь.

– Хорошо. Чего вы хотите?

– Вот это уже разумные речи. – Ричард с довольным видом поправил блестящую цепь на груди. – Я требую от вас полного повиновения, Анна. Я требую, чтобы вы вновь стали преданной женой, совершенно выбросив из головы все эти нелепые планы мщения. Я требую, чтобы вы сохранили наш сегодняшний разговор в тайне и по-прежнему оставались доброй и мудрой королевой, которой я мог бы гордиться. Вы обещаете мне это? Вы клянетесь?

– Да.

– Также я требую, чтобы вы и в мыслях не держали отказывать мне от ложа, более того – вести подстрекательские речи против меня. Вы будете жить там, где я прикажу, и выполнять то, что я прикажу…

Его голос казался Анне то оглушительным криком, то зловещим шепотом, раздающимся внутри ее головы. Головной убор показался ей вдруг невыносимо тяжелым, словно налитым свинцом, и ей стояло неимоверного труда удерживать голову.

– Вы обязуетесь… Вы клянетесь… Вы отказываетесь… – гремел оглушающий шепот короля у нее в мозгу. Потом возник еще один звук – тонкий, пронзительный, едва уловимый для уха, и сейчас же она увидела свод над головой, увидела искаженное лицо Ричарда. Новый звук усилился, превратился в стон, в нечеловеческий вопль. Она почти не понимала, что это кричит она сама, что этот крик рвется из глубины ее души, ее сердца, где словно происходил опаляющий, поднимающийся наружу взрыв, летящий огонь, сжигающий ее изнутри. И уже ничего не осознавая, она кинулась в эту спасительную кипящую адскую бездну.

11 Вудсток

Ей было душно, но порой ее охватывал озноб, так что она стучала зубами, ища хоть искру тепла в окружавшем ее мраке. Слышался какой-то гул, иногда переходящий в голоса. Один раз она различила голос Томаса Стэнли. Что-то сказала ему, кажется, назвала по имени… У него были мягкие руки, они касались ее лица. Мягкие руки… Как и его душа. Он всегда всем уступал – ее отцу, Эдуарду Йорку, своей жене, Ричарду Глостеру…

– Напиваться – это не выход…

Кажется, это тоже сказала она. Анна открыла глаза.

Стэнли рядом не было, возле ее ложа стоял Уильям Херберт. Прекрасный, как ангел.

– Ты явился за моей душой?..

– Похоже, она приходит в себя. Леди Анна вы слышите меня?

«Уил… Уил, береги Кэтрин…»

Она не знала, произнесла ли она это, ибо гудящая тьма вновь поглотила ее. Смутный инстинкт подсказывал: там, во мраке – покой, там можно скрыться от невыносимой правды. Там она найдет Филипа, падет перед ним на колени и станет молить прощения, за то что неверно истолковала знаки небес в ту ночь, когда решила стать женой его убийцы. Кажется, снова грохочет гром! У нее раскалывается голова. «Филип, ты говорил: нет! нет! Ты являлся во сне Кэтрин, ты предупреждал, чтобы мы не предавали тебя. Глупая маленькая Кэтрин… Она сидит на сундуке и ест яблоко. А рядом жаровня… Они сожгут ее девочку! О, какой огонь! Жара! Нестерпимая жара!»

– Воды! Умоляю, воды!

Она пьет. Прекрасная прохладная влага! И ласковый голос рядом:

– Моя бедная королева! Прости меня, если сможешь…

Она поднимает тяжелые веки.

– Дебора… Как хорошо, что ты со мной. Оставайся здесь, не уходи…

– Нет, нет! Я не уйду.

Она чувствует легкое пожатие руки и успокаивается. «Дебора… Он убил и твоего мужа. Он убил многих. Я хочу плакать с тобой, плакать – и ничего больше. Слезы…» Снова дождь и грохот грома. Сами небеса сказали – нет… Ночь, шум дождя. Еще можно что-то изменить. Она убьет Ричарда…

Шаги. Она знает, что это шаги Филипа. Сейчас откроется дверь, и он, нагнув голову, войдет в комнату «Леопарда». Грохочет гром, хлещет дождь. Тень Ричарда надвигается на нее. Шаги удаляются. Ведь ее Фил видел, как она венчалась с горбуном…

– Филип! Вернись, Фил!..

Она пытается бежать по темному коридору за ним. Как здесь холодно! Она догонит его, укроется в его объятиях, согреется. Какие-то люди встают между ними. Жуткие маски хохочут, обнажая желтые клыки. Все они здесь, ее враги – Дайтон, Тирелл, Матильда Харрингтон. Это враги. «Дебора, прогони их, мне страшно… С ними сам сатана!»

– Я здесь!

Она цепляется за ее руку. Боже! Из всех, кто был с ней, осталась одна Дебора.

– Прогони их, Деб!

У сатаны черные прямые волосы, темные провалы глаз, одно плечо выше другого… Где-то вдали замирают шаги Филипа…

– Холодно, – шепчет Анна. – Мне холодно без тебя.

– Я здесь. Я сейчас укрою тебя.

Покачиваются и звенят звезды над головой. Маленькие колокольчики звезд. Как они высоко! Ее укачивает, как в конных носилках или на море… Море… Скоро они прибудут в Бордо. Бьет бубен, оглушительный бой отдается у нее в мозгу… В Бордо будет счастье… И опять наваливается духота. Во мраке копошатся обрубки изувеченных тел. Она касается их, она ищет останки Дэвида. Боже, сколько крови, как она алеет!

Неожиданно Анна осознала, что это вовсе не кровь, а складки пунцово-красного полога у нее над головой. По углам свисают золоченые кисти.

– Где я?

Свет кажется ослепительным. Высокое открытое окно, раздвинутые занавески и пение птиц. Анна лежит неподвижно, вслушиваясь в их голоса. Как это чудесно – птицы и шелест листвы! Слушать их, ни о чем не думая.

Открылась дверь, и вошла женщина в темном платье и развевающемся белом покрывале. Подошла к столу, взяла вышивание и направилась к ее постели. Поднявшись на ступени, поправила одеяло, хотела было сесть на скамью рядом, но неожиданно замерла, встретившись взглядом с Анной.

– Дебора, – тихо произнесла Анна. – Дебора, что со мной? Где я?

– О Анна, как я рада! Вы наконец-то пришли в себя! Хвала Господу и Деве Марии, вы наконец-то очнулись!

– Я болела?

– Очень долго. У вас была горячка, страшный жар, и вы все время бредили. Это продолжалось больше месяца, с самого дня коронации.

Коронация! Анна сразу все вспомнила и, мучительно застонав, закрыла глаза.

– Лучше бы я умерла.

– Пресвятая Дева, что вы говорите! Я так молилась за вас.

– Лучше бы я умерла. Оставь меня, уйди. Прошу тебя…

Леди Дебора покорно отступила. В дальнем конце просторной комнаты она опустилась на колени перед старинным складнем с изображением Святого Семейства и принялась жарко молиться. Анна отвернулась к стене и лежала так, глядя невидящим взором перед собой. Она вновь возвращалась к кошмарной действительности. Она королева, и Ричард ценой жизни ее дочери купил ее покорность. Слезы медленно потекли из ее глаз. Так, вся в слезах, она и уснула.

После этого сна она начала понемногу поправляться. Дебора кормила ее, ухаживала за ней, как за ребенком, стараясь пробудить в Анне интерес к жизни. Малейшего вопроса Анны было достаточно, чтобы она пустилась в пространные объяснения. Раньше она никогда не бывала так многословна. Так Анна стала постепенно узнавать, что произошло с ней после того, как она потеряла сознание в потайном ходе Вестминстера.

При дворе было объявлено, что королева внезапно занедужила. Это вызвало множество толков. Однако осмотревший ее лекарь подтвердил, что у королевы тяжелая горячка, нервное расстройство с бредом и частичной потерей сознания. Однако, как ни странно, были и такие, кто усомнился в свидетельствах врача. Так, Томас Стэнли, герцог Бекингем, граф Нортумберленд и молодой граф Хантингтон хотели воочию убедиться, как обстоит дело. Король им не препятствовал. Лорды побывали у королевы и разнесли печальную весть: ее величество действительно тяжело больна.

Теперь Анна, кажется, припоминала. Голос Стэнли, голос Уильяма.

– Что с моей дочерью?.. Я имею в виду принцессу Кэтрин…

Дебору несколько удивил ее вопрос. Что же может статься с этой юной леди? Когда король отбыл в турне по Англии, он прихватил ее и принца Джона с собой. Анна облегченно вздохнула. Их договор остается в силе, и Кэтрин, пока ее мать покорна, вне опасности.

Дебора поведала и о том, что ей не сразу было разрешено ухаживать за королевой. Матильда Харрингтон неусыпно следила за тем, чтобы не допустить баронессу к ее величеству. Однако ей помогла сестра короля Анна Сент-Лежар, бывшая герцогиня Экзетер, вместе с которой Дебора наконец навестила королеву.

– Вы метались в бреду, миледи, и просили прощения у Филипа Майсгрейва. Дежурный лекарь позволил мне напоить вас, и тут вы меня узнали. Я даже расплакалась, когда вы стали молить меня не уходить. Вы успокоились, держа меня за руку, но, как только я попыталась встать, вновь начали метаться. Тогда лекарь попросил его величество, чтобы он позволил мне ухаживать за вами, ибо мое присутствие влияет на вас благотворно. Кажется, король был против, но вступилась его сестра, а также архиепископ Кентерберийский, который молился за ваше выздоровление. И его величество не смог отказать, но глядел на меня с неудовольствием. Однако после того, как он погубил Кристофера, меня уже ничем нельзя испугать. Что же до вас… Господь свидетель, король Ричард люто вас ненавидит. Я иногда наблюдала за ним, когда он приходил навестить вас. Пречистая Дева! Если бы вы только видели, какое у него в эти минуты бывало лицо! Дьявол, сущий дьявол!

– Я знаю, – бесцветным голосом проронила Анна. – Странно, что он велел лекарям лечить меня, а не дать умереть.

У Деборы на сей счет было свое мнение.

– Это вызвало бы слишком много толков. Со времени вашей болезни вокруг короля сгустилась какая-то напряженность. Слишком много людей, как оказалось, подозревали, что с вами может случиться нечто дурное. Об этом беспрерывно шептались, а у короля даже вышел неприятный разговор с верным Бекингемом. Несколько позднее король с огромной свитой отбыл из столицы, а спустя несколько дней перевезли и вас – сюда, в замок Вудсток.

– Вудсток?!

– Да. Знаете ли, когда вас перевозили, герцог Бекингем пожелал сопровождать вас, отстав ради этого от королевского кортежа. Он был крайне обеспокоен и мрачен, слыша ваш бред. Но вскоре ему пришлось поспешить к королю, а вас сопровождал далее Роберт Рэтклиф, который назначен комендантом замка.

– О, это выдающийся тюремщик!

Дебора взволнованно смотрела на королеву.

– Вы считаете, что Вудсток для вас – тюрьма?

– Разумеется, тюрьма, – равнодушно ответила Анна. – Если не ошибаюсь, Вудсток построен Генрихом II для самой красивой девушки Англии Розамунды Клиффорд. Здесь он прятал ее от ревнивой королевы Элеоноры. Замок любви! Кто заподозрит Ричарда в дурных помыслах, если его королева будет поправлять здоровье в этом овеянном преданиями прекрасном поместье.

– Замок действительно необычайно красив, – заметила Дебора, с беспокойством глядя на Анну. Ее начинало всерьез тревожить полное безразличие королевы ко всему происходящему.

– Когда вы окрепнете настолько, что сможете вставать, я проведу вас по его переходам и покоям. Это поистине лабиринт, в котором есть на что посмотреть.

Однако Анна не желала вставать. Она утратила интерес к чему бы то ни было. Целые дни проводила она в постели, уставившись в пространство пустым взглядом. Она исхудала, под глазами залегли темные тени, волосы ее были в беспорядке. Деборе стоило немалых трудов заставить ее поесть или выпить целебного отвара.

Временами в Вудсток наезжали посетители справиться о ее самочувствии, гонцы доставляли подарки от короля: заморские фрукты, забавную обезьянку, сказочной красоты наряды. Здесь побывала Маргарита Бофор, в другой раз – депутация северян, прибыл даже этот прелат Стиллингтон, который ныне возвысился и стал епископом Уэльским. Их всех приводили в ее покои, но Рэтклиф неизменно присутствовал при каждом свидании, молча стоя в стороне и пристально следя за всеми, словно ожидая, что посетитель извлечет из-под полы веревочную лестницу или напильник для побега. И лишь явившийся лорд Генри Перси решительно выпроводил Рэтклифа из опочивальни королевы.

– К вам это тоже относится! – рявкнул Перси, обращаясь к Деборе.

Но королева сказала:

– Пусть она останется. Я ей верю.

Перси потоптался, взгромоздил на возвышение у ложа королевы кресло и сел. Однако, сколько он ни всматривался в лицо Анны, оно оставалось бесстрастным, а взгляд был устремлен мимо него.

– Правду сказать, я опасался, что Ричард вас просто отравит. Я понял, что случилось неладное, когда узнал об этой вашей неожиданной болезни. Это ведь связано с нашим последним разговором, не так ли? Вы что-то проведали про Нейуорт, верно?

Анна молчала. Перси поерзал в кресле, а затем, чтобы хоть как-то разрядить напряженное молчание, принялся рассказывать о поездке короля Ричарда по Англии, которая превратилась в настоящий триумф. В каждом уголке, где король останавливался, он устраивал празднество. В Оксфорде Ричард вступил с докторами университета в теологический спор, в Глостере даровал городу хартию свободного города, а в Ковентри устроил невиданное доселе пиршество.

– Но что повсюду смущало меня, Земляника, – это слухи. Множатся толки о том, что вы сопровождаете короля, в то время как многим известно, что вы на одре болезни. Вашему супругу по-прежнему небезразлична слава дочери Делателя Королей, и он, клянусь святым Георгием, готов ею воспользоваться, даже если вы зачахнете в Вудстоке.

Видя, что Анна все еще никак не реагирует, он снова взялся рассказывать о том, с какой помпой встретил государя город Йорк, короновавший его вторично.

Дебора негодующе поднялась. Вряд ли королеву можно развлечь сообщениями об успехах Ричарда. Перси, кажется, тоже понял, что речи его неуместны, и умолк.

Наконец Анна подала голос:

– Почему вы не остановили казнь юного Грея? Разве вы не знали, что это сын Филипа Майсгрейва?

Перси выпучил глаза.

– Дьявол! – выдохнул он наконец. – Дьявол и преисподняя!.. Но откуда же мне было знать?

– Ричард Грей очень похож на отца. И всем ведомо, что у Элизабет до брака с королем был роман с Филипом.

Перси взъерошил волосы.

– Очень похож, говорите… Проклятье! Как я мог это разглядеть, если все его лицо было обезображено, даже волосы покрыты кровавой коркой. Его под руки подняли на помост, сам он стоять не мог… Мне и в голову не могло прийти… К тому же у меня был приказ короля.

Анна вновь устремила взгляд на полог над головой.

Перси смешался, потом, во внезапном приступе бешенства, стукнул кулаком по подлокотнику кресла:

– Какого дьявола! Он и без того был уже никуда не годен. А так – раз, и конец мучениям.

И он выразительно провел ребром ладони по горлу.

Внезапно Анна ровно и бесстрастно заговорила. За четверть часа она успела поведать Перси о том, как пал Нейуорт. Граф слушал, набычась. А когда Анна умолкла, несколько минут подряд сквернословил яростным шепотом. Затем вдруг решительно заявил, рубя воздух кулаком:

– Все должны узнать об этом! Весь Север! Вот, оказывается, на что способен наш король! Пуп Вельзевула! Помогать шотландцам!..

Анна приподнялась на локтях.

– Ради самого неба, не делайте этого! Первое же слово, сорвавшееся с вашего языка, будет означать мучительную смерть для моей дочери!

Перси ошеломленно умолк и снова заерзал, недоумевая.

– Зачем же вы мне все это рассказали, Земляника?!

Анна опустилась на подушки.

– Затем, чтобы вы не допустили этого дьявола в Пограничье. И вот еще что… Теперь, когда Ричарду уже незачем со мной заигрывать, когда мы стали врагами, он может разрушить Гнездо Орла. Хотя бы ради того, чтобы причинить мне еще б'ольшую боль. И я прошу вас, сэр Генри Перси, не оставить своей милостью крепость Нейуорт, где погребено мое сердце. Жизнью с Ричардом я предала память Филипа, и все же помогите сохранить единственное, что осталось нетронутым и что было так свято для Бурого Орла, – замок на скале…

Когда Нортумберленд уехал, Дебора открыто выразила неудовольствие его визитом, решив, что своими мрачными вестями он лишь усугубил и без того тяжелое состояние Анны. Но вышло наоборот. На следующий же день королева как будто ожила.

– Дебора, Перси сказал, что Ричард всех извещает о моей болезни, и я все это время сама играла ему на руку. Однако же он нашел способ, не обагряя рук кровью, избавиться от меня. Но этому не бывать! Неси мне сию же минуту зеркало, вели подать одеваться, жаркое и вина. Я хочу вновь стать красивой, я хочу, чтобы, невзирая на его слова, все знали, что я все еще сильна, здорова и что он содержит меня узницей в Вудстоке!

Однако возвращение к жизни давалось ей с трудом. Душа ее все еще пребывала во мраке, и, чтобы хоть чем-то себя развлечь, Анна принялась изучать знаменитый замок любви Розамунды Клиффорд.

Вудсток и в самом деле представлял собой лабиринт, беспорядочное нагромождение многочисленных и запутанных дворов и построек. Позднейшие владельцы перестраивали и украшали его каждый на свой лад, еще более запутывая первоначальный план замка. Здесь были древние сооружения, возведенные еще во времена норманнов, и изящные залы с готическими окнами и ажурными потолками, сооруженные уже при династии Ланкастеров. Среди всевозможных закоулков Анна обнаружила даже построенный Генрихом для своей Розамунды дворик в восточном стиле – с тенистой колоннадой, выложенный фаянсовой плиткой, и прекрасным мраморным фонтаном с бассейном, вокруг которого стояли кадки с пряно благоухающими лимонными деревцами.

И все же Вудсток был крепостью, окруженной мощными стенами и рвом с водой. Сразу за стенами тянулись знаменитые охотничьи угодья. Замок любви и охоты – так прозвали Вудсток. Здесь Генрих II любил свою Розамунду, сюда позднее приезжал поохотиться со всем своим двором его беспутный сын Иоанн Безземельный, здесь проводил долгие месяцы с прекрасной графиней Солсбери Эдуард III. В Вудстоке уединялась для свиданий с Суффолком Маргарита Анжуйская, где и выследили ее враги Йорки и донесли несчастному Генриху VI о неверности его черноглазой анжуйки. Прежний король, любвеобильный Эдуард IV, тоже часто бывал здесь, и, как правило, без королевы. Но в последнее время замок пустовал, и если не выглядел запущенным, то лишь благодаря заботам смотрителя – хромого старичка, который, кажется, просто боготворил эту груду камней и реликвий. Когда королева пошла на поправку и изъявила желание ознакомиться с замком, он буквально просиял.

– Сюда, сюда, ваше величество! Видите эту восхитительную оленью голову над камином? Такие царственные рога у оленей встречаются только в наших краях. А вот здесь, если отогнуть гобелен, видна кладка куда более светлая, нежели в других местах. Тут был знаменитый потайной ход, по которому должна была скрываться Розамунда, в случае если бы Элеонора Аквитанская захотела навестить короля в Вудстоке.

Затем он продемонстрировал Анне фреску, где была изображена дама с двурогой лирой в руках, и стал уверять, что это подлинный портрет той самой леди Солсбери, которая уронила на балу подвязку, после чего и появился самый почетный орден Англии[73]. После этого последовало удивительное сооружение – огромная трехъярусная люстра, целая гора литого серебра с позолотой, вся унизанная пучками белых свечей.

– Последний раз ее зажигали, когда покойный государь Эдуард – да смилостивится Господь над его душой – приезжал сюда с хохотушкой Джейн Шор. Видели бы вы, государыня, какое это было великолепие, такого и в раю наверняка нет. Не желаете ли приказать зажечь? – спросил он с робкой надеждой в голосе.

Анна согласилась не из любопытства, а чтобы порадовать славного старичка и позлить скучающего во время этих экскурсий Роберта Рэтклифа. Сэр Роберт неизменно находился там, где была королева, и его присутствие напоминало Анне, что Вудсток для нее все та же золотая клетка.

Несмотря на все усилия Анны не поддаваться отчаянию, ее порой охватывала глубокая апатия. Зачастили дожди, дороги стали непроезжими, и она одиноко бродила в сопровождении ненавистного Рэтклифа по пустынным переходам Вудстока.

Чтобы окончательно не отчаяться, Анна начинала строить планы мести. Три человека стали объектом ее ненависти, и она постоянно твердила их имена: Ричард, Джон Дайтон, Майлс Форест. Она повторяла их, словно магическое заклинание, но, когда возвращалась к действительности и слышала стук дождя, видела толстые стены и запертые двери, ее охватывала тоска. Не помогала и обычно облегчавшая душу молитва. Порой ей казалось, что даже небеса отвернулись от нее, предоставив решать судьбу королевы хромому дьяволу. И тогда она неожиданно нашла утешение в вине. Иногда она просиживала с кувшином в маленькой уютной комнате, которая, как выяснилось, была когда-то любимым местом ее свекрови. Здесь был красивый камин цвета топленых сливок с вызолоченной решеткой, перед ним стояли круглая, покрытая шкурой барса кушетка, резное, обитое гобеленом кресло и круглый столик на массивной резной ножке. Его столешница была инкрустирована цветами и арабесками из драгоценных пород дерева и кусочков полированного камня – яшмы, сардера, оникса. Анне нравилось, как легко скользит кубок по цветному узору, она расплескивала вино по столу и машинально касалась пальцем поверхности кроваво-красных лужиц душистого бордо.

– Ричард, Дайтон, Форест… – твердила она, залпом осушая полный кубок неразбавленного вина.

Но однажды, когда одиночество и тоска вновь заставили Анну уединиться в комнате Маргариты Анжуйской и она лишь едва пригубила сладковатый напиток, то услышала сквозь шум дождя звук рога у ворот замка. Давно уже никто не появлялся в Вудстоке, кроме торговцев и гонцов от короля. Анна подошла к окну. Сквозь круглые, в свинцовом переплете стекла была видна лишь часть двора, но она заметила, как всадник в светлом плаще с капюшоном легко спрыгнул с коня, небрежно бросив повод подбежавшему слуге. Конь был вороным, с белыми до колен ногами. Анна сразу же узнала Молнию. Значит, прибывший всадник – Бекингем. У нее сильнее забилось сердце.

– Дебора! – громко позвала она. – Дебора, взгляни, все ли в порядке с моим туалетом?

На Анне было платье из гладкого темно-синего бархата, схваченное под грудью широким поясом, сплошь расшитым узорами из синего бисера различных оттенков – от темно-лазурного до бледно-голубого. Таким же бисером был унизан и длинный шлейф платья. От пояса к плечам поднимался воротник из белоснежных кружев, волосы были расчесаны на итальянский манер и гладкими полукружьями лежали вдоль щек, а на затылке были стянуты узлом и покрыты сверкающей синим бисером частой сеткой. Анна выпрямилась, щеки от волнения покрылись румянцем. Она была все еще похудевшей, однако глаза ее заблестели, придавая лицу прежнюю живость и очарование, и Дебора, улыбаясь, признала, что давно уже королева не выглядела так хорошо.

Бекингем вошел вместе с Рэтклифом, взглянул на нее без всякого выражения и поклонился. Анна приветствовала его легким наклоном головы, баронесса Шенли – низким реверансом. Герцог сбросил на руки сэру Рэтклифу мокрый плащ и, испросив разрешения у ее величества, подошел к камину.

– Если мне будет позволено, я хотел бы беседовать с моей королевой с глазу на глаз.

Дебора, взглянув на Анну и уловив кивок, вышла. Рэтклиф несколько замешкался, но тоже вынужден был удалиться. Он не смел перечить человеку, который возвел короля Ричарда на трон.

Генри протянул руки к огню и негромко сказал:

– Как я и предполагал, слухи о том, что вы все еще мучимы недугом, ложны. Кроме того, с Севера пришло известие, что вы две недели назад удалились вместе с сыном в Мидлхем.

– Что?

– Да-да. Дороги ужасные, вести противоречивые, и, если бы я не знал, что король отправил вас поправлять здоровье в Вудсток, я подумал бы, что так оно и есть.

Он говорил, не глядя на нее, его голос был тихим и каким-то подавленным. В герцоге сейчас не осталось и тени веселого легкомыслия, той очаровательной живости, которая обычно была ему так свойственна.

– Хотите немного вина, милорд? – спросила королева, чтобы прервать неожиданно возникшее тягостное молчание.

Бекингем согласился, отпил немного, покосился украдкой на вместительный кувшин и перевел взгляд на Анну.

– Вы пьете неразбавленное вино?

Анна почувствовала, что теряется. Что сказать на это?

Бекингем вдруг отставил бокал и, взяв ее руки в свои, усадил в кресло у огня.

– Расскажите, что произошло между вами и Ричардом? Надеюсь, это не последствия вашего самовольного отъезда из Понтефракта? Ричард не настолько глуп, чтобы раздувать распрю в семье, когда его трон не столь уж устойчив. Что же тогда?

Чуть подняв бровь, Анна надменно взглянула на герцога. С какой стати он решил, что она доверится ему, человеку, столько сделавшему для короля Ричарда III? Человеку, ставшему его правой рукой?

Бекингем верно понял этот взгляд. Выпустил ее руки, печально улыбнулся, глядя на огонь.

– Я считал его самым одаренным человеком в Англии. Я безгранично верил Ричарду. Первое сомнение закралось в мою душу, когда он не отдал мне земли Богенов, а вверил лишь управление ими в качестве наместника. А следом – ваша странная болезнь. Повсюду поползли слухи об отравлении. Я не верил этому, но ведь именно я сопровождал вас из Лондона и слышал то, что вы говорили в бреду. Вы называли супруга худшим из демонов ада и беспрерывно повторяли, что Господь покарает его за убийство Филипа Майсгрейва. Все это показалось мне более чем странным, как и ваши опасения, что король убьет Кэтрин. Пустой бред, решил я и постарался не задумываться над вашими словами. И тем не менее, встретившись с королем в Оксфорде, я испытал двойственное чувство. Он очень изменился: стал холоден, недоступен, а когда я сообщил о вашем самочувствии, лишь пожал плечами. И это человек, который уверял, что безгранично любит вас!

Анна устремила на Генри Стаффорда долгий взгляд, но он, казалось, даже не заметил его.

– И тогда, вспомнив то, что вы говорили в горячке, я подумал, что Филип Майсгрейв умер весьма своевременно, словно бы только для того, чтобы Ричард мог жениться на самой богатой наследнице Севера Англии. Признаюсь, мне не хотелось в это верить. Но то, что король не испытывает к своей супруге нежных чувств, я заметил уже вскоре после вашего прибытия в Лондон. Когда вы заболели… О, мне никогда не приходилось видеть такого брезгливого, полного злобы выражения в глазах любящего мужа! К этому добавилось и странное беспокойство Стэнли, и необычная растерянность Нортумберленда… Я никогда не был близок ни с тем, ни с другим и потому не стал расспрашивать. К тому же, как я уже сказал, я не желал верить ничему.

Анна внимательно вгляделась в лицо Бекингема.

– Когда же вы изменили свое мнение?

– Когда понял, что за человек этот король, которому я так желал послужить. Он все еще оставался достаточно откровенен со мной, и он сказал… Одним словом, он потребовал от меня еще одной услуги в обмен на то, чтобы окончательно вернуть мне земли Богенов. Словно и без того я недостаточно сделал для его величия.

– В чем же заключалась эта услуга? – спросила королева, наблюдая, как темнеет лицо Генри Стаффорда.

Он устало отбросил со лба волосы. Глаза прятались под длинными ресницами.

– Я должен был вернуться в Лондон. Как маршал Англии я имею доступ к заключенным в Тауэре, и на меня возлагалась обязанность проследить за умерщвлением сыновей Эдуарда IV.

– Пресвятая Богоматерь! – испуганно воскликнула Анна. – Зачем ему это? Ведь парламент признал их незаконнорожденными.

– Об этом же и я тотчас сказал Ричарду. Это будет бессмысленной жестокостью, даже если не касаться того, что я не в состоянии поднять руку на ребенка – независимо от того, потомок он августейшей особы или отпрыск простого фермера.

– И что же Ричард?

– Он изменил свои намерения. Заявил, что поддался минутному порыву – видно, сам нечистый попутал его, если такая мысль могла прийти ему в голову. Но я уже не верил его словам. Мы расстались тепло, обменявшись на прощание поясами с кинжалами в знак дружеских чувств. Но в некий день Джон Мортон, мой пленник, попросил разрешения встретиться со мной и сообщил, что ему было видение, будто оба мальчика мертвы.

Анна встала.

– Милорд Бекингем, его преосвященство Джон Мортон слишком скверный священнослужитель, чтобы ему было ниспослано Божественное откровение. Зато он большой хитрец и незаурядный честолюбец.

Герцог тяжело вздохнул, привстал и, плеснув вина в бокал, сделал большой глоток.

– Вы, ваше величество, уже предупреждали меня об этом. Именно поэтому я здесь. Мне нужен ваш совет, Анна.

Королева еле сдержала вздох разочарования. Она-то надеялась, что причина приезда Генри Стаффорда была иной. Одиночество, видимо, лишило ее разума. Нельзя забывать, что Генри Бекингем влюблен во всех красивых дам. Давным-давно, в Нейуорте, он признался ей в любви, но это было шесть лет назад. Как много изменилось с тех пор, казалось, прошла целая вечность. Тогда она гнала его прочь, теперь мучительно нуждалась в его поддержке. В том кошмаре, в каком она пребывала, ей необходима была хоть капля тепла.

Она вздохнула и выпрямилась, вновь став холодной и сосредоточенной.

– Милорд Стаффорд, если Джон Мортон сказал, что именно таково было его видение, значит, все, что нам остается, – это молиться за упокой души юных принцев. Скорее всего, его заточение в Брэкноке не настолько строгое, что он не может видеться со своими шпионами. Они и донесли ему, что Ричард исполнил задуманное.

Бекингем глядел на нее с восхищением.

– Я поражен, моя королева! Право же, вы говорите то, что и было на самом деле. Я же, признаюсь, не сразу в это поверил. Я отправился в Лондон и потребовал, чтобы меня допустили к принцам.

– И вас не допустили, – холодно констатировала Анна.

– Разумеется, ваше величество. Несмотря на то что я упорно настаивал, комендант Тауэра Брэкенбери остался непреклонен. И это тот Брэкенбери, который всегда спешил первым склониться при моем появлении. Правда, он казался смертельно напуганным, и все же я ничего не смог от него добиться. Тогда я поступил иначе: отправил своего слугу послушать, о чем болтает прислуга в Тауэре. После этого сомнений у меня уже не осталось. Оказалось, что в конце лета в Лондон приехал Джеймс Тирелл со своими головорезами – Дайтоном и Форестом. Тирелл на одну ночь отобрал у Брэкенбери ключи и отправил коменданта в город. Потом… Словом, моему слуге удалось выведать у кухарки, что с того дня прекратили носить еду в Фонарную башню, где содержались принцы.

Он умолк. Королева медленно опустилась на колени и, сложив руки, стала читать заупокойную молитву. Бекингем молчал, вглядываясь в сгущающийся за окном сумрак, где по-прежнему лил дождь.

– Но даже и тогда я не хотел поверить в преступление. Они были одной крови с Ричардом, сыновья его родного брата. Я хотел думать, что их просто увезли и скрыли в ином месте. Однако страх, витавший над Тауэром, свидетельствовал о другом. И я беспрестанно ломал голову, зачем Ричард сделал это, зачем умертвил мальчишек, если они были ему вовсе не соперниками на пути к власти?

– А зачем погубили Генриха VI? – поднимаясь с колен, негромко проговорила Анна. – Дети и полоумные всегда лакомая добыча для заговорщиков. Наш король отлично сознает, что уж слишком сложен и замысловат был его путь к трону. И принцы – дети его брата – куда более законные в глазах англичан наследники престола, чем человек, взошедший на трон посредством интриг и крючкотворства. Король Эдуард IV считал наследником трона своего первого сына от Элизабет. Именно за него он просил лордов, собравшихся у его смертного одра. И хотя, как оказалось, все эти годы он прятал Стиллингтона, но и ему не приходило в голову, что это давно забытое дело можно так переиначить.

– Когда вы так говорите, королева, мне хочется провалиться в преисподнюю от стыда. Ведь я и был тем человеком, который громче всех кричал о незаконнорожденности принцев. Но, клянусь памятью предков, я не ведал тогда, что за человек Ричард Йорк.

– Я верю вам. У Ричарда тысяча обличий, и он дьявольски умеет перевоплощаться. Я и сама ему верила, хотя мой отец и раскрыл мне некогда, что это за человек. Но, как и вы, я угодила в расставленную им ловушку, как и вы, верила ему. По крайней мере, когда согласилась стать его женой.

И она рассказала герцогу о том, что давно знала о ненависти, которую Ричард питал к старшему брату. Начав говорить, она уже не могла остановиться, и поведала о том, какую роль сыграл Ричард в гибели Филипа Майсгрейва, как спрятал ее здесь, в Вудстоке, распространяя слухи о том, что королеве необходимы для здоровья тишина и уединение, как шантажировал ее жизнью маленькой Кэтрин. Теперь по лицу королевы бежали слезы. Бекингем бережно привлек ее к себе, но слов, чтобы успокоить, у него не было, он словно окаменел. Он был слишком поражен, и, когда Анна умолкла, в комнате было слышно лишь гудение огня да нервное всхлипывание королевы.

– Вы обрели ад уже здесь, на земле, Анна. Как я сожалею, что не знал об этом раньше! Господи, воистину, если ты хочешь покарать, то делаешь нас слепыми и бесчувственными. И вот я, вольно или невольно, стал соучастником грязного преступления и погубил свою честь…

Он взял лицо королевы в ладони, заглянул в блестящие от слез глаза.

– И все же – salvavi animam meam![74] И я смогу отомстить за вас, моя королева! Теперь-то наверняка смогу.

– Что вы имеете в виду?

Он не успел ответить, ибо в дверь постучали. Анна торопливо отошла подальше от освещенного места у камина, чтобы не было видно ее слез. Бекингем позволил войти. Роберт Рэтклиф покорно поклонился ему и окинул комнату подозрительным взглядом.

– Прошу прощения, но уже время вечерней трапезы. По случаю вашего прибытия, милорд, я велел накрывать в большом зале.

Генри Стаффорд заметил, что Рэтклиф косится в сторону стоящей поодаль королевы. Он не должен был заметить ее заплаканное лицо.

– В такую-то сырость? Сэр Рэтклиф, мне по душе эта маленькая и теплая комната. Велите-ка подавать сюда. Я прибыл с неофициальным визитом и полагаю, что мы вполне можем отужинать здесь.

Однако Рэтклиф все-таки что-то заподозрил. Он следил за тем, как лакеи накрывали на стол, велел подбросить больше дров в камин, сам прислуживал королеве за столом, нарезал мясо и наливал вино.

Анна уже справилась с собой. Она сидела прямо, с надменным и строгим лицом. Герцог же, наоборот, казался оживленным, шутил и посмеивался. Анна завидовала его умению владеть собой. Он с аппетитом отведывал все блюда, хвалил повара замка и как бы между прочим сообщал королеве последние новости. Ее августейший супруг по-прежнему ведет переговоры с Элизабет Грей, все еще пребывающей под защитой Вестминстера. Король же настаивает, чтобы она не компрометировала его своим поведением и покинула убежище, уверяя, что ни ей, ни ее очаровательным дочерям ничего не угрожает. Однако эта леди чересчур упряма. Говорят, она даже пыталась совершить побег, переодевшись вместе с дочерьми в мужскую одежду. Но Вестминстерское аббатство слишком хорошо охраняется, чтобы этот безрассудный план мог увенчаться успехом. Они не успели покинуть внутренний клуатр, как поджидавших ее людей схватили. Куда Элизабет намеревалась бежать? Во Францию, разумеется. Христианнейший лис Людовик XI наконец-то отдал Богу душу, а регентша Анна де Бож[75] не слишком торопится наладить отношения с Ричардом Английским, открыто объявляя его узурпатором. Хотя, возможно, беглянки стремились в Бретань, где при дворе герцога Франциска находится Генрих Тюдор. Говорят, он писал королеве, прося у нее руки ее старшей дочери принцессы Элизабет. Он все еще надеется вернуться в Англию, и этот брак пришелся бы ему весьма кстати. Однако благодетель Тюдора, Франциск Бретонский, в известной мере обескуражен этим предложением, ибо он-то надеялся, что если Тюдор и вознамерится бороться за корону, то не иначе как с тем, чтобы возвести на трон его дочь Анну. Герцог разгневался и даже хотел было заточить Тюдора в темницу, причем потребовал у короля Ричарда денег на его содержание. Его величество, конечно, с негодованием отверг эти нелепые притязания.

Анна бросила пытливый взгляд на Бекингема, и тот сделал ей незаметный знак, продолжая светскую болтовню. Он поведал, что его верный оруженосец Ральф Баннастер наконец-то женился на богатой вдове из Шропшира и уехал в ее поместье. Он сообщил последние новости о модах и о том, что Джон Ховард ныне возглавляет Королевский совет в Лондоне. Грозный же шотландский граф Ангус, с которым у юного Генри Стаффорда когда-то вышли неурядицы, теперь носит нелепейшее прозвище – Кошачий Бубенчик. И все из-за того, что первым нанес удар всесильному фавориту Якова III Кохрейну. Есть у шотландцев какая-то сказочка, где мыши долго бегают от кота, пока одна из них, похрабрее, не решается подвесить коту бубенчик, чтобы слышать приближение хищника. И вот теперь грозный граф Ангус, великан с громоподобным голосом, стал Кошачьим Бубенчиком. Генри Стаффорд говорил без умолку, так что Рэтклиф, не любивший суесловия, едва дождался, пока ужин закончится, и поспешил удалиться, оставив герцога наедине с королевой.

Однако едва за поверенным Ричарда закрылась дверь, как лицо Генри вмиг стало серьезным.

– А теперь я поведаю вам, Анна, почему я уверен, что смогу отомстить за вас. Я решил исправить свою ошибку и лишить Ричарда короны.

И, чуть наклонясь вперед, он поведал, как однажды он вернулся в Брэкнок в ужасном расположении духа и метался, не находя себе места. В это время ему передали, что Джон Мортон просит аудиенции. Анна была права, говоря, что заточение епископа Илийского не такое уж суровое. Ему позволялось охотиться в окрестностях и совершать пешие прогулки, порой даже в полном одиночестве.

– Признаюсь, вы были правы, говоря о присущей епископу необычайной силе убеждения. Не прошло и двух часов, как он открыл мне глаза на мою ошибку, убедив, что я – аристократ столь же родовитый, как и Ричард, – выступил в роли мальчика на побегушках. Он был так последователен и логичен, этот Мортон, что я упал перед ним на колени и просил исповедовать и отпустить мне грехи. Мне просто необходимо было тогда открыть перед кем-либо душу. Засим он вдруг запер все двери и рассказал, что не у меня одного открылись глаза и что есть в Англии немало честных людей, готовых взяться за мечи и выступить против захватившего трон короля-убийцы.

Анна слушала, затаив дыхание. Оказывается, скрывающиеся от короля Вудвили все это время не дремали. Они возмутили против Ричарда множество графств – восстание готово вспыхнуть в Кенте, Эссексе, Сассексе, Хемпшире, Девоншире и Сомерсете. Все это дело рук сына королевы маркиза Дорсета и его дяди епископа Солсберийского Лайонела. Поначалу они ратовали за возвращение трона законному наследнику Эдуарду V, но после гибели наследных принцев появился иной претендент на трон, тот самый Генри Тюдор, о котором он говорил сегодня за ужином. У Тюдора есть опора на континенте, ибо полубезумный Франциск Бретонский вновь занедужил и в герцогстве всем распоряжается его казначей, некий Пьер Ландуа, который симпатизирует беглому Тюдору и готов обеспечить его кораблями и наемниками. И если вспыхнет мятеж внутри страны (а мать Генри Тюдора Маргарита Бофор, пока ее супруг Стэнли находился подле короля, немало сделала, чтобы завербовать в южных графствах сторонников для сына), а Тюдор ударит с моря, то они смогут нанести сокрушительное поражение Ричарду. Тюдор в родстве с Ланкастерами, к тому же, женившись на старшей дочери Эдуарда IV, он будет иметь право на корону и благодаря жене. Все это Мортон поведал Генри Стаффорду, а затем устроил ему свидание с Дорсетом и епископом Лайонелом. Оба они убеждали Бекингема примкнуть к заговорщикам, говоря, что если Вудвили и не популярны среди лондонцев, то одно имя Генри Стаффорда привлечет к ним массу сторонников. Когда же Бекингем довел до их сведения, что отношения между Ричардом и королевой напряжены до крайности и король держит ее в Вудстокском замке в изоляции, поэтому не исключено, что они могут и ее привлечь на свою сторону, заговорщики пришли в полный восторг. Если к ним примкнет дочь легендарного Уорвика, они приобретут сторонников не только на Юге, но и на Севере Англии.

– И вот я здесь, – закончил свой рассказ герцог. Глаза его все еще сияли, он попытался что-то добавить, но осекся, заметив, что королева не глядит на него, задумчиво водя пальцем по цветным узорам на круглой столешнице.

Бекингем был несколько сбит с толку, однако промолчал. И неожиданно тоже заметил, что думает совсем о другом. Наклон ее головы, плавный изгиб белоснежной шеи… Он был круглым дураком, говоря с ней только о политике. Она прекрасна по-прежнему, и это одна из причин, почему он готов рискнуть своим блестящим положением при короле Ричарде. Однако, когда она подняла голову и Генри увидел, каким холодом полны ее русалочьи глаза, он проглотил готовые сорваться с языка слова.

– Что же вы молчите, моя королева? Я скакал несколько дней без отдыха, загоняя Молнию, ради того чтобы узнать, что вы думаете об этом.

– То же, что и ранее. Вам не следует доверять епископу Илийскому.

– Как это понимать?

Она чуть пожала плечами.

– Начнем с того, что Мортон никогда не согласится на союз со мной. Он отлично понимает, что я его враг и не прощу ему участия в заговоре Кларенса против моего отца.

Видимо, Стаффорд не считал это веским аргументом. Он лишь хмыкнул и улыбнулся.

– Личные счеты в политике зачастую отступают на задний план ради достижения цели. Даже ваш отец пошел на союз с Маргаритой Анжуйской, хотя именно она велела казнить его отца.

Анна вздохнула.

– Вы упомянули Уорвика. Надеюсь, вы хорошо помните его печальный конец? Я вижу, вы твердо решили стать новым Делателем Королей, но история имеет свойство повторяться. Это опасный, даже смертельный путь.

Герцог снова пожал плечами.

– Я вижу, отчаяние сделало вас смиренной. Я не узнаю вас. Где та Анна Невиль, которую я знал прежде и надеялся найти здесь? Послушать вас, то все, что остается делать, – это audi, vide, sile[76].

Королева резко вскинула голову.

– Ошибаетесь, милорд. Я предлагаю попусту не совать голову под топор и смотреть на все ut animo deliberato[77].

И, видя, что он ждет ее слов, Анна заговорила:

– Не кажется ли вам, Генри Стаффорд, что интриганы вроде Мортона просто используют вас в своих целях. Еще в Лондоне я предупредила вас, что этот человек кого угодно убедит в том, что сочтет нужным. Заговорщикам необходим второй человек в королевстве – герцог Бекингем, они видят, что вы уже раскаиваетесь в содеянном, видят ваши сомнения и решили сыграть на этом, показав, как использовал вас король-горбун. Странно даже, почему это Мортон не упомянул о вашем королевском происхождении и не намекнул, что и вы могли бы претендовать на трон в случае удачи.

И снова Бекингем был поражен.

– Силы небесные! Но ведь так оно и было! Главное – свалить горбатого кабана, говорил Мортон, а кто станет претендентом на трон – я или Тюдор, – еще предстоит решить.

Анна, неспешно приблизившись, легким движением убрала спадавшие ему на глаза волосы, но, едва Генри попытался поймать ее руку, отступила.

– Увы, мой прекрасный герцог, я вижу, вы и в самом деле ничего не значите для них. Кто стоит во главе заговора – Маргарита Бофор, Мортон, Дорсет и епископ Солсбери? И все они блюдут интересы одного – Генри Тюдора. Маргарита – его мать, и она всегда была необычайно честолюбива. Мортон… О, Мортон понимает, что при Ричарде III его карьера кончена, но, если он поможет получить престол честолюбивому изгнаннику, его ждет по меньшей мере кардинальская мантия. Дорсет и Лайонел Вудвили готовы стоять за Тюдора, если он даст клятву жениться на принцессе Элизабет. А от этого он не отступится, потому что, несмотря на парламентский эдикт о незаконности брака короля, именно она прямая наследница престола. Зачем им вы? Вы для них должны сыграть роль тяжелой мортиры, которую после боя волокут в самом хвосте обоза.

– Ну уж это черта с два!

Генри стремительно вскочил, но тут же, опомнившись, извинился.

– Так что же вы предлагаете?

Глаза Анны по-кошачьи прищурились. У нее уже сложился свой план. И теперь ей предстояло потягаться с Мортоном и привлечь герцога Бекингема на свою сторону. Но она начала издалека:

– Зачем вам Генри Тюдор? Его права на корону дважды перечеркнуты бастардной полосой. Не ему соперничать с венценосным горбуном. Даже брак с принцессой Бетси Йорк не откроет ему дороги к престолу. К тому же, как рассказывал мне граф Нортумберленд, турне Ричарда по Англии прошло с большим триумфом.

– Мне известны причины этого триумфа, – усмехнулся Генри Стаффорд. – Мы обсуждали это с королем еще до его отъезда. В места, куда должен был прибыть Ричард, заранее засылались верные люди, которые обстоятельно и осторожно внушали горожанам, сколь прекрасного государя послал им Господь. Потом несколько бочонков вина, ну и прочие мелочи. Тем не менее Ричарда шумно приветствовали одни лишь простолюдины, и он без конца повторял, что его трон крепок йоменами и горожанами. Знать и духовенство держались сдержанно – все еще слишком потрясены переворотом.

Анна согласно кивнула, но вернулась к прежней теме:

– Итак, если дочери Эдуарда IV считаются незаконнорожденными, то остается еще и потомок второго из Йорков – Эдуард Кларенс.

– Да, но он не имеет права…

– У него прав не меньше, чем у Тюдора. Напомню, что, когда были легитимированы Бофоры, незаконные дети принца Гонта и Кэтрин Суинфорд[78], оставалось условие, чтобы ни они, ни их потомки не претендовали на трон. Однако это не помешало Генриху VI и моей бывшей свекрови во времена их бездетности объявить своей наследницей именно Маргариту Бофор, отчего, кстати, уже тогда большинство знати повернулось в сторону куда более законных Йорков.

Бекингем тяжело задумался. Тогда Анна села рядом с ним так близко, что он почувствовал аромат ее любимых апельсиновых духов. От пламени камина ее глаза блестели, бледная кожа приобрела нежную золотистость. Она наклонилась и заговорила негромко, почти шепотом:

– Все они лишь претенденты, чьи права более или менее спорны. А Ричард уже король, помазанник Божий. И, тем не менее, он – дьявол, не признающий никаких божественных установлений. На его совести убийство Кларенса, убийство невесты Тюдора, совершенное дабы отсрочить его брак с дочерью герцога Бретонского, так пугающий Ричарда, – да-да, мой Генри, все это так, а кроме того, еще и попытка Ричарда сдать шотландцам крепость на границе, умерщвление сыновей Эдуарда IV… И это еще не весь перечень преступлений, которые числятся за венценосцем. Если все это обнародовать… Вспомните, Генри, когда Англия решила, что Эдуард II недостоин быть ее правителем, все права по закону достались его сыну… Подумайте, разве, подняв мятеж и, да поможет Господь, лишив престола короля-убийцу, не лучше возвести на трон его прямого наследника Эдуарда Уэльского?..

Теперь их лица были совсем близко, но Анну слепило пламя и она не видела глаз Бекингема. Но его дыхание слегка касалось ее губ, и это волновало ее. «Мне нельзя терять голову, – подумала королева. – Я обязана убедить его».

Она встала и направилась к окну, почти ничего не видя после яркого пламени камина. За спиной прозвучал голос герцога:

– Даже когда вас короновали в Вестминстере, я не подозревал, что вы настолько честолюбивы.

Анна чуть повернула голову.

– Вы считаете это недостатком для женщины?

– Отнюдь.

Он подошел ближе и встал почти вплотную за ее спиной. Анна ощущала тепло его дыхания у себя на затылке, на шее… По ее телу прошла медленная дрожь. Широко открыв глаза, она смотрела во мрак за окном. Сдерживая дыхание, произнесла ровно и отчетливо:

– Если мой сын станет королем Англии, я не потеряю голову от восторга. Я умею быть благодарной и, если вам удастся свалить Ричарда III… Обещаю, вы станете поистине вторым Уорвиком при Эдуарде VI. Немаловажно и то, что наши дети обручены. Ваша дочь однажды наденет королевский венец.

Ей все труднее удавалось контролировать свой голос. Она умолкла и почувствовала, как Бекингем склонился и, обжигая ее дыханием, страстно прильнул к ложбинке у ее плеча, затем, осыпая легкими поцелуями, стал медленно подниматься вверх по стройной шее. У него были нежные, мягкие, теплые губы. Анна забыла обо всем на свете, ее охватила дурманящая истома. Она непроизвольно наклонила голову, подставляя шею его поцелуям. И тогда он тихо шепнул ей, касаясь губами мочки уха:

– А получу ли я еще и королеву Анну?

Она не могла больше сдерживаться. Резко повернулась:

– Да! О да!

Все слова замерли на слившихся в поцелуе губах. Анна не заметила, как обняла его, как подчинилась его рукам, когда он поднял ее и перенес на кушетку у камина. Его поцелуи были быстрыми, страстными, ее пальцы ласкали его волосы, шею, скользили по плечам. Стаффорд был искусным любовником, прикосновения его были нежными, губы горячими, руки ласковыми и настойчивыми. Анна и не заметила, когда он освободил ее плечи от платья, стал ласкать грудь. Прижимая к себе его голову, она изогнулась, словно требуя новых и новых ласк. Сквозь полуприкрытые веки увидела его улыбающееся лицо над собой.

– Моя сладостная фея…

Это было невероятно, но именно так называл ее Филип. Струна боли вдруг заныла в ней.

Генри еще раз поцеловал ее. Но это был не тот поцелуй. Филип целовал ее нежно и осторожно, не спеша, словно желая насладиться каждым мгновением, словно впереди у них была целая вечность… Поцелуи Бекингема были страстными и поспешными. Он слишком торопил ее, и она это отметила.

«Не думай, не сравнивай», – мысленно сказала себе Анна, но уже было поздно. Где-то в глубине груди опала и схлынула волна тепла. Анна опустила веки, попыталась представить, что ее целует Филип, что это его губы, его руки, его дыхание.

«Я должна сделать это! – приказала она себе. – Бекингем должен стать моим союзником!»

Она покорно подставила ему губы, но руки ее уже застыли у него на плечах. «Не он, нет, не он», – шептало сердце. Она невольно сжалась, уперлась руками в грудь Генри. Он не сразу это почувствовал, но, наконец ощутив сопротивление, поднял голову и взглянул на Анну с укором и недоумением.

– Анна?!

Она стремительно отвернулась, спрятала лицо в пятнистом мехе барса и залилась слезами. Она плакала, захлебываясь, ненавидя себя за глупость и упрямство, за тоску по Филипу, которую ничто не может истребить, за то, что, оттолкнув Бекингема, теряла союзника, но все же не могла заставить себя любить его. И еще она плакала из-за муки, которая плавала в синих глазах Генри Стаффорда.

Она услышала, как хлопнула за ним дверь. Через силу заставила себя подняться, привести в порядок волосы, наряд, потом долго сидела у камина, давая огню высушить неиссякающие слезы.

– Ваше величество, вы дура! – с яростью сказала она сама себе. – Вы глупы и не знаете, чего хотите!

В этом она уверилась, когда ночью, свернувшись калачиком в своей постели, старалась согреться в ледяном одиночестве.

– Ты потеряла союзника, – шептала она себе, стуча зубами. – Этот человек никогда не простит тебе того, что ты его оттолкнула!

Спустя какое-то время она попыталась успокоить себя. Завтра она все исправит. Нельзя раздумывать и колебаться. Ей необходимо заручиться поддержкой герцога Бекингема любой ценой. От этого зависит ее свобода, а главное – месть Ричарду. Она сделает это даже вопреки воле собственного тела. Однако внезапно Анна поняла, что все обстоит совершенно иначе. Тело здесь ни при чем. Наоборот, оно исходит томительным и жгучим желанием. И тогда она засмеялась, глядя в поблескивающий золотом полог над кроватью. Как же она глупа! Она вспомнила поцелуи Стаффорда – и у нее заныло все тело, заколотилось сердце.

– Завтра, – шепнула она в темноту. – Прости меня, Генри, я еще не до конца уверовала, что прежнего уже не будет. Завтра я стану иной.

Она улыбалась, оживляя в памяти короткие и сладкие мгновения, которые провела с Бекингемом, и вскоре согрелась и уснула…

Анна проснулась раньше обычного, не понимая, что ее разбудило. Дождь кончился, но пронзительно завывал ветер, налетая яростными порывами. Дребезжали стекла в оконных переплетах. И сквозь эти звуки она отчетливо расслышала громкое ржание лошади.

Резко отбросив пуховое одеяло, Анна босиком кинулась к окну. Распахнула его, и ее обдало мокрым ледяным шквалом. Стуча зубами, она придержала створку и сквозь утренний сумрак увидела силуэты людей во дворе, высокого коня у самого крыльца, нетерпеливо перебирающего ногами в белых чулках. Молния!

Захлопнув окно, она стала торопливо обуваться. Это была катастрофа! Генри уезжает, не простившись, не сообщив ей своего окончательного решения. Неужели он так зол на нее, что не хочет больше видеть? Теперь он примет предложение Мортона, лишив ее единственной возможности отомстить!

Она натянула подбитые войлоком боты, прямо на рубаху набросила широкий плащ на меху белой лисы и выскочила из опочивальни. Миновав нижний зал, где спали Дебора и фрейлины, Анна оказалась в переходе, который вел во двор.

– Я желаю немедленно говорить с милордом Бекингемом! – бросила она перепуганным стражникам.

Она застала Генри уже на крыльце. Он был в дорожном плаще, стоял внизу лестницы, надевая перчатки.

– Сэр Генри!

Он оглянулся и увидел королеву, удерживающую у горла белый мех плаща. Порыв ветра разметал ее длинные волосы.

– Почему вы так спешите уехать? – спросила она, когда герцог поднялся к ней.

– У меня ведь есть и другие дела, не так ли?

В его улыбке была грусть. Анна опустила глаза.

– Я хочу попросить прощения за вчерашнее.

– За что вам просить прощения? Вам ведь и по сей день нужен один лишь Филип Майсгрейв, не так ли? Разве я могу сетовать на небеса, что они остались глухи к моим мольбам и я так и не сумел занять достойное место в сердце Анны Невиль?

– Это не так, Генри! Вы должны меня понять. Слишком много потрясений пришлось пережить мне в последнее время.

Позади послышались шаги. Роберт Рэтклиф приближался, чтобы сообщить, что мосты уже опущены и его светлость может выезжать. Бекингем поблагодарил его кивком, а когда Рэтклиф остался стоять подле них, таким же кивком велел ему удалиться. А затем сделал то, чего не должен был делать, – подошел к Анне совсем близко, бережно надел ей на голову капюшон плаща и легким движением откинул упавшие на лицо растрепавшиеся от ветра волосы.

– Возвращайтесь к себе, моя королева. Здесь зябко и сыро. Я знаю, что никогда не заменю вам Майсгрейва. Однако надеюсь, что, если мне удастся освободить вас от дьявола, который превратил в руины вашу жизнь, вернуть вам свободу и величие, вы найдете и для меня немного нежности в своем сердце.

Порыв ветра окатил их ледяным холодом. У Анны на глаза навернулись слезы.

– О Генри…

Но он сделал жест, требующий, чтобы она молчала.

– Я еще не заслужил вас, моя сладостная фея. Но вскоре я вернусь, чтобы доказать вам, как много значит для меня ваша любовь.

Он отошел так быстро, что Анна ничего не успела ответить. Прямо со ступеней крыльца Бекингем прыгнул в седло и оглянулся. Ветер развевал его белый плащ. Молния заплясал под ним, но герцог, не сводя глаз с королевы, сдержал его крепкой рукой.

У Анны сжалось сердце.

– Да пребудет с вами милость небес, Генри Стаффорд, – сказала она, но порыв ветра унес ее слова.

– Генри!

Она сбежала с крыльца, не замечая, как пристально наблюдает за ней Рэтклиф.

– Генри! Будьте осторожны, ради всего святого, будьте осторожны. Я буду ждать вас.

Он склонился с седла, пытливо заглянул ей в лицо.

– Вам так надоело оставаться узницей Вудстокского замка?

– Нет. Просто – я буду очень ждать вас.

И тогда он улыбнулся. В этой улыбке была счастливая уверенность.

– Тогда мне ничего больше не грозит в этой жизни. И – «вспоминай меня часто».

Схватив поводья в кулак, он круто развернул коня и выехал из замка навстречу рвущемуся в арку ворот ветру…

Потянулись долгие дни полной неизвестности. Анна часто молилась в замковой часовне, где, как и повсюду в Вудстоке, стояла всепроникающая сырость. Дрова в каминах отсыревали и давали больше дыма, чем тепла. Анна подолгу простаивала у окна, глядя на льющиеся с небес потоки воды, словно Божий гнев вновь обрушился на землю, дабы водами всемирного потопа омыть ее от всяческой скверны. Дождь не прекращался уже целый месяц с того самого дня, когда ее навестил Генри Стаффорд.

В Вудстоке все шло по-прежнему, только Рэтклиф теперь не преследовал Анну по пятам. Через пару дней после отъезда Бекингема он покинул замок и сразу как будто выветрился запах тюрьмы. Оставленный Рэтклифом комендант стал разрешать королеве покидать внутренние покои и совершать недолгие прогулки по стенам замка. Анну не пугала непогода. Закутавшись в утепленный плащ, она неторопливо бродила по стене среди груд камней и известки, приготовленных для ремонта осыпающихся амбразур. Из-за дождей все строительные работы были приостановлены. Часто Анна останавливалась, глядя вдаль, где ветер срывал с деревьев последние листья да отливали свинцом разлившиеся от дождей лужи.

По вечерам они с Деборой подолгу молча сидели у камина. У Анны давно не было секретов от баронессы, и все свои тревоги она поверяла ей. Бекингем уехал слишком торопливо, и она не успела его предупредить. Заговорщики могли использовать ее имя и имя Генри Стаффорда, но не должны были догадываться, что эти двое отнюдь не желают видеть Тюдора на троне. Если Бекингем по неосторожности проговорится… Помоги ему, Боже, быть до конца осмотрительным!

Временами с нижнего этажа башни долетали взрывы хохота, женский визг. Пользуясь отсутствием Рэтклифа и тем, что королева безразлична к их занятиям, фрейлины впускали в нижний зал охранников, и там порой шли настоящие оргии. Дебора недовольно хмурилась.

– Крест честной! Разве мало того, что король приставил к вашему величеству девиц из захудалых семейств, так они еще и настоящие распутницы!

Анна не придавала ее словам значения. Ей не было дела до нравов фрейлин, ее занимало иное. Истекал месяц после отъезда Генри Стаффорда, и она не могла думать ни о чем другом, кроме как о событиях, которые должны были решить ее судьбу.

Неизвестность угнетала. Анна глядела на дождь и ломала голову: что же происходит там, где должен зародиться мятеж, направленный против ее мужа. Она ждала гонца, хоть крохотной весточки – но окрестности были удручающе пустынны.

Однажды под вечер, когда дождь начал стихать, она услыхала лязг цепей опускаемого моста. Дебора расчесывала ей на ночь волосы. Молча переглянувшись, обе женщины, не сговариваясь, кинулись к окну.

Во дворе замелькали силуэты людей с фонарями в руках, но их света не хватало, чтобы можно было что-то разглядеть. И все же Анна различила темный силуэт коня с белыми чулками до колен. У нее бешено забилось сердце.

– Это Бекингем, Дебора! Слава Иисусу Христу – наши молитвы услышаны!

– Еще неизвестно, какие новости он привез… Но что это, миледи? Посмотрите!

Анна не сразу поняла, на что указывает подруга. Она видела лишь всадника на коне в темном плаще с надвинутым на лицо капюшоном. Но Бекингем любил белый цвет – цвет легендарного уэльского короля Артура. Кто же это? Только Генри Стаффорд мог сидеть на красавце Молнии.

Всадник медленно слез с коня и, прихрамывая, стал подниматься по ступеням. Анна испытала испуг, равный по силе боли. Ее дыхание на миг замерло.

– Это король! – только и смогла вымолвить она.

– Миледи, вам необходимо быть мужественной, – воззвала к ней Дебора, когда Анна бессильно опустилась на скамью у стены. – Это еще ничего не означает. По-видимому, король наконец-то решил навестить супругу.

Глаза Анны ничего не выражали. Она покачала головой.

– Нет, Дебора. Если Ричард верхом на Молнии, значит, с Генри случилась беда.

В дверь постучали. Анна вздрогнула, увидев Джеймса Тирелла.

– Ваше величество, король ожидает вас в большом зале.

Пожалуй, только гордость дала ей сил встать и идти, гордость и жгучая ненависть – чтобы стоять перед королем, глядя ему в глаза.

Ричард сидел в большом зале. Несколько коптящих факелов давали слабый и какой-то зловещий свет. Камин не успели разжечь, и было пронизывающе холодно. В полумраке под сводом поблескивала позолота трехъярусной люстры. Ричард велел поставить кресло прямо в центре огромного помещения. Без слов, жестом, он приказал королеве встать перед ним. За его плечами, как две безмолвные тени, стояли Джон Дайтон и Майлс Форест. Одно их присутствие не оставляло ни проблеска надежды.

– Итак, моя бесценная супруга, вы все еще не готовы смириться и, несмотря на данную вами клятву, продолжаете строить козни.

– Не понимаю, о чем вы говорите, государь? – надменно произнесла Анна. Она решила держаться до конца, даже если Ричард прикажет подручным пытать ее. В полумраке она видела, как поблескивают в улыбке зубы короля.

– Не так давно вас посетил в Вудстоке Генри Стаффорд, герцог Бекингемский, не так ли?

Анна не ответила, и Ричард продолжил:

– Мой верный Рэтклиф тотчас заподозрил неладное и немедленно явился ко мне с сообщением. Из его слов, правда, вытекало, что все это было обычным любовным свиданием, и я, возможно, не придал бы ему значения, если бы меня не поразило поведение Стаффорда, прекратившего всякие сношения со мной, едва только он удалился в свой уэльский замок. А потом ко мне прибыл гонец, сообщивший, что человек, которого я так облагодетельствовал, оказался самым неверным существом из всех живущих под небом старой доброй Англии. Подумать только, он возомнил себя новым Делателем Королей, этот блудливый уэльский пес!

– Милорд, разве не вы пресмыкались в Лондоне перед человеком, которого сейчас так оскорбляете? Видимо, вы забыли, что сами нарекли его вторым Уорвиком.

Ричард засмеялся.

– Красавчик оказался жидковат, чтобы стать вторым Делателем Королей. Да вы и сами, Анна, должны были это понимать.

Она молчала. Ей не хотелось ни видеть Ричарда, ни говорить с ним. Ее тревожила только судьба Генри Стаффорда, но она не решалась задать вопрос. В этом и не было нужды. Ричард не мог упустить случая причинить ей боль.

– Похоже, что именно вы вбили клин между Стаффордом и его сообщниками. Что-то у них не заладилось с самого начала. Хотя, должен признать, план был великолепен. И если бы не привязанность Бекингема к вам, то как знать… Вы же сослужили мне добрую службу, Анна, ибо с того момента, как Бекингем заявил, что на престол следует возвести Эдуарда Уэльского, а не Генри Тюдора, среди заговорщиков начался раскол. Стаффорд во всеуслышание объявил своим войскам, что его цель – заменить недостойного короля его сыном. Что ж, это было бы вполне разумно, не будь у остальных иных планов. Вудвили не преминули посеять в войсках заговорщиков сомнение, пустив слух, что Бекингем хочет пролить их кровь только ради того, чтобы самому править Англией при малолетнем Эдуарде. Генри Стаффорд недостаточно популярен среди солдат. Увы, он слишком надменен, не интересуется нуждами ратников, и люди, подстрекаемые Вудвилями, стали задумываться, стоит ли восставать против короля, которому уже присягнула Англия. Далее события развивались следующим образом. Поняв, что Бекингем предал их интересы, Мортон и Вудвили сделали ставку на тех мятежников, которых собрала в Кенте под своей рукой эта старая дура Маргарита Бофор, и выступили на две недели раньше назначенного срока. Воистину подобных глупцов еще не знала Англия! Они сами позволили мне разделаться с ними поодиночке. Я отослал часть войск во главе с Джоном Ховардом на Юг, а сам с большими силами двинулся в сторону Уэльса.

О да, королю во всем сопутствовала удача! Всевышний ведал, что творил, когда обрушил на Англию эти бесконечные дожди, перемежающиеся шквалами. Река Северн вышла из берегов, долина между Глостером и Бристолем была залита, и уэльская армия не смогла переправиться через реку. К тому же по приказу Ричарда был разрушен ряд мостов, и Бекингем оказался отрезанным от источников продовольствия. Те несколько стычек, которые произошли у него с отрядами короля, окончились полным поражением. Возможно, Генри Стаффорд и прекрасный политик, но абсолютно лишен полководческого дара, и не ему было соперничать с полководцем, не проигравшим ни одной битвы. Зная, что лишенная продовольствия и жалованья армия Бекингема не очень-то рвется в бой, Ричард использовал прием своего покойного тестя Уорвика, велев объявить повсюду, что ни один солдат, который отречется от изменника Стаффорда, не понесет наказания. Это было жестоким ударом. Армия Генри Стаффорда разбрелась, он остался лишь с небольшой кучкой сторонников и с Джоном Мортоном, который из-за непогоды попросту не мог покинуть герцога. Однако через некоторое время вместе с Дорсетом и Лайонелом Вудвилем он оставил Бекингема и в шторм вышел в море, чтобы добраться к Генри Тюдору в Бретань. И тогда сам герцог бросил свой шатер и глубокой ночью бежал в неизвестном направлении.

В зале было полутемно, король не мог видеть лица своей супруги, однако он различил едва слышный вздох облегчения, прозвучавший при его последних словах.

– Вы понапрасну радуетесь, Анна. Неужели вы полагаете, что я приехал бы к вам, не будь моя победа окончательной? Увы, бедному Генри некуда было деваться. И хотя он в одиночку проделал много миль на своем прекрасном коне, чтобы избежать возмездия, его игра была проиграна окончательно. Я назначил за его голову награду – тысячу фунтов серебром, и, конечно же, нашелся некий преданный ему в прошлом вассал из Шропшира, в замке которого герцог пытался укрыться.

– Баннастер? – невольно вырвалось у Анны.

– Да, кажется, так звали того славного толстяка, который сообщил мне, что лорд Бекингем попросил у него убежища. Этот человек недавно выгодно женился, и ему вовсе не хотелось подставлять голову под топор ради прихоти своего взбалмошного господина.

Ричард замолчал, а спустя минуту осведомился:

– Вы не спрашиваете, какая судьба постигла вашего любовника?

Анна знала, что у дьявола не просят милосердия.

– Уже поздно, Ричард. Прошу позволить мне удалиться.

– Наверняка вам невтерпеж помолиться за упокой души этого развратника? Что ж, вы правы. Хотя стоит ли лить слезы о человеке, который выдал вас, когда по моему приказу Дайтон и Тирелл вздернули его на дыбу? О, он ничего не желал говорить поначалу и требовал лишь встречи со мной. Но в конце концов не выдержал, и язык его развязался. Я же не пожелал его видеть. Мои люди выпытали у него все, что меня интересовало. Бедняга Генри Стаффорд! Благодаря вам, моя королева, он оказался inter sacrum saxumque[79]. Эдуард Ланкастер, Филип Майсгрейв, а теперь – Бекингем… У вас редкий дар губить тех, кого вы любите.

Как ни пыталась Анна удержать слезы, они все же полились, потекли жгучими потоками по ее щекам.

– В таком случае, Дик, я горько сожалею, что оказалась не в силах полюбить и вас.

Ричард рассмеялся.

– Наоборот! Ваша любовь в свое время сделала меня богатейшим человеком Англии, ваша слава помогла мне взойти на трон. И почему вы решили, что не любили меня? Вспомните хотя бы нашу первую брачную ночь.

Анна вскрикнула и метнулась прочь, но по приказу короля Дайтон вернул ее.

Ричард, прихрамывая, подошел к ней, и Анну словно обдало звериным смрадом его ненависти.

– Зачем же так спешить? Разве вы забыли, что старина Дик никогда не приезжает к вам без подарка? Майлс, подай-ка!

Только сейчас Анна заметила темную кожаную сумку, болтающуюся через плечо у Фореста. Но едва он взялся за ее тесемки, она вся похолодела, осознав, что за подарок привез Ричард.

– Нет! – закричала она отчаянно, вырываясь из рук Дайтона.

Король схватил ее за подбородок.

– Смотри, змея! Я приказываю тебе – смотри!

Она зажмурилась изо всех сил, но Ричард тряс ее, хлестал по щекам, пока от боли, отчаяния и ужаса она не открыла глаза.

Майлс Форест держал перед ней на вытянутой руке отрубленную голову герцога Бекингема.

Теперь уже Анна не могла отвести от нее глаз. Она заметила, что палач перед казнью коротко обрезал волосы Генри Стаффорда, что шрамы на его щеке стали темно-синими, почти черными, а ресницы по-прежнему длинные и красивые. Она уловила странный запах, исходящий от головы, и вспомнила, что точно так же пахло тело ее отца, когда его пропитали бальзамом.

Дайтон ослабил хватку, и она осела на пол. Ноги, все тело стали ватными. Они отступили от нее, все трое, словно теперь она перестала их интересовать. Майлс Форест бережно уложил голову в сумку, пробормотав, что теперь ее место в столице, на Лондонском мосту.

Анна поднялась и, шатаясь, пошла прочь. Оказавшись между колоннами, остановилась и оглянулась. Ричард сидел и, посмеиваясь, беседовал со своими подручными. Они были в самом центре зала, эти трое: Ричард, Дайтон, Форест…

Она подняла глаза к парившей над их головами громаде люстры. Сердце ее ожило и забилось. Трое – Ричард, Дайтон, Форест… Кулаки ее сжались.

Плотнее закутавшись в плащ, Анна бесшумно проскользнула за колонны туда, где к кольцу был привязан канат от люстры. Здесь она замерла, прижавшись к холодному камню. Теперь она была у них за спиной, лишь Майлс Форест стоял вполоборота. Но он самый неповоротливый из всех. Анна поглядела на факел, закрепленный в серебряной стойке, протянула руку и взяла его. Затем медленно поднесла пламя к канату. Он был сырой, как и все в этом зале, сопротивлялся огню, начал дымить. У Анны стучали зубы. В какой-то момент ей показалось, что в самом конце зала, где был еще один выход, появилась чья-то фигура. Анна замерла. Там, под аркой, мрак, но оттуда она видна как на ладони. Но нет, все тихо.

Канат наконец загорелся. Анна вернула факел на место. Прячась за колонной, взглянула в зал. Трое на месте. Ее трясло, как в лихорадке, однако мысли были предельно ясными. Она видела, что канат уже пылает, огонь скользит вверх по нему… Они могут и не заметить. Если же заметят…

«Скорее, скорее!» – умоляла Анна огонь. Лопнула и свалилась спиралью одна прядь каната. Боже, сколько же еще надо, чтобы он оборвался под тяжестью массивного сооружения?

– Где это носит Тирелла? – услышала она голос короля. – Джон, ступай распорядись насчет ужина. Я зверски голоден.

«Сейчас Дайтон уйдет…»

Она выскочила из-за колонны, пронеслась, словно призрак, к противоположному концу зала. Необходимо, чтобы Дайтон не заметил огня в боковом нефе.

– Джон Дайтон! Вы убийца! Я проклинаю вас! Вы убили моего мужа, из-за вас погиб мой сын…

Она кричала что-то еще, не соображая, что говорит. Дайтон недоуменно посмотрел на нее, пожал плечами и с невозмутимым видом вышел.

– Так, значит, вы вернулись, – услышала она голос короля. – Вам, вероятно, недостает нашего общества, Анна.

Боже, отсюда видно пламя! Если он обернется…

– Вы негодяй, Дик! – бушевала Анна, желая только одного – отвлечь его внимание. – Вы творите преступления без числа. Но знайте, что близка кара небесная, и она не минет вас!

Какой жалкой, вероятно, она казалась сейчас ему. Но только бы он не оглянулся! Ричард подпер ладонью щеку и покачивал ногой, спокойно разглядывая ее. Майлс Форест опустился на корточки, продолжая возиться с тесемками сумки.

– Чем это пахнет? – вдруг спросил Ричард в пространство.

Анна задрожала. В зале пахло паленой пенькой.

– Король Ричард! – взвизгнула Анна. – Вы не верите в возмездие, но даже то, что ваш сын так слаб и болезнен, – наказание за ваши злодеяния.

Прежде чем она опомнилась, он кинулся к ней.

– Мой сын, говоришь? Ты, ведьма, готова проклясть собственное дитя, лишь бы досадить мне?!

В это мгновение раздался оглушительный грохот. Ричард отшатнулся, и Анна закричала от неожиданности и страха.

Огромная люстра лежала там, где только что сидел король и где оставался сидеть Форест со своей сумкой.

Из мрака возник силуэт Тирелла. Он подошел ближе, постоял над грудой металла. Множество изломанных восковых свечей раскатилось по всему залу.

Ричард, крадучись, приблизился к искореженному сооружению.

– Майлс!.. – негромко позвал он.

– Он мертв, ваше величество, – спокойно произнес Тирелл. – Раздавлен, как лягушка. Несчастный случай. Видимо, канат оборвался или перегорел от огня близко расположенного факела.

«Как хорошо, что он так решил», – пронеслось в голове королевы, и ее вдруг охватил панический страх при одной мысли, что грозило бы ее Кэтрин, если бы Ричард догадался, что здесь не обошлось без участия Анны. Она взглянула на Тирелла почти с благодарностью. Его лицо скрывалось в тени капюшона.

В зал стали вбегать привлеченные шумом слуги. Ричард стоял не шевелясь у того места, где только что сидел. Анна глядела в его спину, испытывая одно лишь сожаление. Ни это чудовище, ни Дайтон не пострадали. Только Форест…

– Первый, – негромко процедила она сквозь сжатые зубы.

Теперь она увидела и Дайтона. Он расхаживал вокруг люстры и требовал, чтобы ее приподняли.

– Может быть, он еще жив, – твердил Дайтон. – Майлс был необычайно крепок.

Ричард не двигался.

Анна приблизилась к центру зала, но тут же отступила. В сыром холодном воздухе зала висел тошнотворный запах крови и стояла резкая вонь экскрементов. Ей стало дурно. Не помня себя она метнулась прочь.

Очнулась она, лишь оказавшись на стене замка. Несколько минут ее мучительно рвало, потом она брела куда-то вдоль зубьев, спотыкаясь о камни. Села в амбразуре, опустив руки в полном изнеможении. Наверное, ей следовало помолиться, но откуда-то изнутри накатывало торжество.

– Первый, – вновь повторила она.

Она не заметила, сколько прошло времени, и радовалась только тому, что ее пока не хватились. Внезапно внимание Анны привлек свет внизу.

Выглянув из бойницы, она заметила шедшего в часовню капеллана и Ричарда, прихрамывающего следом за ним. Во дворе толпились еще какие-то люди, но Анна смотрела лишь на короля. Возможно, он намеревался присутствовать на отпевании верного слуги. Впрочем, ему следовало бы исповедаться и возблагодарить Бога, за то что сам избежал подобной участи.

– Я все равно отомщу тебе, – процедила она сквозь зубы. – И Дайтон не уйдет от меня.

Она вздрогнула, увидев сквозь мглистую дымку движущегося по стене Джона Дайтона, и вжалась в каменный проем амбразуры. Дайтон прошел совсем рядом, не заметив ее. Анна даже слышала, как он бормочет заупокойную молитву. Он остановился недалеко от нее, у бойницы с осыпавшейся кладкой, и стал смотреть вниз, вздыхая.

Королева тоже взглянула во двор. Слуги пронесли на носилках останки Майлса Фореста. Анна злорадно улыбнулась – но сейчас же вся напряглась.

Дайтон стоял на самом краю разрушенного, размытого дождями зубчатого парапета. Он был настолько подавлен, что не замечал окружающего. Воистину сама судьба ворожила Анне.

Не дыша, она встала и сделала первый шаг. Все в ней было натянуто как струна. «Филип, помоги мне!» Дайтон был слишком огромен, и Анна понимала, чем рискует. Еще несколько шагов… И неожиданно она задела брошенный каменщиками инструмент.

Дайтон не успел повернуться на звук, потому что получил сильнейший толчок в спину. Так и не сообразив, что произошло, он стал падать, но успел зацепиться за край зубца и повис над бездной.

Несколько секунд он лихорадочно пытался выкарабкаться, но потом поднял голову и прямо перед собой увидел темный силуэт. Расширившимися от ужаса глазами он взглянул на возвышающуюся над ним женщину.

– Анна Невиль!.. – хрипло простонал он.

– Анна Майсгрейв, – холодно уточнила она. – И сейчас, пес, ты вслед за своим собутыльником отправишься в преисподнюю.

Дайтон глухо зарычал и попытался подтянуться, но королева с силой наступила ему на пальцы.

– Сдохни, сдохни, сдохни!.. – твердила она в исступлении.

Однако он все же сумел подтянуться и даже забросил локоть на стену. Анна испугалась. Она не ожидала, что он окажется таким сильным. Бросившись к груде камней, она схватила один и ударила Дайтона по голове. Тот охнул и откинулся назад. Теперь он висел на одной руке.

Анна вновь занесла камень.

– Смилуйтесь, королева! – вдруг простонал он. – Пощадите, и тогда я открою вам тайну, что ваш сын…

Она ударила, раздался омерзительный хруст костей.

– Ты помнишь моего сына, животное? Умри, умри!

Она стала остервенело бить его по пальцам, пока Дайтон не закричал. Пальцы его скользнули по камню.

Анна устало опустилась на плиты, дыша тяжело, со всхлипами. Затем подползла к краю стены, заглянула вниз. Там суетились люди, что-то крича.

Она села. И вдруг на нее нашел смех – долгий, изнуряющий. Потом инстинкт подсказал ей, что пора уходить. Ее не должны застать здесь.

Она подняла лицо к темному небу.

– Не знаю, кто был сегодня со мной – Бог или дьявол, – но благодарю!

12 Приручение

К Рождеству было велено доставить королеву в Лондон. Сопровождал ее сэр Джеймс Тирелл, который теперь был приставлен к ее величеству вместо Роберта Рэтклифа.

За это время у Анны с ее новым тюремщиком сложились довольно странные отношения. Поначалу она видела его лишь во время трапез, когда он ей прислуживал. Но после того как королева презрительно бросила, что, видимо, король приказал своему наемнику отравить и ее, Тирелл оставил обязанности стольника, сказав лишь:

– Его величеству достаточно того, что вся Англия шепчется о смерти принцев. Вряд ли он решится запятнать себя еще и убийством жены.

Позднее Анна подумала, что этой фразой Джеймс Тирелл как будто пытался ее успокоить, дать понять, что ей пока ничего не грозит. Однако значения этому она не придала. Она все еще горевала после гибели Бекингема. Из головы не шли слова Ричарда: «У вас особый дар губить мужчин, которых вы любите».

Даже гибель двух палачей Филипа Майсгрейва не принесла ей облегчения – ведь оставался в живых тот демон, который задумал и сыграл всю эту трагедию. И она была в его руках. Тоскливым видением вставал перед Анной безрадостный удел королевы-пленницы – путь, ведущий в никуда.

Она вновь обратилась к вину. О, как она теперь понимала своего отца! Как и он, она заглушала вином невыносимое отчаяние. И когда разум ее начинал мутиться, она приходила в лихорадочное возбуждение или начинала говорить без умолку, рассказывая Деборе свою прошлую жизнь. Знакомство с Филипом, полные звона цикад вечера в Бордо, ветры с гор Чевиота… Сколько жизней она прожила в этом мире! Невеста Эдуарда Йорка, Алан Деббич, принцесса Уэльская, леди Майсгрейв, королева Англии… Она то улыбалась, погружаясь в мир грез и воспоминаний, то начинала злиться, хулить небеса, проливать бессильные слезы. Деборе иногда приходилось звать слуг, чтобы они помогли ей отвести ослабевшую королеву в опочивальню.

И тогда Тирелл строжайше запретил виночерпиям давать ей вино. Анна пришла в ярость.

– Кто дал вам право распоряжаться здесь! Я пленница в Вудстоке, но я все еще королева! И не вам решать, что мне можно, а чего нельзя.

Тирелл спокойно смотрел на нее своими золотистыми глазами. Он молчал, оставаясь непреклонным. И от этого Анна приходила в еще большую ярость.

– Убийца, палач, черный пес самого дьявола! Я ненавижу тебя. Да будет тебе известно, что это я убила твоих закадычных друзей – Фореста и Дайтона!

– Я знаю, – спокойно ответил он.

Анна осеклась, взглянула на него с недоумением.

– Неужели?

– Да. Когда король той же ночью покинул Вудсток, я осмотрел обгоревший конец каната, на котором держалась люстра, и обратил внимание, что факел находился достаточно далеко, чтобы от него загорелся канат. Вы же, насколько я помню, до несчастного случая не выходили из зала.

«Зачем он лжет?» – вдруг подумала Анна. Внезапно она вспомнила, как ей почудилось, будто кто-то стоял в темном проходе. Черный Человек! Хотя вряд ли. Он бы наверняка ее выдал.

– Что касается Дайтона, то здесь вы торопите события, – невозмутимо продолжал говорить Тирелл. – Джон Дайтон, разумеется, сильно изувечен, он пролежал несколько дней в беспамятстве, но остался жив. Сейчас он находится недалеко отсюда, в аббатстве Святого Иоанна. Он рассказал мне о вашей встрече на стене замка. Правда, довольно невнятно. У Джона что-то случилось с речью, да и ноги не слушаются. Святые отцы опасаются, что он больше никогда не сможет ходить. Поскольку дело обстоит так, он уже не в состоянии нести службу, и, как только дороги станут лучше, я отправлю его в имение в Йоркшире.

В первый миг Анна испытала лишь досаду, оттого что не довела задуманное до конца. Но потом ее охватил страх. Она взглянула в бесстрастное лицо Черного Человека.

– И вы… – Она с трудом проглотила ком в горле. – И вы, конечно же, сразу оповестили об этом короля?

Казалось, Тирелл пропустил ее слова мимо ушей. Добавил лишь, что если она скучает в Вудстоке, то он может предложить ей прогулки в парке. Королева так давно не покидала стен замка, что с радостью приняла это предложение.

После этого Анна видела Тирелла исключительно редко. Стояли светлые зимние дни. Землю сковал легкий мороз, древние дубы парка тянули к эмалево-голубому небу свои кривые голые ветви. После долгого затворничества Анне особенно легко дышалось чистым холодным воздухом. Ей нравилось бродить по усыпанным гравием аллеям, добираться до самой стены парка, откуда она слышала звон колоколов в городке. По пятам за ней следовали ручные парковые лани, она брала с собой корзину и кормила их хлебом. Журчали искусственные ручьи, сбегая в маленький пруд. Вода на белесом зимнем солнце отливала серебром. Анна щурилась, сбивала перчаткой иней с тонких голых веток. Удивительно, как много может вынести человеческое сердце и продолжать спокойно биться.

Иногда она видела, как Тирелл с соколом на руке и с большим лохматым псом проходил через парк в сторону ворот, ведущих в лес. Он всегда был один. Создавалось впечатление что он не любит или сторонится людей. Одна из фрейлин Анны, мисс Джудит, рассказала, что сэр Джеймс поймал нескольких соколов в лесу и сам занялся их выучкой. Анна заметила, что слишком часто думает об этом человеке. Тирелл казался ей загадкой. Она помнила, что он скрыл от всех встречу с ней в темнице Понтефракта, и подозревала, что он видел, как она поджигала канат люстры. А если так… Что он за человек? Анна терялась в догадках. И неужели он скрыл от короля, что она убила одного из его вернейших слуг и искалечила другого? Нет, скорее всего она ошибается! Он не видел ее в большом зале замка. «Это несчастный случай», – сказал Тирелл, входя в зал и как бы отметая все подозрения. Ричард был слишком поражен случившимся, чтобы попытаться проверить его слова. А Дайтон не видел короля, после того как очнулся. «Я отправлю Джона в его имение», – сказал Тирелл, словно хотел предотвратить встречу того с Ричардом. А может, он просто себе на уме. Чего можно ожидать от человека, погубившего двух юных принцев! Он все сделает ради своего господина.

– Как ты думаешь, что представляет собой этот Тирелл? – спросила Анна Дебору, когда они, прогуливаясь по парку, увидели его возвращающимся с охоты. Впереди него бежала собака, на руке сидел ястреб, а за поясом висела тушка фазана. Он шел не спеша, с какой-то медлительной грацией. У Анны сжалось сердце. И все-таки что-то неуловимое в движениях, в походке, даже в пропорциях его фигуры напоминало ей Филипа. И этого она не могла ему простить.

Когда Анна задала свой вопрос, Дебора брезгливо поморщилась:

– Черный Человек? Во мне все переворачивается, когда я вижу его. Говорят, он продал душу дьяволу.

Анна перекрестилась. Дебора же с ненавистью глядела вслед удаляющейся фигуре в черном. Когда-то молодая вдова – леди Шенли – была самым кротким существом из всех, кого знала Анна. Теперь же ее лицо слишком часто искажалось гневом, а в глазах тлела боль.

– Да, он поистине продал душу дьяволу, – вновь повторила Дебора. – Он подручный Ричарда, его палач с рыцарской цепью. Именно он ведет все самые подлые и тайные дела. Он состоит в должности смотрителя королевских конюшен, однако ему весьма успешно удается совмещать ее с обязанностями мучителя и убийцы. Разве не он повинен в гибели несчастных принцев? Да преследуют его их замученные тени, как кара Господня! С тех пор как он здесь, я места себе не нахожу. Ведь это он пытал моего мужа, а потом привез его мертвое тело, в то время как мне было обещано, что я увижу его живого.

В речах Деборы звучала такая убежденность, что Анна невольно соглашалась с ней. Действительно, у человека, убившего двоих детей – двенадцати и девяти лет, – за душой нет ничего святого. И тем не менее, она явно ощутила перемены к лучшему по отношению к себе. Благодаря охоте Тирелла к ее столу всегда подавали свежую дичь, ее никогда не приглашали в трапезный зал, прежде чем там не протопят, даже оргии под спальней королевы прекратились.

Когда пришло известие, что на Рождество Анну призывает в Лондон король, Тирелл впервые за долгое время явился в ее покои с этим сообщением.

– Несмотря на ваш недуг, его величество настаивает, дабы вы посетили двор. Но вы непременно должны выглядеть слабой и болезненной, чтобы ни у кого не возникло сомнений в правдивости слов короля, – холодно проговорил он.

Анна, однако, глядела на него со странным выражением, а когда Тирелл вышел, заметила Деборе:

– Не кажется ли тебе, что сэр Джеймс как будто намекнул мне, чтобы я сделала все наоборот и этим расстроила замыслы короля насчет моей болезни?

Дебора так не считала. Но когда Анна послала Тирелла в вудстокские лавки за тканями, он привез ей на выбор несколько самых ярких и дорогих материй, не забыв также прихватить и двух лучших в городе портных. Теперь даже баронесса Шенли удивилась:

– Он или слишком хорошо разбирается в вопросах, которые его не касаются, или просто туп и не понимает, что таким образом может помешать своему господину представить тебя в глазах знати как измученную болезнью и едва держащуюся на ногах.

Так или иначе, но, когда Анна появилась в Виндзоре перед праздничным богослужением, она выглядела так, что слухи о ее болезни и в самом деле могли показаться ложными. Она была возбуждена, глаза ее блестели. Платье из миндально-зеленой переливающейся парчи с длинным шлейфом и ниспадающими от локтей навесными рукавами было роскошно отделано горностаем и имело глубокий вырез, так что было даже несколько вызывающим. Анна надела изумрудное колье Бекингема, чтобы досадить Ричарду, к тому же она знала, как оно ее красит. Нет, она и в самом деле хотела бросить вызов Ричарду своей красотой, была оживлена, улыбчива, а ее высокий эннен был окутан накрахмаленными волнами муслина, как у самых завзятых модниц.

То, что ей удалось опровергнуть ложь короля, она поняла, увидев изумленные и восхищенные взгляды придворных. Мрачное лицо Ричарда также сказало ей об этом. И хотя при встрече супруги обменялись самыми любезными улыбками, а Ричард преподнес королеве камею из темных рубинов, когда он взял ее пальцы в свои и повел к праздничной мессе, она ощутила, как стальные тиски сжали ее руку.

Это было невеселое Рождество. Единственным светлым моментом для Анны на празднестве была встреча с дочерью. Правда, происходило все это на людях, и королева не смогла даже толком поговорить с девочкой. Похоже, Кэтрин чувствовала, что между королем и ее матерью что-то не ладилось. Взгляд ее был испуганным, она смотрела на Анну с волнением, словно порываясь что-то сказать, но сама королева сделала ей предостерегающий жест, боясь, как бы Ричард не выместил своего дурного расположения духа на девочке. Все, на что решилась Кэтрин, – это поцеловать королеве руку.

– Вы так прекрасны, матушка. Ваша болезнь… она не повредила вам.

– Но мне далеко до вас, моя принцесса, не так ли?

Кэтрин невольно улыбнулась. Она очень повзрослела за последние полгода, фигурка ее потеряла детскую угловатость, стала более женственной. Тревожные размышления и отнюдь не детская наблюдательность придавали выражению ее глаз глубокую серьезность.

Когда Анна во время скучного рождественского пира негромко осведомилась у супруга об их сыне, он злобно взглянул на нее.

– Разве вас интересует мой сын?

Взгляд королевы говорил, что подобный вопрос просто нелеп. Ричард повел плечами.

– Вы же знаете, что с наступлением холодов он всегда чувствует себя неплохо. Сейчас он в Шеффилде, далее везти его я не решился. Он все еще слаб.

Пожалуй, это были единственные слова, которыми обменялись супруги. Анна, правда, надеялась узнать, сообщил ли Джеймс Тирелл королю о ее причастности к «несчастному случаю» в главном зале Вудстока и к злополучному падению Дайтона. Однако реакция короля, неприязненная, но спокойная, утвердила ее в мысли, что Черный Человек промолчал. Сам Тирелл также присутствовал на банкете – как всегда, в черном бархате, с единственным украшением – золотым поясом с кинжалом. Он был холоден, учтив с нею и с королем, но старался держаться в тени. Анна заметила, что это не составляет для него труда, ибо люди словно сторонились его, он всегда находился в одиночестве. Однако видела она и то, что ни стражники, прибывшие с ней, ни ее фрейлины не избегают его, а однажды она даже приметила, как Дебора о чем-то спокойно беседует с Черным Человеком в тени оконной ниши.

– О чем это ты секретничаешь с Тиреллом, Деб? – довольно язвительно спросила королева при встрече с баронессой.

Но Дебора взглянула на нее с удивлением.

– О сырых дровах.

– О чем?

– Ваш венценосный супруг, миледи, как мне кажется, все-таки стремится доказать, что вы чахнете от болезни, и поэтому именно в вашу опочивальню подают самые сырые дрова для каминов, к тому же в ничтожном количестве. Вы, правда, даже не заметили этого, а я и мисс Джудит чувствуем себя довольно скверно. Поэтому я попросила Тирелла проследить за этим. Не так уж и приятно мне было говорить с ним, смею заверить, но он смыслит в подобных делах и может отдать соответствующие распоряжения.

– Неужели ты думаешь, что он сделает хоть что-то вопреки намерениям короля?

– Посмотрим. По крайней мере, он обещал.

Вечером у Анны в комнате и в самом деле было необычайно тепло, а Тирелл сам принес ей подогретого вина с корицей. Это была их первая встреча в Виндзоре.

– Вы доложили королю о причинах несчастья с Форестом и Дайтоном?

– Нет, ваше величество.

– Почему?

Он не ответил, молча поклонился и направился к выходу.

– Что вы за человек, сэр Джеймс? – негромко спросила королева.

Он остановился у самой двери.

– Я ваш слуга, моя повелительница.

Через несколько дней, после мессы в день Богоявления, Ричард отбыл с двором в Лондон. Королева же должна была ненадолго задержаться в Виндзоре. Она жила в роскоши, пила лучшие вина или вошедший в моду напиток «Золотая вода», вкушала изысканные блюда, имела возможность почти ежедневно менять туалеты, принимать купцов и приобретать то, что вздумается. Ей даже разрешили совершать конные прогулки, правда, в сопровождении охраны. Анну бодрила верховая езда. Иногда она подолгу гоняла Миража по заснеженным полям вокруг Виндзора, который, подобно призрачному городу из белого камня, реял над всей округой. Однажды она даже спросила у сопровождавшего ее Тирелла:

– Сэр, а разве вы не боитесь, что столь безрассудная женщина, как я, сделает что-либо такое, за что вам потом придется отвечать перед королем? Например, я уеду, сбегу от вас неизвестно куда? У меня ведь большой опыт по этой части.

Тирелл невозмутимо правил своим красивым гнедым жеребцом. Анна невольно отметила, какая непринужденная и легкая у него посадка.

– Не боюсь, – спокойно ответил Тирелл, не глядя на нее. – Я ведь знаю, что удерживает вас подле Ричарда.

Теперь он смотрел ей прямо в лицо, видя, как потемнели от гнева ее глаза, как брезгливо исказился рот.

– Я вас ненавижу, – тихо проговорила Анна. – Убийца! Правду говорят, что вы продали душу дьяволу.

Как-то вечером, когда Анна возвращалась из часовни, к ней неожиданно подошла ее фрейлина Джудит Ховард и, едва не плача, попросила уделить ей немного внимания. Анна согласилась. Ричард действительно приставил к ней в услужение трех молоденьких и весьма неразборчивых девиц, но эта, по крайней мере, состояла в каком-то родстве с герцогом Норфолком, к тому же была добродушна и умела развлечь Анну. Однако в этот раз, едва они оказались наедине, фрейлина разрыдалась и кинулась в ноги королеве.

– Ваше величество, возлюбленная повелительница, ради всего святого, помогите мне!

Она так захлебывалась слезами, что Анна не сразу поняла, в чем дело. Оказалось, что девушка беременна и боится гнева герцога Норфолкского. Она умоляла Анну помочь ей вступить в брак с обольстителем. Словцо «обольститель» звучало несколько двусмысленно в ее устах, ибо о манерах и достоинстве этой девицы у Анны давно сложилось определенное мнение, особенно после того, как она заставала ее в покоях Вудстока с самыми разными кавалерами.

Видимо, у королевы на лице было написано ее отношение к поведению фрейлины, так как Джудит Ховард зарыдала еще сильнее и стала умолять Анну не бросать ее в беде хотя бы ради памяти родителей Джудит, которые когда-то оказали Анне Невиль услугу.

Анну стала раздражать ее настойчивость. Джудит вела себя так, что ей следовало быть благодарной, если бы королева скрыла ее на время родов в каком-нибудь монастыре, не говоря уже о том, чтобы заниматься сватовством. Однако последние ее слова заинтересовали Анну.

– О чем это вы толкуете, милочка? О какой такой услуге ваших родителей идет речь?

У Джудит тотчас высохли слезы.

– О ваше величество, неужели вы не знаете, кто я? Я Джудит Ховард, но это родовое имя моего дяди, герцога. Имя же моего отца – Селден, Саймон Селден. В нашем замке Эрингтон частенько рассказывали, как мой батюшка – да будет милостив Господь к его душе – помог вам, когда вы бежали к графу Уорвику во Францию*.

Анна взяла девушку за подбородок и повернула ее лицо к свету. Так вот кого иногда напоминала ей Джудит! Пухленькая девчушка с ярко-малиновыми губами и льняными кудряшками. У нее даже такая же родинка на щеке, как и у леди Джудит Селден. Однако этой Джудит явно не хватало того сдержанного достоинства, которое так отличало ее родителей. Они жили в старом, разваливающемся замке, но в них сразу чувствовалась благородная кровь. И вот – их дочь не более чем потаскушка. Веселая, глуповатая и развратная девочка, оказавшаяся в беде.

– Так ты дочь Селденов? – словно все еще не веря, произнесла Анна, а потом вдруг улыбнулась. – А ведь я помню тебя. Ты была совсем крошкой. Отец тискал тебя, а ты визжала и просилась к матери.

Джудит беспечно пожала плечами.

– Я совсем не помню его. Его казнили, когда я была еще несмышленой. Под Барнетом. – Она заученно перекрестилась.

– Да-да, я помню, упокой Господи его душу, – тоже перекрестилась королева. – Он был прекрасный рыцарь и верный вассал Ланкастеров. И конечно же, я помогу его дочери. Сколько тебе лет, Джудит?

– Пятнадцать, – с важностью проговорила девушка.

Анна была такой же, когда, позабыв обо всем на свете, шальная от любви, бросилась в объятия Филипа Майсгрейва. Стоит ли ей осуждать эту девушку, которая не имеет ни отца, ни мудрого советчика и даже по настоянию вельможного герцога не смеет называться именем своего отца. Ховарды никогда не признавали законным брак одной из них с Саймоном Селденом.

Анна расспросила Джудит о ее матери и сестрах. Девушка поведала о них беспечно и простодушно, как ребенок. Но Анна помрачнела. С гибелью сэра Саймона закончилось счастье в старом Эрингтон-Холле. Его жена долго болела, скончался ее единственный сын, а вслед за ним и девочки-близнецы. Эмиссары Эдуарда IV конфисковали у Селденов большую часть земель. Обедневшая леди Селден с трудом находила подходящие партии для дочерей, однако считалось, что Джудит повезло больше других, раз дядюшка, смилостивясь над родственницей, пристроил ее фрейлиной к королеве. И теперь… Юная Джудит рыдала и умоляла королеву о помощи, ибо она очень страшится гнева дяди.

– Тебе следовало бы подумать об этом раньше, – сухо заметила королева, но Джудит тут же вновь принялась рыдать, моля королеву помочь.

– Разве я отказываюсь? – вздохнула Анна. – Надеюсь, ты знаешь, кто отец твоего ребенка? – почему-то смущенно спросила она.

Но Джудит вовсе не была смущена, она заулыбалась, сразу почувствовав себя уверенней. Анне вдруг все это очень напомнило историю с Агнес Постоялый Двор из Нейуорта. А этой беспутной девчонке она просто обязана помочь, поскольку действительно в долгу перед ее родителями. Однако, когда Джудит назвала того, кого считала отцом ребенка, королева опешила.

– Джеймс Тирелл?

Джудит утвердительно кивнула, глаза ее заблестели.

– Ты уверена, что хочешь за него замуж? – вновь переспросила Анна. – Конечно, сэр Джеймс рыцарь, и он в милости у короля… Но разве ты не боишься человека, который, как говорят, продал душу дьяволу?

Джудит лишь улыбнулась. Она не верила в это. Так говорят те, кто плохо знает Джеймса, наверное, лишь потому, что Тирелл любит черный цвет и не слишком общителен. На самом же деле он добр, очень ласков и просто восхитительный любовник!

Анна даже смутилась.

– У вас немалый опыт в отношении мужских ласк, мисс Джудит, – нарочито сухо проговорила она. – Уверены ли вы, что именно сэр Джеймс отец ребенка? В конце концов, это весьма странный человек, и я не поручусь, что он согласится на брак с женщиной, дарившей свое внимание почти всем мужчинам в Вудстоке.

– О ваше величество, если об этом попросите вы, он не откажет. Он так предан вам и так почитает свою королеву!..

Анна не была уверена, что это так, и, чтобы переменить тему, спросила, когда Джудит думает рожать. Фрейлина тут же сообщила, что в конце мая. Анна вопросительно подняла бровь. Не кажется ли Джудит, что Джеймс Тирелл не так давно прибыл в Вудсток, чтобы она ожидала ребенка ранее середины лета? Фрейлина на миг смутилась, но тут же заулыбалась и сказала, что так оно и есть, она, видимо, просто ошиблась в расчетах.

Анна вздохнула.

– Хорошо. Я поговорю с ним, но, если он откажется, тебе придется подыскивать ребенку другого отца. Сама-то ты с ним уже говорила?

Оказалось, что нет. Но Джудит была уверена, что, если королева замолвит за нее словечко, сэр Джеймс ни за что не станет перечить. Странная уверенность. Однако на следующий день Анна решила поговорить с Тиреллом.

Найти его не составляло труда. В Виндзоре, как и в Вудстоке, сэр Джеймс много времени уделял охоте с соколами, и Анна сразу же отправилась в кречетную.

Для охотничьих птиц в замке было отведено сухое и светлое помещение в одной из новых построек. В одном конце его находился очаг, в другом – верстак со множеством полок, на которых лежали куски кожи для клобучков, приспособления для стрижки соколиных перьев, а также всякие лечебные снадобья, должиковые ремни и бубенчики, помогающие быстрее найти птицу, если она затеряется с дичью в траве или в кустах. Когда Анна вошла, на насестах сидели несколько ястребов, сапсан, три прекрасных кречета и ястреб-перепелятник. Сапсан расправил крылья и издал гортанный крик, словно приветствуя королеву. Она огляделась. Здесь было чисто, пол посыпан светлым песком, в очаге пылал огонь. Навстречу Анне поднялся большой белый пес Тирелла и замер, не зная, то ли залаять, то ли завилять хвостом. Из дверного проема напротив доносились какие-то шелестящие звуки, возня, хлопанье крыльев. Потом раздался смех, и мягкий голос произнес:

– Вот и хорошо, малыш. Какой же ты у меня молодец!

Это был голос Тирелла, и Анну поразила его интонация.

– Сэр Джеймс! – окликнула его Анна, и в тот же миг пес решил, что все-таки стоит залаять.

В дверях показался Тирелл, взглянул на королеву с удивлением, прикрикнул на пса:

– На место, Дик!

Пес послушно улегся у стены. Анна сначала поглядела на этого лохматого пса, потом перевела удивленный взгляд на Тирелла:

– Как вы сказали, зовут вашу собаку?

Он явно смутился.

– Пса так прозвали еще до того, как я его приобрел.

– И вы не сменили кличку? Мне кажется, вашему господину подобное пришлось бы не по душе. – В ее голосе прозвучало явное веселье. Но Анна тут же заставила себя сменить тему, сказав: – Сэр Джеймс, мне необходимо поговорить с вами по одному весьма щекотливому делу.

Почему-то в этой обстановке она чувствовала себя непринужденно, а напряжение, которое она испытывала по дороге сюда, совершенно исчезло. Прежде всего ей понравился ясный молочный свет в помещении. Здесь все было уютно и обжито. Да и пес, носивший имя ее мужа, Анне понравился. Когда же она прошла за Тиреллом в соседнее помещение, то невольно воскликнула, восхитившись необыкновенно красивым белым ястребом, восседавшим на жерди.

– Ведь правда, красив? – подхватил Тирелл. – Я поймал его совсем недавно, он еще недостаточно обучен – но какие способности!

Ястреб был почти белым, лишь на груди кое-где виднелись коричневые пятнышки. У птицы были порывистые движения и необыкновенно красивые пропорции. Несмотря на довольно крупные размеры, ястреб казался легким и изящным.

И вышло так, что Анна надолго задержалась в кречетной, возясь с чудесной полудикой птицей. Джеймс дал королеве кожаную перчатку, и она стала приманивать дикаря мясом, пока тот не слетел и не уселся ей на руку. Это повторялось несколько раз, и Анна даже рассмеялась, когда ястреб особенно сильно забил крыльями у нее на руке. Тирелл подавал ей кусочки сырого мяса, и Анна дивилась, с какой жадностью заглатывает их птица.

Затем Тирелл ознакомил ее с достоинствами других птиц. Оказалось, что почти всех он выдрессировал сам – одних получив еще птенцами (например, крепкую коренастую самку ястреба, которую он даже не носил на перчатке, а отпускал свободно парить в поисках дичи), других же долго приручая и вынашивая, как сердитого рыжего сапсана, так и не ставшего до конца ручным. Но особое предпочтение он отдавал ястребам, считая их наиболее разумными птицами.

Анна улыбнулась.

– Возможно, вам и виднее, я-то с птицей знакомлюсь, лишь когда мне сажают ее на перчатку. Но вы наверняка любите ястребов потому, что сами похожи на них, даже глаза одного цвета.

Она заглянула ему в глаза, чтобы сравнить, и замерла, заметив в них теплый, радостный свет, словно в густой капле прозрачного янтаря.

– Со мной еще никто так не говорил, – негромко произнес Джеймс Тирелл.

Анна внезапно растерялась, отошла, зачем-то протянула руки к огню, хотя ей и не было холодно.

– Я к вам пришла по делу, – сухо сказала она. – Мне бы следовало вызвать вас к себе, но дело настолько щекотливое, что я решила прийти сама, дабы наш разговор остался в секрете.

И, не оборачиваясь, она изложила ему суть дела, в заключение потребовав, чтобы он женился на женщине, которую обесчестил. Тирелл молчал слишком долго, и Анна нетерпеливо повернулась к нему.

– Что вы на это скажете? Джудит Ховард, а точнее, Селден, девица из хорошего рода, восходящего к саксонским королям, и если вас волнует вопрос о приданом, то я готова отдать ей те рубины, которые король подарил мне на Рождество. Я жду вашего ответа, сэр Джеймс Тирелл.

Он поднял голову. Обычное бесстрастное лицо Черного Человека.

– Воля королевы для меня закон!

Анну поразило его равнодушие. Он даже не усомнился, его ли ребенка носит предлагаемая ему невеста. Столь же безразлично он выслушал сообщение Анны, когда она заявила, что покушалась на его ближайших соратников. «Этого человека ничего не интересует, кроме охотничьих птиц. Он сам словно хищник!»

– Если вы согласны, я подготовлю невесту и распоряжусь относительно обряда венчания. Думаю, поскольку ваша дама в положении, не имеет смысла устраивать слишком пышное торжество. И чем скорее все совершится, тем меньше толков будет, когда ребенок родится раньше срока.

Эти слова она произнесла жестко, отчеканивая каждое.

– Ваша воля для меня закон, – так же спокойно повторил Тирелл.

Это окончательно вывело ее из себя. Она резко шагнула к нему.

– Наверное, то же вы сказали и королю, когда он приказал вам зарезать его малолетних племянников!

Что-то дрогнуло в этом лице. Тирелл опустил веки, нахмурился, словно справляясь с болью. Анна вдруг почувствовала нарастающую жалость, но резко одернула себя. «Пусть эти муки будут преследовать тебя до конца дней», – раздался голос в ее душе, и она стремительно вышла.

В тот же вечер Джеймс Тирелл и Джудит Селден обвенчались. А через пару дней пришло послание от Ричарда, в котором содержалось требование снова перевести королеву в Вудсток.

Удивительно, как человек обживает даже самое запущенное место. У коронованных особ обычно нет дома, они вечно кочуют со свитой из манора в манор. Король Ричард, возможно, и вел такой образ жизни, но Анна, превратившись в узницу, невольно обрела дом. Теперь, когда условия ее заточения смягчились, она могла совершать прогулки верхом или гулять в парке, если позволяла погода. Она могла заказывать товары, по своему усмотрению переставлять мебель, приглашать ко двору бродячих актеров. Ибо даже будучи пленницей, она оставалась королевой, а Ричард скорее решился бы убить ее, чем не позволить жить, как подобает августейшей особе. И хотя ее прислуга была сокращена до минимума и стражников в Вудстоке было больше, чем горничных, на содержание королевы, «поправлявшей здоровье», выделялись весьма значительные суммы.

Теперь Анна много времени проводила в библиотеке замка, насчитывавшей более пятидесяти томов. Библиотека находилась в одной из галерей и всегда была заперта, чтобы какой-нибудь злоумышленник не похитил бесценного тома. Здесь были большие готические окна с матовыми стеклами, книги и рукописи хранились в идеальном порядке – тяжелые манускрипты на полках, а старинные свитки – в футлярах и в ларях. Библиотеку собирал, видимо, любитель античной древности, ибо она состояла большей частью из сочинений Гомера, Гесиода, Платона, Овидия, Плутарха. Мир античных богов, благородных героев и философских фантазий…

Однажды, в первых числах марта Анна задумчиво сидела за пюпитром, не сводя глаз с единственной строчки Овидия: «Ut desint vires, tamen est laudanda voluntas»[80]. Ею овладело волнение. Она обвиняла себя в малодушии и лени. Пусть Ричард и заставил ее смириться, угрожая жизни Кэтрин, но почему теперь душа ее словно задремала в тиши прекрасного замка? Она ничего не могла предпринять, да и не пыталась, сокрушенная страшным поражением мятежа Бекингема. И сейчас, шепча эту строчку, она испытывала стыд. Ричард знал, что делал, отправив ее в Вудсток. Он ждал, что ее ярость уляжется и она вернется к мыслям о долге супруги, королевы и матери наследника престола. Ее оплела сеть обязательств и требований чести, загнав ненависть и уязвленную гордость в самые дальние уголки души.

Она вдруг гневно отбросила в сторону шуршащий свиток. Нет, даже если она сломлена и раздавлена страхом и одиночеством, у нее все же не иссякли силы. Господи, но что, что она теперь может предпринять?

Неожиданно она услышала за окном голос Тирелла, подзывавшего собаку. Анна замерла. Мысли ее потекли совсем в ином русле. Этот загадочный Черный Человек день ото дня все больше заинтриговывал ее. Они почти не разговаривали после возвращения в Вудсток, но Анну и на расстоянии поражало его безразличие ко всему. Словно ничто не могло проникнуть в душу этого человека. Только хищные птицы. Но Джудит Селден, нынешняя леди Тирелл, как-то сказала: «Он так предан вам, миледи!» Временами Анна ловила на себе пристальный взгляд Черного Человека, но, странное дело, теперь она перестала бояться его. Даже припомнила, что во время ее венчания с Ричардом, взгляд Джеймса Тирелла выражал сочувствие. Или ей это показалось?

Она еще долго бродила по галерее, размышляя. Ричард, видимо, доверял Тиреллу и ценил его. Насколько же верен ему этот пес? В нем было нечто, отличавшее его от Рэтклифа, Фореста и Дайтона. Те слепо боготворили короля. Тирелл же, с его печалью в глазах, черными одеждами, одиночеством, жил словно под знаком вечного проклятия. И это человек, к которому благосклонен король, который в курсе всего, что происходит в Англии, в то время как она лишена какой бы то ни было весточки, с тех пор как покинула Виндзор…

Она велела позвать к себе сэра Джеймса.

– Как поживает ваш прекрасный белый ястреб? – милостиво осведомилась она, когда Тирелл вошел в библиотеку.

В последнее время Черный Человек несколько изменился. Он отпустил небольшую бороду, его темные волосы, зачесанные вопреки моде назад, отросли и почти достигали плеч. Казалось, ему безразлично, как он выглядит, но одежда его всегда была безукоризненного покроя, хотя и без принятых украшений.

Когда королева задала свой вопрос, Тирелл, как будто слегка удивившись, ответил не сразу:

– Он стал отличным добытчиком. Я как раз собирался отправиться с ним на охоту.

– А что вы скажете, если я изъявлю желание понаблюдать за ним в деле?

Темные брови Тирелла на миг поднялись.

– С ястребом не охотятся верхом, моя королева, как с соколами на открытом пространстве.

– Что ж, и прекрасно. Я не против того, чтобы совершить пешую прогулку. Смею заверить, что я неплохой ходок, – добавила Анна, сдержанно улыбнувшись.

Тирелл низко поклонился.

– Воля королевы для меня закон. Я буду ждать вас с птицей, ваше величество.

Земля в весеннем лесу была мягкой и пряно пахла перегноем и палой листвой. На деревьях набухали почки, радостно звенели синицы. Анне нравилось ступать по пружинистой лесной подстилке. Она отбросила капюшон, подставив лицо ласковым лучам мартовского солнца. Тирелл шел рядом с ней, неся ястреба на руке. Птица тревожно озиралась и расправила было крылья, когда в отдалении пронеслась олениха с детенышем. Ястребам, в отличие от соколов, не надевали клобучков.

Королевские парки вокруг Вудстока изобиловали дичью. Слышался лай лисиц, где-то громко трубил олень-самец. Обученная собака Тирелла бежала впереди, принюхиваясь и оглядываясь на хозяина, но, не получая знака, оставалась поблизости. Зато двое следовавших поодаль стражников едва не выли от охотничьего азарта, когда из болотца выскакивала здоровенная бурая свинья с дюжиной полосатых визжащих отпрысков или в кустах мелькал темный силуэт косули. Тирелл же не обращал на все это внимания, однако, когда послышалась обычная на закате перекличка фазанов, насторожился и сделал предостерегающий знак. Они как раз вышли на покрытую жухлой листвой папоротника поляну. Пес вновь оглянулся на хозяина, сделал несколько быстрых скачков, и, когда вспугнутый самец фазана, оглушительно хлопая крыльями, стал набирать высоту, Тирелл пустил ястреба. У Анны невольно вырвался разочарованный возглас, когда ястреб направился не прямо к птице, а к ближайшим зарослям. Но оказалось, что птица не так проста. Фазан, делая отчаянные усилия, спешил туда же, надеясь найти укрытие. Но охотник, перерезав ему путь, совершил стремительный рывок – и фазан, истошно крича, вместе с хищником рухнул в кусты.

Королева восторженно вскрикнула и, на какой-то миг позабыв о достоинстве, бегом кинулась к кустам вслед за Тиреллом и стражниками. Птице дали немного поклевать дичь, а затем отманили вабилом. Анна была так восхищена, что едва не погладила птицу, хорошо что Тирелл успел отвести ее руку, – это делать было рискованно.

Впервые Анна увидела, как Джеймс Тирелл улыбается. У него оказалась добрая и открытая улыбка, и Анна решила, что Джудит Селден не ошиблась, утверждая, что сэр Джеймс не такой уж и неприятный человек. Королева невольно поддалась его обаянию и, лишь когда они после еще двух леток белого ястреба возвращались в Вудсток, заставила себя вспомнить, что на этом человеке лежит вина за убийство принцев.

На другой день королева вновь изъявила желание поохотиться с ястребом.

С тех пор они часто отправлялись в лес. Анне понравилось самой спускать птицу с руки, и она искренне огорчалась, когда охота оканчивалась неудачей. Тирелл стал теперь менее молчалив, порой рассказывал королеве разные истории о живших у него охотничьих птицах, в том числе и о прекрасно выдрессированном уэльском кречете, необычайно толковом и работоспособном. Этот кречет иногда делал до десяти леток за охоту, пока однажды не кинулся на крякву, а та, нырнув в воду, утащила его за собой. Время было зимнее, и, хотя кречет все же умудрился выбраться на берег, он заболел и вскоре умер. Был у Тирелла и великолепный ястреб-тетеревятник из Берберии, необычайно красивый, но большой хитрец – слетал с руки, как будто за дичью, но тут же садился на ближайшее дерево, ожидая, когда его подзовут. Известно, что птице за возвращение на руку обычно полагается вознаграждение, и часто он так наедался, что не могло быть и речи о дальнейшей охоте.

О соколах и кречетах Джеймс мог говорить часами, словно вознаграждая себя за долгое молчание, однако стоило только Анне задать вопрос на другую тему, к примеру, поинтересоваться прошлым Тирелла, как Черный Человек тут же мрачнел и замыкался в себе. Все, что Анне удалось узнать о нем, – что он родом из Суффолка и рыцарский пояс получил после битвы при Тьюксбери. О своей службе при Ричарде он не проронил ни слова. Но одно то, каким ледяным становился его голос и как гасло оживление в его глазах, наводило на мысль, что Тирелл, может быть, и не считает позорным свое прошлое, но оно причиняет ему боль. Анна задумывалась: что заставило рыцаря стать подручным Ричарда в самых темных делах, добровольным изгоем при дворе, всего себя посвятив этой службе?

Тиреллу прислали нового ястреба – крупную молодую самку с мощными цевками и необыкновенно широкой грудью, и Анна пожелала сама заняться ее выноской. Тирелл подсказывал ей, как следует действовать. Анна носила птицу на перчатке, порой волочила ее даже по земле, пока птица не поняла, что на руке все же удобнее. Постепенно она научилась сама взлетать на руку, получая за это кусочки мяса. Анна теперь часто носила ее на руке, по совету Тирелла бывая с ней на конюшне, во дворе, среди людей, чтобы птица скорее привыкла к шуму.

Так она и разгуливала под готическими сводами замка или по аллеям парка – в богатом платье со шлейфом и в грубой кожаной перчатке с крагой, на которой, поблескивая глазами, сидела ястребиха. Анна назвала ее Лакомкой за чрезмерную разборчивость в пище. Один раз, когда королева после обеда вошла в кречетную с кусочками арбуза, Лакомка, приняв красную мякоть за мясо, схватила ее. Королева и Тирелл тогда так и зашлись от смеха, глядя, как птица недоуменно трясет головой и с отвращением выплевывает непривычную еду. Тирелл говорил, что Лакомку не удастся приручить меньше чем за месяц, но Анна торопилась, ибо с середины апреля начиналась линька птиц и заканчивался сезон ловли с ястребом.

Дебора Шенли не была в восторге от частых встреч королевы с Джеймсом Тиреллом. Даже когда Анна объяснила ей, что пытается приручить этого слугу короля, баронесса выразила на сей счет сомнение.

– Если вы и вскружите голову этому прислужнику сатаны, не забывайте, что милостивые улыбки королевы не заставят его забыть те годы, которые он верой и правдой служил Ричарду. Он хищник, и вы рискуете, доверяя ему.

– Порой мне кажется, что он на привязи у Ричарда, – задумчиво проговорила Анна. – И рад бы улететь, да не в силах.

– Совершенно верно. Он, словно ручной ястреб, возвращается к хозяину, чтобы получить подачку.

Глаза Анны по-кошачьи прищурились.

– А знаешь ли, Деб, ястреб необычайно быстро дичает, оставшись без присмотра.

По лицу баронессы скользнула тень.

– Вы забываете, что вашего венценосного супруга и Черного Человека связывает страшная тайна – убийство законных наследников престола. Король наверняка специально отослал Тирелла в Вудсток, чтобы убрать подальше от двора столь компрометирующего его человека. Даже если вы и приручите этого дьявола, он все же останется при короле, ибо Ричард владеет их общей страшной тайной.

Теперь королева откровенно смеялась.

– А как ты считаешь, для кого страшнее, чтобы эта тайна не была обнародована: для Джеймса Тирелла или для короля?

Дебора сокрушенно покачала головой.

– Боюсь, всего вашего очарования, моя королева, не хватит, чтобы заставить этого человека признаться в убийстве малолетних принцев, даже с оговоркой, что он выполнял приказ. Так что не слишком доверяйтесь ему.

Анна и была осторожна, зато Тирелл в последнее время все чаще стал рассказывать ей вещи, о которых не следовало знать опальной супруге короля. Так Анна узнала, что Ричард все еще в напряжении после восстания Бекингема, и обеспокоен попыткой Тюдора высадиться в Англии. Ведь короля тогда спасла только непогода – разлив Северна и шторм на Ла-Манше, разметавший суда Тюдора, что не позволило интервентам присоединиться к мятежникам внутри Англии. Поведал Черный Человек и о том, что вокруг нового короля, по сути, образовалась пустота. Старая знать перебита, новая верна Вудвилям, большинство пэров и лордов страны предпочитает оставаться в своих манорах, не стремясь примкнуть к окружению короля Ричарда III, получившего корону путем преступления. Ричард пытается завоевать доверие подачками сеньорам. Так он не тронул Маргариту Бофор, мать Генри Тюдора и организатора заговоров в пользу сына. Ее мужа Стэнли Ричард сделал кавалером Ордена Подвязки и наместником графств Ланкастер и Шропшир. Даже возвысившиеся при нем Френсис Ловел и Роберт Рэтклиф, также награжденные Орденом Подвязки, не могут заполнить ту пустоту, которая возникла вокруг короля. Ричард старается расположить к себе людей, показать себя достойным правителем, разбирая спорные дела, представляя себя поборником правосудия, но шпионаж его людей и слежка заставляют многих молчать. Король не доверяет южным графствам и даже своей основной резиденцией сделал Ноттингем – город, расположенный в центре королевства. К тому же страну беспрестанно тревожат набеги пиратов. Морские суда опасаются покидать гавани, торговля угасает, французы и бретонцы чувствуют себя хозяевами в Английском канале, в то время как адмирал Норфолк занят подавлением волнений внутри страны.

Анна слушала Тирелла, затаив дыхание. Чем больше он говорил, тем сильнее она убеждалась в его неприязни к королю Ричарду. Джеймс не производил впечатления глупца, и Анна гадала, скрытый ли умысел в его речах или Тирелл действительно стал доверять пленной королеве.

Они по-прежнему почти ежедневно отправлялись охотиться с ястребом, и однажды, уже возвращаясь, увидели поднимающуюся по склону растрепанную старуху.

Тирелл резко остановился, вслед за ним остановились и стражники, торопливо крестясь.

– Ваше величество, лучше переждать, пока она пройдет. Это Ульрика, местная ведьма, у нее, говорят, дурной глаз.

Королева со стороны разглядывала старуху. Она казалась немощной и дряхлой, шла сутулясь, опираясь на суковатую клюку.

– Почему же местное духовенство не займется ею? – спросила Анна, невольно отступая под сень деревьев.

Тирелл сказал:

– Говорят, она умеет врачевать, и неплохо, а местный аббат – человек болезненный. По слухам, только она может облегчить его боли. Воистину, слуги Божьи не всегда ведут себя разумно, даже когда речь идет о спасении душ.

Анна бросила на него быстрый взгляд. Вот уж, право, странные слова из уст человека, о котором толкуют, что он продал душу дьяволу.

– К тому же к Ульрике бегают местные кумушки, когда им требуется кого-то приворожить или составить зелье, а также девицы, которым невтерпеж избавиться от плода. Так что есть от нее и польза. Но она и в самом деле прорицательница и колдунья. Несколько лет назад именно она, еще живя в Лондоне, предсказала королеве Элизабет, что ее детям не видать престола, пока жив брат короля. Тогда все сочли, что речь идет о Джордже Кларенсе.

Он резко умолк, поняв, что коснулся трагедии, в которой и сам повинен. Анна тоже помрачнела, быстро отошла и неожиданно столкнулась лицом к лицу с колдуньей.

Старая Ульрика, подняв подрагивающую голову, неотрывно смотрела на нее. Она показалась Анне древней, как дубы Вудстока, но что-то в ее светлых, как будто незрячих глазах неожиданно показалось ей знакомым.

– Так-так, – закивала головой колдунья. – Вот и сама Анна Невиль.

Тотчас Тирелл заслонил собой королеву.

– Убирайся прочь, исчадие ада!

Но Анна уже узнала ее и, улыбаясь, шагнула навстречу.

– Мэдж! Моя славная Мэдж!

Теперь растерялись все, даже сама колдунья. Она отпрянула, когда королева вплотную приблизилась к ней. Это действительно была та самая женщина, которая давным-давно, еще под Барнетом, вылечила смертельно раненного Филипа и предсказала Анне, что ей предначертано носить корону*.

– Ты разве не узнаешь меня, Мэдж?

Старуха снова вгляделась в нее своими светлыми колдовскими глазами.

– Я-то узнаю. Но вот вы, ваше величество, никогда не станете настоящей королевой, пока не забудете всех людей из прошлого.

Анна с трудом подавила вздох.

– Значит, мне ею и не быть. Прошлое значит для меня больше, чем настоящее.

Лицо Мэдж на миг смягчилось, как будто даже помолодело. «Сколько ей лет?» – подумала Анна. На вид ей можно было дать все сто.

– Как ты оказалась здесь, Мэдж? Где твой муж и сын Лукас?

Мэдж, как-то сразу сникнув, глянула через плечо Анны и, когда та решительным жестом отослала Тирелла и охранников, сказала, что уже давно ее муж взял в дом другую женщину, и Мэдж пришлось уйти. Она долго бродила по свету, жила в Лондоне, но отовсюду ее гнали, грозя костром. А Лукас вырос, стал солдатом, и она уже много лет не знает, где он. Все, что имела Мэдж, – это какую-то уверенность, что он еще жив.

– Ты по-прежнему прорицаешь судьбу? – с улыбкой спросила королева. Ее совсем не пугал дар Мэдж. Она протянула ей открытую ладонь.

– Скажи, что мне еще осталось в жизни? Когда-то все, что ты предсказала, сбылось. Увы!

У Мэдж были все те же корявые, похожие на корневища руки. Со временем они еще больше огрубели, и, когда Анна вложила в них свою бело-розовую нежную ладонь, она показалась хрупким цветком. Тирелл и солдаты ошеломленно стояли в стороне, не в силах поверить, что их повелительница не боится ужасной колдуньи.

Мэдж долго и внимательно разглядывала ладонь Анны, потом стала сравнивать ее со своей, вдруг резко оттолкнула руку королевы, а затем, что-то сердито бормоча, пошла прочь. Анна торопливо догнала колдунью.

– Что ты увидела там, Мэдж? Говори! Я уже перенесла столько, что меня ничем не испугать.

– Ничего нет у тебя на руке. Ничего! – злобно буркнула Мэдж и хотела уже идти дальше, но Анна удержала ее.

– Я приказываю тебе. Говори!

Мэдж смотрела не на королеву, а как будто сквозь нее.

– Вот что, – наконец решилась она. – Я не могу предсказать твою судьбу, но дам совет. Там, у леса, стоит человек, который тебя любит. Ты для него единственная отрада в жизни. Но остерегайся его. У него светлое сердце, в остальном он черен. Вокруг него все черное, ибо на нем лежит проклятие.

Из всего сказанного Анну больше всего поразили слова о любви Тирелла к ней. Об этом она и поведала Деборе, когда возвратилась в замок. Но баронесса лишь пожала плечами.

– Надо быть слепцом, чтобы не заметить, как на вас смотрит Черный Человек. Первой на это обратила внимание его жена. Разве вы не видите, что она места себе не находит?

Анна и в самом деле в последнее время была поражена тем, что юная леди Тирелл, прежде такая ласковая и веселая, стала беспокойной, часто плакала и жаловалась на мужа, говоря, что он чаще проводит ночи со своими птицами, чем с ней. Королева, однако, не выразила ей сочувствия. Джудит приобрела супруга вовсе не тем путем, чтобы ожидать от него нежных чувств. Поэтому, когда сэр Джеймс заявил, что намерен отослать жену в свое родовое поместье в графстве Суффолк, которое давно запущено и нуждается в хозяйской руке, она не стала возражать, спросив только, почему сэра Джеймса не интересует, сына или дочь подарит ему супруга.

Тирелл посмотрел на нее странным взглядом.

– Если меня не волновало, чье дитя носит Джудит, какое мне дело до пола того, кто будет носить мое имя?

Анна смущенно отвела взгляд. Она старалась убедить себя, что этот раб Ричарда не заслуживает сострадания, но в то же время испытала нечто похожее на угрызения совести.

В середине апреля королева наконец пожелала поохотиться с Лакомкой. Тирелл ее отговаривал, поскольку считал, что ястреб еще не до конца приручен. Однако Анна непременно хотела испробовать птицу еще до конца сезона. Они отправились в лес ближе к вечеру, в самое подходящее время, когда голодная птица лучше всего берет дичь.

В лесу стояла тишина. Огромные дубы, окутанные дымкой молодой зелени, словно дремали. Где-то тоскливо выводила трель лесная горлинка.

– Нам не стоит слишком долго оставаться в лесу, ваше величество, – сказал Тирелл. – Один напуск – и довольно. Слишком душно, не было бы дождя.

Королева даже не оглянулась. Впереди, уткнувшись носом в землю, трусил лохматый Дик. Анна с ястребом на руке шла следом. Тропинка, извиваясь среди обросших мхом дубов, спускалась к лесному озеру, где обычно было много дичи.

Первый напуск Лакомки был неудачным. Птица с недоумением глядела на взлетающего с треском фазана и, пока Анна не сбросила ее с руки, не пожелала работать. Но и потом, ринувшись было в погоню, не схватила добычу, а отлетела в сторону и безмятежно уселась на ветви дуба.

– Я говорил вашему величеству, что еще рано заниматься с ней охотой, – спокойно заметил Тирелл, когда им удалось все-таки с помощью вабила подманить птицу.

Однако Анна не желала сдаваться. И следующий напуск был просто великолепным. Лакомка с лету ударила белку и вместе с ней, ломая ветки, рухнула в густой кустарник. Анна была так довольна, что дала птице почти полностью растерзать тушку зверька, а потом еще и прикормила ее мясом.

Тем временем загудел ветер, где-то прогрохотал гром.

– Пора возвращаться, – заметил Тирелл. – Ястребы плохо охотятся в ветреную погоду, да и Лакомка, кажется, уже сыта.

Анна не возражала, но именно в этот момент собака подняла с лежки кролика, и, прежде чем Тирелл успел возразить, королева снова подбросила в воздух птицу.

Кролик замелькал серой спинкой среди листьев папоротника. Лакомка рванулась было за ним, но потом вдруг передумала и опустилась на ветку дуба. Раскрыв клюв, она сердито зашипела, нахохлилась и отвернулась, давая понять, что больше не желает иметь с людьми никаких дел. Ничего не помогало – ни голос хозяйки, ни приманка. Когда хлопочущие люди надоедали птице, она перелетала на другое дерево, и все повторялось сначала.

– Все, – наконец сдался Тирелл. – Из этого ничего не выйдет. Я знаю таких птиц. Если она решила не возвращаться, значит, и не вернется. А нам необходимо успеть уехать до того, как разразится непогода.

Королева бросила на него рассерженный взгляд.

– Можете возвращаться, если вам угодно. А я слишком много сил и времени потратила на Лакомку, чтобы от нее отказаться. Вы лучше меня знаете, что, стоит ей хоть одну ночь провести в лесу, она полностью одичает.

Когда у Анны эмоции брали верх над разумом, она не слушала ничьих советов. Тирелл попытался ее урезонить, сказав, что на Лакомке бубенчик и что из Вудстока он пошлет за ней двух ловчих, снабдив их даже факелами, если поимка птицы затянется до сумерек. Но Анна не была уверена, что ловчие сумеют отыскать птицу в лесу, к тому же неизвестно, куда она может за это время улететь.

Оставалось только удивляться ее упорству по столь незначительному поводу. Закатные лучи еще озаряли стволы деревьев, но с севера все ближе приближалась свинцовая туча, и гром грохотал совсем близко. Анна готова была уже отступить, когда ястребиха, перелетев открытую поляну, опустилась на противоположном склоне на ветку совсем рядом с землей.

– В последний раз, – сказала Анна и, подхватив полы плаща, бросилась бежать.

Тирелл утомленно опустился на поваленное дерево. Несмотря ни на что, он был доволен прогулкой. Никогда еще он так долго не оставался наедине с королевой, к тому же сегодня ее величество Анна была живой и непосредственной, и ему было хорошо с ней.

В этот миг кружившийся неподалеку Дик вдруг насторожился и замер, навострив уши и напряженно вытянув хвост. Тирелл взглянул в ту сторону, где в кустах безуспешно подзывала Лакомку королева, – и весь похолодел. На ветке дуба светлым пятном выделялся силуэт собравшейся в комок и замершей для прыжка рыси. Королева находилась как раз под деревом, где притаилась клыкастая хищница.

– Назад! – закричал Тирелл, срываясь с места. – Назад!

Дальнейшее произошло в считанные секунды. Королева остановилась, заметив бегущего в ее сторону сэра Джеймса, и в тот же миг рысь прыгнула. Анна отчаянно закричала, и Тиреллу показалось, что его сердце разлетается на тысячу осколков. Спасло королеву лишь то, что она стояла на склоне и от толчка упала вперед. Хищник перелетел через нее, и они с шумом покатились в заросли папоротника внизу.

Первым у цели оказался Дик, и уже через мгновение они с рысью сплелись на земле в рычащий и воющий клубок. Тирелл прежде всего бросился к королеве, но, увидев, что она уже сама поднялась и теперь сидит, глядя расширившимися от ужаса глазами на сражающихся животных, выхватил кинжал и пришел на помощь собаке.

Ему не сразу удалось понять, кто где, но, когда визжащая дикая кошка на миг оказалась сверху, он умудрился схватить ее за загривок и, рванув к себе, дважды ударить, вгоняя кинжал по самую рукоять…

Как только по телу хищника прошла судорожная дрожь и лапы бессильно повисли, он, оставив Дику терзать добычу, вновь кинулся к королеве. Плащ ее был разорван, на плече алели пятна крови, но она как будто не замечала этого. В ее широко распахнутых зеленых глазах все еще стоял страх. И когда Тирелл приблизился, Анна испуганно потянулась к нему и, едва он ее обнял, нервно расплакалась. Она еще не опомнилась от потрясения и вся дрожала у него в руках. Тирелл сам все еще тяжело дышал после пережитого, однако мысль, что он держит королеву в объятиях, что она не боится, не презирает его, как прежде, а, наоборот, ищет защиты и утешения, заставила его замереть. Это было сладкое чувство, и он ни о чем больше не мог думать, лишь чувствовал, как в груди, словно испуганный зверек, бешено бьется сердце. Когда его стук стал ровнее, а всхлипы королевы реже, Джеймс мягко ослабил объятия.

– Ваше величество! Моя королева, пора! С минуты на минуту польет дождь, нам необходимо где-то укрыться.

От звуков его голоса она окончательно пришла в себя. Увидела сидящего рядом Дика с окровавленной мордой. Тирелл легко перебросил тушу рыси через плечо.

– Ваше величество, дождь вот-вот начнется, к тому же вы ранены. Мы не успеем вернуться в замок, но здесь неподалеку хижина этой ведьмы Ульрики. Она сможет оказать вам помощь, да к тому же и нам неплохо переждать там дождь.

Хижина Мэдж-Ульрики оказалась обычной землянкой с заросшей травой покатой кровлей. Они не смогли бы ее обнаружить в гуще сумрачного, волнуемого ветром леса, если бы не Дик. Пес первым наткнулся на дверь, стал скрестись в нее и скулить. Колдунья как будто и не удивилась, когда Тирелл ввел в ее жилище королеву. Тотчас сообразив, что случилось, и кивком головы отослав Джеймса за дверь, она стала раздевать королеву, чтобы осмотреть ее плечо. К счастью, царапины были не очень глубокими, видимо, когти рыси увязли в складках ткани и капюшона. И все же Мэдж заговором остановила кровь, затем поставила на огонь воду и, когда она остыла, промыла рану, наложив на порезы корпию. Анну все еще била дрожь после пережитого, и Мэдж дала ей успокоительного отвара из трав. За все это время они не обменялись ни словом. За окном лил дождь, грохотал гром, лес неистово шумел. Дик обследовал все углы хижины и, поскуливая, стал царапаться в дверь, куда вышел хозяин. Однако когда Мэдж приоткрыла ее и пес увидел потоки воды, то попятился, предпочтя теплое место у огня.

Анна несколько опешила, когда увидела, что Мэдж накинула на себя плащ из толстого войлока и складывает в корзину какие-то снадобья, видимо собираясь уходить.

– Ты куда? Ведь ты не оставишь меня одну с этим человеком?

Мэдж внимательно посмотрела на нее из-под нависающих косматых бровей. В ней уже давно не осталось ничего женского.

– Чего ты боишься? Он спас тебя сегодня. К тому же я говорила тебе, что сердце этого человека полно тобой.

Анна окончательно растерялась.

– Но поэтому я и не хочу оставаться с ним! Ты сама советовала мне держаться от него подальше.

– Не больно же ты внимательна к моим словам.

Анна вспыхнула:

– Он мой страж! Сам король приставил его ко мне.

– Он давно уже не тюремщик твой. И не бойся: если ты не позовешь его, он не войдет под этот кров. А мне надо идти. У доброго отца настоятеля снова был приступ, и он еще несколько часов назад прислал за мной слугу. Если хочешь, я скажу, чтобы из аббатства послали человека в Вудстокский замок с сообщением, где ты находишься.

Анна охотно согласилась. Когда Мэдж ушла, она какое-то время сидела у очага. Дождь за окном хлестал все сильнее, в крошечное, затянутое пузырем оконце хижины ничего нельзя было разглядеть. В конце концов Анна не выдержала, встала и открыла дверь. Сквозь потоки дождя она не сразу увидела пытающегося укрыться под ветвями дуба Джеймса Тирелла. Он стоял со скрещенными на груди руками, прислонясь спиной к стволу, и что-то в его силуэте вновь напомнило ей Филипа. Возможно, именно поэтому ее голос, когда она окликнула его, звучал не слишком любезно. Однако Тирелл не двинулся с места. Королева пожала плечами и вернулась к огню. Посидев немного, глядя на лежащий у двери труп рыси, она снова встала и распахнула дверь.

– Сэр Джеймс Тирелл! Вы сегодня спасли меня и имеете полное право разделить со своей королевой это убежище.

Дик, стоявший у порога рядом с ней, призывно залаял. Силуэт Черного Человека наконец отделился от ствола, и, легко ступая, Тирелл двинулся в ее сторону. У Анны невольно сжалось сердце – эта походка, движения, стать… Временами она ненавидела себя за то, что всякий раз замечает это сходство.

Он вошел и сел поодаль от нее, откинув капюшон. От влаги его волосы отяжелели и падали вдоль лица. Он бросил на королеву взгляд, и опять Анну поразил золотистый свет беспредельной радости в его глазах. В эту минуту Джеймс Тирелл показался ей даже красивым.

– Что вы за человек, сэр Джеймс? – в свою очередь глядя на него, спросила она. – Вы верный слуга короля Ричарда, но вы же и ненавидите его. Выполняете любое самое ужасное его поручение и в то же время не предали меня, хотя и обязаны были это сделать. Кроме того, вы были свидетелем того, как я пыталась убить короля. Да-да, не отрицайте, вы стояли в другом конце зала и смотрели, как я поджигаю канат громоздкой люстры. Почему вы стремитесь уберечь меня от гнева Ричарда?

Лицо Тирелла было бесстрастным до тех пор, пока он не встретился с вопрошающим взглядом королевы. И тогда в нем что-то дрогнуло, во взоре отразились мука и боль.

– Зачем вы спрашиваете, если знаете, что вам я предан куда больше, чем королю? И это все, что я могу вам ответить. Не требуйте от меня большего. Ибо вам я не смогу солгать, а то, что находится под покровом моей тайны, столь чудовищно, что вы ужаснетесь.

Он опустил голову на руки, словно стараясь ни о чем не думать, ничего не видеть. Однако Анна твердо решила выведать у него его тайну. Поэтому она мягко заговорила:

– Одно то, что вы враг человека, которого я ненавижу, обеляет вас в моих глазах. К тому же, как бы ни были ужасны ваши преступления, ваше раскаяние говорит в вашу пользу. Вспомните, что сказано в Писании: более радости на небесах об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не нуждающихся в покаянии. Откройте же, что гнетет вас? Что с вами сделал король Ричард? Вы можете довериться мне, ибо я его пленница и так же измучена им, как и вы.

– Не спрашивайте! Не спрашивайте! – почти вскричал Черный Человек, готовый бежать, но Анна успела схватить его за руку.

На мгновение их глаза снова встретились.

– О вас говорят, что вы продали душу дьяволу, – вдруг сказала королева.

Лицо Тирелла неожиданно стало жестким.

– Да, это так и есть.

Анна невольно отшатнулась и растерянно опустилась на скамью. Тирелл же, в свою очередь, шагнул к ней и наклонился.

– Я продал душу дьяволу, у которого одна нога короче другой, у которого горб на спине и кривые плечи. Я продал душу тому дьяволу, у которого сейчас на голове блистает корона Англии и женой которого вы являетесь вот уже несколько лет.

Он тяжело дышал. Потом все же отошел, сел на прежнее место по другую сторону обложенного камнями открытого очага. Отблески огня, отражаясь в его глазах, сделали их блестящими, словно от навернувшихся слез.

– Этот дьявол завладел и вами, моя королева. Но, завладев вашей свободой, вашим телом, вашими детьми, он так и не смог подчинить себе душу Анны Невиль. И поэтому вы сильнее его. Вы остались свободной. Ваша ненависть к нему, ваше нежелание вступить в союз с ним, даже ссылка в Вудсток – все это проявление силы. Вы сломлены, но не покорены. И поэтому я всегда восхищался вами. Я же его раб. Я в подчинении и буду вынужден сделать все, что прикажет горбатый демон. Я раб, но на мне рыцарский пояс, тот самый, который и стал цепью, приковавшей меня к королю. Он взрастил во мне гордыню, но он же и унизил меня, он владеет всеми моими тайнами и может погубить меня. Зачем же вы требуете, чтобы я сам уничтожил себя на глазах у моей королевы?

Анна надменно вскинула подбородок.

– Сэр Джеймс Тирелл, пока на вас лежит пятно убийства принцев Плантагенетов, вы уже не можете пасть ниже. И тем не менее я хочу знать, кто вы такой – человек, спасший меня сегодня, а ранее отпустивший из Понтефракта, оградивший от ярости Ричарда в Вудстоке. Могу ли я не интересоваться вами?..

– Не говорите так…

– Тогда говорите вы! Я буду вам судьей. И только я решу, выкупить ли мне у горбатого дьявола вашу душу!

Тирелл вновь опустил голову на руки. Так он сидел несколько минут в полной неподвижности. Королева смотрела на него. «Если я завладею его тайной, то смогу и влиять на него. И еще неизвестно, куда я направлю меч этого убийцы. По крайней мере, он ненавидит короля так же, как и я». Однако, вопреки расчетам, вопреки своей хитрости, Анна вдруг ощутила сострадание к этому человеку. Он производил впечатление сильного, но на самом деле был очень слаб и измучен. Заклейменный как злодей, он оказался не чужд доброты. И он спас ее, более того – он любил ее. «Сердце этого человека полно тобой», – сказала старая Мэдж, и Анна знала, что так оно и есть.

Наверное, эти чувства отражались в ее глазах, когда Тирелл поглядел на королеву.

– Хорошо, ваше величество. Я откроюсь вам, хотя и рискую этим навсегда потерять ваше расположение. Но вы моя королева, вы первый светлый ангел, которого я встретил на своем пути, и я не смею отказать.

Он глубоко втянул в себя воздух, словно перед прыжком в воду.

– Я не был рожден в благородной семье. Я не был и простолюдином. Когда я был младенцем, меня взял из сиротского приюта в свою семью норриджский палач.

Он заметил, как королева отшатнулась, но уже не останавливался.

– У моих приемных родителей не было детей, и они были добры ко мне. Даже когда у них наконец появился свой ребенок, они не оставили меня, хотя теперь и речи быть не могло, чтобы старый норриджский палач передал мне, а не собственному законному отпрыску свое доходное место. Но однажды в наш дом вошел хромой сутулый юноша в богатой одежде. У него было какое-то дело к палачу, но одно то, что он не побоялся прийти в уединенное место, где стоял дом палача, наполнило меня почтением к нему. А потом я узнал, что он выкупил меня у моих приемных родителей. И хотя мне было горько оставлять этих людей, проклятых добрыми христианами, я не сомневался, что юный принц Глостер взял меня исключительно для того, чтобы я исполнял при нем те же обязанности, что и мой приемный отец. Но представьте мое восхищение и благоговейный трепет, когда он вдруг заявил, что я ему понравился и он хочет сделать меня своим оруженосцем. В ту пору Ричард Глостер казался мне самим Господом Богом. Я был его собакой, готовой ради своего хозяина броситься в огонь и в воду. А потом… Бог свидетель, я не сразу понял, что Глостер приблизил меня к себе лишь для того, чтобы всегда иметь под рукой наемного убийцу. А ведь я уже носил шелковые одежды, меня научили владеть мечом, правильно держаться, изысканно говорить. Я был уже равным среди равных и даже носил у пояса перчатку девушки, которую хотел видеть своей дамой и которая была ко мне благосклонна. Но когда я получил приказ убить – несмотря на все свое потрясение, я выполнил его. По приказу Глостера я столкнул в колодец одного придурковатого парнишку в замке Фоттерингейт. Я был приемышем палача, и меня готовили к этому ремеслу, к тому же я был влюблен в своего господина – и я исполнил это поручение. Всю ночь затем я простоял на коленях, исповедался и раздал в качестве милостыни все свое жалованье оруженосца. Клянусь ранами Спасителя – я не хотел быть палачом! Но я им стал.

Когда Ричард Глостер дал мне новое поручение – я заупрямился. И тогда он сказал, что откроет моим новым друзьям, что я сын палача, что я недостоин даже ходить там, где ходят они. Для меня это было хуже, чем смерть, – это был позор, конец всех надежд и стремлений. С другой стороны, за повиновение герцог обещал мне сохранить тайну, посулил деньги, земли, даже пояс рыцаря. И я получил этот пояс после битвы при Тьюксбери. Но это была не награда за доблесть, а плата за преступления, которые я совершал по приказу его светлости. И в тот момент, когда я надел золотые шпоры и стал зваться сэром Джеймсом Тиреллом, я окончательно продал душу горбуну. Я уже слишком многого достиг, и страх упасть и разбиться навсегда приковал меня к этому человеку.

Однако, Господь свидетель, не всегда я был у него в подчинении, порой во мне возникало нечто более сильное, чем страх перед горбатым хозяином. Так, я не смог убить несчастного короля Генриха Ланкастера, хотя и дважды заносил над его головой палицу.

Тирелл услышал, как королева слабо охнула, но, стараясь не глядеть на нее, продолжал:

– Да, тогда мы с моим хозяином пришли ночью в Тауэр. Сначала герцог оставил меня за дверью и сам вошел к королю в башню Уэйкфилд. До меня долетели лишь обрывки разговора. Вернее, лишь кое-что из того, что говорил Ричард, ибо бедный король Ланкастер, кажется, так и не проронил ни единого слова. Глостер же, не жалея старика, поведал, что войска Ланкастеров разбиты, супруга его в плену, а сын убит. И, кажется, даже похвастал, что сам погрузил свой меч в тело Эдуарда Ланкастера. Потом он вышел и велел мне добить старика. Но, клянусь всем, что для меня свято, я не смог этого сделать! Вы понимаете – он молился. Я видел его седую голову, согбенную спину, слышал, как он шепчет слова молитвы. Дважды я заносил руку, но так и не смог ударить. А потом этот полубезумный король вдруг поглядел на меня светлым, всепонимающим взглядом и сказал: «Верши свое дело, сынок. Я прощаю тебя, как жертва прощает палача». Моя королева, я так и остался все тем же палачом!

Я плохо помню, как, отшвырнув палицу и оттолкнув стоявшего у дверей Ричарда Глостера, вышел на улицу. Я сидел на ступенях крыльца, и меня бил озноб. Этот старик был помазанником Божьим, королем, отец и дед которого также были королями. И он был святым. А затем вышел Ричард, вернул мне мою булаву и холодно велел следовать за ним. Я думал, он прогонит меня, но, вопреки всему, он оставил меня при себе. Теперь мы были еще крепче связаны тайной. Те, кто знал о нашем посещении Тауэра, косились на меня, а отнюдь не на принца. Он был из королевской семьи и мог вершить правосудие – я же был палачом. И тогда я навсегда облачился в траур и стал Черным Человеком…

Анна молча глядела в лицо Джеймса Тирелла. Дождь уже закончился, но в лесу царил полный мрак, лишь изредка где-то кричала ночная птица. Королева и исповедовавшийся ей убийца были словно одни в целом королевстве, их окружала тьма, их сближал теплый свет огня в очаге. Они оказались в каком-то ином мире, и королева уже не знала, жалеет она или осуждает этого человека.

Он говорил негромко, крепко сплетя пальцы рук и не сводя глаз с потрескивающих поленьев. Черный Человек в убогой хижине – он больше не пугал Анну. Он рассказывал, как после отказа убить короля Ланкастера Ричард понял, что здесь он ничего не добьется, и прекратил давать ему подобные поручения. Но Джеймс все еще оставался его наемником и выполнял другие распоряжения, также требующие полной тайны. Глостер посылал его в отдаленные земли, требовал вербовать нужных людей, вести допросы, выведывать необходимые сведения. И Тирелл трудился с удвоенным усердием, только бы вновь не сделаться палачом. Кажется, Глостер оценил его рвение – он начал возвышать его, поручения становились все более почетными и ответственными. Но отнюдь не всегда. Выступая зачастую представителем и герольдом своего герцога, Джеймс одновременно был его тайным поверенным. Он передавал приказы о казнях, присутствовал при пытках, но вместе с тем и являлся к королю Эдуарду с известиями от младшего брата, иногда заседал в Королевском совете как доверенное лицо герцога Глостера. Однако, поднявшись на такую высоту, он оказался в еще большей зависимости от горбатого дьявола. И он неизменно оставался верным герцогу. Джеймс был из тех немногих, от кого Глостер давно не имел секретов. Они были накрепко связаны преступлениями и тайнами.

Ричард щедро платил своему слуге за службу – Тирелл стал начальником пажей герцога, его главным конюшим, получил земли и поместье в Суффолке. Он был богат и совершенно одинок. Люди кланялись ему, почитали его, но и ненавидели. Он не имел ни друзей, ни приятелей, ни жены, ни возлюбленной. Он был Джеймсом Тиреллом, Черным Человеком, вершителем приказов Глостера, поверенным в его тайных деяниях и преступлениях.

– Но одного я все же добился – Ричард больше не посылал меня проливать кровь. Для этого у него находились другие – те же Дайтон и Форест, которые для видимости входили в мою свиту. У него был Рэтклиф, считавший Ричарда самым великим человеком в королевстве и не раздумывая выполнявший его приказы. Существовали и другие: Ловел, Брэкенбери, Кэтсби, продавший Глостеру своего господина Гастингса и ставший после этого ближайшим советником короля. Возможно, именно поэтому меня так поразил приказ, отданный мне королем Ричардом, – тайно отправиться в Лондон и умертвить его маленьких племянников. Вот тогда я и взбунтовался. Я заявил, что скорее откажусь от всего, что он мне дал, и уеду куда глаза глядят. Быть простым палачом и честно делать свою работу куда достойнее, чем служить ему. А он лишь рассмеялся: «Что же, если маска палача для тебя предпочтительнее рыцарского звания, я могу это устроить. С завтрашнего дня, сэр Джеймс Тирелл, вы приступите к выполнению обязанностей честного палача на Тайнберн-Хилл».

Потом он ушел, заставив меня еще раз заколебаться. Он всегда оказывался сильнее меня. Он был дьяволом, давным-давно купившим мою душу. И я снова сдался. Я знал, что предложение погубить принцев король уже сделал Брэкенбери, и тот отказался. Но Брэкенбери был представителем одного из древнейших родов Англии, Ричард не мог так просто разделаться с ним. Я же выкормыш палача, Черный Человек, которого все ненавидели, и Ричард волен был поступить со мной как угодно. И тогда – помилуй меня Господи! – я уступил. Король дал мне в подручные Дайтона и Фореста, и мы из Ковентри, где тогда устраивал празднество король Ричард, поскакали в Лондон. Брэкенбери был запуган королем и, беспрекословно отдав мне ключи, покинул Тауэрскую крепость. А я… Всю ночь я просидел в кабачке близ Тауэра, много пил, порой полностью теряя рассудок. Но стоило мне выйти на порог и увидеть огни на башнях Тауэра, как я вмиг трезвел, кидался назад и вновь припадал к чаше. Потом словно из тумана возникли Дайтон и Форест, и Дайтон потребовал ключи от Тауэра и именную грамоту от короля. Я был пьян, но в тот миг я почти любил Дайтона. Этот человек готов был взять на себя мою работу. Последнее, что я помню, это связку ключей на столе.

Утром, придя в себя в том же кабачке, я увидел Дайтона и Фореста, попивающих эль за соседним столиком. В открытую дверь светило солнце и виднелись башни Тауэра, которые уже не показались мне такими зловещими. Все вчерашнее было кошмарным сном, наваждением, я еще плохо соображал и даже не был уверен, что Ричард вообще отдавал мне подобный приказ. Лишь когда Дайтон подсел ко мне и протянул ключи, я понял, что кошмар продолжается. Я не стал ничего спрашивать, но он сам выложил мне все подробности. Они вошли к принцам, когда те спали, накрыли их подушками и держали так, пока у детей не исчезли все признаки жизни. Затем отдали приказ капеллану замка захоронить их тела. При этом Джон Дайтон усмехнулся и заметил, что не преминет сообщить королю, с каким рвением я выполнил его приказ. Признаюсь, если бы мне довелось тогда понести наказание, я был бы счастлив. Но король дьявольски хитер, и он сумел отомстить мне иным способом. Когда поползли первые слухи об исчезновении принцев (никто открыто не говорил об их убийстве), король не стал скрывать, что именно в это время я ездил в Тауэр, а Дайтон и Форест сопровождали меня. Король стоял слишком высоко, чтобы на него пала какая-то тень. Дайтон и Форест были лишь слугами, я же оказался тем палачом, который обстряпал все дело. Теперь даже Ричарду стало невыгодно держать меня в своем окружении. И он отослал меня, поручив охранять вас. И, право же, впервые я был благодарен ему. Но я не ведал тогда, что и вы возненавидите меня. Хотя мне давно пора было бы привыкнуть нести свой крест…

Он умолк, так и не найдя в себе сил взглянуть на королеву.

Анна тоже молчала. Тирелл был прав: его исповедь ужаснула ее. Но вместе с тем принесла и какое-то облегчение. Руки этого человека были обагрены кровью, но все же он не был столь ужасен, как ей представлялось раньше. «Иисус простил злодея, распятого вместе с ним на кресте. Люди всегда судят не так милосердно, как Бог, и не мне быть его судьей». И тем не менее в напряженной позе Тирелла было нечто такое, что подсказало Анне: именно ей надлежит произнести над ним приговор.

«Я хотела знать его тайну, мало того – сама хотела использовать этого человека. Отчего же сейчас я чувствую, что никогда не смогу обойтись с ним так, как Ричард?»

«Ибо он проклят», – сказала ведьма Мэдж. Разве это не достаточное наказание? Разве не ужасно навсегда остаться Черным Человеком?

И она решилась:

– Сэр Джеймс Тирелл! Я выкупаю у дьявола вашу душу! Я беру в уплату ваше чистосердечное раскаяние. И я верю вам.

Он поглядел на нее, словно не веря своим глазам. Она стояла перед ним, протянув руки, и на лице ее не было ни отвращения, ни гнева.

И тогда он упал на колени и, словно принося вассальную присягу, вложил свои руки в ее.

– Я отдаю ее вам, моя королева!

Пламя очага снова отразилось в его глазах, но теперь Анна была уверена, что в них – слезы. Сверкающие, легкие слезы.

13 Тени Ноттингема

К середине мая в Вудсток к королеве прискакал гонец с известием, что сын ее, Эдуард, принц Уэльский, скончался. Весть эта пришла с опозданием на месяц, когда сын Анны давно покоился в земле. Ричард в своем письме не преминул сообщить о причинах этой задержки.

«Вы всегда были дурной матерью, Анна, и не вам оплакивать дитя, которое вы были готовы проклясть только оттого, что в его жилах течет моя кровь».

Анна проплакала день и ночь, не желая никого видеть. Да, Ричард не так уж и не прав, уверяя, что этот мальчик был ей менее дорог, чем ее дети от Филипа, но он ошибался, утверждая, что она не любила маленького Эдуарда. Для Ричарда смерть их сына была страшной утратой, но и сердце Анны кровоточило при мысли, что она никогда больше не прижмет к себе это худенькое тельце. Поистине она была дурной матерью их сыну и теперь корила себя за это. Она вспомнила, как торопливо прощалась с ним, уезжая в Понтефракт. Разве могла она предположить, что с того времени все так переменится? Она скучала без Эдуарда, она беспокоилась о его здоровье, но чаще думала о Кэтрин. Рядом с принцем всегда были заботливые няньки и слуги, да и Ричард готов был на все ради своего любимца. Она была спокойна за сына. Другое дело – Кэтрин. На Кэтрин распространялась часть той ненависти, которую король питал к ее матери…

В течение недели королева приказала служить молебны за упокой души маленького принца. Теперь она возжигала две свечи в память о двух своих сыновьях, но если свеча Эдуарда всегда горела ровным пламенем, то свеча Дэвида чадила и гасла. Анна пыталась зажечь ее снова – но все с тем же результатом. Где-то сейчас странствует душа ее старшего сына? В эти минуты она вновь вспоминала, кто повинен в ее страданиях, и отнюдь не смиренные мысли наполняли ее голову, она поднималась с колен и уходила из часовни. Жгучая ненависть к мужу жгла ее адским огнем, но и придавала сил.

Спустя неделю она призвала к себе Джеймса Тирелла и осведомилась, что ему известно о последних действиях короля. Оказалось, не так уж и много, но Тирелл добавил, что лорд Стэнли ныне находится в Оксфорде, и, если королеве угодно, он отправится к нему и попытается кое-что разузнать.

– Привезите его сюда, – приказала королева.

Тирелл совсем не был уверен, что сможет уговорить Стэнли навестить королеву в Вудстоке, хотя лорд и считался при дворе человеком мягким и уступчивым. Ричард весьма милостив к нему, Стэнли один из первых лордов его двора, а визит к королеве может вызвать неудовольствие Ричарда. Кроме того, Тирелл, зная о недоброй молве, следовавшей за ним по пятам, сомневался, что Стэнли вообще захочет с ним разговаривать. И все же, когда он добился встречи с сэром Томасом, тот согласился без колебаний. Они прискакали в Вудсток уже под вечер.

– Моя государыня! – скорбно воскликнул Стэнли, опускаясь перед Анной на колено и целуя край ее траурного одеяния.

Анна нашла, что за последние месяцы лорд изрядно располнел и у него уже не тот удрученный вид, как прежде.

– Вам, видимо, неплохо живется при дворе короля Ричарда, милорд, – проговорила она. – Вы одно из первых лиц в окружении его величества.

Стэнли опешил от этих слов. Потом криво улыбнулся и кивнул.

– Да, это так. Как же иначе, если мой сын состоит пажом при короле и я его, по сути дела, никогда не вижу.

Поскольку королева продолжала смотреть на него с недоумением, он пояснил:

– Видите ли, мой пасынок, Генри Тюдор, бежал из Бретани к Французскому королевскому двору, и регентша, Анна де Бож, всячески ему покровительствует. Вокруг Тюдора собраны значительные силы эмигрантов, он представляет явную угрозу для короля, ибо у вашего супруга, миледи, что называется, земля горит под ногами. Одним словом, Ричард III мне не доверяет и держит моего сына при себе в качестве заложника.

– Как и мою дочь, – печально улыбнулась королева.

– Вашу дочь?

Впервые Анна поведала сэру Томасу, что девочка, которую сэр Томас видел когда-то в Сент-Мартине и которую сейчас все величают Кэтрин Плантагенет, – ее дочь, а вовсе не Ричарда. И когда она опровергла предположение Стэнли, что Кэтрин рождена от Ланкастера, ей ничего не оставалось, как рассказать о своем тайном браке в Пограничье. Между ними всегда были доверительные отношения, и теперь она даже жалела, что раньше не посвятила старого друга в это. К тому же он сказал, что еще во время военной кампании против Шотландии до него доходили подобные слухи, но он счел их ложными, ибо сам Глостер смеялся, слыша их.

– О том, что между вами и королем что-то произошло, я понял давно. Но я не знал, что все обстоит так серьезно. Вы были больны – да и только. Ведь и ваша сестра часто хворала в последние годы. Силы небесные, сколь роковыми оказываются союзы детей Уорвика с Йорками! Теперь же я вижу, что подозрения мои были не напрасны. Тогда вас охранял Дайтон, теперь с вами Джеймс Тирелл, этот жуткий Черный Человек…

Анна предпочла не распространяться на эту тему.

Они проговорили со Стэнли всю ночь. Свечи догорели до основания, и Анна распорядилась заменить их новыми. Они успели проголодаться, и королева среди ночи велела разбудить кухарок. Анна рассказала графу о себе все – о том, что она пленница в Вудстоке и, кроме рождественской поездки в Виндзор, ей не разрешалось покидать замок, иначе Кэтрин грозила опасность. Стэнли мог понять ее, как никто другой. Однако он был несколько удивлен ее затворничеством, поскольку был искренне уверен, что она бывает и в Йорке, и вместе с королем в Ноттингеме.

– Вам надо быть особенно осторожной, – твердил он. – Король неспроста сеет слухи о вашей болезни. Раз вы его враг, он может решиться на любые шаги. Хотя, возможно, именно сейчас, когда он лишился наследника, ваше заточение будет прервано. Ричарду III нужен сын.

Анна резко вскинула голову.

– Скорее я соглашусь отравиться или брошусь с башни, чем потерплю хотя бы одно прикосновение этого дьявола!

– Вы говорите неразумно, Анна. Перед Богом и людьми вы его жена, и он вправе требовать от вас исполнения супружеских обязанностей. Вы должны дать Англии наследника – это ваш долг.

Анна гневно взглянула в лицо старому другу.

– Если бы я знала, что вы так заговорите, милорд, то лучше бы мне и вовсе не встречаться с вами!

Стэнли испытующе поглядел на нее.

– Должен ли я воспринимать ваши слова так, что из ненависти к супругу вы готовы расстаться с короной?

Анна сделала рукой жест в сторону большого зала Вудстока.

– Вот мое королевство. Я здесь пленница. Неужели вы полагаете, что золотая клетка лучше свободы? Когда я вспоминаю нашу коронацию в Вестминстере, мне кажется, что мне на голову надели раскаленный обруч, ибо с тех пор я не знала ни одного дня покоя, ни единого мгновения счастья.

И только после этих слов Стэнли склонился к ней и поведал, что уже более полугода поддерживает тайные отношения со своим пасынком Генри Тюдором. Их свела его жена, с которой у них вновь спустя много лет восстановились добрые отношения.

Анна слушала с жадностью. Генри Тюдор! Она не верила в законность его притязаний на корону, да и в ее воспоминаниях он виделся ей капризным, упрямым мальчишкой, который, однако, когда хотел, мог быть на редкость обаятельным. Когда-то ей нравилось танцевать с ним в зале Гилдхолла. Но его претензии на трон?..

– Хотите, я организую ваш побег во Францию? – неожиданно предложил Стэнли. – Этим вы весьма повредили бы своему мужу. Ведь он до сих пор бессовестно пользуется тем, что женат на дочери Уорвика.

Вспыхнувшие на миг глаза королевы тут же погасли. Стэнли понял ее: она ни за что не решится рисковать жизнью дочери.

– Я буду вашим пассивным сторонником, милорд, – грустно улыбнулась королева. – Единственное, что я могу вам обещать: Ричард не получит от меня еще одного сына. Он не станет родоначальником династии, за которую его подданные захотели бы сражаться.

Уехал Томас Стэнли от королевы лишь под утро. Джеймс Тирелл проводил его, а затем глухо и недоуменно спросил, чем заслужил этот перебежчик из лагеря в лагерь такое внимание королевы. Анна не дала себе труда ответить. В голосе Тирелла слышались ревнивые нотки, а она считала, что он не имеет на это ни малейшего права. Однако Анна была благодарна ему за это чувство. Женщине всегда легче, когда рядом есть кто-то, кто влюблен в нее. Чувство Джеймса вносило странное умиротворение в ее душу. Они вместе совершали верховые прогулки, беседовали, проводили вечера за шахматами. Внимание королевы делало Тирелла счастливым. Его немое обожание придавало Анне уверенности.

Лето прошло относительно спокойно. Где-то на Севере опять разгорелась война с шотландцами, и тот же Стэнли сражался под знаменами Ричарда. Анну никто не беспокоил. Поэтому, когда в конце лета неожиданно пришло известие, что король призывает ее к себе в Ноттингем, она встревожилась и даже отправилась в лесную хижину к Мэдж, чтобы та сказала, что может означать этот зов.

– Разве ты сама не догадываешься? – мрачно проговорила старуха. – Королю понадобилась его супруга. Но успокойся. Этот человек никогда больше не возьмет над тобой верх.

Несмотря на это заверение, Анна все же испытывала беспокойство и впервые была готова подтвердить слухи о своем пошатнувшемся здоровье, сославшись на болезнь, чтобы избежать встречи. Однако Ричард прислал за королевой такой внушительный эскорт, что это скорее походило на арест, и она просто не имела возможности сопротивляться.

…Когда впереди показалась величественная громада Ноттингемского замка, Анна едва не разрыдалась. Тирелл попытался ее успокоить:

– Я все время буду рядом.

Анна поглядела на него с раздражением. Что может сделать этот человек против короля, которому она принадлежала, как вещь?

И тем не менее, когда они прибыли в Ноттингем, она держалась с достоинством истинной королевы. Даже Дебора, знавшая, чего стоила Анне эта поездка, поражалась ее самообладанию.

Ноттингем – огромный темный замок, господствовавший над всей округой, был овеян древними преданиями. Когда-то здесь располагалась резиденция саксонских королей. Позже его расширил король Вильгельм, дважды замок разрушали и восстанавливали в правление короля Стефана. Король Иоанн Безземельный приумножил мрачную славу замка, повесив на его стенах двадцать восемь мальчиков-заложников во время восстания в Уэльсе. Именно в этом замке юному Эдуарду III удалось наконец захватить всесильного временщика Роджера Мортимера. До сих пор почти никто не знал, где находится тот тайный подземный ход, по которому король со своими сподвижниками тайно проник тогда в замок. Именно здесь Эдуард IV устроил грандиозную встречу со своим братом Глостером перед успешной шотландской кампанией последнего, и именно здесь так много танцевала в те дни ничего не подозревавшая Анна Невиль.

Сейчас Ноттингем поразил королеву своим роскошным убранством. Король Ричард собрал здесь множество вельмож, рыцарей и дам. Все они держались чинно и чопорно, вполне в духе двора Ричарда III. Поскольку еще не истек срок траура после смерти наследника престола, среди придворных преобладали темные одежды, и тем более пестрым казалось убранство древних покоев. Стены были затянуты яркими полотнищами, затканными золотыми английскими леопардами и цветами лилии. Пышные ковры покрывали глянцевые плиты пола. Кругом сверкали позолота и серебро, стояли излюбленные Ричардом драгоценные вазы, полные цветов.

Анна испытала некоторое облегчение, узнав, что замок готовится к встрече шотландских послов. Возможно, это и было причиной, почему ее вызвал супруг, ибо королева обязана присутствовать во время заключения договора между двумя королевствами. Ей хотелось верить, что, несмотря на гордыню, Ричард понимает, что между ними не может быть и речи о супружеских отношениях. Это ясно читалось во взоре, каким королева смотрела на супруга. Они встретились посреди огромного двора замка, где шумная толпа громогласно приветствовала своих монархов. Ричард, облаченный в роскошную мантию, встречая супругу, прихрамывая, сошел с крыльца. Анна величественно покинула носилки и, не сводя ледяного взгляда с короля, опустилась в церемонном реверансе. Лицо Ричарда оставалось бесстрастным. Теперь, не играя никакой роли, он выглядел надменным и сухим, его приветственный поклон был пустой формальностью. Несмотря на очередную победу в шотландской войне, он выглядел усталым и раздраженным. Траурный цвет широкого и длинного одеяния словно подчеркивал бледность его лица, мрачную глубину глазниц. Невольно Анна отметила, что Ричард очень постарел. И хотя в его движениях была все та же ленивая грация, а гладкие волосы оставались такими же густыми и черными, лицо короля сплошь избороздили глубокие морщины. Набрякли мешки под глазами, запали щеки, жесткие складки залегли между бровями и очерчивали тонкогубый нервный рот. От этого в лице Ричарда отчетливо проступили черты его характера: жестокость, лицемерие, а главное – безграничная властность. Он не улыбался, как прежде, супруге, но именно от этого Анна испытала облегчение. Церемония оставалась церемонией, и не было ни малейшего намека на родственные отношения супругов. Несколько обязательных фраз – и, едва касаясь друг друга кончиками пальцев, они проследовали в замок.

Королеве отвели апартаменты в древней башне Ноттингема, ее штат увеличили, и неизменная Матильда Харрингтон явилась, чтобы предложить ее величеству свои услуги. Не сговариваясь, Анна с Тиреллом вновь приняли роли узницы и тюремщика. Все дни, предшествовавшие приезду посольства, он проверял стражу у дверей ее спальни, она же отвечала на его утренние приветствия с ледяной холодностью. С королем она виделась лишь во время торжественных трапез. Восседая во главе стола, они обменивались парой слов, и, всякий раз, когда Анна чувствовала на себе взгляд его немигающих черных глаз, по ее спине пробегал холодок омерзения.

Несмотря на то что в Ноттингем прибыло множество вельмож, Анна почти ни с кем не виделась. Как правило, она оставалась в отведенных ей покоях старой башни на скале. При дворе усиленно распространялись слухи о болезни ее величества, но появляясь к столу, она неизменно опровергала их своим цветущим видом. Из честолюбивых соображений Ричард ни в чем не отказывал жене, и она меняла наряды едва ли не каждый день, словно задавшись целью затмить первых красавиц двора. Но особенно хороша она была в день приема послов – в черном, переливающемся серебряным шитьем платье и в великолепном изумрудном колье Бекингема, соперничавшем блеском с ее глазами. Послы Шотландии не преминули заметить ее величеству, что она сказочно хороша, и Анна вновь ощутила на себе внимательный, пронзительный взгляд Ричарда.

После торжественного приема должен был состояться пир, но король объявил, что государыня неважно себя чувствует и не сможет присутствовать. Анна не возражала. Она вернулась в свои покои и долго стояла у раскрытого окна, глядя на полыхающие вдали зарницы. До ее слуха долетала музыка из зала, во дворе слышался смех подвыпившей дворни. Она услышала, как за дверью сменилась стража, прозвучал голос Тирелла, отдававший приказания. Потом пришла Дебора, принеся королеве легкий ужин.

– Не нравится мне, что вас поселили в этом старом донжоне, – сказала Дебора. – Замок переполнен людьми, а в этой башне царит тишина. Зачем Ричард поместил вас отдельно ото всех?

– Потому что я больна, и болезнь моя заразна, – улыбнулась Анна. – К тому же мой супруг побаивается меня и опасается скандала.

Она еще какое-то время не могла уснуть. Окно было открыто, стояла душная сентябрьская ночь. Все предвещало грозу. Анна слышала, как смолкла музыка, как стали расходиться гости. Вскоре все стихло. Королева не заметила как уснула.

…Она проснулась, интуитивно почувствовав опасность. Яркий свет сначала ослепил ее, а потом она едва не вскрикнула. Перед ней с горящим канделябром в руке стоял король.

В первый миг ей даже показалось, что повторяется кошмар жуткой ночи после коронации. Полумрак, и этот странно улыбающийся человек с огнем в руках. Однако теперь улыбка короля была не хищной, а скорее приветливой. Анна знала, сколько у этого человека масок, и они уже не скрывали от нее сущности таящегося за ними чудовища. К тому же на Ричарде был опушенный мехом халат с серебряной опояской, и это окончательно прояснило Анне цель его визита.

Она рывком села.

– Не кажется ли вам, Ричард, что вы несколько злоупотребили вином во время банкета? Иначе вам и в голову не пришло бы, что я могу принять вас.

Ричард, продолжая улыбаться, поставил канделябр на столик у кровати. Отступил в тень и, окинув взглядом гранитные стены старой башни, глубоко вздохнул.

– Я называю Ноттингем замком печали. Никогда в жизни мне не доводилось пережить такую боль и отчаяние, которые я познал здесь, когда гонец привез с Севера известие о кончине нашего мальчика. А ведь перед этим лекари говорили, что он был почти здоров. Я всей душой верил, что он поправится окончательно. В детстве я тоже был слабым ребенком, но это не помешало мне справиться с недугами и даже стать королем. Перед моим сыном лежала более легкая дорога, однако Господь возлюбил его более нас с вами, Анна.

Королева сидела на постели, натянув одеяло до подбородка, и с мрачным видом наблюдала, как ее супруг, прихрамывая, меряет шагами опочивальню. На минуту он остановился у окна, за которым порывами шумел ветер. Полоснула молния, осветив неровные плечи короля, его длинные гладкие волосы. Анна сжала зубы. Как ненавидела она этот мучительно знакомый силуэт венценосного калеки!

Ричард осторожно закрыл окно.

– Будет гроза, – сказал он, поворачиваясь к королеве. – Во время грозы у нас бывали самые лучшие ночи, не правда ли, дорогая?

– Если вы надеетесь, что стихия заставит меня открыть вам объятия, то глубоко заблуждаетесь. Уходите, Ричард. Уходите, если не хотите, чтобы я подняла на ноги весь замок.

Теперь Ричард глядел на нее с печальной нежностью.

– Зачем вы так жестоки со мной? Разве общее горе не должно было бы объединить нас? Разве не в объятиях друг друга нам надлежит искать утешения?

– Но я ведь отрава, милорд?

– Я сказал это, не подумав, в приступе ярости. Однако в глубине души я по-прежнему люблю вас, Анна.

Он увидел, как Анна брезгливо поморщилась. Она уже давно не верила ни его притворству, ни его красноречию, но Ричард тем не менее не хотел отступать. Ему необходим был новый наследник, а для этого требовалось восстановить мир между ними.

– Да, я люблю вас, Анна Невиль. Ради вас я запятнал себя преступлением… Всему этому виной опять же любовь. Подумайте, Анна, какую еще женщину так добивался мужчина?

– Ту, что принесла ему состояние и славу, – в тон ему промолвила королева и снова поморщилась. – Оставьте это, Дик. Ухватки трубадура не более вам к лицу, чем пение псалмов язычнику. И прошу – уходите. Любовь не для вас. Вы просто не знаете, что это такое.

Словно не слыша ее слов, король, прихрамывая, прошел через опочивальню и присел на край ее ложа. И хотя оно было огромно и супругов разделяло достаточное пространство, Анна торопливо отодвинулась на противоположный край и подобрала под себя ноги. Помимо ненависти и омерзения, она стала испытывать страх. Этот человек был чудовищем, он был способен на все.

Но король внезапно оставил свои нежные уверения. Одну и ту же овцу два раза не острижешь, Анна отлично научилась распознавать его игру. Ричард заговорил о заключенном сегодня договоре и стал посвящать супругу во все его подробности, коснувшись вопроса о брачном союзе его племянницы крошки Энн Суффолкской и принца Якова Шотландского. Затем он перешел к вопросу о продолжении династии и сказал, что уже подумывает о том, кому передать корону. Шотландцам он заявил, что трон, возможно, перейдет к его племяннику Джону Ла Полю, и это привело их в восторг. Хотя разумнее было бы сделать наследником другого племянника, Эдуарда Кларенса. По крайней мере, он сын второго из Йорков, акт же, по которому он потерял права на корону, всегда можно отменить. Ричард сделал вид, что не замечает насмешливого взгляда королевы, и продолжал говорить. У него де есть еще один вариант: он хочет предложить парламенту узаконить его сына Джона. Такое уже бывало, и разве тот же самый злосчастный Генри Тюдор и вся его родня не были признаны законными потомками Джона Гонта, хотя и рождены вне брака?

Королева демонстративно зевнула.

– Одна маленькая деталь, милорд: Бофоры были узаконены после того, как Гонт женился на их матери. Но, насколько я знаю, мать маленького Джона Бланш Уэд уже скончалась, да и вряд ли она когда-нибудь стала бы достойной королевой.

– Так вам все известно? Впрочем, Джон похож на свою мать, и вы могли догадаться. Что же мне тогда остается? Ваша реакция, дорогая, ясно дает мне понять, что у меня есть лишь один выход. Мы должны постараться зачать законного наследника.

И он не спеша стал развязывать серебряную опояску. Анна окаменела и не могла вымолвить ни слова. Ричард улыбнулся.

– Черт возьми, дорогая, мне всегда нравились ваши распущенные волосы.

– Остановитесь, Ричард! – почти взвизгнула Анна, подскочив на кровати. – Вы и пальцем до меня не дотронетесь. Иначе, клянусь всеми святыми, я буду так кричать, что сюда сбегутся люди.

Ричард невозмутимо сбросил халат. Теперь он стоял перед ней в одной ночной рубахе до пят.

– Зачем? Разве вы не моя жена и не должны подчиняться мне? Вспомните ваши брачные обязательства перед лицом самого Бога, когда нас обвенчали в Сент-Мартин Ле Гран.

– Ваши чудовищные преступления освободили меня от всяких обязательств. Предупреждаю, Дик: один ваш шаг, и я пойду на все.

– Признаюсь, я ожидал чего-то подобного, – кивнул король.

– Это делает честь вашей сообразительности! А теперь – убирайтесь! Ибо всем, что есть в этом мире святого, я клянусь, что скорее умру, чем позволю вам овладеть мною. Я буду бороться до тех пор, пока сюда не сбегутся слуги. Посмотрим, хватит ли у вас хладнокровия исполнить свои супружеские обязанности в присутствии охранников, камеристок и лакеев.

Она вскочила на кровати, прикрываясь, как щитом, вышитым покрывалом. Глаза ее горели словно у дикой кошки. Ричард хладнокровно улыбнулся.

– Я сказал, что ожидал подобной реакции. Поэтому и отослал из башни всех слуг, дам и пажей, и даже охрану оставил лишь у нижнего входа. Так что ваши крики никого не призовут, разве что еще раз выставят вас на посмешище как строптивую особу. Однако надеюсь, до этого не дойдет. Если же вы все-таки будете упорствовать, я позову своих верных подручных, и они будут вас держать. Да, да моя королева, я покрою вас в распятом виде и в присутствии моих людей. И, клянусь небом, я сделаю это ради блага короны и династии!

– Что ж, тогда можете сразу бежать за подмогой, мой храбрый Дик! Но вы забываете, что если даже башня и пуста, то в ней остаются окна, и, пока вы будете отсутствовать, я подниму такой крик, что, ручаюсь, среди английской знати, которую вы собрали здесь, найдутся люди, которых заинтересует, что могло так напугать королеву. Я скорее выброшусь из окна, чем стану принадлежать вам! Посмотрим, что тогда скажут о короле Англии, в списке жертв которого окажется и его собственная жена. Я уж не говорю о шотландцах, которым будет что порассказать по возвращении ко двору Якова III.

Теперь Ричард не улыбался. Идя сюда, он ожидал сопротивления, но надеялся, что долгое одиночество и страх за дочь уже укротили Анну. Он специально дал ей ощутить в Ноттингеме, чего она была лишена, – поклонения, роскоши, блеска. Когда Анна была еще герцогиней Глостер, она любила свет, теперь же ее ничего не интересовало. Глядя на эту дикую кошку, он понял, что поторопился, явившись к ней именно сейчас, когда переговоры не окончены и замок полон аристократов, во многих из которых он не уверен. Но все же Ричард не хотел отступать. Дать этой женщине хоть раз одержать над собой верх – этого он не мог позволить. Через силу он заставил себя улыбнуться.

– Сейчас вы говорите сущие глупости, Анна. Я никогда не поверю, что вас так мало волнует честь Англии, что вы готовы запятнать ее семейным скандалом королевской четы.

– Честь Англии запятнана с того момента, когда в Вестминстере короновали узурпатора.

Теперь лицо Ричарда исказилось гримасой ярости.

– Рядом со мной тогда стояли вы, Анна Невиль! С тех пор вы королева, и ваш долг дать королевству наследника. И я имею на вас все права, вы обязаны подчиниться мне.

В следующий миг он рванул из ее рук покрывало с такой силой, что она чуть не упала. Ей удалось соскочить с кровати, и, прежде чем Ричард схватил ее, Анна, не помня себя, кинулась прочь.

Старая башня Ноттингема и в самом деле была пуста. Ни звука, ни огонька. Босая, в одной рубахе, с развевающимися волосами, королева бежала, сама не зная куда, распахивая одну дверь за другой. В темноте она натыкалась на мебель, на углы каменных подпор. Позади слышались неровные шаги короля, его тяжелое дыхание. Он был в бешенстве, оттого что из-за хромоты отставал от нее. Она же хотела лишь одного – спастись, а что будет потом, ее не занимало.

Анна едва не взвыла, когда, достигнув лестницы, наткнулась на запертую дверь. Бросилась в сторону, ударилась о колонну. Шаги Ричарда звучали уже совсем рядом. Она слышала, как он закрыл за собой дверь и задвинул засов. Теперь они были одни в одном из верхних покоев и кружили в темноте среди колонн, в тишине слышалось лишь прерывистое дыхание, да порой грохотала задеваемая в темноте мебель. Так не могло долго продолжаться. Анна желала одного – выбраться отсюда, но, когда она добралась до двери и попыталась отодвинуть засов, Ричард налетел на нее сзади, схватил за волосы и сильным рывком опрокинул на пол.

Когда-то с ней уже было такое. Темнота, погоня… и человек, пытавшийся совершить насилие. Это был Кларенс, настигший ее в подземелье Тауэра, ныне же ее собственный муж, брат Кларенса и его убийца. И теперь это было даже страшнее, чем тогда… Анна закричала что было сил, и ее крик эхом разлетелся под сводами пустой башни.

Больше она не кричала, но, задыхаясь, вырывалась с таким упорством, словно от этого зависела ее жизнь. Она кусалась, царапалась, дралась. Ричард был много сильнее, но страх и ненависть придавали ей силы. Дважды она почти освободилась, но дважды он все-таки удержал ее и опять повалил на плиты пола. Анна глухо стонала. Далекий кошмар из прошлого возвращался. Темнота, удушье от сцепленных на горле рук насильника и тающие силы. Он навалился на нее, придавив всем телом. Из последних сил она уперлась ему в грудь – и Ричард вдруг словно исчез. Ей удалось сделать глубокий вдох, и в тот же момент какая-то невидимая сила поставила ее на ноги. Анна качнулась вперед и наткнулась на стоящего рядом человека. Еще ничего не понимая, она различила на полу обмякшее тело короля, ощутила осторожно поддерживающие ее руки.

– Идем! – властно произнес рядом знакомый голос.

Чувствуя тепло наброшенного на ее плечи длинного плаща, она послушно пошла за ним. Шагов ее босых ног почти не было слышно, под сводами коридора разносились лишь гулкие удары тяжелых подошв спасшего ее человека.

– Нам надо уйти отсюда, пока он не пришел в себя. Я выведу тебя из Ноттингема.

За окном сверкнула молния, и в ее свете она увидела напряженное лицо и прозрачные глаза Джеймса Тирелла. Он нажал какую-то панель в стене, и она поддалась с протяжным скрежетом сдвигаемого камня. Из щели показался свет, открылся узкий проход и ведущая куда-то вниз лестница.

Здесь пахло пылью и плесенью, с потолка клочьями свисала паутина, ступени лестницы были неровными. Джеймс, сутулясь в низком проходе, светил коптящим факелом, а другой рукой поддерживал королеву. Все происходящее казалось Анне нереальным. После пережитого волнения она впала в какое-то оцепенение. Все, что она ощущала, – теплую, сильную руку, которая уводила ее прочь от ночного кошмара пустой башни. Та же рука некогда подвела ее к брачному алтарю с Глостером…

Тирелл иногда что-то говорил, но смысл его слов доходил до нее будто издалека. Он сказал, что понял все, когда Ричард приказал ему разместить весь штат королевы в других строениях и снять на ночь охрану. Сейчас они идут через потайной ход, который выведет их из замка у самого подножия скал. Этот ход называют Дырой Мортимера, ибо через него когда-то в замок проникли заговорщики, чтобы арестовать всесильного барона. Об этом ходе почти никому не известно, ему же он ведом с тех пор как… Джеймс замолчал, видимо вспомнив нечто неприятное, и обеспокоенно взглянул на королеву. Она шла с широко открытыми глазами, как в лунатическом забытьи.

Налетевший порыв ветра немного привел Анну в чувство. Тирелл на миг исчез, оставив ее одну, и Анну вдруг обуял панический страх. Шелестел травой ветер, ночь была черна как сажа, где-то урчал гром.

– Джеймс! – испуганно вскрикнула она, шагнув куда-то в темноту.

– Я здесь!

Анна не видела его, но, когда сильные руки Тирелла легко подхватили ее, она сразу успокоилась. Положила голову ему на плечо и больше не могла ни о чем думать.

Послышалось тревожное фырканье коня, звон узды. Тирелл бережно подсадил ее в седло перед собой.

– Куда ты меня везешь?

– Еще не знаю. Надо где-то укрыться. Там, где вас не догадаются искать. Хотя возможно, что король и не станет сразу поднимать шум, опасаясь слухов.

Они долго ехали молча. Тирелл напряженно вглядывался в темноту, потом резко повернул коня, повел его под уздцы куда-то вверх по склону. Где-то здесь должен находиться большой сарай, где от дождя складывают сено. Конечно, это не место для королевы Англии, однако сейчас, когда вот-вот должен полить дождь, он не мог найти лучшего укрытия. По крайней мере, уж там-то ее никто не догадается искать.

Сарай Тирелл отыскал не сразу. И все же, несмотря на то что он старался владеть собой, у него стали путаться мысли. Они были одни в окружавшем их мраке, и тело Анны в его руках было таким мягким, покорным, ее голова доверчиво покоилась у него на плече, и он ощущал исходящий от ее волос легкий аромат трав. Он едва сдерживал себя, чтобы не сжать ее изо всех сил, от напряжения у него стали дрожать руки и сбиваться дыхание. Анна же словно ничего не замечала.

– Если Ричард догадается, что вы были в башне, он вас убьет, – негромко и как-то яростно проговорила она.

– Я знаю.

Его голос звучал глухо. Сейчас ему было все равно, что его ждет. Все мысли, все чувства были сосредоточены лишь на этом, таком податливом в его руках теле.

Начал накрапывать дождь. Сначала редко, потом все сильнее. Сверкнула молния.

– Что это? – спросила королева, увидев впереди темный выступ крыши.

Тирелл начал было объяснять, но дождь усилился и, пришпорив коня, он въехал под навес. Тяжело спрыгнув с коня, он открыл дверь в сарай и постоял, прислушиваясь к тишине. Под крышей было тихо, душновато пахло сеном. Вернувшись, он бережно опустил на землю королеву… и не смог отпустить. Он так и стоял, обхватив ее стан, задыхаясь от переполняющих его чувств.

Какое-то время она была неподвижна, но потом вся напряглась и уперлась в его грудь руками.

– Да вы с ума сошли!

Он тут же отпустил ее. Анна отскочила, как дикое животное. Тирелл стоял, опустив голову. Сердце его готово было выскочить из груди, он все еще не мог справиться с дыханием.

– Как вы посмели!.. – В ее голосе звучал металл. – Вы не лучше своего хозяина. Вы… вы Черный Человек!

Она давно уже не называла его так. Но сейчас его старое прозвище прозвучало как худшее из ругательств.

Тирелл глубоко, с дрожью вдохнул сырой воздух. В темноте монотонно шумел дождь. Королева стояла возле самого края навеса, готовая в любой момент кинуться прочь, в темноту.

– Вам не стоит бояться, моя королева, – тихо сказал Тирелл. – То, что я себе позволил, лишь секундная слабость. Клянусь святыми мощами, этого больше не повторится! Дело в том, что порой и простому смертному невозможно не полюбить звезду, не потерять голову… Особенно если держишь ее в руках!

Взяв лошадь под уздцы, он стал привязывать ее к столбу.

Анна прошла в глубину сарая и, споткнувшись в темноте, упала на мягкое сено. Оно пахло уходящим летом, сладостью лугов. Анна вдруг заметила, что улыбается в темноте. На короткое мгновение она забыла, что королева. Она была свободна и любима. Повернувшись и поудобнее устроившись среди вороха сена, она посмотрела туда, где едва различимо светился прямоугольник двери. Оттуда веяло сыростью, запахами дождя. В проеме вырос темный силуэт Тирелла, но она не испугалась. Даже поразилась, поняв, что хочет, чтобы он подошел к ней, хочет услышать рядом его дыхание. У нее похолодели бедра и колени, а сердце учащенно забилось. Вспыхнула молния, и Анна особенно отчетливо увидела плечи Джеймса, его длинные, слегка расставленные ноги, сильный торс.

«Филип!» – пронеслось в голове.

Она заворочалась в сене. Нет, однажды она уже поддалась обману и ей пришлось жестоко раскаиваться. Этот человек был не тем – другим. У них не было ничего общего. Она снова попыталась их сравнить, потом стала призывать воспоминания о Филипе, об их любви, надеясь, что это поможет ей не думать о Джеймсе, о тепле его рук, о его срывающемся голосе… Но мысли все равно путались. Джеймс Тирелл решился на невозможное, спас ее, защитив от самого короля, он увез ее, он сходит с ума от любви к ней…

Анна вдруг ошеломленно поняла, что ей нравится Джеймс Тирелл. Его светлые, цвета меда, глаза под густыми бровями, то, как он улыбается, сразу удивительно меняясь, становясь мягче и каким-то беззащитным. Ей нравились его походка, умение держаться, гибкая кошачья грация мощного тела, нравились его жесткие волосы, подчеркивающие правильную форму головы. Но главное даже не в этом. Только сейчас она вдруг поняла, что, с тех пор как этот человек оказался рядом, в ней исчезло надрывающее душу ощущение опасности, впервые за долгие годы, и все это благодаря его неприметной заботе и ненавязчивой любви.

А сегодня он вырвал ее из рук самого Ричарда! Она вдруг ощутила, как сильно бьется сердце, по телу прошла дрожь, и что-то сладко заныло внутри. Анна откинулась на сено, затем снова села. Плащ Тирелла соскользнул с ее плеч, она осталась в одной рубашке из тонкого шелка, но не мерзла. Она ощущала покалывание травинок, душную теплоту темного воздуха, скользящий по телу шелк. Все ее существо вдруг стало беспредельно чутким. Она опять вспомнила, что, если бы не этот человек, она теперь принадлежала бы Ричарду, а не была бы свободной, не думала об этом влюбленном в нее мужчине, о надежном тепле его рук, о его страстном голосе… Как странно, но порой одиночество бывает в тягость…

Дождь поредел, и то ли стало светлее, то ли ее глаза окончательно освоились с мраком. И опять она видела неподвижный силуэт Джеймса в проеме двери. «Подойди!» – вдруг мысленно приказала она. У нее пересохло в горле. Она почувствовала, что должна глотнуть влаги, подставить голову под дождь, остудить это безумие, кипящее в крови. Но для этого ей надо было пройти мимо стоящего в дверях мужчины, а от одной мысли об этом ее охватывала дрожь.

– Иди сюда!

Она не поверила, что произнесла это вслух. Тирелл повернулся к ней, но не сдвинулся с места. И тогда она встала и сама пошла ему навстречу – словно привидение в белом шелке, словно русалка, окутанная покрывалом волос. Она остановилась близко-близко, и ее обдало жаром его тела. И когда он обнял ее и притянул к себе, она испытала гораздо больше, чем могла себе представить. Его тепло, его сила, их общее, сводящее с ума желание… И когда его губы нашли ее, и она ответила ему с такой жадностью, словно испытывала вековой голод, в ее душе ожило то, что она считала давно умершим. Анна ослабела, покорилась этому человеку, не желая думать о разнице между ними, – ей хотелось лишь подчиняться, принадлежать, обратиться в пылающие угли…

Всю ночь шел дождь, то стихая, то принимаясь лить с новой силой. И всю ночь двое беглецов, забыв обо всем на свете, пребывали в страстном бреду. В темноте, среди шуршащего, осыпающегося сена королева отдавалась наемному убийце, который ради нее восстал против своего короля. Она была жадной – он нежным, она покорной – он настойчивым. Потом она утомленно уснула, припав к его плечу, он же, несмотря на сладостную усталость, неподвижно лежал, прижимая ее к себе, испытывая одновременно и наслаждение, и невыносимую горечь, пока не понял, что скрывший их от всего мира дождь закончился, что петухи уже возвестили зарю и пора возвращаться в тот мир, где правит неумолимый властитель Ричард III.

Джеймс осторожно встал и начал одеваться. Анна тотчас свернулась калачиком, сжалась, как ребенок, с которого сползло одеяло. Он бережно укрыл ее и, выйдя на улицу, глубоко вдохнул напоенный влагой воздух. Прислонясь к одному из столбов навеса, Тирелл задумался. Рядом переступал с ноги на ногу конь, хрустел сеном. Тирелл купил его недавно и еще не успел поставить в конюшне замка, а значит, никто не знает, что этой ночью он покидал Ноттингем. Им следовало вернуться до того, как отсутствие королевы будет обнаружено слугами. Того, что Ричард, очнувшись, не найдет в башне королеву, Джеймс не опасался. Он достаточно хорошо изучил своего господина и знал, что тот предпочтет молчать о случившемся. Если же королева окажется утром в замке, король решит, что она, нанеся ему удар, где-то затаилась ночью. Сложнее всего было незаметно вернуть королеву в замок. И, сколько бы Тирелл ни ломал голову, он не видел иного пути, кроме как снова пройти через Дыру Мортимера. Это опасно. Куда менее опасно было бы просто бежать, но это невозможно. Их вскоре схватили бы люди короля, а Тирелл, как никто другой, знал, что такое тайная служба Ричарда. К тому же он понимал, что Анна не пойдет на это. Что бы ни произошло между ней и Ричардом, но она – королева Англии. Кроме того, у Ричарда в руках ее девочка, дочь того человека, именем которого Анна несколько раз назвала его этой ночью.

При этой мысли у Тирелла заныло сердце. Стараясь не думать об этом, он вернулся и принялся будить королеву, говоря, что им пора возвращаться. Он был благодарен ей за ее сонную улыбку, за то, как доверчиво она дремала в его объятиях, пока они в сером сумраке медленно приближались к Ноттингемским скалам.

За всю свою жизнь Тирелл ни разу не испытывал такого напряжения, как в то утро, когда тайно пробирался к заросшему кустарником скрытому входу в замок. Разомкнув сладкие объятия дремавшей королевы и оставив ее на коне в зарослях, он велел ей по первому же сигналу тревоги скакать отсюда что есть духу. Сам же пошел вперед, продираясь сквозь заросли. Вверху, над изломами выветренных скал, черной громадой возвышались массивные стены Ноттингемского замка. Раздвинув сплетения плюща и куманики, Тирелл скользнул в тайный проход. Факел, который он оставил накануне, еще слабо дымился. Это был добрый знак – значит, в проходе никого не было. Хотя и это еще надлежало проверить.

Анна долго ждала Тирелла. Конь, устав стоять, стал бить копытом, обмотанным тряпьем, глодал ветви кустарника. Временами Анну начинала мучить тревога, но вскоре она успокаивалась, вспоминая прошедшую ночь. Голова у нее была тяжелой, но, несмотря на волнение и страх, она не могла не испытывать радости от того дивного тепла, которое наполняло сейчас ее тело, делая его спокойным и легким.

Вернулся Тирелл.

– Идемте, Анна, – торопливым шепотом произнес он. – Кажется, башня пуста. Я сменил караулы внизу, и охранники сказали, что их величество вышел из покоев королевы несколько часов назад. Нам надо поторопиться, пока не сыграли зарю. Ибо, если тогда вас не окажется на месте, Ричард может поднять тревогу.

Они добрались до ее спальни, и Анна, представив, как удивится король, узнав, что его жена преспокойно провела ночь в своих апартаментах, рассмеялась, но, когда Тирелл попытался притянуть ее к себе, вырвалась из его объятий.

– Джеймс! Мы уже в Ноттингеме, и чем раньше вы покинете меня, тем целее будут наши головы.

Помимо воли, в ее голосе прозвучали властные нотки. Взгляд Тирелла погас.

– Как будет угодно моей королеве.

Он поклонился и вышел, но Анна была слишком утомлена, чтобы о чем-то размышлять, и тотчас уснула.

Проспала она почти до полудня. «Королева больна, – толковали в замке, – она никуда не выходит, и король Ричард намерен отослать ее в более спокойное место». И хотя всем было известно, что эту ночь король провел в ее опочивальне, бродили смутные слухи, что не все гладко у венценосных супругов. По крайней мере, сославшись на занятость, король даже не вышел проститься с супругой.

Анну снова везли в закрытых носилках, и сопровождавший ее эскорт был увеличен до сотни копейщиков.

– Кажется, он боится, что ты попытаешься убежать, – сказала Дебора королеве.

Ее величеству запретили ездить верхом, ее штат сократили до горничной, кухарки и прачки, а на содержание королевы выделили двадцать пять шиллингов пятнадцать пенсов в неделю, что, по сути, было равнозначно тюремному содержанию. Да и то, что их отправили не куда-нибудь, а в старый Конингсборский замок, лишенный всякого комфорта и несколько лет стоявший заброшенным, тоже свидетельствовало о том, что Ричард не намерен больше церемониться с супругой. Дебора не могла только понять, отчего у королевы при этом столь безмятежный вид.

Дебора заметила, что у ее августейшей подруги появилась от нее тайна. В ту ночь, когда ее и остальную прислугу заставили покинуть башню королевы, она молилась всю ночь, упрашивая небеса помочь Анне пережить встречу с королем. Но после этого она нашла королеву сладко спящей сном невинного младенца. Были и еще некоторые вещи, показавшиеся Деборе весьма странными: разорванная у ворота ночная рубашка королевы, забрызганные грязью ноги и даже странным образом оказавшиеся в ее волосах сухие травинки. Но самое главное – королева выглядела удивительно спокойной, не осталось и следа былой нервозности. Даже когда Анна узнала, что ее отправляют в Конингсборо, она не казалась удрученной. Волнение на ее лице Дебора заметила позже, когда Анна смотрела на ехавшего рядом с носилками Джеймса Тирелла, который был мрачнее тучи.

Вечером, когда они сделали остановку в крохотном цистерцианском аббатстве, Анна велела позвать к ней Тирелла. Королева сидела в отведенной ей келье, с ней вместе была Дебора, и Тирелл почтительно склонился перед пленной королевой.

Дебора не все поняла из их беседы. Почему королева улыбалась, когда сэр Джеймс поведал ей, что при его встрече с Ричардом его величество прикладывал к голове мокрое полотенце? Почему Анна вздохнула с облегчением, когда Тирелл сообщил, что король попросил его составить список людей, которым известно о существовании тайного хода из замка? Тирелл назвал человек десять, начиная с коменданта замка и заканчивая им самим. Король остался недоволен, а потом велел Черному Человеку отвезти королеву в эту старую крепость. Более того, Ричард дал понять Тиреллу, что для ее величества следует создать в Конингсборо такие условия, чтобы к Рождеству в Англии пели молебствия за упокой души королевы Анны.

Первой мыслью Деборы было – как жесток этот человек, не побоявшийся сообщить королеве об уготованной ей участи. Второй – удивление, что он вообще решился это сказать. По крайней мере, в пути Тирелл делал все, чтобы Анна не испытывала ни в чем неудобств, что мало вязалось с жестоким повелением Ричарда.

– Вы ведь всегда были послушны воле короля, сэр Джеймс, – спокойно заметила королева.

Желтые глаза Тирелла странно блеснули.

– Вашему величеству хорошо известно, что это не так.

И тогда Анна облегченно вздохнула.

– В таком случае, я вверяю вам свою жизнь.

Деборе показалось, что свет перевернулся, если ее королева произносит такие речи. Но еще более странной была ослепительная улыбка Черного Человека.

– Клянусь ранами Спасителя, моей повелительнице не о чем беспокоиться.

14 Разрыв

Стены замка Конингсборо были такой толщины, что в них размещались всевозможные клети, винтовые лестницы и даже маленькая капелла. Шесть массивных контрфорсов поддерживали донжон, оканчиваясь наверху дозорными башенками. При въезде складывалось впечатление, что это крепость-казарма, такое во дворе толкалось множество ратников, ржали выводимые на водопой лошади, дымила и гремела кузница, лязгало оружие, на стенах ходили дозорные. А поскольку знамя на вершине донжона никогда не поднималось, это указывало на то, что в замке хотят скрыть, что здесь содержится королева-пленница.

Огромная каменная лестница вела с поросшего травой двора сразу на третий этаж. Оттуда старые деревянные лестницы внутри башни спускались на первые два этажа, где почти не было окон. Весь третий этаж занимал огромный зал, где королева обычно проводила все свободное время за вышиванием, нанизыванием бисера и за беседами с Деборой. На четвертом этаже помещались опочивальни, гардероб, каморки для прислуги. Здесь же, в своей спальне, Анна и поведала Деборе, что связывает ее и Джеймса Тирелла. Баронесса пришла в ужас. Все попытки Анны обелить в глазах подруги Черного Человека ни к чему не привели. Гораздо больше подействовала на баронессу забота, которой окружил Тирелл королеву. Несмотря на мрачный вид помещений замка и отсутствие комфорта, его усилиями старая твердыня приобрела более или менее жилой вид, а когда в октябре вновь зачастили дожди и в толстых сырых стенах прочно свила гнездо пронизывающая сырость, он распорядился запасти как можно больше дров, чтобы королева не страдала от холодов. Капитану копейщиков, охранявших замок, было строжайше велено следить, чтобы ее величество не покидала пределов Конингсборо, и, хотя этого приказа никто не смел ослушаться, солдаты недоумевали, почему король вдруг решил спрятать от мира Анну Невиль.

– Говорят, что она давно больна, – переговаривались стражники, наблюдая за прогуливающейся вдоль зубьев стены королевой. – Однако этот замок не лучшее место для поправки здоровья.

– Ничего, Джеймс Тирелл сам следит за ее обиходом, и, говорят, в верхних залах донжона всегда тепло и уютно.

Каждый день к замку тянулись вереницы крестьян, предлагая на продажу свой незатейливый товар. Джеймс отбирал самые крупные яйца, самое густое молоко, лучшую птицу. У королевы был прекрасный стол, уютное помещение, и если чего-то ей и не хватало, так это простора. И когда она совершала уединенные прогулки по крепостным стенам или глядела в узкое окно спальни на прекрасные окрестные пейзажи – холмы с купами вязов, отражающую небеса зеркальную реку, разбитые на полосы наделов нивы, – она особенно остро ощущала себя пленницей. И тем не менее ее плен был бы куда тягостней, если бы не внимание Джеймса.

– Ты не опасаешься, что король узнает о том, что ты не слишком усердствуешь, чтобы погубить меня? – спросила его королева в одну из ночей, когда Дебора скрепя сердце все же вынуждена была проводить Черного Человека к Анне.

– Пока нет. Король со своим двором отбыл в Лондон, да и мне он пока доверяет.

– А потом?

– С Божьей помощью придумаем что-нибудь и потом.

Когда Тирелл узнал о причине поездки Ричарда на Юг королевства и поведал об этом Анне, она была поражена. Это казалось невероятным: королева Элизабет все же покинула свое убежище в Вестминстере и вместе с дочерьми проводит время при дворе Ричарда III.

– У горбуна есть много средств, чтобы заставить уступить вдовствующую королеву, – заметил Тирелл, когда они с Анной обсуждали поступок Элизабет. – Вам известно, каким даром убеждения обладает Ричард. В свое время он многих удивил, женившись на дочери Уорвика. Возможно, он выманил королеву какими-то посулами, и женщина, более года вынужденная томиться взаперти, не видя иного пути к избавлению, приняла его условия. Хотя не исключаю, что королеве просто пригрозили: если она не пойдет на соглашение добровольно, то право санктуария[81] будет нарушено.

Анне нравилось беседовать с Джеймсом Тиреллом. Он был разумен и образован, недаром Ричард так долго держал его своим представителем в Королевском совете. Но, помимо долгих ночных бесед, были и страсть, и любовные утехи. Теперь Анна понимала, что имела в виду Джудит Селден, говоря, что Тирелл очень ласков. За его внешней холодностью и сдержанностью скрывалась страстная и мягкая натура. Приемыш палача… Наемный убийца… Анна забывала об этом, когда он обрушивал на нее шквал пылких и удивительно нежных ласк, и из королевы превращалась в дикую вакханку. Она и думать забыла, как все это ей необходимо, как она изголодалась по близости с мужчиной и по мужской любви. Куда только девались ее вспышки раздражения, апатия, бессилие. Она словно заново открыла, что означает лежать на одном ложе с мужчиной и засыпать в его объятиях.

В камине, распространяя тепло, горели огромные поленья. Анна лежала, закинув руки за голову с мечтательным выражением в полузакрытых глазах. Склонясь над ней, Джеймс шептал:

– Я не знаю, когда полюбил тебя. Наверное, в тот миг, когда ты ворвалась в комнату странноприимного дома в том монастыре в Литтондейле. Ты глядела на меня, как на чудо. Потом глаза твои погасли, и я еще сильнее испытал свое одиночество. Потом я много думал о тебе, а когда мы встречались, когда я видел тебя хоть издали, мне было трудно уйти, и я часто наблюдал за тобой, когда ты и не подозревала об этом. Порой мне кажется, что я любил тебя всегда. За слабость и невероятную силу, за мальчишеский смех, за очарование, доброту, за эту печаль в глазах.

Все знали о том, что Тирелл как комендант замка имеет свою комнату в донжоне. Однако любовники берегли тайну, и никто пока не догадывался, что странный Черный Человек по ночам поднимается в опочивальню королевы. Днем же при встречах они едва обменивались словами. И если Тирелл часто не мог отвести глаз от Анны, то она всегда умудрялась держаться с ним с таким холодом и отчужденным достоинством, что даже самые наблюдательные не могли бы ничего заподозрить. Порой Тирелл сам терялся от этого. Ледяной взгляд Анны как будто ставил его на место, напоминая, что, когда уходят ее тоска и одиночество, она всегда помнит, кто он, а кто она. Став его возлюбленной, она тем не менее оставалась и его госпожой. Возможно, оттого что ей до сих пор снился тот, другой…

Однажды ночью Джеймса разбудили мучительные стоны Анны. Она металась во сне, а когда он начал будить ее, вскрикнула и несколько секунд сидела, не в силах справиться с волнением. В ту ночь она рассказала ему о том, о чем, как она думала, он не ведал. О своей жизни в Нейуорте, о Филипе Майсгрейве, о гибели маленького сына. По щекам ее катились слезы, но в глазах была светлая печаль. Она уснула лишь перед рассветом, так и не позволив ему больше прикоснуться к себе. Когда Анну настигало прошлое, в ее сердце не оставалось места для Джеймса Тирелла.

В то утро он пошел в капеллу замка и долго, до изнеможения, молился. Ни в минуту откровения, ни под пыткой он не сознался бы ей, что, пусть и косвенно, приложил руку к падению Нейуорта.

Были и другие вещи, о которых он ей не сообщал. О том, что к нему прибывали гонцы из Лондона и Ричард справлялся у своего верного Тирелла о здоровье супруги. Тирелл писал, что королева часто простуживается, много лежит, но пока серьезных ухудшений ее здоровья нет. Эти письма были продиктованы страхом, что Ричард отзовет его из Конингсборо и Анне приставят иного исполнителя воли короля. Не рассказал он ей и о приезде особого гонца – тот привез порошок, который было рекомендовано понемногу добавлять в пищу ее величества, чтобы усугубить болезнь. Тирелл порошок взял, а затем пригласил гонца отведать с ним вина. Уже допивая бокал, тот ощутил странную горечь напитка и дикими глазами уставился на Черного Человека. А тот, схватив его, с силой запрокинул голову отравителя и насильно вливал ему в рот вино, пока у того не остановились в мертвом оцепенении глаза.

В Лондон же ушло сообщение о том, что гонец короля найден убитым и ограбленным дорожными разбойниками. Тирелл благословлял осеннюю распутицу и бездорожье, лишивших Ричарда возможности лично прибыть на Север.

Однако напряжение не оставляло Тирелла ни на миг. Он знал своего господина и понимал, что, если в душу того закрадется хоть малейшее подозрение, он тайно подошлет еще одного убийцу или отравителя. Поэтому Тирелл неизменно встречался и беседовал с каждым, кто въезжал в Конингсборо, от паломников и нищенствующих монахов до крестьян, продающих замку провизию. Теперь он лично следил за приготовлением еды, сам отведывал блюдо перед подачей на стол, а Дебору попросил следить за тем, чтобы, кроме нее, истопника и горничной, никто не поднимался на верхний этаж башни, а ключи от всех дверей всегда были у нее на поясе. Дебора не заметила, как ее неприязнь к Тиреллу постепенно исчезла, ибо сэр Джеймс был сейчас единственным, кто мог помочь Анне.

Хотя от королевы скрывались эти попытки погубить ее, она вскоре поняла, что ее положение опасно, и расспросила обо всем Тирелла. Но когда тот сознался, отнеслась к услышанному довольно беспечно.

– Можно купить у аптекаря рог единорога, или жабий камень[82].

По губам бывшего убийцы скользнула презрительная усмешка.

– Смею заметить, что эти средства более чем бесполезны.

Он тут же осекся, поняв, что подобные познания выдают его. Однако Анна не придала значения его обмолвке. Наоборот, ласково сжав его руку, доверчиво сказала:

– Я полностью вверяю себя твоим заботам, Джеймс. Признаюсь, я давно не чувствовала себя в такой безопасности, как с тобой.

Тиреллу показалось, что лучших слов ему не услышать и от самого Иисуса.

Несмотря на полную изоляцию Анны от мира, она через Тирелла была в курсе всего, что происходит в стране. От него королева узнала, что Ричард, несмотря на заключение мирного договора с Шотландией, уже не популярен в стране. Побережье осаждали пираты, торговля с континентом шла скверно, дождливое лето погубило урожай, начался падеж скота – и во всем этом обвиняли короля. Люди считали, что он навлек на них гнев небес, что все нынешние бедствия Ричард накликал своими злодеяниями. Даже в том, что его наследник, маленький Эдуард Уэльский умер 9 апреля – день в день спустя год после смерти Эдуарда IV, – все видят знамение, как и в болезни королевы, которую давно никто не видел. Когда король проезжал по лондонскому Сити, улицы пустели, а женщины прятали детей от дурного глаза короля. В ноябре лондонский поэт и записной острослов Вилли Колингборн вывесил на двери собора Святого Павла стишок, который потом повторял весь Лондон. Там были строки, содержавшие более чем прозрачный намек на короля и его советников: «Всей нашей Англией правят Кот, Крыса и Пес Ловел под властью Борова»[83]. За этот памфлет поэта приговорили к смерти, согнав на казнь множество народу. Колингборн был казнен варварским способом, каким в старину казнили изменников: его сначала повесили на тауэрском холме, но сняли с петли еще живым; затем вспороли живот, вынули кишки и сожгли их у него на глазах, а потом, поскольку он еще оставался жив, ему вскрыли грудь и палач вырвал еще бьющееся сердце. Говорят, король запретил людям расходиться во время казни, и стражники сдерживали толпу, хотя многих мутило, а женщины падали в обморок. Такая казнь любимца горожан не прибавила королю-убийце популярности. К тому же Ричарду пришлось резко повысить налоги, теперь он даже стал прибегать к беневоленциям – якобы добровольным дарам от богатых людей, – которые так громогласно обличал, когда ими злоупотреблял его брат Эдуард IV. Теперь Ричард готов был выжать деньги откуда угодно, лишь бы закупить побольше пушек, которые он намеревался разместить во всех портах на случай высадки графа Ричмонда – Генри Тюдора.

Чем непопулярнее становился горбатый король, тем громче звучало имя этого принца из-за моря. По всей Англии говорили о брачном договоре, заключенном между последним Ланкастером и законной наследницей престола Элизабет Йоркской. В то же время люди Ричарда III стерегли девушку как зеницу ока.

– Еще одна пленница, – слушая новости, грустно заметила Анна. – Эту принцессу может постигнуть судьба ее несчастных братьев.

Тирелл, однако, так не считал.

– Вряд ли его величество сейчас решится на новое убийство. Да будет вам известно, Ричард даже не рискует созвать парламент, опасаясь, что там пойдет речь о его преступлениях. Все, на что он может решиться, – это выдать ее замуж, лишив Тюдора такого козыря, как союз с Йоркской династией.

В самом деле, перспектива разрыва Тюдора с законной наследницей трона могла пошатнуть его популярность. Ведь в глазах простых англичан он все еще оставался спасителем принцессы из лап чудовища, убившего ее невинных братьев.

В начале декабря в Конингсборо прибыли посланцы Ричарда. Король призывал супругу на Рождество в Лондон. Он выслал значительную сумму, дабы королева не испытывала в дороге неудобств, а также прекрасные конные носилки, украшенные резьбой и позолотой, с геральдическими щитами на дверцах и с подбитыми мехом бархатными занавесками. Он даже прислал королеве в подарок несколько штук различных тканей, а также портного-итальянца, который должен был сшить ее величеству наряд в соответствии с последними веяниями моды. Тирелл, не доверяя милостям короля, тотчас удвоил бдительность, почти за каждым из прибывших от Ричарда установил слежку и не позволял никому из них оставаться с королевой наедине. Мост, ведущий в замок, всегда был поднят, и никто не мог выйти или войти без ведома коменданта. Даже болтливый портной-итальянец не избежал подозрений, особенно после того, как стал восхищаться роскошью покоев королевы и удивляться тому, что удалось создать такой уют в этом огромном каменном склепе. Тирелл полагал, что если среди прибывших есть тайный убийца, то рано или поздно он обнаружит себя, поскольку лишь у него, как у коменданта, да у придворной дамы Деборы были ключи от всех дверей.

Тем временем итальянец Лукано шил королеве великолепный наряд из золотой узорчатой парчи и бархата цвета меда. Парча предназначалась для верхнего платья, которое на флорентийский манер не имело по бокам швов и наподобие накидки скреплялось на плечах драгоценными топазами. Это платье позволяло при ходьбе видеть сбоку нижнее, плотно облегающее фигуру платье из медового бархата. Впереди, у горла, платье почти не имело выреза и было оторочено шелковистым мехом коричневой норки, а на спине, наоборот, был глубокий, почти до лопаток вырез углом. Все вместе это получалось необыкновенно нарядным и роскошным, Анне нравилось примерять платье, а поскольку в Конингсборо не нашлось большого зеркала, ей пришлось довольствоваться восторженными восклицаниями итальянца Лукано и более сдержанными, но одобрительными высказываниями Деборы.

– Моlto bene! Perfetto![84] Ваше королевское величество, мадонна Анна, – вы ослепительны! – причмокивал сочными губами синьор Лукано, когда Анна, подхватив опушенный мехом шлейф, кружила по комнате.

Тирелл, обойдя посты на стенах, вернулся в донжон.

– Разве к ужину еще не накрыто? – спросил он у спешившей мимо с улыбкой на устах леди Шенли.

– Ее величество приказала подать в своих покоях и даже пригласила синьора Лукано. Она весьма довольна его работой.

У Тирелла дрогнули уголки губ.

– Я же просил вас не покидать королеву! Вы отлично понимаете, какая ей грозит опасность!

– Что за тон, сэр Джеймс! Итальянец совершенно безобиден. К тому же оказалось, что он родственник бывшего лекаря отца королевы – синьора Маттео Клеричи, а ему Анна всегда доверяла.

Тирелл отступил на шаг.

– Маттео Клеричи? Лекарь Уорвика, который потом служил у Карла Смелого? Да это же один из лучших в Европе специалистов по ядам!

В следующий миг Тирелл, почти оттолкнув Дебору, бегом бросился в покои королевы.

Анна сидела у разожженного камина, с улыбкой слушая болтовню итальянца и неторопливо попивая вино, когда Тирелл, словно обезумев, ворвался в ее покои и выбил из рук королевы бокал. Все еще тяжело дыша, он оглядел стол: жареный фазан, кроличий паштет, печенье с растопленным сыром, горшочек сливок и кувшин с легким сидром – все было попробовано, ко всему прикасались.

– Как понимать ваше вторжение, сэр? – растерянно и возмущенно произнесла королева, но Тирелл, ничего не ответив, вперил взгляд в родственника лекаря Клеричи. Тот сперва опешил, а потом стал бледнеть прямо на глазах. Даже губы его посерели. Сжавшись, он посмотрел на королеву, затем снова на Тирелла.

– Сhе соs’е, signor?[85] Моя королева, как смеет этот человек врываться сюда без доклада?

В ту же минуту синьор Лукано убедился, что Тирелл смеет и еще кое-что. И когда Черный Человек схватил его за шиворот и поволок куда-то вниз по лестнице, итальянец вдруг стал вопить и вырываться так, что у Тирелла не осталось никаких сомнений в том, что совесть его нечиста.

– Ты, жалкий ублюдок, – прижав Лукано к выступу в стене, прошипел ему в лицо Джеймс, – отвечай, что ты подсыпал королеве? Что это было и есть ли противоядие?

Но портной так божился и клялся в своей невиновности, что Тирелл даже усомнился в его злоумышлении. Ему очень хотелось, чтобы подозрения оказались беспочвенными, но, тем не менее, он велел на всякий случай запереть Лукано в подземелье, а Анну заставил принять все рвотные снадобья, какие только нашлись в замке. Однако и после этого Тирелл не мог успокоиться и остался в спальне королевы вместе с Деборой, наблюдая за Анной. Уже через час она почувствовала себя скверно. Появились головные боли, потом резь в желудке, началась тошнота. Королеву начало лихорадить, лицо ее пылало. Тирелл вновь и вновь понуждал ее пить рвотное, а когда она взмолилась, что уже не в силах, схватил и, грубо зажав ее голову в сгибе локтя, стал, преодолевая сопротивление, вливать ей в рот теплое молоко, потом сурьму с белым вином, потом теплую воду с солью. Однако, невзирая на бурные спазмы, облегчения Анна не испытывала. К утру у нее начался бред. Зрачки сузились, стали меньше булавочной головки, отчего глаза казались незрячими. Анна глядела в пространство, жалобно звала слабеющим голосом: «Филип!»

Дебора, всю ночь мужественно помогавшая Тиреллу, теперь растерялась.

– Пресвятая Дева! Если она видит его, значит, она умирает!

И баронесса расплакалась.

Тирелл едва не зарычал от бешенства. Руки Анны стали холодеть, но он не желал сдаваться, не желал верить в это. Сэр Джеймс велел Деборе развести посильнее огонь, обложил королеву нагретыми кирпичами и медными грелками. В конце концов им удалось добиться, что Анну перестал бить озноб, а удары сердца стали отчетливее. Затем Тирелл вышел из опочивальни, велев Деборе и горничной поддерживать огонь в камине. Он отправил гонцов за лучшими лекарями в Шеффилд и Донкастер, разослал людей во все ближайшие монастыри, велев по всей округе служить молебны за выздоровление королевы Анны.

Трое суток Анна провела в забытьи, и трое суток Тирелл не находил себе места, не отходя от королевы. На четвертые сутки Анна пришла в себя, открыла глаза, ничего не помня из того, что с ней случилось. Лишь когда Джеймс Тирелл склонился над ней, она наморщила лоб, словно припоминая, и слабо улыбнулась:

– Джеймс!

У него на глаза навернулись слезы.

Королева пришла в себя, но все еще была очень слаба, потеряла аппетит, и Дебора кормила ее через силу – бульон, яйца, взбитые с молоком, горячее сладкое вино с пряностями. В камине все время поддерживали сильный огонь, ибо Анну продолжал бить озноб. Она исхудала, словно истаяла, вокруг глаз залегли тени, кожа приобрела желтоватый оттенок. Однако спустя неделю она вдруг впервые почувствовала голод и съела все, что принес ей Джеймс. Только тогда Тирелл вспомнил о томящемся в подземелье итальянце. Оказалось, что тот три дня назад удавился и тело его уже изрядно попорчено крысами. Тирелл на это лишь пожал плечами.

Все складывалось таким образом, что ни о какой поездке в Лондон не могло быть и речи. Роскошное медово-золотистое одеяние королевы лежало в резном ларе. Мучимая слабостью и беспрестанным головокружением, королева большую часть времени проводила в постели.

В середине декабря в Конингсборо прискакал гонец – на этот раз от Стэнли. Он был в одежде пилигрима и открылся лишь Деборе, заявив, что ему необходимо кое-что передать ее величеству. Дебора отправилась посоветоваться с Тиреллом. Джеймс поначалу было воспротивился, но леди Шенли уверила его, что ему-то человек лорда Стэнли вообще ничего не скажет, а уж если сэр Томас погнал гонца в такую даль, то ему, видно, есть о чем сообщить королеве. В конце концов Тирелл уступил, но вскоре пожалел об этом. Ибо едва королева отпустила посыльного, как сейчас же велела собираться в Лондон.

Тирелл и леди Шенли озадаченно переглянулись.

– Это невозможно, – наконец решительно заявил Джеймс. – Вы еще слишком слабы, и дорога вконец измотает вас. Поездка может стать гибельной для вас.

И он взглянул на баронессу, требуя поддержки. Однако Анна ни о чем не желала слышать.

– Для меня куда мучительнее будет остаться здесь. И не только для меня. Стэнли сообщил, что Ричард надумал выдать Кэтрин замуж, но ему не удалось узнать – за кого. Поэтому ради своей девочки я должна ехать, и вы не смеете меня удерживать!

В дороге Тирелл не спешил, они делали частые остановки, двигались так, чтобы Анну не трясло в носилках. Она по-прежнему испытывала слабость и, хотя была тепло одета и ехала в закрытых, обогреваемых носилках, умудрилась простудиться и сильно кашляла.

Анна мрачно шутила:

– Впервые мне не удастся очаровать двор и слух о моей болезни наконец-то получит подтверждение. Король будет доволен.

В Лондон они прибыли утром, в самый канун Рождества. День выдался солнечный, морозный, грязь на улицах присыпало снегом, а над каждым очагом вился легкий дымок – хозяйки готовили праздничный ужин. Дома были украшены зелеными ветвями остролиста, плюща, белой омелы. Звонили колокола.

Обычно в этот день на людей нисходит благостное умиротворение. Однако это настроение тотчас испарилось, едва Анна увидела короля, едущего во главе свиты навстречу супруге. Он восседал на прекрасном коне лорда Бекингема, и сердце Анны наполнилось горечью. Полы черного плаща Ричарда развевались, как крылья ворона.

Раздвинув занавески носилок и закутавшись в мех, Анна в упор смотрела на Ричарда. Их встреча была без слов. Какое-то время король внимательно вглядывался в изжелто-бледное, утомленное лицо жены, в ее покрасневшие глаза и синеватые губы. Потом просиял.

– Вы просто великолепны, моя возлюбленная госпожа. И я рад приветствовать вас в этот светлый день Рождества. Слава Иисусу Христу!

– Во веки веков, – тихо ответила королева.

Потом она откинулась в носилках. Сквозь полуопущенные занавески она видела, как Ричард проехал в голову кортежа, как движением руки подозвал Тирелла.

– Я доволен тобой, Джеймс, – негромко сказал Ричард своему Черному Человеку. – Она выглядит как снятая с креста.

Тирелл кивнул.

– Этот итальянец…

– Да, а где мой славный Лукано?

– Вы зря не предупредили меня, ваше величество, что это ваш человек. Я сам чуть не отведал его пойла. Но Бог был милостив ко мне… а не к Лукано. Что ему надлежало сделать, я узнал лишь, когда искалечил его. Он не выжил.

Король хмыкнул.

– Узнаю твою руку, Джеймс. Однако почему же ты не окончил начатое?

– Вы отдали приказ итальянцу, а не мне, – спокойно ответил Тирелл.

Король какое-то время молчал. Они уже приближались к Вестминстеру. Вдоль дороги шли в церковь целые семьи в праздничных одеждах, останавливаясь при виде королевского кортежа. Мужчины снимали колпаки, но приветственных возгласов не было слышно.

– Оставим это, – наконец сказал король. – Так или иначе, королева выглядит как должно. А для тебя у меня есть новое поручение. Думаю, ты останешься им доволен.

Тирелл с беспокойством взглянул на короля, но они уже въезжали во двор Вестминстера, и ему пришлось немного отстать.

Анна вышла из носилок и огляделась. Увидела Стэнли, отвешивающего ей поклон, заметила его супругу Маргариту Бофор, Уильяма Херберта. Юноша смущенно улыбнулся ей. «Как он возмужал, похорошел», – подумала Анна. У ног Уила терся огромный Пендрагон. А рядом… У Анны едва не выпрыгнуло из груди сердце, когда она увидела свою дочь. В отороченном соболем эннене и в дорогом плаще она показалась Анне чудесным видением. Кэтрин стояла бок о бок с Уильямом, улыбаясь матери… У Анны вдруг мелькнула счастливая догадка.

«Господь Всемогущий! Сделай, чтобы так и случилось. Не может же судьба преподносить мне только горечь и слезы».

И тем не менее она пожелала без промедления поговорить обо всем с Ричардом. Король не противился ее желанию, лишь в глазах его мелькнуло нечто темное.

Они уединились в небольшой в готическом стиле комнате с выходящим на Темзу окном. Сидели в широких резных креслах – королева кутаясь в меховую накидку, Ричард вальяжно откинувшись, заложив ногу за ногу и покачивая ею.

– До меня дошли странные слухи, – медленно проговорила Анна. – Это нелепо, но говорят, что вы собираетесь выдать мою девочку замуж! Но поразмыслите, Дик, – ведь она еще дитя.

Ричард, покусывая губу, смотрел на жену из-под опушенного горностаем козырька высокой шляпы.

– Удивительно, что вы знаете такие вещи. Видимо, вам все же удалось обвести моего верного Тирелла вокруг пальца. Однако вы правы – у меня есть свои виды на Кэтрин.

– И вы готовы распорядиться ее судьбой, даже не посоветовавшись со мной!

– Не забывайте, дорогая, что для всех Кэтрин – моя дочь.

– Но есть ведь и Бог!

– Ох, прошу вас, Анна, прекратите пугать меня карой небесной! Я уже все решил, и для дочери какого-то там Майсгрейва это будет блестящая партия.

– Но ведь ей только четырнадцать лет!

– Она прекрасно развитая девочка, к тому же ей самой хочется замуж. Однако успокойтесь – пока речь идет только об обручении. Венчание состоится летом, когда у казны будет достаточно средств, чтобы устроить пышное торжество по поводу бракосочетания одной из Плантагенетов. Видите, я пекусь о вашей дочери даже больше, чем эта маленькая задира заслуживает.

– И кого же вы наметили ей в мужья? – стараясь казаться спокойной, спросила королева.

– Думаю, мой выбор не слишком вас обрадует. Вы постарели, Анна, ваша дочь расцвела. Теперь она лишает вас поклонников. И тот, кто когда-то был так увлечен вами, скоро уже год как ездит лишь туда, где бывает Кэтрин. Он словно верный страж при ней. Я говорю о Уильяме Херберте. Надеюсь, вас не очень огорчает, что ваш верный рыцарь предпочел увядающей красавице молоденькую кокетку?

Похоже, Ричард хотел задеть этим Анну, но ей едва удалось сдержать радостное восклицание.

– Если не ошибаюсь, граф Хантингтон был обручен с Мэри Вудвиль?

Ричард рассмеялся.

– Кто сейчас думает о Вудвилях! К тому же у этого молодого человека достаточно здравого смысла, чтобы расторгнуть помолвку с сестрой бывшей королевы ради дочери Ричарда III. Ведь для него она моя дочь, не так ли?

В его словах Анна уловила некое колебание. Когда-то давно Ричард заставил супругу поклясться, что она скроет от всех истинное происхождение Кэтрин. Но Уильям все знал еще до ее клятвы. Уже позже она солгала Ричарду, что ни единой душе не обмолвилась о его тайне. Слава Богу, Ричард тогда ей поверил. Что ж, пусть и дальше пребывает в неведении.

Лицо Анны оставалось непроницаемым.

– Кажется, когда-то я просила вас обручить Кэт со Стрэнджем, сыном лорда Стэнли. Он больше подходит моей девочке по возрасту. А граф Хантингтон слишком красив, чтобы Кэтрин была с ним счастлива.

– Однако он влюблен в нее. Как же иначе объяснить, что он следует за ней по пятам?

«Потому что я просила охранять ее от тебя, чудовище! – хотелось крикнуть Анне, но она лишь резко отвернулась. – И еще потому – помоги им небо, – что они и в самом деле могут быть прекрасной парой. Тристан и Изольда, которых соединила судьба…»

И она вздохнула как женщина, осознавшая, что ее дочь уже стала взрослой.

Ричард по-своему истолковал ее вздох.

– Зачем же так огорчаться? Все женщины стареют, а мужчины начинают заглядываться на других. К тому же, скажу вам как близкий друг, выглядите вы крайне утомленной.

Анна и не предполагала, насколько Ричард может быть мелочен и ничтожен. Она закашлялась, сгибаясь от боли в груди, у нее закружилась голова.

– Но почему ваш выбор пал именно на Уила Херберта? – спросила Анна, еле отдышавшись. – Для того только, чтобы досадить мне?

Ричард повел плечом.

– Как вы неразумны, моя дорогая. Уильям нужен мне как союзник.

Кажется, он был уверен, что посредством брака с Кэтрин приобретет в лице графа Хантингтона верного сторонника.

Анна едва могла удержать улыбку, слушая самодовольные речи Ричарда. Он умен и хитер, но есть вещи, которых ему не дано понимать.

– После восстания покойного Бекингема – да смилуется над ним Господь – мне пришлось раздробить Уэльс. Раздробить, но удержать в подчинении. Дикие валлийцы желают слушать лишь тех, кто хоть одной каплей крови в родстве с королем Кадвалладером[86]. И мальчишка Херберт тут незаменим. Он, конечно, и по сей день глядит волчонком, но поэтому я и решил связать его браком с моей дочерью. Поистине от девочек порой не меньше пользы, чем от сыновей.

Он облегченно рассмеялся, глядя на Анну.

– Как видите, этот брак устраивает всех. Даже вас, если вы поступитесь своим женским тщеславием.

– Могу ли я видеть дочь? – холодно спросила Анна, стягивая у горла мех. Она чувствовала себя совсем плохо, но не хотела это показывать Ричарду.

– Разумеется. Вы зря считаете меня извергом. Немного послушания, и я всегда готов идти вам навстречу. К тому же Кэтрин, хоть и смотрит на Херберта влюбленными глазами, заявила, что не обручится с ним, пока вы не дадите на это своего благословения. Иногда в ней проявляется истинное упрямство Невилей.

После этого Ричард удалился, посмеиваясь. При встрече с дочерью Анна не могла сдержать слез. Кэтрин тоже расплакалась.

– Лучше бы нам не уезжать из Нейуорта!..

– Не говори глупостей, Кэт! Тогда бы ты никогда не вышла замуж за самого прекрасного рыцаря Англии.

– Но мне порой так плохо без вас, матушка. Я не хотела верить, что вы больны. Теперь же… Но все равно, вы по-прежнему самая великолепная леди в королевстве!

Да, она действительно очень изменилась и повзрослела, ее Кэт. Настоящая красавица, и так похожа на Филипа… Эти прямые брови, завитки пепельных волос…

Они еще долго беседовали наедине. Кэтрин рассказала, что в последнее время ее почти лишили подобающих принцессе почестей. Она сразу поняла, что это как-то связано с отношениями между королем и ее матерью. Ричард стал с Кэтрин необычайно холоден, и, если бы не ее дружба с юным Джоном Глостером и не Уильям, который навещал ее, где бы она ни была, она не уверена, что ее не упрятали бы куда-нибудь, как и мать. На удивленный взгляд Анны Кэтрин ответила: она давно знала, что ее матери нет в тех замках, где, как утверждал Ричард, она находится. Откуда? Ей поведал Оливер Симел. Он пытался искать Анну, но слухи о ее местопребывании были весьма противоречивы. И тогда Оливер стал служить Кэтрин. Уильяму, правда, пришлось принять его в свою свиту, так как Ричард никогда не допустил бы к ней человека из Нейуорта.

Анна вздохнула. Оливер… Нейуорт. Ее счастливое и горькое прошлое.

– Я хочу видеть его, – сказала она.

– Об этом тебе следует поговорить с Уилом. Мы стараемся, чтобы Оливер Симел не попадался на глаза королю.

Она уже действительно стала многое понимать, ее девочка. Анну обрадовало то доверие, которое, видимо, существовало между Кэтрин и Уильямом Хербертом. Они уже стали парой, связанной общими тайнами.

– Надеюсь, король позволит тебе побеседовать с Уилом? – с некоторым опасением спросила Кэтрин.

Анна заверила ее, что никто не может воспрепятствовать ей увидеться со своим будущим зятем. Кэтрин заулыбалась, глаза ее оживленно блеснули, она вмиг превратилась в прежнюю кокетливую мечтательную девочку и принялась рассказывать, какой чудесный наряд будет у нее во время обручения, где и как пройдет церемония. Анна с улыбкой слушала дочь. «Мы уже привыкли жить вдали друг от друга, и это новое расставание, по крайней мере, не будет для нас таким тяжелым».

И тем не менее, когда пришла пора прощаться, обе они расплакались.

С Уильямом Анна смогла встретиться лишь перед самой торжественной мессой. За это время она немного подремала и хотя выглядела ненамного лучше и ее все время душил кашель, все же не была столь утомленной. К тому же ее роскошная мантия из белых лис, изящно уложенные и покрытые золотистой сеткой волосы, поверх которых блистала корона, придавали ей величественный вид и несколько скрывали ее болезненность. Она была весела и приветлива с графом Хантингтоном, стараясь не замечать жалости в его глазах.

– Вы не осуждаете меня, миледи? Прошу вас, не гневайтесь на меня!

Анна сказала, что она скорее довольна и благословляет их обоих. Уильям наконец обрел свою даму сердца, и она рада, что ею оказалась ее дочь. Кажется, Уильям вздохнул с облегчением. Он сообщил, что помолвка состоится в первый же день нового года, а потом они уедут в Уэльс, где он сумеет оградить Кэтрин от козней ее отчима.

У Анны засияли глаза.

– Ах, Уил, увезите ее, увезите так скоро, как только сможете! Вы даже не представляете, насколько этим развяжете мне руки.

Уильям тотчас понял, что она имеет в виду.

– Вам известно, почему король Ричард решил обручить нас с Кэтрин?

Анна взволнованно оглянулась. Они стояли в глубокой нише окна одной из древнейших башен Вестминстера. Их невозможно было подслушать, к тому же Пендрагон внушительно возлежал поперек прохода. И все же королева не отвечала, пока зажигавший настенные светильники слуга не удалился достаточно далеко.

– Потому что королю нужен преданный человек в Уэльсе. И он уверен, что вы не знаете, чья дочь Кэтрин.

Уильям улыбнулся.

– Он так долго выпытывал у меня, что мне известно о ней, что в конце концов я сам стал путаться, чья она дочь. Однако, ваше величество, знаете ли вы, почему именно сейчас Ричард решил поставить своего человека управлять Уэльсом?

Анна едва заметно кивнула.

– Генри Тюдор. Он ведь тоже родом из Уэльса и, говорят, необычайно популярен в тех краях.

Уильям продолжал молчать, выразительно глядя на нее, и тогда Анна сказала:

– Вы можете стать зятем короля, но никогда не забывайте, что Кэтрин – ничто для Ричарда. Тюдор же, если вы окажете ему помощь, не забудет вашей услуги.

Как и в прежние времена, Уильям поразился ее откровенности.

– Но почему, во имя неба? Что для вас беглый граф Ричмонд, если вы ради его величия готовы отказаться от венца?

– Венец… – тихо и горько повторила Анна. – Если бы вы знали, Уильям Херберт, как тяжел этот венец… А граф Ричмонд… Он для меня единственная надежда, единственный, кто способен свалить Ричарда. Я поклялась сделать все, чтобы отомстить Глостеру.

– Отомстить?

Анна тяжело вздохнула.

– Кэтрин сообщила мне, что вы по ее просьбе взяли в свой штат человека из Нейуорта. Скажите ему, что я просила рассказать вам, как и почему погибли отец и брат вашей невесты. Он поймет.

И тем не менее, несмотря на нахлынувшие на нее печальные воспоминания, она не могла не испытывать тихой радости оттого, что судьба ее дочери вдруг так чудесно повернулась, что Кэтрин наконец-то вырвется из-под власти Ричарда и окажется под покровительством графа Хантингтона. Теперь страх за дочь, с которым она сжилась, не будет преследовать ее днем и ночью.

В этом состоянии Анна и отправилась к торжественной мессе. И пока гремел орган и многоголосый хор воздавал хвалу Иисусу, она со слезами на глазах благодарила Бога за чудесное освобождение Кэтрин.

В огромном соборе Вестминстера было великое множество народа. Горели свечи, мягким сиянием озаряя амвон, слева от алтаря виднелись неотличимые от живых фигуры Девы Марии и святого Иосифа, а восковой младенец Иисус выглядел так натурально, что невольно напрашивался вопрос, почему не мерзнет это розовое младенческое тельце. Анну неотвязно преследовала эта мысль, поскольку сама она все время чувствовала озноб и дважды во время литургии заходилась кашлем. Она едва дождалась окончания службы, свечи стали казаться ей тысячами мерцающих звездочек, и даже радостная весть о вечно новом рождении Спасителя не притупила горького сознания того, какой жалкой кажется всей этой толпе изможденная, мучимая хворью королева.

И все же после службы Ричард и слышать не захотел, чтобы Анна не присутствовала на праздничном ужине. Дебора поднесла ей подогретого вина с медом и корицей, это дало ей немного силы, согрело, и, когда пришло время спуститься в зал, у Анны на скулах даже выступил легкий румянец. Ее великолепное золотисто-медовое платье также придало ей уверенности, так что когда Ричард зашел к ней, она взглянула на него вызывающе, как встарь.

И тем не менее, за столом она опять почувствовала себя скверно. Ее мучили запахи, напоминая о недавнем отравлении. Мучил Анну и страх нового отравления, а то, что прислуживал ей незнакомый стольник, а не Тирелл, как обычно, держало королеву в еще большем напряжении. Впервые за год оказавшись без Джеймса, она вдруг почувствовала себя слабой и беззащитной, ей очень недоставало его спокойного присутствия. Ей стало немного легче, лишь когда она увидела его за одним из длинных столов. Она пригубила бокал и, бросив через весь зал долгий взгляд, улыбнулась. Здесь было множество гостей – знати, духовных лиц, снующих туда-сюда стольников и слуг, но Анна знала, что Джеймс поймет: улыбнулась она именно ему. И он понял.

Ободряюще действовали на нее и присутствие Уильяма и Кэтрин, а также дружеская поддержка Стэнли. Увы, они не могли перемолвиться ни единым словом, но Анна и без того знала, что у Стэнли все в порядке и само его присутствие на пиру говорит о том, что, несмотря на всю хитрость и уловки людей короля, им не удалось дознаться, кто же является организатором новой ланкастерской партии в Англии. Пожалуй, Ричард наконец уверился в том, что приручил супруга Маргариты Бофор, осыпав ее почестями, а заодно и пленив его сына Стренджа.

– О чем вы задумались, дорогая? – осведомился Ричард. – Позвольте прервать вашу задумчивость и представить моих милых племянниц, принцесс Йоркских.

Возможно, Анна заметила этих девочек и раньше, но, поглощенная своими мыслями, не обратила на них внимания. Теперь же она с некоторым удивлением разглядывала их. Особенно старшую, вполне зрелую девицу. Она была очень хорошенькой – круглолицая, румяная, с темно-серыми большими глазами и отливающими золотом волосами, распущенными по плечам и схваченными вокруг лба чеканным золотым обручем. Однако если ее мать Элизабет Вудвиль в прошлом поражала не только красотой, но и обходительной мягкостью, ее дочь, принцесса Бетси, выделялась прежде всего чопорной надменностью, которая несколько портила очарование этого еще совсем юного лица. Но уже через минуту Анна глядела только на ее платье. Те же ткани, тот же фасон, что и у нее! Это было неслыханным оскорблением – явиться на пир в таком наряде, как у королевы! Анна недоуменно взглянула на супруга и увидела, что он смотрит на старшую племянницу с улыбкой. Но, что самое поразительное, – Элизабет Йоркская отвечала ему такой же улыбкой. Невероятно – принцесса, братьев которой Ричард велел умертвить и за жизнь которой опасалась и молилась сама Анна, оказывается, была в самых приятельских отношениях с Ричардом III. Все это означало, что она либо поразительно хитра, либо – и Анне при взгляде на выражение лица принцессы это показалось более близким к истине – честолюбива и готова на все, чтобы и при дворе нового короля не потерять своего высокого положения.

– Не правда ли, она очаровательна, – все так же улыбаясь, сказал Анне Ричард, и принцесса бросила в его сторону откровенно кокетливый, искрящийся весельем взгляд.

– Бесспорно, – согласилась Анна. – А ваш наряд, мисс Элизабет, просто восхитителен.

Принцесса перестала улыбаться, отвела глаза, но затем, словно ища поддержки, взглянула на короля. Анна не дала ей опомниться.

– Жаль только, что ваша матушка отсутствует на этом празднестве. Возможно, она подсказала бы вам, что есть нечто от дурного тона – копировать чужой наряд. Дама привлекает взгляды, когда на ней нечто особенное, а не повторяющее то, что уже известно.

Теперь юная Элизабет совершенно растерялась. Но Анна уже смотрела на другую принцессу, Сесилию. При упоминании имени матери та явно расстроилась, у нее даже задрожали губы, словно она вот-вот расплачется. Это натолкнуло Анну на мысль, что вдовствующая королева неспроста не присутствует на пире, видимо не одобряя покровительства, оказываемого королем ее старшей дочери. Прозвучавшие слова Ричарда подтвердили ее догадку.

– Боюсь, моя королева, вы понапрасну адресовали принцессе ваш упрек. Это было мое желание – одеть нашу дорогую племянницу с роскошью, не уступающей королевской. Что же касается ее матери, то она ныне удалилась в один из монастырей, и ее сердце более занято благочестивыми помыслами, нежели суетой рождественских празднеств.

Королева со вздохом перекрестилась.

– Воистину святая женщина. Видит Бог, я ее понимаю: когда теряешь сразу стольких горячо любимых людей, не праздник врачует душу, а утешение уединенной молитвы.

Сесилия Йоркская при ее последних словах словно окончательно утратила самообладание и, сделав реверанс королевской чете, тут же удалилась, увлекая за собой младших сестер. Элизабет осталась стоять в растерянности. Глаза короля приняли уже знакомое Анне звериное выражение. Ричард не мог выносить, когда при нем открыто упоминали о его преступлениях. К тому же сидевшие поблизости пэры: Стэнли, Норфолк, Френсис Ловел, Хантингтон – все повернулись в их сторону, и тогда король, дабы отвлечь всеобщее внимание, сделал знак музыкантам. И тут же сказал:

– Сэр Френсис, пригласите ее величество! Королева безумно любит танцевать.

С этими словами он также поднялся и предложил руку все еще стоявшей перед ними принцессе Элизабет. Ричард, когда хотел, умел двигаться так, что его обычная хромота могла показаться элегантной причудой. Но то, что он открыто выказал пренебрежение к супруге, было более чем очевидно.

Анне стоило немалого труда непринужденно улыбнуться Френсису Ловелу. Но гораздо больше поразило ее поведение принцессы. Та буквально сияла, танцуя с горбатым и хромым королем. Ричард что-то говорил ей, в ответ девушка жеманно хихикала.

«Кажется, он решительно вознамерился влюбить ее в себя. Бог мой, о чем думает эта девочка? У нее красавец-жених за морем, а она не сводит глаз с увечного, стареющего короля!»

К удивлению Анны, танцевавший с ней виконт Ловел, видимо, думал о том же, ибо в перерывах между поклонами и кружениями неожиданно с негодованием проговорил:

– Его величество чрезмерно много внимания уделяет сей юной леди. Об этом Бог весть что говорят. А сейчас, когда люди и без того о многом шепчутся у него за спиной, королю не следует так компрометировать себя.

Анна не смогла скрыть удивления, и Ловел тотчас опомнился, лицо его вновь стало замкнутым. Анна только сейчас заметила, как он изменился: обрюзг, щеки обвисли, он изрядно полысел, хотя и по-прежнему старательно завивал ставшие бесцветными волосы. Анне он вдруг напомнил испанскую охотничью собаку. «Кот, Крыса и Пес Ловел правят всей Англией под властью Борова», – припомнила она.

Хотя Анна старалась держаться с достоинством, она чувствовала себя все хуже и хуже. Ее бросало то в жар, то в холод, а открытая в вырезе платья спина, несмотря на пылающие камины и тысячи свечей, так замерзла, что тотчас после танца она попросила принести ей накидку и закуталась в нее, устроившись у очага и отказавшись от всех приглашений.

– Что с вами, дорогая? – с самым участливым видом осведомился у нее Ричард. – Думаю, мне следует прислать вам лекаря.

Анна вздрогнула и невольно поискала глазами Джеймса Тирелла. Но его не было поблизости. Ей ничего не оставалось, как подчиниться и уйти в сопровождении слуг Ричарда, ибо она боялась, что потеряет сознание прямо в зале. Последнее, что она запомнила, удаляясь, – это полную торжества улыбку принцессы Элизабет.

«Бедное дитя», – только и подумала Анна, вспомнив, как несколько лет назад сама оказалась в сетях Ричарда Глостера.

Ночью у нее поднялась температура и два дня Анна провела в бреду. Когда она очнулась, то оказалось, что она уже находится в городском особняке Ричарда – Кросби-Холле.

К королеве почти никого не допускали. Было объявлено, что ее величество вновь занедужила и болезнь ее, возможно, заразна. Только Деборе разрешили ухаживать за королевой. Баронесса была крайне обеспокоена тем, что нигде не видела Джеймса Тирелла. Как и Анна, она привыкла находиться под его покровительством и защитой. Теперь же особняк Кросби охранял некто Джон Несфильд, который до этого стерег в Вестминстерском аббатстве королеву Элизабет. Однако, когда Дебора навела о новом страже справки, выяснилось, что это человек исключительной порядочности, который, служа королю-убийце, не запятнал себя ни единым преступлением. Что не помешало обеим женщинам чувствовать беспокойство из-за отсутствия Джеймса Тирелла.

– Что могло с ним случиться? – волновалась Анна.

– Ничего, – качала головой Дебора. – Я справлялась. Говорят, он все время в Вестминстере рядом с королем. Бог мой, миледи, не мог ли он предать вас и вновь стать человеком Ричарда?

– Нет, – убежденно ответила Анна. Она была совершенно уверена в чувствах к ней Джеймса.

…В первый день нового 1485 года состоялось обручение Кэтрин Плантагенет с Уильямом Хербертом, графом Хантингтоном. Королева не присутствовала при этом, но Дебора по ее просьбе отправилась в Вестминстер. Анна, с трудом встав на колени перед Распятием, долго молилась за счастье дорогого для нее существа. Она не надеялась, что Ричард позволит ей проститься с дочерью перед ее отъездом, но она и не хотела этого, моля небо только об одном – чтобы жених и невеста как можно скорее покинули Лондон, удалившись в непокорные королю уэльские земли, где Хантингтон сможет уберечь свою нареченную.

Дебора вернулась растроганная и взволнованная и сейчас же сообщила, что Кэтрин и Уильям уехали тотчас же по завершении обряда. Анна расплакалась. У нее вдруг появилось щемящее предчувствие, что ей не придется больше увидеться с дочерью. Дебора успокоила ее: Кэтрин велела передать, что будет молиться за здоровье матери, и надеется, что к лету королева поправится и сможет присутствовать на ее бракосочетании. И еще – они с Уильямом послали к королеве одного человека, который сейчас ожидает внизу. Кэтрин сказала, что она спокойна за мать, если рядом с ней будет этот однорукий воин.

– Оливер! – сразу встрепенулась Анна. – Но, Пресвятая Дева, как же мне повидаться с ним?

Дебора замялась.

– Я неплохо поладила с этим новым стражем Джоном Несфильдом. Он доверяет мне и не стал сомневаться, когда я выдала Оливера Симела за своего кузена. Так что, думаю, устроить вашу встречу не составит труда.

Анна даже не ожидала, что ее так растрогает встреча с Оливером. С тихой полуулыбкой глядела она на его костистое, иссеченное шрамами лицо сурового воина, лицо верного друга.

– Почему ты мне ничего не рассказал тогда в нашу последнюю встречу в Мидлхеме? Ведь ты уже все знал! Как ты мог оставить меня в лапах такого чудовища, как Дик Глостер?

Оливер ничего не ответил. Сидя подле ложа Анны, он держал ее тонкую, почти прозрачную руку. Он не напомнил ей, что тогда она уже ждала ребенка и была связана с горбуном супружескими узами. И сейчас, глядя на ее изможденное лицо с запавшими щеками, на ее бескровные губы и страдальческие глаза, он понял, что случилось самое страшное – все муки ада она познала здесь, на земле.

– Почему вы не позвали меня, леди Анна? – В его голосе звучали боль и тоска. – Ведь я просил вас об этом. О, если бы вы знали, как долго я искал вас, когда поползли слухи о вашей болезни!

– Ты сделал для меня большее, Оливер, – мягко улыбнулась Анна. – Ты был с моей девочкой, ты оберегал ее.

– Теперь ее будет оберегать граф Хантингтон. Но позволит ли моя королева быть с ней и дальше служить ей?

Анне больно было признаться, как ей необходимы именно сейчас его помощь и защита.

– Король воспрепятствует… – едва слышно прошептала она.

– Он не позволил бы мне состоять и при Кэтрин, если бы знал, что один из свиты Херберта родом из Нейуорта. Но я научился не попадаться ему на глаза. Просто надо получше прятать железный крюк под перчаткой. Теперь же, когда Джон Несфильд набирает отряд, я могу вступить в него. Только не отсылайте меня, моя госпожа! Если бы вы знали, сколько раз я проклинал себя за то, что не остался с вами, когда вы по ошибке связали свою жизнь с человеком, повинным в гибели барона Майсгрейва.

И он поведал ей, как первым понял, что с падением Нейуорта дело нечисто. Подозрения возникли, еще когда он расспросил отца Мартина о том, почему Ричард не допускал помощи к Нейуорту. Позже он окольным путем узнал, что Глостер посылал гонца к Перси в Воркворт с приказом не вмешиваться в события в Ридесдейле. Было и странное сообщение Дугласа, что Глостер и Олбэни заключили договор, посулив шотландцам голову Майсгрейва. Те же Флетчеры рассказали, что герцог Глостер велел перехватывать всех гонцов из Нейуорта. Вскоре он понял, что кто-то помогал шотландцам и внутри замка. Один из бочонков с порохом странным образом исчез из хранилища, и в ту же ночь произошел взрыв у стены. Кто-то испортил подъемный мост и убил охранников. Первое подозрение Оливера пало на Дайтона, когда он увидел его беседующим в саду с Глостером уже на другой день после падения замка. Оливер вспомнил, как Джон уезжал из Нейуорта за несколько дней до тех роковых событий. Были и еще странные события: запертая казарменная башня, выстрел в Дугласа, когда тот предложил нейуортцам в случае сдачи сохранить им жизнь, непонятная смерть нескольких защитников Нейуорта – как будто от действия яда. Сказалась и его собственная неприязнь к Дайтону, и то, как вела себя Патриция, которая с самого начала заподозрила в Джоне Дайтоне врага. Позже, много позже, когда девушка ушла на болота к колдунье и та научила ее своему искусству, Патриция рассказала Оливеру все, что произошло той ночью, словно видела все своими глазами. Открыла даже то, что именно Дайтон зарубил Гарольда Язычника. Но кого-то, утверждала она, Дайтон спас, когда спускался утром по стене… Патриция не могла разглядеть спасенного.

Анна проговорила с Оливером до сумерек. Королева даже поведала своему другу, как убила Фореста и столкнула со стены Дайтона, искалечив его, и Джеймс Тирелл освободил его от службы. При имени Тирелла Оливер брезгливо поморщился.

– Еще один из палачей горбатого Дика. Он просто спас своего подручного Дайтона.

Анна вдруг почувствовала, что не смеет посмотреть Оливеру в глаза, и постаралась перевести разговор в другое русло.

В этот миг появилась взволнованная Дебора.

– Король! Ради всего святого, сэр Оливер, идемте отсюда!

Возможно, потому, что общение с нейуортцем придало Анне сил, когда вошел Ричард, она сидела спокойно, облокотясь о подушки и глядя на него с ненавистью. После воспоминаний старые раны в душе словно заново кровоточили.

Король же любезно осведомился, как здоровье супруги, и, не получив ответа, невозмутимо уселся возле ее ложа и принялся рассказывать о помолвке Кэтрин и Уильяма. С недоумением заметил, что Херберт слишком поспешил покинуть Лондон. Вероятно, юноше просто надоело играть роль придворного и он рвался проявить свои способности правителя в Южном Уэльсе.

– Как вы находите Элизабет Йоркскую? – неожиданно сменил он тему. – Эта юная леди – совершенство! Сама юность, здоровье и красота. Поистине она достойна трона.

Анна смотрела на супруга, слегка прищурившись, не понимая еще, к чему он клонит. Прежде он хотел видеть наследником Ла Поля или Эдуарда Кларенса, недавно пожалованного графством Уорвик, и даже своего незаконнорожденного сына Джона. Теперь же он, кажется, остановил выбор на Элизабет. В глазах англичан старшая дочь Эдуарда IV действительно выглядела самой достойной претенденткой на трон. Но для объявления ее своей наследницей Ричарду III пришлось бы аннулировать принятый им же парламентский акт о незаконнорожденности детей старшего брата. А это было невозможно, если Ричард не желал во всеуслышание назвать себя узурпатором власти.

Казалось, король был доволен недоумением супруги. Поигрывая алмазной цепью на груди, он стал говорить, что многие из тех, кто присутствовал на рождественском пиру и видел ее величество и принцессу Йоркскую в одинаковых платьях, сделали вывод отнюдь не в пользу королевы.

– Англичанам нравится Бетси Йоркская гораздо больше, чем чахнущая Анна Невиль, – с нажимом заметил Ричард. – К тому же Англии нужен наследник, мальчик, а всем давно ясно, что ее величество не сможет больше иметь детей. Принцесса же Йоркская, с ее прекрасной фигурой, словно создана для материнства.

У Анны расширились глаза. Она поняла, что на уме у ее супруга. Но когда королева заговорила, она постаралась, чтобы голос ее звучал ровно:

– Несомненно, подобное попрание основ и принципов всех кровных, религиозных и династических уз могло прийти в голову лишь такому лишенному чести преступнику, как вы, Дик. Леди Элизабет ведь ваша родная племянница!

– Мой Бог, неужели вы до сих пор думаете, что, когда я принимаю решение, есть что-либо, способное удержать меня?

– О нет! И убиенные братья избранной вами невесты тому свидетельство. Теперь мне понятно и отсутствие при дворе Элизабет Вудвиль. Вы попросту удалили ее, чтобы она не воспрепятствовала вашему богопротивному союзу с ее дочерью. А эта румяная дуреха слишком честолюбива, чтобы понять, какой грех она соглашается взять на душу.

– И тем не менее – соглашается. Смею также заметить, что с этой дурехой мы дадим династии прекрасное продолжение. Не такое, как с острой на язык умницей Анной Невиль.

Королева усмехнулась.

– Насколько я припоминаю, подобные соображения не посещали вас, когда вы в замке Ноттингем убеждали Анну Невиль продлить род Ричарда III.

При этом напоминании у короля заходили желваки.

– Для Анны Невиль было бы безопаснее не упоминать о том, что ее государь имел милосердие забыть.

До Анны вдруг дошло, что они говорят о ней в третьем лице, как о ком-то, кто уже не имеет никакого значения. Эта мысль удивила, но не испугала ее. Слишком уж она сжилась с постоянной угрозой гибели.

– Кажется, вы уже решили, Дик, что наденете венчальный наряд тотчас после траура по мне?

Ее голос прозвучал так спокойно, что в темных глазах короля на миг мелькнуло нечто напоминающее восхищение. Однако он сейчас же рассмеялся неприятным дребезжащим смехом.

– О, я все же не такой дьявол во плоти, как вы полагаете! Вспомните, Анна, мы всегда с вами находили компромиссные решения. То же я предлагаю вам и теперь. Вы публично подтверждаете, что больше не в состоянии зачать, что отказывали в последнее время мне в супружеской близости, что наши отношения уже давно лишь видимость брачного союза, а я после этого добиваюсь развода с вами. Мне нужна новая королева!

Развод! В первое мгновение Анна едва не подпрыгнула от радости. Ей показалось, что на нее снова повеяло воздухом свободы. Но уже в следующую минуту она поняла, что Ричард вновь расставил силки, в которые она чуть не попалась. Нет, слишком много тайн и преступлений короля ей известно, чтобы он так просто отпустил ее на волю. Ему нужен благовидный предлог для развода, а затем – жертвой больше или меньше, его это не остановит. Если она умрет не его супругой, это не бросит тень очередного преступления на шкуру кровавого Вепря. И неважно, сумеет ли он убедить подданных в законности этого кровосмесительного брака, а вот лишить своего заклятого врага Генри Тюдора такой причины для возвращения, как Элизабет Йоркская, на которой он женится сам, – вполне сможет. Если Элизабет Йоркская не будет считаться нареченной Тюдора и брачный контракт, заключенный вдовствующей королевой с последним Ланкастером, потеряет силу, – его основной противник утратит большую часть своих шансов получить поддержку в Англии.

Все это молниеносно пронеслось в ее мозгу, и она, откинувшись на подушки, рассмеялась громко и не вполне натурально.

– О нет, Дик! Никогда этого не будет. Вы столько раз гнули и ломали меня по своему усмотрению, что наконец пришел и мой час восстать против ваших планов и не дать свершиться новым преступлениям. Нет, вам не избавиться так просто от меня! И если вы затеете бракоразводный процесс, я стану кричать, что все это пустая болтовня, что я следовала за вами из замка в замок (такие слухи вы сами распускали) и наша супружеская связь ни на день не прекращалась, разрыва между нами вы вдруг захотели лишь потому, что Элизабет Йоркская пользуется теми же чарами, которыми в свое время ее мать околдовала вашего брата. Вы ведь всегда любили потолковать о том, что Элизабет Вудвиль не иначе как чарами заманила в свои тенета Эдуарда IV. Нет, Дик, вас не любят и не доверяют вам на Юге королевства, но посмотрим, как к вам начнут относиться на Севере Англии, если вы ради кровосмесительной связи с собственной племянницей разведетесь с женщиной из дома Невилей. А когда вы опять начнете уверять, что я больна и не могу дать вам наследника, то я клятвенно заявлю, что это лишь кара Господня за все ваши грехи и преступления.

– Замолчи! – вдруг закричал Ричард. – Замолчи, дьяволица!

Он стоял над ней, сгорбившись, со скрюченными пальцами и черными, как преисподняя, глазами. Он задыхался от ярости, его била дрожь, пена выступила на губах. Очевидно, ему стоило невероятных усилий сдержаться и не кинуться на нее. Но он все же справился с собой и выдавил кривую, сверкнувшую блеском клыков улыбку.

– Больше мы не будем видеться. Но знай – ты умрешь. Я сгною тебя. Ты безвозвратно исчезнешь, и все королевство убедится, что не по моей вине зачах последний ничтожный отросток на древе Невилей, – процедил Ричард и так стремительно вышел, что от взмаха его плаща погасли свечи.

Анна осталась лежать в темноте, натянув на лицо покрывало, и, как никогда прежде, отчетливо ощущала себя обреченной. Однако чем ровнее начинало биться ее сердце, чем больше она успокаивалась, тем большее испытывала торжество. Во-первых, она наконец смогла противостоять воле Ричарда, а во-вторых, поняла, что он уже не может угрожать ее Кэтрин. В ней проснулось отчаянное желание бороться, а с ним пришла и мысль, как она может защитить себя. Найдя в темноте серебряный колокольчик, она стала отчаянно звонить, пока не появилась перепуганная Дебора.

Анна велела ей немедленно позвать к ней Оливера, а когда тот явился, попросила, чтобы он отправился к Стэнли и напомнил ему данную им клятву – о том, что в беде она может положиться на него. И сейчас ей действительно нужна его помощь. Пусть Стэнли, не теряя ни минуты, пошлет гонцов во все графства, во все замки, пусть распространит в кругу высшей знати и сановников весть, что Ричард III намеревается извести свою жену ради женитьбы на Элизабет Йоркской. Пусть эти слухи коснутся ушей знати, духовенства, купцов, городских старшин. Пусть Оливер потолкается по лондонским кабачкам и тавернам и повсюду расскажет, что Ричард держит затворницей и травит ядами королеву Англии ради кровосмесительной связи с родной племянницей, братьев которой он повелел удушить в Тауэре. И чем шире и скорее разойдется этот слух, тем в большей безопасности окажется она. Вот где припомнятся Ричарду и одинаковые платья королевы и принцессы Йоркской, и его ухаживание за этой девицей во время рождественского пира.

Когда Оливер, потрясенный и взволнованный, ушел, Анна уже была совершенно спокойна. Она кликнула Дебору, велев той принести ее знаменитое изумрудное колье, подаренное Бекингемом, и несколько минут глядела на волшебную игру камней, ласково касаясь их кончиками пальцев.

– Возьми это, Деб, и отнеси как мой подарок принцессе Бетси. Она слишком недалекая и не откажется его принять. Посмотрим, не будет ли достаточным подтверждением слухов появление принцессы Йоркской при дворе в знаменитом ожерелье королевы.

Потом она спала – долго и спокойно, едва ли не впервые за многие дни. Сквозь сон она ощутила прикосновение на лице – ласковое, почти невесомое. Она словно вновь оказалась в покоях своего дяди-епископа Невиля, и незнакомый рыцарь с синими глазами погладил ее по щеке. Жизнь тогда только открывалась для нее…

– Филип!..

Анна открыла глаза. Синие глаза растворились, и в молочном свете проникающего в окно зимнего дня она увидела совсем другое лицо, другие глаза – янтарно-золотистого оттенка.

– Джеймс! – Она улыбнулась ему с откровенной радостью. – Где ты пропадал так долго?

Он крепко обнял ее, прижал к себе.

– Я пришел за тобой. Я увезу тебя.

– Куда? – бездумно спросила она.

– Далеко. За море.

Жизнь вновь открывалась для нее… Почему тогда эта тяжесть на сердце? Прошлого уже не вернуть. И этот – не тот, другой…

Она внимательно посмотрела на Тирелла.

– Это побег?

– Да. Я боюсь за тебя. Все вокруг только и говорят, что Ричард хочет тебя убить, чтобы жениться на принцессе Бетси.

– Что? Уже? Значит, я почти в безопасности.

Она рассмеялась и рассказала ему об их противоборстве с Ричардом, но Тирелл по-прежнему оставался серьезен.

– Возможно, ты и поступила правильно, но все равно ты в одной клетке с чудовищем. Еще неизвестно, чем это может закончиться. Но то, что Ричард сейчас не находит себе места, в этом я убедился сам.

– А где ты был все это время? – спросила Анна. – И разве ты уже не мой страж?

– Нет.

И он объяснил ей причину своего столь длительного отсутствия. Оказывается, он получил от короля новое назначение. Его отправляют за море, чтобы он вступил в должность коменданта крепостей Гин и Хемс близ Кале вместо некоего лорда Монтжоя, который переметнулся к Генриху Тюдору. Тиреллу же предписывалось навести порядок в этих крепостях, ибо они – оплот безопасности торговли Англии с континентом, а также наладить шпионскую сеть, чтобы вызнать, когда и где намеревается высадиться в Англии граф Ричмонд.

– Я должен отплыть не сегодня-завтра, мой корабль уже готов. Думаю, меня никто не заподозрит, если я выкраду тебя и увезу в Кале. А там, если угодно, мы примкнем к этому «джентльмену Тюдору».

Королева долго молчала. Во-первых она не решится на подобное, пока ее дочь с Уильямом не обезопасят себя в Уэльсе от Ричарда, а во-вторых… Анна вдруг ощутила, как бешено бьется ее сердце. Во-вторых, у нее вдруг появился реальный шанс отомстить за все Ричарду. Отомстить, отомстить, отомстить… Она даже приподнялась на ложе, ее зеленые раскосые глаза засветились, как у кошки, а на щеках появился румянец. Что для ее мужа важнее, чем его королевство? Кто для него сейчас опаснее, нежели готовящийся к вторжению Тюдор? Ах, видит Бог, не зря она остановила некогда свой выбор на Джеймсе Тирелле. И теперь этот Черный Человек станет орудием ее мести!

– Слушай меня, Джеймс! – задыхаясь от волнения, воскликнула она, схватив его за руки. – Слушай и всем святым заклинаю, выполни мою просьбу. Ибо для меня нет ничего важнее, чем то, что я сейчас скажу.

Тирелл с удивлением смотрел на внезапно преобразившуюся королеву. Она словно светилась и еще никогда не казалась ему столь прекрасной. Но то, что она сказала, повергло его в шок.

– Ты немедленно отправишься на континент, Джеймс. Там ты вступишь в должность и во всем покажешь себя покорным воле короля. Однако тайно ты должен наладить связь с графом Ричмондом, сообщить ему, что желает от тебя король, а потом рассказать, где его ожидает Ричард, а где высадка может быть безопасной. Да, Джеймс. Я прошу тебя сделать это ради меня. Ибо только так я смогу поквитаться с этим чудовищем за все, что перенесла по его вине! Ты ведь сделаешь это для своей королевы, мой дорогой?

Теперь она его почти умоляла. Лицо Черного Человека стало замкнутым.

– А как же вы, Анна? Неужели вы готовы остаться с Ричардом, когда над вами нависла такая угроза?

Анна почти упала головой ему на грудь.

– Это сейчас не так уж важно. Главное, что теперь у меня появится еще больше сил для борьбы. И Ричарду так просто меня не сломить. А ты… Я буду ждать тебя, Джеймс. Месяц, полтора. Думаю, у меня еще есть это время. Потом же ты вернешься за мной. И тогда я буду только твоей. Обещаю, мой верный рыцарь… К тому же… Мне нужно еще какое-то время оставаться подле короля. Пока окончательно не рассеялась угроза над моей девочкой.

– Но я буду с ума сходить без вас! И что может статься с вашей Кэтрин, когда она под защитой графа Хантингтона?

– Тебе трудно понять меня, Джеймс, ведь у тебя нет своих детей.

Она вдруг осеклась, вспомнив, как женила его на Джудит Селден. Но Тирелл как-то бесцветно сказал:

– Отчего же. У меня еще в мае родился сын. Не знаю, на кого он похож, поскольку не видел его.

Но Анне сейчас было не до угрызений совести. Вновь и вновь она умоляла Тирелла поехать к Тюдору и, пока Ричард еще доверяет своему Черному Человеку, выдать его сопернику все планы короля.

Глаза Тирелла остались печальными.

– Я сделаю, как ты хочешь. Но все равно буду молиться за тебя. Я не найду себе места за морем до тех пор, пока не вернусь и не увезу тебя хоть от короля, хоть от самого дьявола.

Анна задумчиво глядела, как он уходит. Он готов был на все ради нее, а она делала его предателем, заставляла рискнуть всем, чего он достиг в жизни. К тому же она еще не знала, так ли ей хочется стать навсегда его возлюбленной. Ведь Джеймс слишком любит ее, а она порой нуждается в одиночестве. Чтобы погрузиться в воспоминания о прошлом, чтобы побыть с тем, другим, по кому до сих пор томится ее сердце.

Однако она заставила себя встряхнуться, отогнать эти мысли. Ее игра еще не была закончена. Ей еще надо было выстоять против открытой ненависти Ричарда. И рядом с ней уже не будет ее верного защитника.

И целый месяц, до самого начала Великого Поста, она прожила в невыносимом напряжении. Ее никуда не выпускали, содержа буквально под арестом, за ее дверью днем и ночью стояла, скрестив копья, стража. По ночам Анна боялась оставаться одна и просила посильнее разводить огонь в камине, чтобы не так опасаться темных углов. Кросби-Холл был домом Ричарда, и она догадывалась, что здесь есть ходы, через которые к ней может проникнуть тайный убийца. Она ела крайне мало, опасаясь яда, и заставляла поваров и лакеев пробовать каждое блюдо, а затем в течение часа ожидала результата. Она многому научилась у Тирелла. Теперь Анна следила за запахом масла в светильниках, за дымком от свечей, боясь ядовитых паров. Король Ричард так ни разу и не явился к ней за это время, зато однажды пришел ее новый страж Джон Несфильд и заявил, что подобными подозрениями она оскорбляет его.

– Я был охранником при королеве Элизабет и, клянусь своим рыцарским званием, охранял ее как для короля, так и от его козней. Вы должны понять, миледи, что я рыцарь, а не палач.

Когда однажды утром Анне стало дурно после завтрака, Джон Несфильд был напуган больше других и, даже не испросив дозволения у короля, послал за лекарем.

Королева, однако, наотрез отказалась его принять. Забившись с ногами в альков кровати, она долго сидела там, глядя перед собой широко открытыми глазами, умоляя даже Дебору оставить ее.

– Этого не может быть! Этого никак не может быть, – повторяла она без конца.

Ибо теперь она поняла, что с ней, и ее дурнота не была последствием ни прежнего отравления, ни нервного напряжения или скверного самочувствия. Причина весьма проста и естественна: она была беременна от Джеймса Тирелла. Уже почти два месяца, со времен Конингсборо. И этот ребенок не значился в росписи ее судьбы!

Она даже не задумывалась о такой возможности, ибо все ее мысли были заняты борьбой за собственную жизнь. Сначала отравление, потом болезнь, а теперь плен, который после угроз Ричарда еще неизвестно, чем мог закончиться. И вот теперь это… Анна вдруг истерически засмеялась. Ричард так жаждет наследника – вот она ему его и даст. Вот будет славная месть! Посмотрим, что он тогда станет говорить о неисполнении ею супружеских обязанностей! Но уже в следующий миг ее прошибал ледяной пот. При мысли о том, что произойдет с королем, когда все откроется, какое изощренное наказание может придумать этот дьявол, ей становилось дурно. Пока что в их яростном поединке выигрывала она. И хотя Анна была заточена, как прокаженная, она знала от Оливера, что происходит в столице. По всему Лондону только и разговоров было, что о готовящемся новом злодеянии, вслед Ричарду даже звучали злобные выкрики и оскорбления как убийце королевы. И теперь вдруг возникнет такой повод для ее разоблачения, для развода, для ее позора и полной погибели. Ибо всем отлично известно, что королева прибыла в Лондон больной, и его величество не провел с супругой ни единой ночи.

Анна пришла в такое оцепенение, что, даже когда Оливер принес ей радостную весть о том, что она все-таки обыграла Ричарда, не слишком обрадовалась. Король в последнее время действительно стал избегать очаровательную племянницу. А когда та в последний день рождественских празднеств явилась на торжественную мессу в знаменитом колье королевы Анны, в соборе поднялся такой шум, что священник был вынужден прервать проповедь. Ричард изменился в лице, и уже к вечеру стало известно, что он отправляет Элизабет в свое северное имение Шериф-Хаттон, и ни о каком брачном союзе теперь не может быть и речи. Ричарду даже пришлось выступить перед подданными в большом холле госпиталя рыцарей-иоаннитов с оправдательной речью, а затем его гонцы отправились во все графства Англии, и в особенности на Север, чтобы опровергнуть слухи, которые уже приняли угрожающие масштабы.

– Миледи, вы победили! – ликовала Дебора. – Вы спаслись и остались королевой!

– Неизвестно, надолго ли эта отсрочка, – бесцветно отвечала Анна. Она все время пребывала в состоянии страшной растерянности и целые дни проводила у окна, глядя на низкое февральское небо.

«Этого ребенка не должно было быть», – вновь и вновь повторяла она, все больше убеждаясь, что жизнь преподнесла ей новый сюрприз. Она не могла определить, что чувствует к этому вновь зародившемуся в ней существу. Детей от Филипа она страстно желала, ребенок от Ричарда казался ей бременем… а этот… При мысли о нем она не ощущала ничего, кроме панического страха.

Слава Богу, что они не виделись с Ричардом. Анна понимала, что, хотя между ними и произошел окончательный разрыв, некоторое время она может чувствовать себя в безопасности – пока все не откроется.

А потом Джон Несфильд доставил сообщение, что Ричард приказывает супруге отбыть в Вудсток. Анна поначалу не поверила своим ушам, но потом вдруг развеселилась.

Вудсток! Она знала там каждый переход, каждую тропинку. И это вовсе не Лондон, где повсюду солдаты и офицеры со знаком Белого вепря. Там легче скрыться.

– Оливер, ты поможешь, если придется тайно бежать?

Он глядел на нее с восхищением. В последнее время Анна была так подавлена – и вдруг эта дерзкая затея!

Уже в дороге Анна передумала.

– Забудь, что я сказала, ибо за мной скоро приедут.

«Джеймс любит меня. Он не оставит меня в беде. И потом, я сама назначила срок – через полтора месяца».

В Вудстоке она несколько ожила, поднималась на крепостные стены, гуляла в старом парке. Джон Несфильд, такой бдительный в Лондоне, здесь, в этом старинном замке, смягчился. Он и в самом деле оказался порядочным и весьма приятным человеком. И, несмотря ни на какие слухи, верил в своего короля Ричарда. Порой, когда в окно стучал дождь, перемежаясь со снегом, они сидели с Деборой, ее «кузеном» Оливером и Джоном Несфильдом у камина и рыцарь втолковывал своим молчаливым слушателям, как мудр их государь, как много он сделал для блага Англии: это и мир с Шотландией, и упорядочение судопроизводства, и расправа с итальянскими купцами-грабителями.

В середине февраля стало подмораживать, ветви деревьев в старом парке покрылись инеем, в стылом воздухе пронзительно звучало карканье ворон. Именно в это время у ворот замка протрубил рог.

Королева увидела его в окно. Джеймс соскочил с коня и стоял, невозмутимо беседуя с Джоном Несфильдом, а она умирала от нетерпения, желая узнать, как у него все вышло. Затем, в развевающемся, как птичьи крылья, черном плаще, он легко взбежал по ступеням крыльца. Нет, в нем действительно было нечто, напоминавшее ей Филипа.

Анна опустилась в кресло, поставив ноги на резную скамеечку. Старалась успокоиться, но пальцы подрагивали на подлокотниках. Что удалось сделать Джеймсу Тиреллу? Удалась ли ей ее месть? И еще она подумала о том, что теперь ей не остается ничего другого, как уехать с этим человеком. Она не думала, на какой безумный шаг решается. Сейчас она сознавала лишь одно – время ее освобождения пришло.

– Ваше величество, прибыл сэр Джеймс Тирелл, – возвестил Несфильд.

– Хорошо. Оставьте нас, сэр Джон. А теперь говорите, Тирелл. В чем причина вашего визита?

Но едва дверь за Несфильдом закрылась, как Джеймс кинулся к ее ногам, схватил тонкие руки, стал осыпать их поцелуями. Анну словно окутала исходившая от него радость. Она засмеялась, позволяя ему обнимать и целовать себя, сжимая так, что ей стало трудно дышать.

– Я исполнил все, как ты велела. Я связался с Генри Тюдором, я добился его доверия и даже сделал большее: указал Ричарду ложное место и время высадки десанта графа Ричмонда. И еще… – поцеловал он ее, – я рассказал Тюдору, что король грозит тебе гибелью. Если ты решишься, Генри Тюдор готов принять тебя на континенте. Я прибыл за тобой. Я спасу тебя!

– Подожди, Джеймс. Однако и мне надо тебе кое-что сообщить…

Она все пыталась сказать ему, что беременна, но неожиданно, охваченная страстью, сама стала отвечать на его поцелуи, забыв на миг обо всем на свете, кроме этих сильных мужских объятий и жара в собственной груди.

Когда открылась дверь, они не успели оторваться друг от друга. На пороге стоял Оливер. Застыв, он смотрел на них округлившимися глазами, и на его лице сменялась целая гамма чувств: беспокойство, изумление, растерянность, гнев, и наконец – безграничное отвращение.

Анна медленно убрала руки с плеч Джеймса.

– Оливер, послушай меня…

Она не знала, что сказать. Оливер был ее другом, к тому же она так давно привыкла к его молчаливому обожанию, что перестала замечать его. Он был ей как брат, и она знала, что между ними ничего не может быть. Оливер был свидетелем ее любви и жизни с Филипом, но даже он не имел права так смотреть на нее сейчас.

– Послушай, Нол…

Она шагнула к нему, но он отпрянул. Лицо его исказилось.

– Шлюха!..

– Как вы смеете! – загородил королеву Тирелл, но Оливер вдруг бросился на него, схватил за ворот и, резко рванув, отбросил от Анны.

– Ты пес, убийца! Ты не смеешь прикасаться к этой женщине! На тебе кровь ее мужа.

Теперь и лицо Тирелла исказилось яростью. И, прежде чем Анна опомнилась, они уже выхватили мечи.

– Остановитесь! – вскричала Анна. – Эй, кто-нибудь, сюда! На помощь!

Ворвались охранники и растащили их. Суровый Джон Несфильд сам отобрал у противников мечи. Оливера увели, Тирелл остался стоять белый как мел.

– Этот человек оскорбил королеву, – только и сказал он.

На лице Анны была написана совершенная беспомощность. Она странно взглянула на Тирелла.

– Что хотел сказать Оливер?

Тирелл отвел взгляд и пожал плечами.

– Для него я просто верный пес короля.

Анна вдруг ощутила ужас.

Когда-то давно Оливер, так же как сейчас на Джеймса, бросился на Джона Дайтона. Анне показалось, что острые ледяные когти сжали ее сердце. Тирелл стоял, отвернувшись к окну и не глядя на нее. Черный Человек Ричарда Глостера, в услужении у которого когда-то был Дайтон. Нет, это слишком чудовищно. Это невозможно!

Он медленно повернулся, все так же не решаясь поднять на нее глаза.

– Ваше величество, я все объясню.

Но королева уже направлялась к коменданту.

– Сэр Джон Несфильд, могу ли я поговорить с Оливером Симелом без свидетелей?

Все еще ничего не понимая, Несфильд согласно кивнул.

– Ума не приложу, что вдруг нашло на такого мирного и рассудительного парня, как Симел?

Оливер понуро сидел у камина в башенке у ворот. Когда зашелестело платье королевы, он даже не повернулся в ее сторону.

Королева приказала стражникам удалиться.

– Я никогда не прощу вам этого, – тихо проговорил Оливер, когда дверь за комендантом закрылась.

– Нол! – побледневшими губами прошептала Анна. – Тирелл давно уже не человек короля. Он не раз спасал меня от него, он мне предан. И один Бог, видящий мою душу, может судить меня, когда я поступаю так, а не иначе.

Рыцарь нехорошо усмехнулся.

– Бог!.. Нет, моя прекрасная королева. Есть еще и честь, и память, и верность. Вы же… Здесь не только грех телесной похоти, но и худшее из предательств, какое я встречал. Подумать только – это совершили вы… Вы!

Он глядел на нее потемневшими от гнева и горечи глазами.

– Вы были самым удивительным существом в моей жизни. Ни одна другая женщина не могла что-то значить для меня после вас. Я так любил вас, что готов был отдать вам всю свою кровь каплю за каплей…

Несмотря на острую жалость к Оливеру, Анна испытала облегчение. Ревность! Так, значит, все это только ревность?

Оливер же продолжал, глядя на нее все тем же уничтожающим взглядом:

– Давным-давно я заставил замолчать свою любовь. Ибо я слишком чтил сэра Филипа, слишком гордился тем, что его полюбила такая женщина, как вы. В этом ужасном мире я был свидетелем редкостного чуда – вашей с ним любви. Она была настолько глубокой и прекрасной, что я принес себя и свою жизнь в жертву вашей любви. А потом вы стали супругой Ричарда Глостера, супругой демона, погубившего это чудо. Но он был исчадием ада, и вы – слишком беззащитной перед ним. Если он обманул вас, то в этом я винил лишь себя. Меня не было рядом, я не уберег вас от этого чудовища. Вы были жертвой и вы… вы все еще любили Филипа Майсгрейва. А сейчас… Зачем вам понадобилось так унижать память сэра Филипа? Почему из всех мужчин вы предпочитаете тех, у кого на руках его кровь?

У Анны вдруг ослабели колени, и она медленно опустилась на каменный выступ.

– О небо! Что ты говоришь, Нол?

– Я говорю, что вы только что обнимали человека, который был правой рукой герцога Глостера, когда тот сделал все, чтобы погубить Филипа Майсгрейва. Это он был связным между Джоном Дайтоном и герцогом, когда готовилось покушение на Нейуорт. Я узнал об этом много позже, шаг за шагом исследуя преступления Джона Дайтона. Это с ним разговаривал Джон в Дурхеме, и это с ним они обсуждали план сдачи Гнезда Орла шотландцам. Хозяин кабачка, где они встречались, поведал мне за кружкой эля, что они часами шептались в углу его заведения, что-то чертя на купленном в соседней лавчонке пергаменте. Слушая его, сразу можно было догадаться, кто был собеседником Джона Дайтона, – Черный Человек, Джеймс Тирелл.

У Анны все плыло в глазах. Сердце так колотилось, что казалось, вот-вот разорвется.

– Мне он ничего не говорил об этом…

Она произнесла это едва слышно, словно поражаясь своей мысли. Оливер хмыкнул:

– А что еще не говорил этот убийца? Его руки по локоть в крови, и есть там кровь Филипа и Дэвида Майсгрейвов.

Анна закрыла глаза и застонала. Но Оливер впервые в жизни был беспощаден.

– И это еще не все. Когда-то давно, в той страшной битве под Барнетом, на сэра Филипа напал неизвестный рыцарь. На его доспехах не было никаких отличительных знаков. Но я видел его лошадь – вороную с широкой белой полосой через всю морду. Позже я узнал этого коня. Рядом с ним стоял юноша с секирой, удивительно напоминающей ту, какой пытались свалить с коня барона Майсгрейва. Я спросил его имя, и мне сказали – Джеймс Тирелл, оруженосец герцога Ричарда. Тогда я решил, что ошибаюсь. Позже я понял, что сэра Филипа пытался убить именно этот наемник горбатого Дика. И когда сегодня мне сообщили, что Тирелл прибыл в Вудсток… О, я ожидал самого худшего! Я как безумный бросился на выручку, вы же в это время как кошка ластились к этому убийце!

Он умолк, задыхаясь от бешенства, обиды и отчаяния. Постепенно его дыхание стало более ровным, в глазах мелькнуло нечто похожее на сострадание. Анна сидела, слегка раскачиваясь, взгляд ее странно блуждал. Оливер ощутил страх за нее.

– Анна!..

Она подняла на него огромные глаза, и его поразило выражение затравленности в них. Оливер растерялся. Он хотел унизить, оскорбить ее, но не мог вымолвить больше ни слова. Анна отвела взгляд, судорожно сглотнула. Потом лицо ее стало необъяснимо меняться. Он не мог понять, как это произошло, но, когда она вновь посмотрела на него, ее взгляд напоминал сверкающее лезвие клинка.

– Ступай за мной, – каменным голосом произнесла она.

Она шла так прямо и твердо, словно ее вела сама судьба. Пересекла двор, поднялась в зал, где когда-то пыталась убить короля. Подняла глаза на свод, где уже не было люстры. Здесь зародилось ее доверие к Джеймсу. Она поднялась по винтовой лестнице и вместе с Оливером вошла в комнату, где у камина беседовали Дебора и Джеймс.

– Леди Шенли, отойдите от этого человека, – спокойно проговорила Анна.

Дебора растерянно взглянула на королеву, потом на Тирелла, но повиновалась. Джеймс стоял не шевелясь, лишь его прозрачные глаза светились особым, напряженным светом. Потом в них мелькнуло еще что-то – страх, отчаяние.

– Ваше величество, ради всего святого, выслушайте меня…

Он шагнул было к ней, но остановился, словно натолкнувшись на ее взгляд.

– Сэр Джеймс, давал ли вам Ричард Глостер приказ убить Филипа Майсгрейва под Барнетом?

Теперь он отшатнулся. Лицо Оливера выражало жестокое торжество.

– Сэр Джеймс, вы встречались с Джоном Дайтоном, когда он вез горбуну план, как сдать Нейуортский замок?

У Тирелла задрожали губы.

– Джеймс Тирелл, это вы помешали графу Нортумберленду послать помощь в Нейуортскую долину?

Она скорее почувствовала, чем увидела, как Тирелл дрожит.

– Я выполнял приказ, – глухо проговорил он. – Я был человеком с проклятой душой. И я еще не знал вас, Анна!

В его голосе слышалась мольба, но это еще больше разожгло ярость королевы.

– Будьте же вы прокляты!

Он вдруг рухнул на колени, простер к ней руки.

– Нет! Я люблю вас… Я не смогу жить без вас!..

На ее лице появилась гримаса отвращения.

– Убирайтесь!

– Нет! О, умоляю, выслушайте меня!..

Он пополз к ней, из его глаз текли слезы, но Анна отшатнулась. Оливер заслонил ее.

– Разве ты не слышал, мерзавец, что тебе велела королева?

Тирелл закрыл глаза и со стоном втянул воздух.

– Ради Спасителя, позвольте мне только увезти вас из Англии. Потом я исчезну.

– Убирайся, – снова сказала Анна. – Я скорее вверю свою судьбу воле Провидения, чем такому презренному лжецу!

Он тяжело дышал, горбился, руки его бессильно свисали вдоль тела.

– Моя королева… О моя королева, я готов умереть за вас! Что мне совершить, чтобы вы поверили мне? Что совершить, чтобы вы хоть на миг сменили гнев на милость? Неужели нет ничего такого, чем бы я мог заслужить хотя бы вашу снисходительность?!

Анна вдруг шагнула к нему и, схватив за волосы, резко вскинула его лицо.

– Есть! Вы спасли Джона Дайтона, отослав его подальше. Докажите же свою преданность. Мне нужна его голова!

В глазах Тирелла мелькнуло нечто похожее на надежду.

– Да! О да! Я сделаю это!

Анна разжала пальцы и брезгливо вытерла руку о складки платья.

– Но это еще не все, палач. Выполни еще один мой приказ. Мне нужна еще одна голова – короля Ричарда Третьего!

Дебора испуганно ахнула, даже Оливер вздрогнул, взглянув на королеву, как будто опасаясь, в своем ли она уме. Лицо Анны было словно из мрамора, глаза лихорадочно блестели. Тирелл же тотчас успокоился и встал.

– Да. Клянусь своим последним дыханием, я исполню ваш приказ, моя королева.

Он поклонился и молча вышел. Анна бессильно опустилась в кресло.

– Дебора, умоляю, дай мне воды!

После этого она погрузилась в какое-то странное оцепенение. Ее перестало интересовать все происходящее. Она так устала сносить бесконечные удары судьбы, что в ней как будто что-то надломилось. Исчезло даже желание мести. Душа Анны словно умерла. Она не думала ни о будущем, ни о прошлом. Она была уничтожена настолько, что не могла ни плакать, ни молиться.

Однажды, как сквозь сон, она услышала, что Дебора выговаривает Оливеру:

– В вас просто заговорила ревность! Как вы осмелились открыть это королеве? Она верила этому человеку, и он мог ее спасти, ибо любил. Вы же окончательно погубили ее своей правдой.

– Анна Невиль должна была узнать все. Джеймс Тирелл был одним из убийц ее мужа и сына. Когда-то я скрыл от Анны это предательство, и она оказалась в руках чудовища. Тирелл такой же изверг, как и его господин. Он мог бы стать ее убийцей!

– Но он готовился ее увезти, и я уверена, что сделал бы это. Теперь же она вновь беззащитна перед королем.

– У короля сейчас другие заботы. Он даже перестал присылать гонцов в Вудсток. И сейчас, когда вся Англия говорит о Тюдоре и еще бродят слухи, что король хотел убить Анну Невиль, – он не рискнет запятнать себя новым преступлением. Именно сейчас она в безопасности.

– Вы так говорите, чтобы успокоить свою нечистую совесть. Ах, зачем я привела вас к королеве, Оливер Симел!

– Разве было бы лучше, чтобы она и дальше пребывала в неведении и служила игрушкой в руках этого исчадия ада?

– Да. Тысячу раз – да! Даже вы не знаете всего, сэр Оливер.

Анна нахмурилась. Она понимала, что имеет в виду Дебора. Ребенок. Ее ребенок от Тирелла. Чудовищно! Она сжималась, обхватывала живот и начинала стонать. Когда-то ребенок от Ричарда вызывал у нее чувство неприязни. Теперь ей казалось, что внутри нее поселился сам Сатана.

– Я не рожу тебя, дьявол! Ты умрешь во мне…

И только эта глухая ненависть давала ей силы что-то делать. Она не верила, что Тирелл вернется, она не верила в его клятву и не ждала его. Но она страстно не желала носить в себе это дитя.

Март выдался восхитительным. Пахло свежими травами, лесной сыростью, набухающими почками. Анна стояла у открытого окна и хмурилась, вглядываясь в лес.

– Дебора, я хочу погулять.

Баронесса вздрогнула. Это были первые слова королевы за минувшие три недели.

– О да, конечно! Я доложу сэру Несфильду.

Комендант, которого также беспокоило странное поведение королевы, даже обрадовался.

– Прикажете принести паланкин или оседлать лошадь, ваше величество?

– Нет. Я хочу прогуляться пешком.

В лесу охранники и Оливер с трудом поспевали за ней. Анна шла торопливо, словно точно знала, куда направляется. Лесную землянку едва можно было различить под грудой пожухлых прошлогодних листьев. Здесь она впервые протянула убийце руки. «Этот человек черен. Он проклят. Остерегайся его», – сказала тогда Мэдж. Анна не придала тогда значения ее словам.

Оставив охрану в лесу, королева решительно постучала в двери вудстокской ведьмы.

– Я не сделаю этого, – решительно заявила Мэдж, когда королева сообщила ей о цели своего визита. – Избавляться от ребенка – величайший грех.

– И все же ты поможешь мне. Ты ведь не хочешь, чтобы я сама вспорола себе живот кинжалом.

Мэдж, сгорбившись, сидела у слабо тлевшего очага. Королева в меховом плаще стояла перед ней, и лицо ее выражало отчаянную решимость. Мэдж угрюмо взглянула на нее из-под нависавших косм.

– Убить еще не родившегося ребенка – грех. Закончить свою жизнь раньше намеченного срока еще больший грех. Что произошло с Анной Невиль, если она стала прислужницей нечистого?

– Нечистый сидит внутри меня! – зло возразила Анна. – И с каких это пор ведьма Ульрика стала такой богобоязненной? Мне ведь известно, что ты не отказываешь в этой просьбе за малую плату даже простым селянкам. Я же по-королевски одарю тебя.

Мэдж отрицательно покачала косматой головой.

– Зачем? Когда-нибудь это дитя будет тебе в радость. Ты ведь искала и обрела утешение в объятиях его отца.

Королеву передернуло.

– Нет! Я ненавижу его! И ты сама говорила, что он проклят. А проклятой оказалась я сама. Умоляю, Мэдж, сделай то, о чем я тебя прошу. Помоги мне!

– Нет. Это опасно. От этого нередко умирают.

– Я наверняка обречена, если оставлю его. Король убьет меня.

– Король этого не сделает. Сейчас хромой Ричард боится за твою жизнь. Твоя смерть подрубит и без того тонкий ствол его власти.

– О, тогда меня тем более ничего не страшит! Но и ты пойми меня. Сколько я могу предавать свое прошлое? Сколько я должна рожать детей от убийц Филипа! Помоги, Мэдж. Этот ребенок не должен увидеть свет. Вспомни, ты сама предрекла мне когда-то, что у меня будет только трое детей.

Почему-то это напоминание особенно подействовало на ведьму. Она вдруг вскочила и оскалилась так, что Анна даже попятилась.

– Убирайся! Вон! И никогда больше не приходи сюда. Никогда не жди от меня помощи!

Старая и немощная, она почти вытолкала королеву за дверь. А когда та ушла, набросала столько валежника в очаг, что пламя поднялось до самой кровли землянки. Согнувшись у огня, колдунья долго разглядывала свою скрюченную темную ладонь. По ее морщинистым щекам текли слезы.

– Я никогда не сделаю этого, моя девочка. Никогда. Иначе случится то, что предначертано. И я стану твоей убийцей. Но порой стоит попробовать и поспорить с судьбой!..

На следующий день королева пришла к ней вновь.

15 День солнечного затмения

Они галопом неслись между еще голыми весенними деревьями – всадник в черном плаще и, чуть поотстав, мальчик на светлой соловой лошадке с откинутым на спину капюшоном наплечья. Когда они проезжали через небольшой овраг, прямо над головой у них резко закричала сойка, лошадь второго всадника испуганно шарахнулась, и мальчик, не удержавшись в седле, свалился в ворох прошлогодней листвы. Всадник в черном плаще тут же оказался рядом.

– Как ты, Дэвид?

Мальчик хмуро глянул на него из-под падающих на глаза темно-каштановых густых волос. Глаза его были слегка раскосые, ярко-зеленые. Чуть вздернутый нос усыпан веснушками. На его темном шерстяном наплечье ярко выделялась расшитая золотом ладанка. Мальчик поправил ее, стал подниматься.

– Лучше помогите поймать мою лошадь, сэр Джеймс.

Когда Дэвид вновь оказался в седле, Тирелл решил, что не следует так гнать. В конце концов, в этом мальчике заключалось все его будущее, все надежды на счастье. И не дай Господь, чтобы из-за спешки с Дэвидом что-то случилось.

Теперь они ехали почти шагом. Лошади устало всхрапывали. Под их копытами похрустывали раздавленные желуди.

– Далеко ли еще?

– Сейчас покажется постоялый двор, там мы передохнем, а за ним уже начинается Вудстокский лес.

– О, тогда поехали скорее!

Джеймс Тирелл понимал нетерпение этого мальчика. Увидеть мать, после того как много лет считал ее умершей… После стольких лет жизни в глуши и безвестности узнать, что его мать – королева… Тирелл и сам еще не мог до конца поверить, что в отдаленном Йоркшире, среди Кливлендских холмов, в старом Тонвильском замке оказался живым и невредимым сын Анны – Дэвид Майсгрейв.

Джеймс бросил быстрый взгляд на мальчика. Дэвид был очень похож на свою мать. Пожалуй, во всей старой Англии ни у кого больше не было таких необычных глаз, как у Анны и ее сына. Эта пронзительная зелень – цвет молодой листвы… Немудрено, что догадка о том, кем является подросток, открывший ему ворота Тонвильского замка, тотчас пришла на ум Тиреллу.

Он приехал в Тонвиль совсем один. Уже приближаясь к замку Джона Дайтона, Тирелл свернул в небольшую церквушку, затерявшуюся среди этих безлюдных просторов, чтобы помолиться, перед тем как выполнить первый приказ своей королевы. Ближе к ночи он поднялся к замку, неуютному нагромождению камней на вершине холма, где лишь в одном оконце слабо мерцал свет. Стоял конец февраля, подмораживало, но вечер выдался на удивление тихим и безветренным. Казалось, весь мир замер в молчании, когда Тирелл, не снимая руки с рукояти меча, громко постучал в ворота замка. Его сердце билось ровно и сильно.

И тут он увидел этого мальчишку. В полумраке Джеймс не сразу разглядел его. Понял лишь, что мальчик не намерен впускать в замок незнакомого человека. Он стоял, держа за ошейник захлебывающегося яростным лаем пса, а за его спиной возвышались два здоровенных парня с факелами и дубинками в руках. Голос мальчика был резким – голос господина, не терпящего возражений.

– Моего отца нет дома.

Тирелл был удивлен. Он слышал, что у Джона Дайтона есть сын, но что-то в облике этого рослого, стройного мальчика не вязалось в сознании Тирелла с тем, что его отцом является коренастый и угрюмый Дайтон. Более того, когда подросток повернулся и свет факелов озарил его лицо, Тирелл вдруг почувствовал, что не может отвести от него взгляд. Он был настолько потрясен, что ему понадобилось несколько минут, чтобы осознать, о чем говорит ему подросток.

– Что с вами, сэр? Вы разве не слышите меня? Я ведь сказал, что отец уехал несколько месяцев назад, и никто не знает куда.

Тирелл пришел в себя.

– Ты сейчас солгал мне, юный майстер. Ибо, когда я отправлял твоего покалеченного отца сюда, он не мог двигаться, и даже речь давалась ему с трудом. Неужели случилось чудо и увечный Дайтон встал на ноги?

Мальчик, похоже, смутился, прикрикнул на пса, заставив его уняться. Снова взглянув на приезжего, он откинул со лба волосы. И стал еще более похож на королеву. Сын Джона Дайтона! «Это наваждение!» – пронеслось в мозгу Тирелла.

– Ты, кажется, что-то сказал? – заставив себя очнуться, спросил Тирелл.

– Я говорю, что он отбыл на телеге. Приказал слугам, чтобы его перевезли в какое-то аббатство, где бы он мог замолить свои грехи. У него их много, – тихо добавил мальчик с каким-то недетским осуждением в голосе.

«Что-то здесь не так», – подумал Тирелл. Вопреки законам гостеприимства, его не пригласили переночевать в замке и, более того, старались дать понять, чтобы он покинул его как можно скорее.

Джеймс опять стал приглядываться к мальчику. «Сколько ему лет? Двенадцать-тринадцать, не больше». Однако что-то в его напряженной решительности, в том, что он, как взрослый, как хозяин, разговаривал с приезжим, указывало на то, что этому ребенку довелось повзрослеть раньше срока. Он был серьезен и осторожен, слуги, по-видимому, слушались его и почитали. Кливлендское нагорье – дикий край, и здесь распоряжается лишь тот, за кем сила.

– Ты хочешь сказать, что не знаешь, где замаливает грехи твой отец? Это несколько странно… майстер Дайтон.

– Тонвиль, – поправил мальчик. – Я ношу имя матери. Дэвид Тонвиль.

«Дэвид!» – еще сильнее удивился Тирелл и вдруг почувствовал, как отчаянно колотится сердце.

Он наклонился, внимательно разглядывая расшитое золотом украшение – ладанку для святых мощей – на темной замшевой курточке мальчика. «Дэвид», – опять подумал Черный Человек, с неожиданным смятением вспомнив, как королева, рассказывая ему о погибшем сыне, не раз сожалела, что даже охранявшая его частица Гроба Господня в ладанке не спасла Дэвида.

– Откуда у тебя эта ладанка? – неожиданно спросил Тирелл. И тут же новый вопрос сорвался с его уст, прежде чем он успел подумать: – Дитя мое, а ты уверен, что Джон Дайтон отец тебе?

Поистине странный и оскорбительный вопрос. Тирелл сам ощутил неловкость, но что за странная реакция последовала за его словами! Мальчик был напуган, а еще больше взволнован.

– Кто вы, сэр?

– Мое имя Джеймс Тирелл.

Казалось, это имя ни о чем не говорит Дэвиду. Но теперь и он внимательно вгляделся в человека, лицо которого скрывалось тенью капюшона.

– Вы из Пограничья? – вдруг с какой-то надеждой спросил Дэвид и тотчас отрицательно покачал головой. – Нет. Я вас не помню там.

Тирелл стоял, словно оглушенный этим вопросом. Буря чувств поднялась в нем при одном лишь упоминании этого слова – Пограничье.

Откуда-то возникла маленькая перепуганная женщина. Обняла Дэвида, притянула его к себе, словно стараясь защитить.

– Кто вы, сэр? Уходите! Слышите, поворачивайте коня, не то я велю спустить на вас псов.

– Погоди, ма! – остановил ее Дэвид. – Этот человек что-то знает.

– Нет, пусть он уходит. Я не отдам тебя им, Дэвид! Ты только мой!

И тем не менее, эта женщина не могла быть его матерью. Маленькая, невзрачная, вся в морщинах, она, как и Джон Дайтон, не имела ничего общего с этим красивым, словно юный принц, мальчиком.

И тогда Тирелл сказал:

– Ты – Дэвид Майсгрейв.

Мальчик был потрясен. Некоторое время он глядел на приезжего и вдруг почти закричал:

– Да!.. Да! Я вспомнил! Я Майсгрейв! Как же долго я не мог отыскать в памяти это имя!

Женщина рыдала, мальчик был взбудоражен, пес глухо рычал, а слуги ничего не понимали.

И лишь поздней ночью, когда они сидели в старой и неуютной башне замка, Тирелл узнал, как вышло, что здесь оказался давно считавшийся погибшим сын Филипа и Анны.

Несколько лет назад Джон Дайтон привез в Тонвиль-Холл находившегося без сознания, но еще живого ребенка. Он велел жене ухаживать за ним, сказав, что когда-нибудь они смогут получить за этого щенка хорошие деньги. Леди Элисон уже имела некоторое представление о делах своего супруга, но, будучи забитой и запуганной, давно привыкла во всем подчиняться ему. И она стала ухаживать за мальчиком. Никто не думал, что он выживет. Он был в беспамятстве, голова его была разбита, он потерял много крови. Но леди Элисон все же удалось вернуть его к жизни, и, когда это беспомощное дитя открыло глаза и взглянуло на нее, с уст его сорвалось лишь одно слово:

– Матушка!..

И сердце одинокой, не имевшей своих детей женщины растаяло от нежности. Этот мальчик принял ее за свою мать. Она не знала, кто он и откуда. Но и он этого не помнил. Он ничего не помнил из своей прошлой жизни. И она решила воспользоваться этим, сделав его своим сыном. Однако когда она стала называть его Джоном, мальчик улыбнулся и заявил, что зовут его Дэвид. Но это и все. Больше никаких воспоминаний.

Джона Дайтона в Тонвиль-Холле не было около двух лет. За это время Элисон Тонвиль окончательно убедила всех, что Дэвид – сын ее супруга, бастард, которому они хотят передать имение, поскольку у них нет собственных детей. От Дайтона по-прежнему не было вестей, и его супруга, беря грех на душу, изо дня в день ставила свечи в часовне, моля Пречистую, чтобы он никогда не вернулся, ибо не была уверена, что он примет Дэвида и согласится с решением усыновить ребенка. Она еще не забыла, как он грубо швырнул бесчувственное тельце мальчика, когда весь в крови и грязи прискакал на несколько часов в Тонвиль. Дэвида же она боготворила. Он был такой веселый, такой сообразительный и шустрый. И он звал ее матерью! Правда, временами смотрел на нее со странным изумлением.

– Раньше вы были другой, матушка.

У несчастной Элисон сжималось сердце. Она боялась, что когда-нибудь Дэвид вспомнит, кто он и откуда. Она понимала, что с этим ребенком дело нечисто. Он был слишком хорош собой, его манеры и речь, несмотря на детскую непосредственность, выдавали в нем ребенка не из простой семьи. Да и ладанка со святыней, которая была на мальчике, говорила о том же. Порой Дэвид становился задумчивым, задавал неожиданные вопросы.

– Матушка, а где моя сестра? Где моя Кэтрин?

Элисон была слишком простодушна, чтобы солгать. Она начинала сердиться, даже кричать на него.

– Никакой сестры у тебя нет! А если будешь выдумывать Бог весть что, я позову священника, чтобы он изгнал из тебя злых духов!

Но она ничего не могла поделать, когда Дэвид однажды с недоумением заметил, что прежде жил в другом замке, знавал других людей и другую мать… Последнее воспоминание сразило его, и он несколько дней пролежал в горячке. Элисон не отходила от него ни на минуту. Если Дэвид умрет – этот грех ляжет на нее. Но когда мальчик стал поправляться, она уже решила, что именно следует ему сказать. Да, раньше он жил в другом замке и у него была другая мать. Но та женщина умерла, и его батюшка привез его к своей второй жене.

Ребенок посмотрел на нее странным, словно обращенным внутрь взглядом.

– Та матушка была красивее.

Теперь он часто и сам рассказывал ей то, что вспоминал. Каких-то слуг, шута, хромого Освальда, огромную бомбарду, которая так громоподобно била в шотландцев, что рушились Чевиотские горы. И Элисон догадалась, откуда он. Из Пограничья. А когда Дэвид упомянул замок Олнвик и графа Нортумберленда, Элисон и вовсе перепугалась, решив, что украденный мужем ребенок чуть ли не из рода Перси. Но было в прошлом этого мальчика нечто, о чем он панически боялся вспоминать. Он часто пугался по пустякам и бежал к Элисон, ища в ее объятиях спасения. Элисон обнимала его и плакала вместе с ним, ибо сама опасалась за жизнь своего Дэвида. Она боялась, что вернется супруг и причинит мальчику вред, а ее покарает за своеволие – ведь она сказала всем, что Дэвид его сын.

Когда же пришло известие, что вскоре прибудет Дайтон, ее охватила растерянность. Она суетилась в замке, пропадала на ферме, словно пытаясь доказать мужу, что сама вполне справляется с хозяйством. Дэвиду было сказано, что едет его отец.

Но Дэвид не признал в Джоне Дайтоне отца. Более того, едва Дайтон вошел в старый зал Тонвильской башни, Дэвид, не издав ни единого звука, как подкошенный рухнул на пол. Его обморок продолжался несколько часов, и Элисон вдруг пришла в ярость и, как кошка, набросилась на мужа. Она была в таком состоянии, что скорее убила бы его, чем позволила тронуть хоть волос на голове своего малыша.

Дайтон так изумился, когда она объявила, что выдала Дэвида за его бастарда, что не мог несколько минут вымолвить ни слова. Но потом вдруг расхохотался. Стал расспрашивать о мальчике, а когда узнал, что тот не помнит, кто он и откуда, то, посмеиваясь, одобрил ее решение.

– Он останется бастардом до тех пор, пока я не решу продать его матери, – только и добавил он, и у Элисон замерло сердце при мысли, что мать Дэвида жива.

Мальчик и его «отец» увиделись лишь вечером. Когда мальчик пришел в себя, Элисон потратила весь день на то, чтобы убедить его, что Джон Дайтон и есть подлинный отец Дэвида. И хотя ребенок панически боялся «батюшки», а ночью шептал Элисон, что его отец хотел его убить, славной женщине все-таки удалось доказать мальчику, что он ошибается.

В последующие несколько лет Дайтон редко наведывался в Кливлендские холмы. Элисон рассказывала Дэвиду, что его отец занимает очень высокий пост, что он рыцарь и состоит в свите самой герцогини Глостер. Дэвид слушал ее хмуро. С одной стороны, он был обыкновенный мальчишка: любил побегать с крестьянскими детьми у пруда, любил разъезжать на пони или возиться с новорожденными ягнятами. Но иногда он становился очень странным, усаживался, свесив ноги, на деревянной галерее Тонвиля и, разглядывая свою ладанку, о чем-то задумывался, да так глубоко, что приходилось чуть ли не кричать, чтобы он очнулся.

Элисон обычно оставляла его в покое, но часто просто пугалась и бранила его. Она боялась его задумчивости, ей казалось, что эти воспоминания отнимают у нее ее сына. Священная реликвия у него на груди даже злила ее, словно эта святыня подчеркивала, что нет у нее прав на этого красивого ребенка. Порой она испуганно вслушивалась в то, о чем растерянно и удивленно рассказывает мальчик:

– Когда-то я жил в большом замке, который все называли Гнездом Орла.

– Нет такого замка! – сердилась Элисон, холодея от мысли, что он отправится его искать.

Дэвид задумчиво продолжал:

– В замке было множество слуг, и все звали меня господином или юным лордом. Были еще какие-то люди, и я знал, что это мои отец и мать. Я не помню их имен, не помню лиц. Еще была девочка Кэтрин, которую я звал сестрой. В замке всегда толпились воины, и я тоже должен был когда-нибудь стать воином и защищать этот замок. Но однажды ночью на меня напал мой отец… Тот, который приезжает сюда… Да, точно, тогда он хотел убить меня. О матушка Элисон, защити меня от него!

И снова она корила его за эти нелепые выдумки. В следующий раз, когда нечто подобное придет ему в голову, говорила она, стоит только прочесть молитву, и все пройдет. Дэвид так и поступал, но это не помогало.

Время шло. Мальчик рос. Когда герцогиня Глостер стала королевой Англии, Джон Дайтон и вовсе перестал посещать Тонвиль. Элисон с гордостью говорила Дэвиду, что теперь его отец входит в свиту короля Ричарда III и следует гордиться им, сама же молила небеса, чтобы служба удержала Дайтона при дворе как можно дольше, ибо даже эта неграмотная леди не могла не видеть, что отношения между ее супругом и Дэвидом становятся все напряженнее и Дэвид не зря убегает из замка, когда становится известно, что в Тонвиль приезжает его «отец».

Все это Джеймс Тирелл узнал в ту долгую февральскую ночь, которую провел с Элисон и Дэвидом в холодной башне старого замка. Говорил большей частью Дэвид. И хотя на первый взгляд он казался довольно неотесанным подростком, какое-то поразительное благородство отличало его от простоватой приемной матери. Да и говорил он о вещах серьезных и с такой рассудительностью, какую нечасто встретишь у детей. Этот двенадцатилетний мальчик уже скоро год как нес на своих плечах бремя управления имением, груз ответственности за жизнь его обитателей, держал в полном повиновении дворню и хранил тайну подземелья Тонвиль-Холла, где с прошлой зимы содержал узником Джона Дайтона.

Разумеется, это было открыто Джеймсу Тиреллу не сразу. Поначалу ему пришлось рассказать Дэвиду о его прошлом: о матери, отце, сестре, о замке Нейуорт. Пересилив себя, он признался ему и в том, какую роль сам сыграл в падении Гнезда Орла и кем на самом деле являлся сэр Джон Дайтон.

Мальчик слушал с недетской серьезностью в глазах. По лицу Элисон безостановочно текли слезы.

– Не забирайте его у меня! Как же мне жить без него теперь?

А потом и они поведали Тиреллу обо всем. Он с необычайной теплотой смотрел в зеленые глаза этого ребенка.

– Твоя мать так долго считала тебя мертвым, Дэвид! Много лет в своих снах, в ночных кошмарных видениях она искала твое мертвое тело.

Элисон Тонвиль, перестав плакать, испуганно перекрестилась. Дэвид же все еще не мог опомниться.

– Моя мать – королева Анна! – без конца повторял он то пораженно, то с гордостью, то с каким-то детским смешком. Однако вскоре стал серьезным. – Хотите узнать, где находится Джон Дайтон?

И Дэвид рассказал, как под Рождество в Тонвиль привезли Джона Дайтона, и тот, сам беспомощный, попытался убить Дэвида. Даже Элисон перестала плакать, глаза ее гневно сверкнули.

– Силы небесные, я сразу поняла, что он что-то задумал! Я ухаживала за ним, а он без конца требовал к себе мальчика. Но я строжайше запретила Дэвиду приближаться к его постели. Мой супруг так часто бывал жесток со мной, что, да простит мне Всевышний, я тоже решила не церемониться с ним и стала запирать его комнату на щеколду. И хотя он был крайне слаб, я боялась его и не желала повиноваться его приказам. А однажды, когда я была в подвале, я вдруг почувствовала, что наверху что-то случилось. Не помня себя, я кинулась вверх по лестнице и стала звать сына. И увидела, что дверь комнаты мужа слегка приоткрыта…

Она вдруг разрыдалась так, что Дэвиду пришлось подать ей воды. Дело было так. Услышав зовущий крик из комнаты Джона Дайтона, мальчик из жалости решил войти к тому, кого все еще считал своим отцом. Джон Дайтон попросил его подойти ближе и наклониться, сказав, что хочет сообщить ему что-то важное. Когда же Дэвид наклонился к нему, он внезапно схватил мальчика здоровой рукой за шнур ладанки и, рывком подтянув к себе, стал душить его, словно удавкой.

– Он оказался таким сильным, что я не мог ни вырваться, ни закричать. И он наверняка справился бы со мной, если бы в этот миг не вбежала матушка и не стала бить его по голове кочергой, пока он не потерял сознание и не ослабил хватку.

Тогда Дэвид и его приемная мать поняли, что жизнь мальчика в опасности до тех пор, пока Джон Дайтон находится в замке. Поправится он или нет, но все равно не откажется от попыток погубить Дэвида. Тогда Элисон рассказала мальчику, что Дайтон никогда не был его отцом, и они решили избавиться от него, заточив в подвал. Всем сообщили, что сэр Джон отбыл для лечения в некое отдаленное аббатство, а самого его перенесли в подземелье, куда, кроме супруги и двух верных слуг, никто не спускался.

– Могу ли я его видеть? – холодно осведомился Джеймс Тирелл.

После некоторого колебания они согласились. Правда, Элисон начала было испуганно креститься, заметив, как решительно положил руку на рукоять меча этот рыцарь в черном.

Однако, увидев холод и мрак подземелья, Тирелл решил, что смерть будет слишком легкой карой Дайтону за все его преступления. Тот же, поняв, что сэр Джеймс спустился в подвал отнюдь не для того, чтобы спасти его, сам стал молить его об избавлении – смерти. Тирелл же пожелал узнать, как вышло так, что сын Филипа и Анны остался жив. И Дайтон заговорил:

– Не знаю, что тогда спасло этого змееныша: реликвия ли у него на груди, воля небес, его детский шлем или ветка, за которую зацепилась секира, когда я наносил удар. Но оказалось, что я лишь оглушил его. Однако тогда я не понял этого, а просто сбросил мальчишку Майсгрейва вместе с перерубленной веткой со стены, но Господь Бог, зачастую столь равнодушный к тому, что творят смертные, этой ночью вдруг послал щенку ангела-хранителя. Как иначе можно объяснить тот факт, что он не свалился вниз, а повис на кривой сосне, проросшей сквозь нейуортскую стену? Я узнал об этом лишь утром, когда взошло солнце и я заметил его тело, висящее на корнях сосны. Тогда я решил убрать его, чтобы не вызвать подозрений, но, спустившись по веревочной лестнице вниз, я понял, что щенок Майсгрейвов еще жив. Он застонал, когда я стал снимать его. Видимо, сам бес попутал меня, ибо вместо того, чтобы докончить начатое, я решил сохранить мальчишку. Герцог Ричард мог заплатить мне за него немалый куш, поэтому я спрятал его, бесчувственного, в соседней роще, завалив буреломом. Потом я пришел к своему господину и хотел рассказать о Дэвиде, но он, даже не выслушав, услал меня к вам, Черный Джеймс. А я ведь столько сделал!.. Никто не сможет понять, что я совершил ради него в ту дьявольскую ночь. И тогда… Я впервые в жизни был обижен на своего господина и решил до поры до времени спрятать ото всех щенка. Я увез его, еле живого, в Тонвиль и стал ждать удобного случая, чтобы сообщить о нем, но мой господин Ричард так нянчился с Анной Невиль и с ее девчонкой, что мне казалось: мое время еще не пришло. Как я был глуп! Эта зеленоглазая сука опередила меня. А ведь я уже был готов открыться моему королю!

Тирелл спокойно поднялся.

– Довольно, сэр Джон. Я поклялся доставить королеве вашу голову и выполню свою клятву. Если еще есть молитва, которую вы не забыли, – молитесь.

Джон Дайтон подчинился. Начав что-то бубнить себе под нос, он вдруг разразился грязной бранью.

– Мой король все равно отомстит тебе за меня! Он узнает о твоем предательстве, черный пес! Нельзя служить двум господам и не понести за это наказания.

Тирелл тяжело вздохнул.

– Это так, Джон Дайтон. И если тебе от этого станет легче – я уже понес свою кару.

С этими словами он стремительно опустил занесенный меч.

Когда он вышел из подземелья, из обернутого его плащом свертка капала темная кровь. Дэвид расширенными от страха глазами глядел на темные пятна на полу, пятясь от Тирелла.

– Все равно когда-нибудь это должно было случиться, – холодно произнес сэр Джеймс. – А теперь, Дэвид, скажи, хочешь ли ты повидать свою мать?

Элисон Тонвиль громко рыдала, когда они уезжали. Дэвид вдруг тоже расплакался, обнял ее и пообещал, что не забудет ее и обязательно еще вернется к ней. Тирелл же думал о другом. Когда сын Майсгрейва увидит Анну Невиль, он не сможет не полюбить ее, не сможет расстаться с ней. И все время, что они были в пути, рассказывал ему о королеве. Дэвид поначалу дичился странного черного рыцаря, к луке седла которого был приторочен страшный сверток. Но постепенно привык. Ведь Джеймс Тирелл был так внимателен и заботлив и так много рассказывал ему о загадочной и прекрасной женщине, которая порой приходила к Дэвиду в его снах, а он считал это наваждением. Все, что он узнал, было слишком сложным для двенадцатилетнего подростка, но чем дальше они удалялись от Тонвиля, тем большее нетерпение охватывало мальчишку. И вот теперь они почти у цели.

Они ехали через лес, было удивительно тихо, лишь иногда каркало воронье.

Неожиданно Дэвид натянул поводья.

– Сэр Джеймс, что это? Вы разве ничего не замечаете?

Тирелл был слишком погружен в свои мысли.

– В чем дело, мой мальчик?

– Вы посмотрите – сейчас полдень, а солнце… Словно опускаются сумерки.

Теперь и Тирелл заметил обступающую их мглу. Вороны подняли отчаянный гам. Он поглядел на небо, и ему показалось, что солнце уменьшилось в размерах. Невероятно! Он осенил себя крестным знамением и замер, поймав устремленный на него взгляд мальчика. Нет, он не должен его пугать. К тому же… О, он вспомнил!

– Где-то я слышал о таком… Изредка такое явление бывает, но потом проходит. Древние хроники упоминают о нем. Однако нам все равно следует спешить. Мы ведь совсем близко.

Тиреллу с большим трудом удавалось говорить спокойно. Он не знал, что его так тревожит. Странный ли свет или что-то другое. В груди ныло, словно от дурного предчувствия. Пришпорив коня, он поскакал вперед.

Когда они выехали на перекресток дорог, где стояла харчевня, здесь царила суета. Кто-то спешно разворачивал телегу, кто-то неистово кричал. Какая-то старуха, стоя на коленях и раскачиваясь, вопила:

– Вот она, кара за грехи наши! Конец света! Судный день!

Толстый монах, стоя меж двумя кучами навоза, громко читал «Pater noster»[87]. Кто-то ему вторил, но многие просто толпились, галдя и растерянно глядя вверх, где солнце становилось все меньше и небо приобретало зловещий фиолетовый оттенок.

– Это наш король загубил добрую Англию! – выкрикнул кто-то. – С тех пор как этот злодей сел на трон, всевозможные несчастья обрушились на наше многострадальное королевство.

Рванул резкий ветер, стало холодно. Люди заметались.

– Да-да, это король, он погубил свою душу и всех нас вместе с собой!

– Господь и Пресвятая Дева, помилуйте нас! За что караете нас из-за преступлений одного-единственного владыки?!

Монах, перестав читать молитву, громко закричал:

– На колени! На колени, смрадные грешники! Вы все виновны в том, что кричали: «Многие лета королю Ричарду!» Ведь всем известно, что его трон стоит на крови и омерзительных преступлениях. Он убил невинных племянников, он хотел жениться на родной племяннице, он уморил в изгнании добрую королеву Анну! Ее гибель станет последней каплей, которая переполнит чашу терпения Господа! Сегодня из аббатства в замок Вудсток призвали священника, ибо эта святая женщина чахнет. Молитесь же, грешники, молитесь за ее величество, и, может, тогда кара Господня минует вас!

Кто-то слушал его, а кто-то голосил в ужасе. В поднявшейся суматохе ржали лошади, у ног людей, квохча, носились куры.

Тирелл на мгновение словно утратил слух. Он глядел на размахивающего руками монаха и видел лишь беззвучно открывающийся рот. Анна… Что с ней? Он сделал над собой усилие, чтобы вдохнуть воздуха. Оглянулся на Дэвида. Мальчик со страхом озирался по сторонам. С трудом справляясь с перепуганной лошадью, он выглядел растерянным и не понимающим того, что выкрикивал монах.

Перегнувшись с седла, Тирелл схватил его лошадь под уздцы и увлек мальчика за собой.

– Скорее, Дэвид, ради самого неба – скорее!

Дальше они неслись навстречу ветру. Деревья шумели и трещали под его неистовыми порывами, прямо в лицо, кружась, летели сухие, мертвые листья. Казалось, действительно мир близится к своему концу, но Тирелл словно не замечал ничего этого и до боли в коленях сжимал бока коня. На поворотах он оглядывался.

– Не отставай, Дэвид!

Показался замок. Мост был опущен, ворота стояли открытыми настежь. Никто не нес службу. Во дворе та же картина, что и возле постоялого двора: крики, молитвы, поиски виновного в случившемся. Джон Несфильд растерянно стоял посреди двора. Впервые этот рассудительный человек не знал, как поступить. Увидев спешивающегося Тирелла, он кинулся к нему, как к спасителю.

– Само небо послало вас, Джеймс! Что все это значит? Что теперь делать?

– Где королева? – все еще задыхаясь от скачки, спросил Тирелл. – Что с ней?

Лицо Несфильда омрачилось. Не дождавшись ответа, Тирелл метнулся к крыльцу, но тотчас же вернулся и стал отвязывать страшный сверток от луки седла. Крикнул сопровождающему его подростку:

– Дэвид, следуй за мной!

Когда они уже вошли в замок, Тирелл заставил себя остановиться, чтобы подождать отставшего Дэвида. У мальчика было бледное, искаженное ужасом лицо. Таким не следовало вести его к королеве. Тирелл шагнул к нему, прижав к груди.

– Спокойно, мой мальчик, я ведь сказал тебе, что все это скоро минет. Сейчас ты должен думать лишь о предстоящей встрече. Сегодня у тебя великий день – ты вновь обретаешь мать…

Голос его вдруг стал срываться. Дэвид поднял к нему лицо и увидел, что этот непонятный человек плачет.

– Сэр Джеймс?..

Тирелл выпрямился, резко вскинув голову.

– Идем!

Переходы Вудстока были темными и пустынными. Их шаги гулко отдавались под каменными сводами. Миновав несколько коридоров, они оказались в большом зале. У открытого окна одиноко стояла женщина в темном платье. Врывавшийся в окно ветер развевал ее длинное покрывало. Она не обернулась на звук шагов, и, лишь когда Джеймс подошел совсем близко и положил руку ей на плечо, она оглянулась.

– Леди Дебора!

Она залилась слезами и сквозь рыдания проговорила:

– Она все время была будто не в себе, и я волновалась за нее. Ведь если бы у короля возникла хоть тень подозрения!..

– Это король? – тихо произнес Тирелл.

– О нет-нет, она сама сделала это! Тебе не следовало покидать ее, Джеймс… Боже мой, неужели ты ничего не знал! Неужели она ничего не сказала тебе? Она ждала от тебя ребенка!

По его лицу прошла судорога. Он попытался что-то сказать, но не смог. Лишь похожий на стон и рычание звук вырвался из его груди.

Дебора продолжала:

– Она ничего не говорила мне о том, что задумала. Она все таила в себе. Я же надеялась, что она, как всегда, найдет выход. Анна Невиль всегда была такой сильной… А она… Святый Боже! Дева Мария! Если бы она сказала хотя бы слово! Я и подумать не могла, что она на такое решилась!

И сквозь слезы Дебора поведала ему, что Анна два дня назад вдруг пожелала поохотиться с ястребом. Дебора обрадовалась, приняв это за добрый знак, попросила Несфильда не посылать с ее величеством лишних стражников, чтобы королева могла как следует насладиться охотой. С ней отправился лишь Оливер. Их не было очень долго, а затем вернулся один Оливер. Он был страшно взволнован, спросил, не появлялась ли королева в замке, и признался, что потерял ее в лесу. Как? Она послала его искать в кустах упавшего с дичью ястреба, а когда он возвратился, ее не было на месте. Он не стал особенно волноваться, решив, что Анне просто захотелось побыть одной, уселся под вязом и стал ждать. Но когда прошло больше часа, он забеспокоился, принялся искать ее, звать. Потом, когда уже начало темнеть, не на шутку испугавшись, он кинулся в Вудсток за подмогой. Люди с факелами искали ее по всему лесу, пока кто-то не увидел ее, бледную как привидение, медленно идущей им навстречу. Она ничего не объясняла, лишь попросила доставить ее в замок.

Дебора не сразу поняла, что произошло. Анна была невероятно бледной, подавленной и никого не желала видеть. Лишь ночью баронесса услышала, как она призывно звонит в колокольчик, а когда прибежала, королева вдруг со страшным спокойствием сказала, что упросила ведьму Ульрику вытравить ей плод. И теперь у нее открылось сильное кровотечение.

– О сэр Джеймс! Почему вы не поспешили!.. Вы один могли остановить ее.

– Я ездил за головой Джона Дайтона, – словно во сне, проговорил Тирелл. – И я не мог ехать быстрее из-за мальчика… Господи, я ведь привез Анне ее сына!

У Деборы вспыхнуло в глазах изумление, сменившееся страхом. У Тирелла было окаменевшее лицо, и она решила, что он, наверное, помешался. Лишь увидев сидевшего в дальнем конце зала притихшего подростка, она растерялась, а когда тот приблизился, слабо вскрикнула, прикрыв рукой рот.

– О Пресвятая Дева! О небесные ангелы и святые угодники! Этого не может быть!

– Это Дэвид Майсгрейв, – кладя руку на плечо мальчика, сказал Тирелл. – Он не погиб. Дайтон все это время прятал его в своем замке.

Лицо Деборы было все еще залито слезами, но она улыбнулась.

– Господи Иисусе! Как похож!.. Надо немедленно отвести его к королеве. – Она просияла, но уже в следующий миг закусила губы и, закрыв ладонями лицо, стала раскачиваться из стороны в сторону.

В это время на лестнице, ведущей в зал, послышались медленные шаги, мелькнул отблеск света. С факелом в руке, сгорбившись, медленно вошел Оливер. Он казался очень старым, двигался тяжело, пошатываясь и задевая своим крюком за стены.

– Тирелл? Ты здесь… – без интонации проговорил он.

Вставив факел в подставку в стене, он отвернулся и стоял, ни на кого не глядя. В этот момент к нему подошел Дэвид.

– Оливер? Оливер Симел? Я помню тебя. Ты из Нейуорта.

Рыцарь медленно поднял голову. Посмотрел на мальчика пустыми глазами. Потом взгляд его остановился на сверкающей ладанке у него на груди. Зрачки его чуть расширились. По лицу пробежала тень.

– Дэвид? – Он перекрестился крюком. – Ты пришел за душой своей матери?

Но внезапно он грубо выругался, схватил мальчика здоровой рукой за плечо и повернул к свету.

– Клянусь раем и адом!.. Да ведь это же юный лорд Майсгрейв!

Он взлохматил ему волосы, судорожно обнял, а затем вновь стал жадно рассматривать.

– Силы небесные! Как такое может быть?

Дэвид начал было рассказывать, но в это время по лестнице спустился исповедовавший королеву монах.

– Ступайте к ней. Ее величество хочет проститься.

Анна, опустив веки, лежала на взбитых подушках. В комнате царил мрак, но возле ее постели на высокой треноге горела свеча, и создавалось впечатление, будто королеву окружает мягкое золотистое сияние. Ее лицо было призрачно-бледным, по темным волосам при колебании пламени свечи пробегали тени и казалось, что они шевелятся, словно живые. От длинных ресниц на щеки веером ложились темные тени. Анна медленно открыла глаза. Они не блестели, но были огромными. Оливер первым приблизился к стоявшему на возвышении ложу. Губы Анны тронула улыбка.

– Оливер… Мой друг… Друг до самого конца.

Он вдруг упал на колени на ступени возвышения, застонал, вцепился единственной рукой в свои волосы и с силой рванул их.

– Простите меня! Это все я… О, если бы я ничего не сказал вам тогда, Тирелл увез бы вас…

– Тирелл… – тихо повторила Анна, чуть нахмурясь, словно что-то припоминая.

Джеймс медленно подошел к ней.

– Моя королева…

Она безо всякого выражения долго смотрела на него.

– Джеймс… Ты вернулся…

– Я… Я привез тебе голову Дайтона.

Она смотрела на него, словно не понимая. Потом губы ее дрогнули.

– Джеймс, простишь ли ты меня когда-нибудь? Простишь ли, что я убила наше дитя?

У него опустились руки. Страшный сверток с глухим стуком упал на плиты пола.

– Анна… Я так люблю тебя!.. Господи, зачем? Ты должна жить ради тех, кто тебя любит. Ради своего сына…

Он вдруг замолчал, колеблясь. Но нет! Он должен сообщить ей, что случилось.

– Дэвид, подойди.

Он взял мальчика за плечи.

– Я убил негодяя, скрывавшего его от вас. И теперь в Нейуорте будет править новый Майсгрейв. Дэвид жив, Анна!

Ресницы королевы дрогнули, в глазах появился блеск. Каким-то чудом она приподнялась и сумела сесть. И улыбнулась, став вдруг удивительно прекрасной, прежней Анной Невиль.

Дэвид кинулся к ней.

– Это она! Это мама!

Анна вновь упала на подушки, все еще держа его руки в своих и улыбаясь.

– Мой мальчик! Мой Дэвид! Мой маленький Майсгрейв! Ты не умер!.. Как же ты красив, сын мой!

Дэвид вдруг заплакал, прижимаясь к ней.

– Мама, мамочка моя, не умирай! Я буду так любить тебя! Я увезу тебя домой, в Гнездо Орла.

Анна улыбнулась нежно и печально.

– Увы, сын мой, это невозможно. Слишком много ошибок совершила я в жизни, и такая неразумная женщина, как я, стала бы тебе дурной советчицей. А ты возвращайся. Там холодный ветер и война, однако нигде на свете больше нет такой свободы… И нигде тебя так не ждут, как там, в замке на скале. Там твой дом. Там могила твоего отца. Там твои земли, и они ждут своего Майсгрейва. Ну же, не надо плакать, рыцарь!

Она осторожно отерла слезы с его лица.

– Ты помнишь, как я отшлепала тебя, когда ты писал с крепостной куртины на головы шотландцев?

Он поглядел на нее удивленно и вдруг улыбнулся.

– Помню.

– А помнишь большую бомбарду на старой башне? И наш сад, где я рассказывала тебе и Кэтрин сказки? Кэтрин теперь графиня Хантингтонская, и ты обязательно должен побывать у нее. Ты ведь помнишь сестру, мой мальчик?

Он не хотел уходить. Поведал о своей другой матушке, сказал, что заберет ее к себе. Такой серьезный и решительный прежде, он вдруг почувствовал себя маленьким мальчиком рядом с этой женщиной. И вновь заплакал, когда почувствовал, что она мягко отстраняет его от себя.

– Ступай, ступай, – едва слышно шептала она побелевшими губами. – Оливер! Где ты! Почему здесь так темно?

Она почувствовала сильное пожатие его руки.

– Нол… Дэвида оставляю на тебя. Поклянись мне…

Последний всплеск сил, вызванный радостью от встречи с сыном, угасал в ней. Голос ее стал тихим, она говорила с трудом:

– Оливер, ты ведь будешь служить новому Майсгрейву? Если ты останешься с ним – я буду спокойна.

– Вы можете быть спокойной, миледи. Я буду с ним.

Анна слабо улыбнулась. Потом сделала знак рукой и, когда мальчик наклонился, поцеловала его в лоб.

– Храни тебя Господь и Пречистая Дева, Дэвид. Будь счастлив. А теперь иди. Я хочу знать, что ты уехал туда… На свободу.

Она видела, как ее сын в последний раз оглянулся в дверях. И вдруг подумала, что в Нейуорте его сразу признают. Дэвид ведь так похож на нее…

Потом Анна устало закрыла глаза.

– Дебора!

– Я здесь.

– Побудь со мной, дорогая моя.

Анна подняла веки и поискала взглядом кого-то. Увидела Джеймса, молча стоявшего у стены. Он приблизился, взял ее руки в свои и припал к ним губами. Ее пальцы чуть дрогнули.

– Джеймс… Прости меня. Я была счастлива с тобой…

Его плечи затряслись от беззвучных рыданий.

– Не надо. Иди. Как жаль… Я могла бы полюбить тебя. А теперь иди, а то уже ночь.

Он медленно выпрямился.

– Я отомщу за тебя.

– Нет. Я освобождаю тебя от клятвы. Ты должен уехать, Джеймс. Я не хочу, чтобы Ричард знал, что ты ради меня приезжал в Вудсток. Я не хочу, чтобы он погубил тебя. А месть… Отмщение принадлежит Господу!

Анна закрыла глаза, что-то беззвучно шепча. Другое имя. И улыбнулась спокойно, блаженно. Они скоро встретятся там… за облаками и радугой. Как же долго он ждал ее!

Тирелл вышел. В комнате осталась одна Дебора. Она молча смотрела на лицо королевы, держа в своих теплых ладонях ее руку. На дворе стало темно, будто глубокой ночью. Кто-то истошно кричал. Шумел ветер. Его порыв ворвался в распахнутое окно, пламя свечи резко заколебалось и погасло.

Дебора продолжала сидеть возле королевы, сжимая в ладонях ее холодеющую руку. Время шло, и тьма стала рассеиваться, словно близился легкий рассвет. По-прежнему шумел ветер и кричали люди, но теперь уже иначе – с надеждой, с хвалой Господу. Кто-то запел. Заиграли трубы.

В опочивальне стало светло, и ясный луч лег на бледное лицо Анны Невиль. Оно было спокойно и прекрасно. Королева была мертва.

Эпилог

22 августа на Босуортском поле одна против другой выстроились две армии: под алым стягом с Белым вепрем и английскими львами стояло войско короля Ричарда III Йорка, под бледно-зеленым знаменем с красным Уэльским драконом – армия Генри Тюдора, графа Ричмонда.

Король Ричард, в сверкающих доспехах, в шлеме, поверх которого была надета золотая корона, на великолепном белом коне объезжал свои войска. Он всегда предпочитал белых лошадей, правда, одно время ездил на прекрасном вороном жеребце Бекингема, но этот конь был слишком норовист и однажды сбросил его величество. При падении Ричард повредил левую руку, и она у него с тех пор плохо действовала.

Подняв забрало, король оценивающе обозревал свои силы, порой бросая взгляд на запад, где ощетинились копья и блестели доспехи людей этого французского выкормыша Тюдора. День был солнечный, жаркий, без малейшего ветерка. Король криво улыбнулся. Он давно хотел этой битвы, он устал от вечного напряжения, от нескончаемых волнений в стране. Он устал от ночных кошмаров, которые не оставляли его даже в ночь перед битвой. Белки его глаз были красными, лицо приобрело свинцовый оттенок. Но он жаждал этой битвы, так как был уверен в себе, и его войска значительно превосходили силы Тюдора.

Граф Ричмонд, высадившись в Уэльсе, имел всего две с половиной тысячи воинов. С ним были его дядя Джаспер Тюдор, граф Оксфорд – единственный, кто за всю войну Роз ни разу не изменил партии Ланкастеров, Эдуард Вудвиль и так называемые бекингемцы – те, кто спаслись после мятежа Генри Стаффорда и бежали за море. Однако, по мере того как Тюдор двигался через Уэльс, его армия выросла более чем вдвое. Не нравилось Ричарду так же и то, что к Тюдору примкнули некоторые из тех, в ком он был почти уверен: Тэлбот, Буршье, а главное – граф Хантингтон, его зять, которого он сделал чемберленом и главным судьей Уэльса.

При мысли об Уильяме Херберте Ричард неожиданно вспомнил свою умершую почти полгода назад супругу и скрипнул зубами. Проклятая шлюха! Даже своей смертью она сумела насолить ему. Когда Ричард узнал, от чего она умерла, он готов был ославить Анну на все королевство, но вовремя сдержался, не пожелав выглядеть в глазах англичан еще и рогоносцем. Ее тайну пришлось скрыть и похоронить королеву в Вестминстере со всеми почестями. Сам Ричард с хмурым лицом шел за ее гробом. А потом до него дошло, что в стране распространяются новые слухи – о том, что он отравил королеву опять-таки ради Элизабет Йоркской. Ричард был в ярости. Из-за этой зеленоглазой блудницы и ради прекращения слухов ему пришлось долгие месяцы носить по ней траур, и он не имел права даже помыслить о новом браке. А теперь еще и Тюдор…

Ричард натянул повод, сдерживая кружащего на месте коня, и вновь окинул взглядом боевые порядки врага, прикинул соотношение сил. Усмехнулся. Он мог противопоставить каждому ратнику Тюдора двоих своих и был почти спокоен. Если бы ему еще и быть уверенным, что его не предадут. Все эти годы его мучил страх измены. Ричард перестал доверять всем, даже ближайшим сторонникам. Стэнли… У него и у его брата около семи тысяч людей, но король уже давно не верил Стэнли. Он взял к себе сына Стэнли, мальчишку Стренджа, держал его при себе заложником, но, когда сегодня он велел сэру Томасу явиться к нему в ставку, тот отказался, прислав гонца с известием, что занят смотром своих сил. С вершины холма Ричард глядел туда, где под солнцем реял стяг с Белым оленем – знаком Стэнли. Войска стояли в боевой готовности, но самого Стэнли не было видно. Он не явился к королю, даже когда Ричард сказал, что прикажет казнить его сына. Король велел было кликнуть палача, но его остановил Френсис Ловел.

– Ваше величество, если вы сделаете это перед битвой, Стэнли станет вашим врагом. Более того, если вы казните мальчишку, то, клянусь святым Георгием, я не поручусь за верность ни одного из ваших военачальников.

Королю пришлось уступить.

– Хорошо. Пусть Стрендж остается заложником. И пусть его держат в моем шатре и хорошенько стерегут. Однако, беру небо в свидетели, если Стэнли сделает хоть шаг навстречу своему пасынку Тюдору – с его собственного сына тут же живьем сдерут кожу. И пусть так и передадут барону.

Сейчас, глядя на стяг с Белым оленем, Ричард хмурился. Даже теперь он не получил от упрямого барона никаких известий. И это тревожило Ричарда, как и странное молчание находившегося в арьергарде армии Перси. О доверии к Нортумберленду давно не было и речи. Тот держался с королем так, словно с трудом терпел его. Когда Ричард вызвал его для совместного выступления против Тюдора, граф явился в самый последний момент. Причем смотрел на короля так дерзко, что тот не посмел упрекнуть его в задержке. В конце концов, если Стэнли и в родстве с Тюдором, то Нортумберленд не поддерживает с тем никаких отношений, их ничего не связывает, и ему не имеет смысла менять Йорка на Тюдора.

Подскакал, гремя доспехами, Роберт Рэтклиф.

– Ваше величество, армия ждет.

Король еще какое-то время всматривался вдаль, ожидая, что на Лондонской дороге появятся войска, которые должен был привести Тирелл. Его прибытие ожидалось еще вчера, но Тирелл почему-то задерживался. Ричард ощутил смутное беспокойство. Последнее время ему не нравился сэр Джеймс. И его сведения о месте высадки Тюдора близ Саунтгемптона оказались неверными. Если бы не они, Ричард не стал бы сосредоточивать все силы на южном побережье, в то время как Тюдор преспокойно высадился в Уэльсе. «Но нет, – успокаивал себя король. – Тирелл у меня в руках. Нас слишком прочно связывают общие преступления, чтобы Тирелл мог пытаться переметнуться к Тюдору».

В обеих армиях уже чувствовалось волнение. Неожиданно к королю подошел граф Норфолк. Король улыбнулся ему. Вот в ком он был абсолютно уверен. Но выглядел Норфолк мрачно.

– Мой король, нигде поблизости не удалось найти священника, чтобы отслужить мессу перед битвой.

– К дьяволу! – выругался Ричард. – Если Господь за нас, он нам и без мессы поможет. Нечего надоедать ему просьбами. А если это не так, то…

– Не кощунствуйте, государь! – воскликнул Норфолк.

– К дьяволу! Велите трубить сбор.

Ни единой живой душе Ричард не показал бы, насколько ему страшно. Он еще помнил кошмары минувшей ночи: кровавые водовороты, куда его засасывало, стонущие жертвы, жутко улыбающийся Кларенс в бочке с вином, грозящий ему пальцем король Эдуард, бледные тени его племянников. И эта хохочущая шлюха Анна Невиль.

– Проклятье! – Он вскинул голову. – Я всегда одолевал своих врагов. Мне ли отступать!

К нему подъехал Ловел.

– Государь, грядет битва. Разумно ли вам бросаться в сечу с короной на голове? Вы будете привлекать к себе внимание.

Ричард не мог повернуть к нему голову в шлеме, пришлось развернуть коня. Он сделал это с трудом – проклятая рука плохо слушалась. Глядя на своего друга детства, Ричард улыбнулся нехорошей, темной улыбкой.

– Что ты понимаешь, Френсис! Все, что ты имеешь в жизни, ты получил лишь потому, что в детстве мы вместе любили играть среди каменных дольменов. Я же… В этом венце для меня вся жизнь. И если я выиграю, то никто не сможет сказать, что я хоть на миг расстался с короной из страха перед уэльским выродком. А если, помилуй Господи, я сегодня проиграю – то и тогда останусь с короной. Я король, ты слышишь, Френсис! Я король! И им пребуду всегда!

Ловел вымученно улыбнулся, глядя в темные провалы глаз Ричарда.

– Мой государь, войска ждут сигнала.

И сигнал был дан. Запели трубы. Долина наполнилась ужасным шумом, грохотом железа, громкими выкриками командиров на трех языках: английском, уэльском и французском. Со стороны ставки Тюдора раздались первые пушечные выстрелы, и огромные каменные ядра полетели к холму, где со своими силами стоял Ричард III. В воздух взвились тучи стрел, защелкали аркебузы, загремели серпантины. Армия короля ринулась вниз по склону на боевые порядки Тюдора.

…Бой был в самом разгаре, когда в притихшем лагере королевских войск появился рыцарь в широком плаще, одна его рука оканчивалась стальным крюком. Он направился к шатру, у входа в который, скрестив копья, стояли охранники с эмблемой Белого вепря на груди. Здесь содержался сын лорда Стэнли. Однорукий воин спокойно миновал стражников, обогнул шатер. Здесь он остановился, словно в раздумье, огляделся по сторонам. Все, кто оставался в лагере, столпились на гребне холма, наблюдая за битвой в низине.

Тогда рыцарь решительно шагнул к шатру, поднял свой крюк и единым взмахом распорол им кожаный покров. Когда он вошел внутрь, двое остававшихся в шатре рыцарей в первую минуту опешили, но быстро опомнились и схватились за оружие. Рыцарь ловко увернулся, потом ударил одного из них крюком прямо в лицо, а второго уложил молниеносно выхваченным мечом. Затем он повернулся к растерянно вжавшемуся в угол юноше. Сбросив с себя плащ с капюшоном, рыцарь протянул его пленнику.

– Милорд Стрендж, если вам дорога жизнь и если вы хотите оказать услугу своему отцу лорду Стэнли – следуйте за мной.

Юноша не заставил себя просить дважды. Он не знал этого человека, но слишком хорошо уяснил, что его ждет, останься он у короля Ричарда. Закутавшись в широкий плащ незнакомца и надвинув капюшон, он вслед за рыцарем покинул место своего пленения. Бледного и дрожащего, Оливер привел его в ставку Нортумберленда в небольшом селении Саттон Чени. Перси лишь удовлетворенно кивнул, когда к нему подвели юношу.

– Отлично сработано, Оливер. Теперь скачи к Стэнли и передай ему от меня привет.

– А вы, милорд?

– Мне некуда спешить. У Тюдора не так много прав на корону, чтобы я сражался за него. Я не стану помогать Вепрю, но и с Драконом у меня нет никаких счетов. И если я вмешаюсь в бой, то только когда пойму, что другие люди без меня не могут разделаться с горбуном.

Придерживая забрало шлема, он осторожно отхлебнул из большого кубка. Оливер же надел на крюк руки ремни щита.

– Что ж, как будет угодно, милорд Перси. Я еду. Мне тоже нет никакого дела до графа Ричмонда, но разрази меня гром, если у меня нет дел с королем.

На болотистой равнине у подножия холма кипела яростная схватка. Сначала отряды графа Оксфорда теснили Норфолка, потом, когда к Ховарду примкнул сам король, они потеснили тюдоровцев.

– Где этот уэльский ублюдок! – ревел Ричард, размахивая над головой секирой. – Где Тюдор?

Его войску опять пришлось отступить. Едва справляясь с конем, Ричард вызывал на бой Генри Тюдора. О, если бы он мог убить его! Он никогда не оставлял в живых тех, кто мог предъявить права на трон. На его трон!

Ему сообщили, что убит Норфолк. Зарублен и Брэкенбери. Погиб Джон Несфильд. Сын Норфолка, граф Суррей, пленен Уильямом Хербертом. И тут пришла новая весть – отряды Стэнли, круша все на своем пути, двинулись на короля с фланга.

Ричард завопил от ярости. Потом позвал:

– Рэтклиф! Где ты, Рэтклиф? Скачи назад. Пусть все дьяволы в аду сегодня против меня, но Стэнли получит лишь выпотрошенный труп своего наследника!

Но Рэтклиф не ответил. Судорожно цепляясь за торчащую сквозь щель забрала стрелу, он медленно валился с коня.

Ричард уже ничего не замечал. Отчаянное стремление покончить с врагом помешало ему вовремя вывести войска из битвы. В пылу боя к нему подскакал Кэтсби и стал кричать, что ради одной победы не стоит рисковать судьбой престола. Ричард ничего не желал слышать. Он задыхался под забралом от поднявшейся пыли, рука его немела, он с трудом сдерживал коленями рвущегося коня.

– Вы с ума сошли, Кэтсби! Я генерал, не проигравший ни одного сражения. Я Плантагенет!

Он нервно поднял забрало, глотнул душный, полный кровавых миазмов воздух и издал громкий клич Плантагенетов. Его подхватили по всему полю.

Возможно, это была последняя здравая мысль Ричарда. Как ни был он ненавидим в собственном королевстве, какой поддержкой ни обладал Генри Тюдор, но именно он, Ричард III Йорк, был потомком королей, более трех столетий властвовавших в Англии, он, а не этот уэльский граф, у которого, несмотря на родство с Ланкастерами, не было в гербе ветки желтого ракитника[88]. И этот клич подхватили все, кто еще был верен Ричарду III.

Ненависть, ярость, отчаяние захлестнули короля, придав ему необычайное мужество и силы. Он пришпорил коня и, буквально прорубая дорогу в толпе врагов, давя раненых, отчаянно вопя, кинулся с верными сторонниками туда, где реял стяг с уэльским Драконом.

Генри Тюдор стоял на небольшой возвышенности, наблюдая за ходом боя. Вокруг него почти не было людей, не считая знаменосца и нескольких оруженосцев. Время от времени он отправлял их с распоряжениями. Он не сразу понял, что за свалка образовалась прямо перед ним, но вмиг похолодел, увидев, что на него с занесенной сверкающей алебардой несется рыцарь с короной на голове.

– Тюдор! Это смерть! – прокричал он.

Генри Тюдор оглянулся. Позади, в лощине, стоял его конь. Он рванулся было туда, однако заставил себя вернуться. Если войскам хоть на миг покажется, что их предводитель бежит, он может потерять армию. Тогда, выхватив меч, широко расставив ноги, он без кровинки в лице стал ждать приближающуюся гибель.

Кто-то из тюдоровцев заслонил путь королю. Образовалась свалка. Мальчик-знаменосец отчаянно кричал, мечась среди вздыбившихся лошадей. Ричард одним взмахом перерубил древко с ненавистным знаменем, а затем рассек голову и знаменосцу. Теперь Тюдор оказался прямо перед ним.

Но вдруг откуда-то возник рыцарь безо всяких знаков отличия на доспехах, и они с королем сшиблись с такой силой, что и кони, и всадники рухнули на землю. Ричард, оглушенный, еще туго соображающий, мучительно пытался подняться. Прямо перед собой он видел закованные в сталь ноги воина. Король попробовал поднять голову, но ему мешали пластины шлема. И пока он поднимался, рыцарь стоял перед ним так неподвижно, словно вокруг и не кипела ожесточенная схватка. Наконец король встал, и их лица оказались рядом. Рыцарь поднял забрало, и на Ричарда в упор глянули светло-золотистые пронзительные глаза.

– Тирелл? Мне нужен конь! Приведи скорее коня! Коня!

И вдруг он что-то понял. Почему здесь оказался Джеймс Тирелл, которого он ждал с подкреплением из Лондона? Неожиданно король закричал:

– Ко мне! Измена! Измена!

Однако тут же захлебнулся собственной кровью, вытаращил глаза, наваливаясь всем телом на пронзивший его насквозь меч Тирелла, и коротко охнул, когда Тирелл рывком вырвал из-под его панциря свой клинок.

Ричард упал на колени и, уже заваливаясь на спину, еще раз увидел стоявшего над ним Джеймса.

– Предатель! – захрипел король. – Палач…

– Именно так, милорд. Только сегодня палач решил сам выбрать себе жертву.

Вряд ли Ричард слышал эти слова. Тирелл спокойно опустился над ним. Снял с него шлем, отшвырнул в кусты украшавшую его корону. Но в этот миг он оказался в самой гуще схватки, и его оттеснили. Пришлось отчаянно отбиваться, когда же Тирелл вернулся туда, где оставил короля, то увидел, как простые латники, яростно крича и ругаясь, вонзали пики и алебарды в истерзанное тело того, кто был королем Ричардом Третьим.

После гибели короля его войско сразу рассеялось. Над полем битвы гремели ликующие крики. Кто-то из простых солдат привязал уже раздетое донага тело Ричарда к лошадиному хвосту, и животное гоняли до тех пор, пока останки короля не превратились в кровавое месиво.

А в это время на другом конце поля шла церковная служба, звучали торжественные песнопения. Откуда-то появился воин, у которого вместо руки был крюк. На этом крюке болталась корона, еще недавно украшавшая шлем Ричарда. Генри Тюдор, едва заметив ее, уже не мог молиться и не сводил с нее глаз. Стоявший рядом с ним лорд Стэнли проследил за взглядом пасынка, затем приблизился к Оливеру Симелу, сказал несколько слов, взял корону и, возвратившись, надел ее на чело Тюдора. И тотчас над полем грянуло: «Да здравствует король Генрих VII!» Только после этого Тюдор, опомнившись, велел своим оруженосцам подобрать тело прежнего короля, отвезти его в Лестер и похоронить в монастыре францисканцев.

Начиналась эпоха Тюдоров, и брак Генриха VII c Элизабет Йоркской навсегда соединил в королевском гербе две розы – Алую и Белую.

Брак нового короля вряд ли можно было назвать счастливым. Генрих так и не смог забыть принцессе ее попыток стать женой Ричарда III. Она родила ему прекрасных детей, но влиянием при дворе не пользовалась. Не мог ей простить Тюдор и того, что в глазах многих англичан она так и оставалась более законной наследницей трона, чем ее муж. О ее убитых в Тауэре братьях новый король долго не упоминал. Хотя он и уничтожил Ричарда, чтобы добиться короны, но ведь тот являлся помазанником Божьим, родным дядей его королевы, а Тюдор был не той птицей, что марает собственное гнездо. Поэтому, объявив Ричарда узурпатором, отменив его указы и даже велев уничтожить его портреты, он несколько лет не упоминал о страшном злодеянии, случившемся в королевской семье.

Вдовствующая супруга Эдуарда IV редко появлялась при дворе, подолгу живя в уединенном монастыре Бермонси, хотя одно время и поговаривали о брачном контракте между все еще привлекательной Элизабет и овдовевшим Яковом III Шотландским. Но Яков погиб еще до того, как голову мелкопоместной в прошлом леди увенчала вторая корона.

Сестер супруги Генрих выдал замуж за своих приближенных. Единственной женщиной, пользовавшейся влиянием при дворе нового короля, была его мать Маргарита Бофор. Вот когда эта честолюбивая леди дала волю своему властолюбию. Она умела влиять на сына, совершенно затмив свою глуповатую невестку, и даже ее супруг, который добился при царственном пасынке высочайших почестей и стал графом Дерби, находился у нее под каблуком, и их семейные ссоры стали пикантной темой при дворе Генриха VII.

Генри Тюдор щедро наградил всех, кто служил ему еще во Франции. Одним из них оказался и епископ Джон Мортон, который при новом монархе стал кардиналом, получил высшую духовную должность в Англии – архиепископство Кентерберийское. Однако страсть к власти и интригам вскоре сделали его одним из самых непопулярных кардиналов в Англии, и он остался в истории как интриган, заговорщик и властолюбец.

Хотя Тюдор и пользовался уже абсолютной властью, он еще долго не чувствовал себя спокойным на троне. Поэтому он почти четырнадцать лет продержал в подвалах Тауэра единственного потомка Плантагенетов, сына Джорджа Кларенса Эдуарда и в конце концов обезглавил его в Тауэр-Хилле – уже больного и полностью деградировавшего. Его сестра Маргарита несколько лет была замужем за покорным Тюдору графом Солсбери, но и ей было суждено взойти на плаху.

Постепенно Генриху удалось справиться с недовольством в стране. В одном из мятежей принимал участие и верный друг Ричарда III Френсис Ловел. После подавления мятежа он скрылся у одного из своих приверженцев, и тот, чтобы не иметь из-за него неприятностей, замуровал Ловела в подвале своего дома. Его останки были обнаружены только через несколько лет.

Из всех соратников Ричарда III в милости остался только Джеймс Тирелл. Странная встреча произошла у него с Генрихом Тюдором за несколько дней до коронации последнего, когда король в уже украшенном для торжеств Вестминстерском соборе в последний раз обсуждал детали процедуры. Кто-то из служащих указал королю на одинокую коленопреклоненную фигуру в черном в южном приделе, где находились гробницы царственных особ. Генрих приблизился. И хотя молящийся не повернулся, он узнал этого человека.

– Сэр Джеймс Тирелл!

Даже тогда тот не поспешил подняться, сперва дочитал молитву, осенил себя крестом и только потом встал с колен. Когда он обернулся, короля поразило выражение безысходной скорби на обычно бесстрастном и невозмутимом лице этого странного человека. До Тюдора доходили слухи, что Тирелл был тайным убийцей на службе у прежнего короля, но Генрих не знал, верить ли им. Этот человек в свое время отыскал его в Париже и предложил свои услуги. Именно благодаря его стараниям удалось отвлечь внимание Ричарда от места высадки Тюдора и заставить его сосредоточиться на Саунтгемптоне. Именно Джеймс Тирелл задержал войска, движущиеся из Лондона на подмогу к Ричарду. Но не только это. Генрих Тюдор не забыл, что этот человек остановил несущегося на него Вепря и первым вонзил в него свой меч.

– Сэр Джеймс, почему вы не пришли за наградой, которую я назначил за жизнь своего врага? Я ведь видел, что кровавый Дик погиб от вашей руки.

Тирелл коротко вздохнул.

– Мне не нужна награда. Я только выполнил то, что обещал некогда.

И он взглянул на надгробие супруги убитого им короля. Теперь и Тюдор глядел на покрытую позолотой надгробную статую королевы. Она была изображена со сложенными на груди ладонями, с короной на распущенных волосах. Анна Невиль… Тюдор уже не помнил, насколько это изображение похоже на оригинал. В его памяти смутно витал совсем иной образ – веселой нарядной девушки, с которой он когда-то танцевал в Гилдхолле. Говорят, у нее была необычная судьба. У его отчима Томаса Стэнли, графа Дерби, в голосе всегда появляется странная теплота, когда он упоминает о младшей дочери Уорвика. Однако его канцлер Джон Мортон, наоборот, отзывается о ней с известной долей пренебрежения, утверждая, что она была в высшей степени странной особой. И все же Генрих знал, что Анна была на грани разрыва с королем, и если бы не ее помощь, он не смог бы так легко высадиться в Англии и пополнить свои войска в Уэльсе. Поговаривают, что Ричард даже отравил ставшую поперек его воли супругу.

– Вы любили королеву? – неожиданно мягко спросил он у Джеймса.

Тот промолчал, но ответа и не требовалось.

– Джеймс Тирелл, вы хотите служить мне?

Рыцарь пожал плечами.

– Мне все равно.

У Тюдора резче обозначилась складка губ.

– Я не советовал бы вам пренебрегать монаршей милостью. Но я не забыл, что вы сделали для меня, и умею быть благодарным. Кажется, Ричард назначил вас констеблем крепостей в Кале? Что ж, вы достаточно доказали свою верность, чтобы я мог оставить за вами этот пост.

С этими словами Генрих вышел. Он хотел казаться великодушным, но его гордость была уязвлена. После этого он почти не интересовался своим констеблем в Кале. Говорили, что тот живет там с женой и сыном, не слишком ладя с леди Тирелл, но любя сына. Со своими обязанностями он справлялся превосходно, словно находя в этой должности удовлетворение. Позднее ему стали доверять дипломатические миссии, и Тирелл даже участвовал в заключении мирного договора с Карлом VIII Французским. Но спустя несколько лет королю поступил донос, что Тирелл пытался помочь бежать из Тауэра мятежнику Эдмону Ла Полю, графу Суффолку[89]. Тогда Тирелла вместе с сыном, пользуясь охранной грамотой, заманили на корабль, заковали в кандалы и доставили в Тауэр, где он под пыткой признался в своем участии в деле убийства принцев. Тирелла после этого казнили, но своим признанием он выторговал жизнь сыну и того спустя непродолжительное время отпустили на свободу.

Граф Нортумберленд, за то что не примкнул к Ричарду при Босуорте, пользовался милостью нового короля. Не так много старой знати осталось после войны Алой и Белой Розы в Англии, чтобы Тюдор не пожелал видеть в своем окружении северного Перси. Но через несколько лет, во время сбора по приказу Генриха VII новой чрезвычайной субсидии, Нортумберленд был убит толпой взбунтовавшейся черни. Говорят, одним из тех, кто нес гроб с телом Перси к месту погребения, был его крестник и любимец Дэвид Майсгрейв.

Супруги Херберт долго и счастливо жили в Уэльсе и считались самой красивой парой едва ли не во всем королевстве. Они почти не появлялись при дворе, ибо Уильям Херберт считал неразумным представлять двору Тюдора свою супругу, которую все в Англии знали как дочь Ричарда III, а честолюбие теперь не позволяло ему открыть всем, что он женат на женщине некоролевской крови. Их приближенные порой высказывали недоумение, когда в замок Хербертов приезжал красивый юноша с североанглийским выговором, которого супруги всегда тепло принимали, а леди Кэтрин величала братом. Его обычно сопровождал хмурый однорукий рыцарь, который также был в чести у супругов Хербертов. Графская чета вела простую жизнь сельских правителей, и лишь их сын возвысился настолько, что женился на сестре будущей королевы Анне Парр, вернул графство Пемброк, и даже был одним из опекунов малолетнего Эдуарда VI[90].

Нейуортский замок еще долго играл роль важной пограничной крепости, а имя Майсгрейвов и сто лет спустя упоминалось в балладах Пограничного края.

Дебора Шенли после смерти королевы Анны удалилась в один из монастырей Ноттингемшира, где тихо дожила до глубокой старости.

Внебрачный сын Ричарда Джон Глостер таинственно исчез после Босуортской битвы, и долгое время о нем не было ничего слышно, пока кто-то не признал его в обычном каменщике, который счастливо жил со своей семьей в одном из городков Средней Англии. Сын самого властолюбивого человека, он долгое время скрывался, был лишен средств к существованию, пока не изучил ремесло, которое принесло ему больше отрады, чем короткое, жестокое и кровавое правление – его отцу.

С тех пор прошли века. Изменились обычаи, нравы и взгляды, другими стали города и люди. Многое забылось, а многое придумано заново. Разрушились старые замки – Нейуорт и Вудсток, Мидлхем и Понтефракт, поросли плющом развалины Ноттингема. Но по-прежнему живут потомки Невилей в Уорвик-Кастле, отражаются в водах Темзы башни Тауэра и влажный ветер овевает высокие кровли Вестминстера…

Примечания

1

Д'офина – невеста французского принца – доф'ина.

2

Нэд – уменьшительное от имени Эдуард.

3

Дик – уменьшительное от имени Ричард.

4

Манор – феодальная вотчина в средневековой Англии.

5

Белый вепрь – геральдический знак в гербе Глостера; Синий лев – геральдический знак в гербе Перси.

6

Змея в траве; скрытая опасность (лат.).

7

Ворота Изменников – название ворот Тауэра, выходящих на реку.

8

Где мед, там и яд (лат.).

9

Плантагенеты – английская королевская династия; Йорки и их соперники Ланкастеры были боковыми ветвями от рода Плантагенетов.

10

Покупать горшок прежде чечевицы (лат.), то есть делить шкуру неубитого медведя.

11

«Меня связывает верность» (лат.).

12

Особым образом расположенная полоса в гербе – знак бастарда, незаконнорожденного отпрыска знатного рода.

13

Барбетта – часть головного покрывала, проходящая лентой под подбородком и облегающая щеки.

14

Крабб – декоративная деталь в виде стилизованных листьев.

15

Добрым союзником (лат.).

16

Церковная служба в полдень.

17

Горе забывается со временем (лат.).

18

Мидл Марчез – область на границе с Шотландией, где раньше жила Анна.

19

Литания – длинная молитва, сопровождаемая песнопениями.

20

Ручаюсь (лат.).

21

Сокрытие правды (лат.).

22

Утверждению лжи (лат.).

23

Рефекторий – помещение в монастыре, предназначенное для трапез и чтения.

24

Пурпуан – короткая стеганая куртка, стянутая в талии поясом.

25

Обычай, сохранившийся еще со времен язычества. В камин клали целый ствол дерева или очень крупное полено (в зависимости от размеров очага). Если оно сгорало за полные сутки – ожидался хороший год.

26

Монастырь без книг (лат.).

27

Временно… и по природе своей… (лат.).

28

Упланд – верхняя одежда знати и богатых горожан, как правило распашная, с опояской и длинными, расширяющимися книзу рукавами.

29

Акт инвестуры – в Средние века введение в должность или во владение землей.

30

Дамаск – узорчатая шелковая ткань.

31

Рене Анжуйский (1409–1480) – герцог Анжу, номинальный король Сицилийский. Был родственником Анны, когда она была замужем за сыном Маргариты Анжуйской принцем Эдуардом.

32

Монстранц – металлический сосуд для святых даров.

33

Камнем преткновения (лат.).

34

Клуатр – внутренний закрытый двор в монастыре, окруженный галереей.

35

Кусок торфа, в котором, не угасая, но и не расходуя топлива, теплился огонь.

36

Возвеличит [душа моя Господа] (лат.) – первое слово песнопения, обычно радостного, ликующего характера.

37

О вы, проходящие мимо, посмотрите, есть ли печаль, подобная моей печали (лат.).

38

Молим Тебя, Создатель, яви нам Свое милосердие, будь нашим пастырем, пока мы не смежим очи (лат.).

39

Упиваясь вином (лат.).

40

Служба, совершаемая с восходом солнца (лат.).

41

Котта – род туники с длинными рукавами, надеваемая поверх доспехов.

42

«Гранатовое яблоко» – распространенный в позднем Средневековье стилизованный узор в виде раскрывающегося плода-цветка.

43

Вот как? До чего интересно! (итал.)

44

Фай – тончайшая шелковая ткань.

45

В битве при Барнете пал граф Уорвик.

46

О, как молодость прекрасна, Но мгновенна! Пей же, смейся, Счастлив будь, кто счастья хочет, И на завтра не надейся (ит.).

47

Сюрко – вид верхней одежды: платье без рукавов с очень низкой проймой, чтобы можно было видеть нижнее одеяние.

48

Барбакан – надвратное укрепительное сооружение.

49

Так называемая бастардная полоса указывала на внебрачное рождение потомка знатного рода.

50

Нол – уменьшительное от имени Оливер.

51

Область в Пограничном крае между Англией и Шотландией.

52

Когда в 1399 году был свергнут с престола последний прямой потомок Плантагенетов Ричард II (1377–1399), его заточили в замке Понтефракт, где уморили голодом.

53

Последний представитель рода Ланкастеров, Генрих Тюдор, все время правления Йорков жил во Франции как гость герцога Бретонского Франциска и все это время добивался от короля Людовика XI и герцога Франциска войск для интервенции в Англию.

54

Эннен – модный головной убор, обычно в виде высокого конуса; часто украшался накрахмаленной тонкой вуалью.

55

«Да упокоится» (лат.) – название и первые слова заупокойной католической молитвы.

56

Да будет земля ему легка (лат.).

57

В отсутствие (лат.).

58

Противодействуй началам (лат.) – то есть зло следует подавлять в зародыше.

59

Ублиэт – «каменный мешок», тесная подземная темница с решеткой наверху, через которую осужденным спускали пищу.

60

Смелым судьба помогает (лат.).

61

Протазан – копье с широким наконечником или кистью; часто использовалось для церемонных торжеств и парадов.

62

Джентри – мелкопоместное английское дворянство.

63

Алтабас – тяжелая венецианская ткань, затканная золотыми узорами.

64

В соборе Вестминстера и по сей день хранятся мощи причисленного к лику святых короля Эдуарда Исповедника.

65

Доверить овцу волку (лат.).

66

Верный друг познается в трудных обстоятельствах (лат.).

67

Служба в три часа пополудни.

68

Венчает тебя Господь (лат.).

69

Право на равное возмездие (лат.).

70

По Божескому закону (лат.).

71

Человеческий закон (лат.).

72

Изабелла Французская (1292–1358) – королева Англии, супруга Эдуарда II Плантагенета. Возглавила вместе с Роджером Мортимером мятеж против своего супруга, окончившийся свержением и убийством короля.

73

Имеется в виду легенда, по которой, когда фаворитка Эдуарда III уронила на балу подвязку с ноги и была этим чрезвычайно смущена, король поднял эту принадлежность туалета и, чтобы отвлечь всеобщее внимание, надел ее на свою ногу ниже колена, произнеся: «Позор тому, кто плохо подумает об этом». В память о том случае и был учрежден Орден Подвязки, а произнесенные королем слова стали его девизом.

74

Душу свою я спас (лат.).

75

Анна де Бож (1462–1522) – старшая дочь Людовика XI. Правила Францией при малолетнем брате Карле VIII.

76

Слушать, смотреть и молчать; досл.: слушай, смотри, молчи (лат.).

77

С надлежащей обдуманностью (лат.).

78

Джон Гонт (1340–1399), герцог Ланкастерский – третий сын английского короля Эдуарда III. Третьим браком был женат на женщине, долгое время бывшей его любовницей и имевшей от него детей. Брак согласились признать лишь при условии, что их дети не будут претендовать на трон. Однако позже это постановление было отменено.

79

Между молотом и наковальней; досл.: между жертвенником и камнем (лат.).

80

«Пусть не хватает сил, но все же желание действовать заслуживает похвалы» (лат.).

81

Право санктуария – право убежища в храме, которым обладали не все церкви. Так, в Лондоне право санктуария имели только церковь Святого Мартина и Вестминстерское аббатство.

82

Рог единорога, или жабий камень, – по средневековым представлениям, средство, позволяющее обнаружить в пище яд.

83

Под Котом (Cat) подразумевается Кэтсби, Крыса (Rat) – Рэтклиф, Боров же, или Вепрь, – геральдический знак Ричарда III.

84

Очень хорошо! Превосходно! (ит.)

85

Что такое, синьор? (ит.)

86

Кадвалладер – легендарный уэльский правитель.

87

«Отче наш» (лат.).

88

Желтый ракитник – один из символов дома Плантагенетов, знак смирения. Был принят после паломничества основателя дома в Святую землю.

89

Эдмон Ла Поль (1472–1513) – сын сестры Ричарда III и герцога Суффолка. Смутьян, нередко восстававший против Генриха Тюдора.

90

Эдуард VI Тюдор – внук Генриха VII, правивший в Англии в 1547–1553 гг.

Content

Симона Вилар
Тяжесть венца

Облако ненависти

1. Anguis in herba

2 Сент-Мартин Ле-Гран

3 Мэлхемские болота

4 Ночь наваждений

5 Герцогиня

6 Мидлхем

7 Вторая королевская чета

8 Понтефракская башня

9 В преддверии

10 Человек без маски

11 Вудсток

12 Приручение

13 Тени Ноттингема

14 Разрыв

15 День солнечного затмения

Эпилог

Примечания