Юлия Алейникова

Кузнец человеческих судеб

© Алейникова Ю., 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Часть I

Глава 1

Девушка брела от сосны к сосне, то и дело приваливаясь к их теплым шершавым стволам. Сосны она любила. Прислонившись к очередному стволу, крепко обняла его, впившись в кору грязными исцарапанными ладонями, прикрыла глаза, и ей тут же показалось, что она падает, падает вместе с сосной в глубокую бездонную пропасть, ствол вращается и несется все вниз, вниз.

Девушка испуганно открыла глаза и попыталась сфокусировать взгляд. Шум проносящейся мимо машины был совсем близко.

Надо идти. Ползти. Выбираться.

Когда, выйдя из леса, перелезала через заросшую кустарником канаву, то уже почти ничего не чувствовала, да и сознание было какое-то отрывочное, но на дорогу она все же выбралась, увидела почти рядом два ярких огня и наконец потеряла сознание. То ли от слабости, то ли от облегчения.

– …Нет у нее никаких документов, – прорвался в тихое небытие чей-то незнакомый, пронзительно громкий голос, полоснув по нервам.

– Бомжиха, что ли?

– Да нет. Непохоже. Молодая еще и одета прилично. Только грязная очень. Обокрали, наверное, и из машины выкинули.

– Может, изнасиловали? Как думаешь? – недоброжелательно скрипел в самое ухо второй голос, старый.

– Да нет. Тогда одежда была бы порвана. Уж скорее сама дала. Может, проститутка с трассы?

– Старовата она для путаны. Скорее уж ограбили.

– Может. Ты за врачом-то сходи, осмотреть бы надо, – лениво заметил старческий голос. – Может, чего серьезное? Только ты знаешь что? Если хирург опять нажрался, лучше его не зови. Позови фельдшера. Сегодня Иван Макарыч дежурит, пусть лучше он посмотрит.

– А ментовку вызывать? – не торопясь звать доктора, отозвался второй голос.

– Не. Погоди пока. Пусть в себя придет, – подумав, ответила старуха. – Так-то она вроде целая, может, сотрясение у нее или черепно-мозговая.

Тут в волосах что-то зашевелилось, и девушка почувствовала, как чья-то огромная грубая ладонь подлезла ей под голову и пытается ощупать макушку. Она сделала над собой усилие и попробовала разлепить веки. Удалось это простое дело ей не сразу. Веки слиплись и стали пудовыми, глаза открываться никак не хотели, и ей пришлось немало потрудиться, прежде чем она увидела резкий ослепляющий бело-желтый свет.

Господи! Ну кто придумал вешать в больницах эти пыточные лампы? Она заморгала, непроизвольно морщась.

– О, очухалась, милая? – Прямо перед ней было чужое, пухлое, морщинистое лицо. – Ну что, как себя чувствуешь? Болит что-нибудь?

– Голова. – Голос звучал почти беззвучно, хрипло, и во рту было сухо, так что, казалось, горло потрескалось, как земля во время засухи.

– А еще что?

Она попыталась пошевелить пальцами рук и ног. Пальцы шевелились, больно не было. А вот тело болело. Все. И дышать было больно.

– Значит, побили тебя, – покачала головой тетка. Одета она была в несвежий белый халат, на голове – шапочка. Несмотря на седые пряди, выбивавшиеся из-под шапочки, и морщины, старухой ее называть было рано. Держалась она прямо, и веяло от нее энергией, хотя и не сказать, что доброй. «Медсестра, наверное», – вяло, автоматически заключила девушка и прикрыла глаза.

– Зовут-то тебя как? – снова спросила сестра.

Девушка нахмурилась и попыталась вспомнить, но голова снова отозвалась острой пульсирующей болью, как тогда в лесу. И, словно услышав ее мысли, сестра спросила:

– А в лес как попала, тоже не помнишь?

Она не помнила. Она ничего не помнила. Зато голова начала болеть все сильнее и сильнее, и девушка сморщилась и тихо заплакала от этой боли.

– Ну, ну. Не реви. Сейчас доктор тебя осмотрит, вколем успокоительное, и поспишь. А уж завтра разбираться будем, – тарахтела над ней пожилая медсестра, и девушке отчего-то стало спокойнее.

Глаз она больше не открывала. Так было легче. Пришел врач, пьяный, его прогнали. Потом пришел фельдшер, велел отнести пациентку в бокс, там ее раздели, осмотрели, обратно одели во что-то больничное, вкололи укол, завернули в одеяло и, кажется, куда-то повезли, а может, и нет. Может, она прямо там уснула.

Она лежала и бездумно смотрела в белый потрескавшийся потолок. Ее слегка познабливало, тело ныло, но голова уже не болела. Ветхое байковое одеяло, дырявый застиранный пододеяльник и железная кровать безошибочно сообщили ей, что она в больнице. Причем в плохой больнице. Она почти сразу вспомнила, что ее нашли на трассе, что ее осматривал фельдшер и что при любых попытках что-нибудь вспомнить начинает сильно болеть голова. Поэтому она и не пыталась, а просто лежала и ждала, когда кто-нибудь придет и скажет ей, что же с ней случилось и можно ли ей вставать, и, возможно, ее даже покормят. Есть хотелось.

Вскоре дверь у нее за головой заскрипела, кто-то удовлетворенно хмыкнул, и негромкие шаркающие шаги возвестили о прибытии визитера.

– Добрый день, – суховато проговорил пожилой полный врач, вынимая из карманов руки и присаживаясь на стул возле девушки. – Ну, как вы себя чувствуете?

– Спасибо, кажется, ничего, – ответила та тихим, но уже вполне узнаваемым голосом.

– Отлично. Меня зовут Андрей Петрович, я занимаю пост завотделением нашей больницы, – официально, даже слегка помпезно представился он и горделиво приподнял подбородок. Как вас зовут, вы помните?

– Яна, – ответила девушка и с удивлением поняла, что она действительно Яна.

От этой новости ей сразу стало легче, даже слезы навернулись на глаза.

– А фамилия? – глядя на нее слегка прищуренными глазами, тем же деловитым тоном спросил завотделением Андрей Петрович.

– Сорокина, – так же легко, без всякого напряжения ответила Яна. – Яна Сорокина, – для большей уверенности и с искренним удовольствием повторила она.

– Прекрасно. А что вы еще помните?

Яна вспомнила все.

Глава 2

– Яна Викторовна, когда вам, наконец, привезут документы? Мне срочно нужны ваш паспорт и медицинский полис. Вы позвонили, наконец, родственникам? – нахмурив и без того строгие брови и засунув руки в карманы, требовательно вопрошала Яну Екатерина Андреевна – администратор больницы.

– Нет еще, – заливаясь краской и пряча глаза, призналась Яна. – Но я обязательно позвоню. Прямо сегодня. Честное слово. – Она воровато взглянула на администраторшу, но та, кажется, простым обещанием не удовлетворилась.

– Вот вам телефон. Звоните. Я подожду в коридоре, – твердо велела Екатерина Андреевна, протягивая Яне свой мобильник. – Или у вас какие-то проблемы? – пристально уставившись в Янины несчастные глаза, спросила грозная администраторша, не спеша выпустить телефон из рук. – Может, вам некому позвонить?

– Нет, нет. Все в порядке. Я прямо сейчас и позвоню, – краснея отчего-то еще больше, заверила ее девушка. Чего она так разволновалась из-за такого пустяка, Яна и сама не знала.

В принципе волноваться ей было не о чем. Стоит позвонить матери, и та примчится с документами, и возможно, даже завтра. В крайнем случае послезавтра. Конечно, персонал больницы вынужденно станет свидетелем спектакля под названием «убитая горем мать», или «мать, теряющая свое единственное дитя», или еще чего-то в этом роде, но документы она привезет. Но отчего-то от одной мысли о мамочкином визите Яну наизнанку выворачивало.

Нет. Что угодно, только не это. Девушка насупилась и отвернулась к стене. Можно, конечно, попросить соседку, Анну Ивановну, бабушкину давнюю подругу, но у той нет ключей, размышляла Яна, прекрасно понимая в душе, чего именно ей хочется.

А почему, собственно, нет? Яна оказалась в сложной ситуации, она попала в беду, она стала жертвой нападения, ей не к кому обратиться, а если и есть к кому, то это совершенно чужие люди.

И Яна стремительно, поддавшись неожиданно сильному эмоциональному импульсу, набрала номер телефона. Набрала по памяти, хотя никогда прежде по нему не звонила, но много раз, особенно когда ей было плохо, тоскливо, одиноко, она отчего-то набирала его и тут же нажимала на сброс. На что она надеялась, девушка и сама бы толком не объяснила. Наверное, ни на что. Оттого и сбрасывала набор. Но, видимо, глубоко в ее душе существовал тайный детский уголок, в котором все еще жила по-детски наивная, до смешного нереальная вера в чудо. В то, что вдруг появится он, сильный, заботливый, любящий ПАПА, и защитит свою девочку от бед и напастей. Дурь и глупость.

– Слушаю, – неожиданно раздался в трубке низкий незнакомый голос с легкой прокуренной хрипотцой, и двух секунд не прошло.

Яна от страха и неожиданности едва трубку не выронила, но каким-то чудом все же собралась и севшим от волнения голосом с трудом выговорила:

– Виктор Александрович?

– Да. Слушаю, – так же отстраненно, без всякого интереса ответил голос.

Яна откашлялась, отчего-то рассердилась и строгим, почти обвиняющим тоном произнесла, выпрямляясь на тощих больничных подушках:

– Меня зовут Яна Викторовна Сорокина, и я ваша дочь.

– Кто вы моя? – тем же безучастным тоном спросил «папуля», словно она сообщила ему не об их родственной связи, а о том, что является представителем страховой компании.

– Ваша дочь, – как можно тверже повторила Яна, уже всей душой раскаиваясь в собственном идиотском поступке. Но отступать было поздно. Если она сейчас бросит трубку, то уже никогда не сможет ему перезвонить, поговорить с ним, увидеть, наконец. Придется идти до конца. – Мне двадцать восемь лет, я работаю, так что алименты мне от вас не нужны, – жестко и гордо заявила она, чтобы расставить разом все точки над «и».

– А что нужно? – весьма сухо осведомился Виктор Александрович, даже не пожелав уточнить, откуда она взялась, эта дочь, и как его нашла.

– Я попала в областную больницу с сотрясением мозга, у меня нет ни документов, ни денег. Нужно, чтобы кто-то заехал ко мне домой и привез мне их, – стараясь не давать волю чувствам, как можно суше проговорила Яна, борясь с приступом абсолютно неуместных и ничем не оправданных слез.

– И что, больше привезти некому? – то ли насмешливо, то ли презрительно спросил Виктор Александрович.

– Нет.

Последовала непродолжительная пауза.

– Как ты меня нашла? – уже другим, хотя и не менее отчужденным тоном спросил отец.

– Знакомые помогли, давно уже. – Господи, какая глупость! И зачем она позвонила? Унизительно-то как! Сейчас еще начнет спрашивать, кто ее мать, и будет совсем чудесно, если он ее не вспомнит и пошлет Яну куда подальше. Да и фиг бы с ним! Яна снова начала сердиться, и эта смена эмоций помогла ей в очередной раз не разреветься.

– Менты знакомые? – язвительно поинтересовался отец, и девушка не менее язвительно ответила:

– Нет. Хакеры.

– Зачем?

– Любопытно было, – отрывисто произнесла Яна и неожиданно для себя выпалила: – Короче, ты документы привезешь или мне к чужим людям обращаться?

«Вот дура! «К чужим людям»! А он мне кто? Родной?» – продолжала страдать девушка, когда отец, проигнорировав ее хамоватый выпад, спросил:

– Как зовут твою мать?

– Лера Сорокина. Артистка, в театре драмы играет, ты с ней между отсидками познакомился.

– Говори адрес квартиры и больницы. Привезу тебе документы, – вынес свой вердикт отец все тем же мало эмоциональным тоном.

Яна продиктовала.

– А ключи от квартиры? – спохватилась она, когда отец уже был готов отключиться.

– Не надо.

– Ну, здравствуй, Яна Викторовна Сорокина. – На пороге палаты замер невысокого роста коренастый мужчина с невыразительным лицом и блеклыми серыми глазами, с модной ныне трехдневной седоватой щетиной на скулах и подбородке.

Папа? Вот этот вот тип? Это о нем она мечтала в детстве? Слава богу, что не увидела.

Разочарованию Яны не было предела. С самого утра она жутко волновалась, то и дело причесывалась, поправляла вылинявший больничный халатик, перетащила подушку на другую сторону кровати, чтобы было видно входящих в палату, и то и дело тянула голову к окну, не подъедет ли машина. И все равно пропустила его прибытие.

Мужчина тоже смотрел на Яну, и, судя по всему, и у него знакомство восторгов не вызвало.

Да чего и ожидать? Красотой и статью Яна никогда не выделялась. Тут она, вероятно, в папочку пошла. Средний рост, серые глаза, пухлые щеки, плотная, лишенная изящества фигура. Словом, не Брижит Бардо.

Единственным украшением Яны были густые каштановые волосы. Но их она предпочитала убирать в пучок.

Сообразив, что молча таращится на гостя, Яна спохватилась и, приподнявшись на подушках, поздоровалась.

– Здравствуйте, проходите. Вот тут стул свободный, – зачем-то предложила она, хотя вряд ли отец собирался засиживаться. Отдаст, наверное, сейчас документы, и адье. Может, так и лучше, чем сидеть и не знать, о чем разговаривать.

Но Виктор Александрович, видимо, решил по-другому. Он вошел в палату, за ним вошел еще один мужчина, этот был с большим пакетом.

– На тумбочку поставь, – коротко распорядился отец и уселся на стул. – И в машине пока подожди.

Мужчина поставил пакет и, молча кивнув, удалился.

Водитель, наверное, или охранник, решила Яна. Она знала, что у отца есть своя фирма, что он теперь занимается легальным бизнесом и считается весьма состоятельным человеком. Но у нее никогда не возникало желания разыскать его и попросить денег.

– Значит, ты Лерина дочка, – вот именно, не «моя», а «Лерина», устраиваясь поудобнее и не обращая внимания на Яниных соседок по палате, проговорил отец.

– Да.

– Она писала мне, что беременна, а потом написала, что ты родилась, а после уже о том, что замуж собирается, – зачем-то объяснил отец.

Может, ему не совсем наплевать?

– Она всегда туда собирается, – ответила вслух Яна, несколько грубовато и зло, просто потому, что от растерянности не придумала ничего лучше.

– Поэтому ты ей не позвонила? – чуть сощурив глаза, спросил отец.

– Ну да, – неловко замявшись, согласилась девушка.

– Ну что ж. Вот твои документы, в пакете фрукты, йогурты. – Он уже освоился и теперь сидел, откинувшись на спинку стула, заложив ногу на ногу, и рассматривал уже не Яну, а больничную палату. – Я к завотделением заходил, говорят, тебя на обочине дороги подобрали?

– Ну да, – удивленно глядя на отца, кивнула девушка. Чем больше она его рассматривала, тем интереснее он ей казался. Невыразительным он теперь не выглядел, и глаза его были вовсе не блеклые, а скорее наоборот, весьма яркие, только он их словно притушить старался, прятал за ресницами.

– И как ты там оказалась без денег, без документов?

– Понимаете, я на дороге голосовала, там проселок, машин мало. Остановилась какая-то «девятка» старая, у нее стекла темные были, я сперва и не разглядела, кто там сидит, смогла это сделать, только когда уже села, – рассказывала Яна в сотый раз, поражаясь собственной глупости. – Оказалось, в ней подвыпившие парни ехали. Они метров сто проехали и свернули в лес. Там хотели сперва меня ограбить, а потом изнасиловать. Но я стала отбиваться, они меня несколько раз ударили, а потом я споткнулась и в овраг какой-то полетела. Наверное, головой ударилась. Потому что, когда в себя пришла, их там уже не было и голова жутко болела. Пришлось обратно на дорогу выбираться.

– Сумка, как я понимаю, у тебя пропала? – глядя на Яну, словно следователь на преступницу, спросил отец.

– Ну да. Хорошо хоть паспорта с собой не было. Только мобильник и деньги.

– Ясно. Менты-то к тебе приходили? – взявшись рукой за щетинистый подбородок, задумчиво спросил отец.

– Да. Только что толку. Я тогда вообще плохо соображала, да и где теперь этих парней искать? – безнадежно махнула рукой девушка.

– Ладно. С сопляками этими я сам разберусь. А ты выздоравливай. Если что надо, звони. Когда выписывать будут, я тебя встречу или машину пришлю, – поднимаясь, подвел черту он.

Яна молча кивнула. Отец легко поднялся со стула и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Ей вдруг стало до слез обидно. Он ничего о ней не спросил. Вообще ничего. Как живет, где работает, есть ли у нее муж, дети? Впрочем, если он был у нее дома, и так ясно, что нет. Но все равно, почему он ни о чем ее не спросил? Вообще ни о чем! Как она жила все эти годы, да что годы? Всю жизнь без него жила. Не спросил, какая она, что любит, как живет. Вообще ничего!

Яна отвернулась к стене и тихо заплакала. Старухи, соседки по палате, тихо кряхтели на своих койках и на нее внимания не обращали.

Глава 3

– Садись в машину, – сухо велел отец, даже не удосужившись выйти ей навстречу.

Сегодня Яну наконец выписали из больницы. Стоя на маленьком больничном дворе, она с удовольствием вдыхала невероятно свежий, дурманящий до головокружения воздух, зябко ежилась на сыром октябрьском ветру и радостно впитывала в себя краски свежей, по-летнему зеленой травы, желтых берез и серого пасмурного неба, которые из-за немытых стекол больничного окна казались смазанными и неяркими. Влезать в машину ей не хотелось, хотелось еще минутку-другую постоять на воздухе. Но голос отца звучал холодно и требовательно, и Яна тут же послушалась.

В конце концов, он сделал ей одолжение, решив встретить из больницы. Мог бы и не утруждаться, а послать водителя. Ей все равно.

– Как ты себя чувствуешь? – Вопрос прозвучал вежливо, равнодушно, а сам Виктор Александрович даже не повернулся к дочери.

– Спасибо. Хорошо, – так же ровно, не выдавая эмоций, ответила Яна.

Отец мельком, украдкой взглянул на нее.

– Я нашел тех парней, что напали на тебя, – проговорил он тем же ровным голосом.

– Правда? – Восторгу и удивлению девушки не было предела.

Да, конечно, он обещал их найти и разобраться с ними, но она ни на минуту не поверила в серьезность этого обещания. И вот теперь! Ради нее, ради Яны отец отыскал их, он потратил время, он волновался за нее. Он появился в ее жизни, пусть не очень ласковый, не такой внимательный, как она мечтала, зато он по-настоящему защитил ее, наказал ее обидчиков! Он любит ее. Яна почувствовала, как на глаза ее наворачиваются слезы, но все равно повернулась к нему, уже не пряча эмоций, радости, любви, благодарности… И наткнулась на спокойный, абсолютно равнодушный взгляд.

– Ты так и не сказала мне, почему оказалась на том проселке? – задал отец странный, не относящийся к делу вопрос.

– Я же говорила, я голосовала на дороге, когда те парни…

– Это я уже слышал. Что ты там делала? Ты наркоманка? Ездила за дозой? – неприятные, потемневшие, холодные глаза отца сверлили ее, словно обвиняя и требуя признания.

– Я что? – задохнулась от возмущения Яна и сразу же почувствовала, что пальто уже маловато в груди и, наверное, пора покупать новое, ее опять расперло. Даже больничная диета не помогла.

– На чем ты сидишь? – уточнил свой вопрос отец, никак не отреагировав на ее возмущение.

– На зарплате! – резко ответила девушка. Она тоже умела быть жесткой, резкой и даже жестокой. Она ценила в людях силу, уверенность, твердость и принципиальность. Собственно, она ценила в людях все те качества, которых так не хватало ее безалаберной, пустоголовой, легкомысленной матери. И всячески их в себе взращивала всю свою сознательную жизнь. – Я не употребляю наркотики, впрочем, как и прочие допинги. Я не пью, не курю, не колюсь. Никогда этого не делала и впредь не собираюсь.

– Гм. Так что ты делала на том проселке? – проигнорировал ее пылкую тираду отец, так что для Яны осталось неясным, поверил он ей или нет.

Но его вопрос заставил ее задуматься. Сперва в больнице у нее очень болела голова, потом мысли были заняты отцом, и вполне здравый вопрос о том, что она делала на том проселке, так ни разу и не всплыл. Но ведь какой-то ответ должен быть. Причем простой и очевидный.

Она ездила в гости? Нет. Вряд ли. Вернее, точно нет. Никто из ее знакомых не жил за городом. Может, ездила к кому-то на дачу? Никаких воспоминаний ни о чьих дачах не всплыло. Зато появилась боль. Сперва тупая, потом все более острая, которая разлилась по ее голове, словно густая сметана. Яна подняла руки и потерла виски, болезненно сморщившись, но стало только хуже.

– Я не помню. – Она оставила свои попытки и сейчас мечтала только о том, чтобы голова прошла.

– Ясно, – внимательно глядя на нее, кивнул отец. – Эти сопляки сказали, что у тебя не было с собой сумки и что ты была явно под кайфом, – поведал он подробности своей беседы с Яниными обидчиками.

– А тебе не пришло в голову, что они попросту врут? – зло спросила девушка, оскорбленная его подозрениями и измученная неожиданным приступом мигрени.

– Нет. Они не врут. А вот ты до сих пор не знаешь, как там оказалась. Советую вспомнить, – проговорил отец, после этого отвернулся к окну, и больше они до самого города не обменялись ни словом.

Отец решал рабочие вопросы по телефону, Яна молча смотрела в окно, борясь с тошнотой.

– Виктор Александрович, вон они, – кивнул на троих парней, тянувших пиво возле сельского «Маркета», крупный мужчина средних лет с густой шевелюрой и большими крепкими ладонями, сидящий на переднем сиденье.

Парни были молодые, слегка неряшливые, одетые в кожаные куртки и джинсы практически одинаковых фасонов. Они курили, пили, демонстративно сплевывали на асфальт и громко ржали, так что слышно было даже в машине. В общем, всячески демонстрировали свою крутизну и статус лихих парней. Рядом с ними стояла старенькая зеленая «девятка» с затонированными стеклами и распахнутыми дверями.

– Вон тот, постарше, рыжеватый, Песков Андрей Васильевич, «девятка» принадлежит ему. Работает на трассе в автосервисе у своего дяди. Чернявый, тот, что повыше, Беляев Сергей Сергеевич, работает в том же автосервисе, а третий, Илья Семенов, работает в карьере, щебенку возит. Двоим по двадцать, Пескову двадцать один, все трое в этом году из армии вернулись. Ничего серьезного за ними нет, но напиться, подраться, травку покурить – это всегда пожалуйста. Позвать их сюда?

– Нет. Я сам подойду, – внимательно осмотрев парней, решил Виктор Александрович.

– Может, лучше я? Могу Саню с собой взять, – предложил помощник, с сомнением глядя на троицу.

– Не надо, – коротко усмехнулся Виктор Александрович. – Лучше подъедь поближе, – распорядился он, захлопывая дверцу черной «Тианы». Машина была новая, солидная и служила весомой рекомендацией владельцу.

Виктору Александровичу Курышеву было уже пятьдесят пять лет, значительную часть которых он провел в местах заключения. Но вот уже лет пятнадцать как он завязал с криминальным прошлым и превратился в респектабельного, уважаемого члена общества. В состоятельного бизнесмена, владельца собственной компании. И хотя в олигархи он не вышел, но капитал имел солидный, в городе пользовался известностью и уважением и даже был вхож в Смольный.

Криминальное прошлое, которое во времена застоя лишало его всяческих надежд на социальный успех, во времена перестройки вдруг сыграло на руку, придав необходимый вес и влияние в определенных кругах. А навыки ведения дел, полученные в годы криминальной молодости, пригодились в налаживании и устройстве бизнеса.

Лет десять назад Виктор Александрович женился на молодой, недалекой, но смазливой девице. Не по любви, а потому что так положено, солидно, принято. Девице хотелось достатка и стабильности, ему… возможно, ему хотелось тепла и уюта, настоящего дома. Спустя год девица родила ему сына. Жили они хорошо, спокойно, без скандалов. Он их обеспечивал, заботился, как умел, они были ему благодарны, но доверительности или теплоты в отношениях не было. Сын был еще мал, и Виктор Александрович просто не понимал, как с ним общаться. Спрашивал о школе, уроках, успехах в спорте, но дружбы у них с сыном не возникло. Жена всегда была послушна, внимательна, но и с ней он держался так же отстраненно. Она не работала, занималась сыном, иногда советовалась с ним, как лучше поступить, но с откровенностями не лезла, так что, по сути, они так и остались чужими людьми. Курышева это устраивало. Он плохо помнил своего отца, тот рано умер, спился, а мать все время работала, так что его воспитывали двор и школа, и, надо сказать, неплохо воспитали, он собой был доволен. Так что в построении своей семейной жизни ему ориентироваться было не на кого.

Когда Виктору Александровичу позвонила старшая дочь, он сперва насторожился. Заподозрил какую-то подставу, даже занервничал, хотя вида и не подал. Потом взял себя в руки, успокоился, навел справки.

О том, что у него есть дочь, он знал, хотя желания разыскать ее, познакомиться никогда не испытывал. А тут этот звонок.

Леру Сорокину, молоденькую артисточку из драматического театра, он помнил хорошо. Можно сказать, долго не мог забыть. Веселая, разбитная, бесшабашная, красивая Лерка очень ему понравилась. Если бы он тогда не сел в очередной раз, возможно, их роман бы и затянулся, возможно, он даже женился бы на ней. Во всяком случае, какое-то время, пока Лера не сообщила ему, что выходит замуж, он всерьез раздумывал об этом, особенно когда узнал, что у Леры будет ребенок. Потом, конечно, все забылось, рассосалось, прошли годы, он повзрослел, Лера, наверное, тоже, он никогда не пытался разыскать ее или навести о ней справки, даже когда остепенился и разбогател.

И вдруг звонок дочери. Виктору Александровичу вдруг стало интересно. А вдруг она похожа на Леру? Такая же красавица. К тому же она уже совсем взрослая, возможно, даже замужем. Хотя нет. Если бы была замужем, не стала бы просить его о помощи. Но, может, у нее есть дети, его внуки. Курышев прислушался к себе, но его душа ничем не отозвалась. Нет. Ему неинтересны были внуки, ему интересна была память о Лере.

И он поехал. Сперва заехал к дочери в квартиру, скромную однушку, обставленную старенькой немодной мебелью, потом в больницу. Дверь квартиры он открыл без труда, замок примитивный, а опыт у Виктора Александровича был большой, ему даже показалось забавным тряхнуть стариной. Документы он нашел быстро, в квартире дочери царил безупречный порядок. Все лежало именно там, где она сказала. А потом он поехал в больницу, по пути даже в супермаркет сообразил заскочить, купить деликатесов, колбаски, йогуртов, фруктов.

Яна его разочаровала. От Леры в ней не было ничего. Перед ним лежала на железной больничной койке взрослая незнакомая женщина, полноватая, строгая, совершенно чужая, и смотрела на него критическим изучающим взглядом.

Потом, когда они разговаривали, он понял, что Яна похожа на него. И взгляд этот пронизывающий, оценивающий, критичный, и плотная тяжеловесная фигура, как у его покойной матери, и прямой, ровный, широковатый нос. Вся она пошла в него. Постепенно разочарование прошло, и он смог преодолеть первоначальную неприязнь, почти детскую обиду на дочь за то, что она вышла совсем не такая, как он себе напридумывал. Наверное, из-за этой обиды, точнее, из-за собственной несправедливости – в конце концов, Яна была совершенно не виновата, что уродилась такой, – он пообещал уладить ее неприятности, а вовсе не из родственных чувств.

А раз пообещал, обещание надо выполнять.

Виктор Александрович вылез из машины и, запахнув дорогое кашемировое пальто, двинулся к развеселой компании.

– Здорово, мужики, – не вынимая рук из карманов, кивнул он в ответ на удивленные взгляды. – Разговор есть.

Парни с интересом окинули взглядом Виктора Александровича, потом машину, затем, слегка присмирев, поздоровались, с интересом ожидая продолжения.

– Говорят, вы на днях девицу на обочине подобрали, – ленивым бесцветным голосом спросил Курышев, глядя на парней цепким жестким взглядом.

– Какая еще девица? – засовывая руки в карманы куртки и набычиваясь, спросил владелец «девятки». – Мы если и подбираем кого на обочине, так только своих.

– А эта была как раз чужая, – вкрадчиво произнес Курышев. – Вы ее сперва подобрали, а потом в лесу бросили. Думали, что уже мертвая? – Виктор Александрович старался избегать без крайней надобности жестких, тем более нецензурных формулировок, не бросаться бездумно угрозами и не употреблять блатной жаргон, поскольку все это было дешево, несолидно и только выдавало дворовое происхождение и понижало его реальный статус. Не добавляло ни весу, ни солидности. Но, как правило, даже его вежливая, подчеркнуто сдержанная речь достигала цели. Собеседники улавливали нутром исходящую от него скрытую угрозу. Конечно, речь шла о людях умных.

Как показало развитие событий, в данном конкретном случае его собеседниками оказались люди недалекие.

– Слышь… а кто ты ваще такой? – грубовато спросил его нагловатый рыжий Песков, главарь этой «шайки благородных разбойников», щедро пересыпая свою речь нецензурной бранью. – Тебе что от нас надо, …? Думаешь, прикатил на крутой … тачиле, и все тут типа прогибаться перед тобой будут? … … Тебе … сказали, не подбирали никого? Ну и вали отсюда, …, пока не наваляли по самые…

И так далее и тому подобное. Рядом с Песковым плечом к плечу встали его соратники, вызывающе сплевывая чуть ли не на ботинки Виктора Александровича.

– Слышь, а может, тебе навалять, а?.. И тебя подрихтуем, и тачку твою, – туповато лыбясь, предложил его чернявый приятель, тот, что был повыше.

То, что произошло дальше, было сплошным ребячеством, и в городе Виктор Александрович ни за что себе такое бы не позволил. Но сельский воздух, какое-то особое пьянящее чувство простора и древней удали, которые буквально струились по деревенской улице то ли с полей, то ли еще откуда, буквально толкнули его на несерьезное, прямо скажем, неподобающее поведение.

Он неожиданно врезал коротким, точным ударом Пескову под дых, тот согнулся, Виктор Александрович схватил его за загривок и прижал лицом к грязному пыльному капоту «девятки». Всего и делов-то, пара секунд времени. Но водитель с помощником были уже тут как тут, грозной стеной стояли за спиной Курышева.

Виктор Александрович ткнул Пескова еще разок носом в капот и отпустил.

– Ну, так что с девицей? – спросил он у троицы как ни в чем не бывало, ровным, спокойным голосом.

– А что с девицей? – пробубнил чернявый, тот, что был пониже. – Не трогали мы ее, она сама о пень башкой треснулась.

– Та-ак. Сама, говоришь, – убрав руки за спину и слегка раскачиваясь на носках дорогих итальянских ботинок, уточнил Виктор Александрович.

– Да вот клянусь, сама! – страстно заверил его парнишка. – Мы вообще ее не трогали, просто пошутить хотели.

– Пошутили?

Лица всех троих выражали искреннее пламенное раскаяние, крепко замешенное на страхе.

– Сумку ее куда дели?

– Не было у нее никакой сумки! – поспешили сообщить ему сразу все трое. – Точно не было. Да она вообще странная была, обдолбанная, наверное. Точно под кайфом! Да она почти не соображала, когда сажали, думали, пьяная.

– Где сажали, место показать можете? – Известие о том, что его дочь, точнее, Лерина дочь, – обычная наркоманка, неприятно резануло Виктора Александровича, а он-то посчитал ее порядочной девицей.

– Да. А зачем вам? Да мы правда ничего не делали. Да зачем нам неприятности?

Виктор Александрович зачем-то осмотрел место, где парни подобрали Яну, затем – где они бросили ее возле оврага. Парни ему не врали. В этом он был уверен.

Глава 4

Яна входила в родной офис с определенным трепетом. В ее собственной жизни за последние три недели произошло столько перемен, столько новых впечатлений она испытала, что ей отчего-то казалось, что и вся жизнь вокруг должна была перемениться.

Ничего подобного.

– Здравствуйте, Яна Викторовна. Ой, Ян, привет. С возвращением, Яна Викторовна. Яна Викторовна, завтра в десять совещание по поставщикам. Добрый день. Договора за последний месяц. Яна Викторовна, с сертификатами проблема, звонили с Камчатки, там партия краба зависла.

Ничего не изменилось. Яна кивала, собирая папки, и наконец добралась до своего кабинета в конце рабочего зала, разделенного по западной моде на рабочие закутки. Она толкнула задом дверь кабинета, свалила документацию на стол и, стянув с себя шарф, пристроив на вешалку за дверью пальто, плюхнулась в рабочее кресло.

– С прибытием вас, Яна Викторовна, – поздравила она саму себя.

И рабочий день потек. Потянулся, понесся, набирая обороты. Про обед Яна вспомнила только ближе к вечеру, идти куда-то в поисках пищи было поздно, и она после недолгого колебания решила совместить приятное с приятным. Перекусить, а заодно поболтать, наконец, с подругой, узнать последние сплетни, просто поговорить с живым человеком.

За последние три недели вынужденной изоляции Яна порядком одичала. И хотя лежала она в больнице в общей палате, но соседками ее были древние старушенции, поговорить с которыми можно было разве что о запорах и поносах, да еще о видах на урожай. Из подруг, которых у Яны было не густо, никто ее навестить не решился, уж больно далеко было тащиться, к тому же с пересадками. Да она и не просила, вначале было не до подруг, а потом все ее мысли занимал отец.

– Катя, привет, это я, – набрав короткий внутренний номер, проговорила в трубку Яна. – Сильно занята? Нет? Может, зайдешь, чайку попьем? – предложила она бодрым голосом.

– Гм, раз начальство вызывает, кто ж откажется, – в тон ей весело ответила Катя. – Сейчас иду. Печенье захватить?

– Да, только прикрой чем-нибудь. Хоть папкой, – посоветовала Яна.

«Начальство», – повторила она с удовольствием, вертясь в кресле. Незадолго до истории с больницей ее действительно назначили начальником отдела вместо Игоря Николаевича, которого перекинули на повышение в Москву. Яна даже насладиться еще толком не успела ни кабинетом, ни новым статусом.

Коротко стукнув в дверь, на пороге появилась Катя с коробкой датского печенья, кое-как прикрытого папкой.

– Вот, – гордо сообщила она, бухая коробку на стол.

– А бутербродов у тебя нет? – спросила с надеждой Яна, кисло поглядывая на коробку.

– Нет. Но тут есть пряники, сушки и даже несколько круассанов, – открывая крышку, пояснила Катя.

Она была не то чтобы Яниной подругой, скорее приятельницей по работе. Но из всех коллег с ней Яна общалась больше всего.

– Ну, что тут у вас новенького происходит? – дожевывая третий пряник, спросила Яна. Первая часть разговора была посвящена ее приключению на периферии.

– Ой, да что у нас нового? Тоска одна. Полинка Серебрякова в рыжий цвет перекрасилась, не видела еще? Жуть. Физиономия сразу стала какой-то красной, словно только с мороза вернулась. Да! А у Соньки Токаревой роман с Виталием Семеновичем из транспортного! Помнишь? Лысый такой, он до этого с Анькой из финансового крутил. Кстати, – болтая беззаботно ногой, стрекотала оживленно Катя, – ты на похороны пойдешь или тебя, как низшее звено, на работе оставляют?

– На какие еще похороны? – чуть не поперхнулась чаем Яна.

– Как на какие, Рогутского, конечно. Послезавтра хоронят. Забыла, что ли?

– Рогутский умер?

– Ой, а ты что, не знала? – переставая покачивать ногой, удивилась Катя.

Рогутский Виталий Валерьевич был непосредственным Яниным начальником и занимал должность исполнительного директора петербургского филиала компании. Был он еще молод, успешен и производил впечатление вполне здорового человека.

– А что с ним случилось? Сердце? – подпустив в голос приличествующей случаю печали, спросила Яна.

– Какое сердце? Ты что, телевизор не смотришь? – вытаращилась на нее Катя.

– Кать, я же тебе объясняла, у меня было тяжелое сотрясение, то есть ни телика, ни газет, ни книг, ни Интернета. Белый потолок над головой и стоны сумасшедших старух на соседних койках. Я чуть с ума не сошла в этой больнице! – укоризненно проговорила Яна, которую неожиданно задело невнимание Кати к ее выдающимся страданиям. – Телевизор! – фыркнула она напоследок.

– Ой, извини. Это я увлеклась, – тут же смутилась подруга. – В общем, он в машине сгорел. Хоронить в закрытом гробу будут.

– Жуть какая! Замыкание, что ли? – наивно поинтересовалась Яна, никогда не имевшая личного авто и даже знакомых, имевших таковое.

– Яна, он в аварию попал, – глядя на нее, как на умственно отсталую, пояснила Катя. – Страшная авария, машина несколько раз перевернулась и загорелась. Даже по телику показывали, как его тушили. Говорят, с управлением не справился. Мы даже не сразу поняли, что это Рогутский, но Мишка Егоров на следующий день на работу примчался, видали, говорит, как Рогутский горел? Он, оказывается, в новостях номер машины рассмотрел и марку. Тут уж мы все по Интернету выпуск вчерашних новостей набрали, и точно, его машина, ну а потом уж официально всех известили, фотку траурную с букетом в приемной выставили. Вот так!

– Ничего себе, – покачала головой Яна. – Жалко мужика, молодой такой, и семья осталась.

– Ну, его семья с голоду не помрет, – равнодушно заметила Катя. – Он на дочке влиятельных родителей женился, выживут.

– Кать, ну как ты можешь! – искренне возмутилась Яна. – При чем тут деньги? У детей отец погиб, понимаешь? У тебя небось и папа, и мама живы, – с укоризной добавила она.

– Может, и живы, а может, и нет, – пожала плечами Катя, не проявляя признаков раскаяния. – Папаша как развелся с матерью, так и исчез в голубой дали, чтобы алименты не платить. До сих пор найти не можем. И ничего, как видишь, живем! – наигранно беспечно, как показалось Яне, ответила подруга. – А Рогутская с детишками только сегодня с Бали возвращается, потому и не хоронили так долго, ждали, когда вдовушка отдых закончит.

– А что, он давно погиб?

– Да уж сегодня четвертый день, наверное.

Да-а. А Яна-то считала, что ей не повезло. Да на фоне Рогутского она просто в шоколаде!

На похороны Яну никто, естественно, не приглашал, и на следующий день она, как обычно, сидела в своем кабинете и трудилась в поте лица.

Их компания занималась добычей, переработкой и крупными поставками рыбы. Нашей, отечественной, за рубеж, а зарубежной на российские прилавки. У компании имелся собственный флот, заводы по переработке, рыбоводческие комбинаты и прочие сопутствующие организации. Компания имела несколько филиалов в крупных городах нашей необъятной родины, в том числе в Северной столице, и за рубежом и являлась лишь составной частью крупного холдинга, принадлежавшего известному на всю страну бизнесмену, меценату и, вероятно, в скором будущем сенатору Николаю Николаевичу Хохлову. Этого большого человека никто из сотрудников Яниного отдела никогда живьем не видел, слишком мелкими винтиками они были. Но зато, смотря по телику его интервью или слыша сообщения о его деяниях в программе новостей, все они испытывали чувство некой причастности к происходящему и на следующий день спрашивали друг у друга с многозначительным видом: «Нашего вчера видела? Про нашего слышала?» И в этих словах звучало какое-то собственничество, словно они, эти люди, владели им в складчину, а он об этом даже и не подозревал. Но, в общем-то, так и было, и особенно сейчас, в преддверии начала его большой политической карьеры. Они были его электоратом, на них он рассчитывал, выдвигая свою кандидатуру, перед ними он заискивал, им хотел понравиться, от них в некотором роде зависела его дальнейшая судьба. Они это знали, и им льстила подобная зависимость.

Янин рабочий день то несся галопом, то еле тянулся и наконец подошел к финишу.

Девушка поставила на место последнюю папку, она всегда наводила порядок в кабинете, прежде чем отправиться домой. Педантизм и аккуратность относились к тем качествам, которые напрочь отсутствовали у ее безалаберной матери и, соответственно, были особо уважаемы Яной и всячески в себе культивируемы.

Мама. Да, это «милое» создание до сих пор не знает о том, что Яна лежала в больнице, о том, что на нее напали. Яны не было дома две недели! У нее не отвечал мобильник, и мамочка даже ухом не повела, а когда, наконец, дозвонилась до дочери, только попеняла капризным голосом, что та не отвечает на ее звонки, а у нее такая трагедия! Ей срочно нужны десять тысяч.

– Зачем тебе деньги? – сухо поинтересовалась Яна, заранее зная, что не даст.

– Я замуж выхожу! – глупо хихикая, сообщила Лера. – А у Владюшки приличного костюма нет, к тому же у него скоро день рождения, надо подарок купить, все-таки круглая дата, тридцать лет! – Тут Яна очень кстати вспомнила, что, когда ей исполнилось тридцать, мать даже устно ее не поздравила. Забыла.

– Ой, Яночка, ну что ты говоришь? Я поздравила! Ты разве не помнишь? – не стушевалась мамуля. – Я даже заехать к тебе хотела, но ты почему-то запретила, – плаксивым голосом укорила она дочь.

– Угу. Поздравила через два месяца. И даже заехать хотела, за деньгами, – подтвердила Яна. – Ничего не дам, пускай твой мальчик сам себе на костюм зарабатывает, – жестко отрезала она и отключила трубку, не обращая внимания на Лерин скулеж.

К матери она всегда обращалась по имени, лет, наверное, с четырех. Лере казалось, что так она выглядит моложе, и всегда старалась выдать Яну за младшую сестру. От разговоров с матерью настроение девушки неизменно портилось. Вот и сейчас, вместо того чтобы выключить в кабинете свет и отправиться домой, она уселась обратно за стол и просидела так, наверное, с полчаса, угрюмо глядя в стену и бездумно грызя «М&M», дежурный пакетик которого всегда имелся у нее в ящике стола, для борьбы со стрессом и депрессией. Так она сидела, пока в общем зале не погасили верхний свет, и только потом заставила себя надеть пальто и двинуться на выход.

Выйдя из метро у себя на Ленинском проспекте, она зашла в «Пятерочку», купила своей любимой «Краковской» колбасы, свежий батон, свеклы, капусты, банку пряной фасоли в томате и отправилась домой варить борщ с фасолью, потому что суп полезен, и лопать колбасу с чаем, потому что вкусно.

Сразу за «Пятерочкой» возле мусорного контейнера к ней привязалась рыжая худая дворняга с жалостной мордой и наглыми глазами. И пока Яна петляла в лабиринте хрущевских пятиэтажек, пробираясь к своему пятому корпусу, собака так и вертелась возле Яны, то тыкаясь ей в колени, то отбегая в сторонку.

– Не буду я тебя колбасой кормить. Ясно? – урезонивала ее то и дело девушка, но собака к увещеваниям была глуха и продолжала вымогательство.

На улице уже стемнело, но во дворах было оживленно, гуляли на площадках дети, торопились домой трудящиеся, парковались на узких дорожках машины.

– Просто Невский проспект, а не родное захолустье, – ворчала себе под нос Яна, протискиваясь между припаркованным здоровенным «Лендровером», проезжающей мимо «Шкодой» и идущим навстречу парнем. Собака, решив, что ее час пробил, вынырнув из-за «Лендровера», подскочила сзади к Яне и вцепилась в пакет с колбасой зубами. Идущий навстречу парень выкинул из-за спины руку и, коротко сверкнув серебристой искрой, метнулся к Яне, втыкая в ее пальто, в пиджак, в блузку, в кожу острый страшный стальной нож. Девушка видела и ощущала все это, словно в замедленной съемке. Собака, крепко вцепившаяся в добычу, резко рванула пакет, Яна дернулась куда-то вбок и назад, парень выдернул нож и прибавил шагу. Яна завалилась туда, куда ее дергала собака, и рухнула на асфальт. В голове пульсировала страшная мысль: «Убили?»

– Та-ак. Теперь, значит, ножевое ранение? – приподняв бровь, спросил отец.

Он сидел в палате, на этот раз отдельной, в приличной городской больнице, и, небрежно закинув ногу на ногу, рассматривал Яну. Назвать эту взрослую женщину дочерью у него не получалось даже наедине с собой.

– Да нет. Это просто царапина, – поспешила успокоить его девушка. – Только пальто жалко, хотя я все равно новое собиралась покупать. Так что, можно сказать, отделалась легким испугом. Правда, дворняга колбасу съела, ну да бог с ней. Пусть лопает на здоровье.

Яна чувствовала себя неспокойно. Она то сурово сводила брови, то нервно передергивала плечами, то улыбалась с наигранной веселостью и повыше натягивала одеяло.

«Он снова здесь. Приехал меня навестить. Опять привез фрукты, даже клубнику в коробочке, а она сейчас ого-го сколько стоит», – нервно размышляла Яна, продолжая рассказывать отцу о своих неурядицах. А вдруг он подумает, что она теперь специально всякие глупости придумывает, в несчастные случаи попадает, чтобы его вовлечь в свою жизнь? Ведь она опять позвонила ему, а не матери, потому что у нее снова не было с собой ни полиса, ни паспорта. Пора уже начать таскать их в сумке.

Виктор Александрович слушал дочь и думал о том, что на этот раз – в приличном халате, в чистой отдельной палате, причесанная и даже, кажется, слегка подкрашенная – Яна понравилась ему больше, чем при их первой встрече. Она по-прежнему не выглядела красавицей, но глаза у нее были умненькие, руки ухоженные, речь уверенная, манера держаться выдавала личность волевую, решительную. Даже несмотря на легкое волнение.

Последнее ему неожиданно польстило. Он без труда понял, что именно его визит привел Яну в некоторое замешательство.

Виктор Александрович не был сентиментален. Но сегодня то ли погода повлияла, то ли возраст давал себя знать, ему вдруг полезли в голову странные, непривычные мысли.

Неужели он ей не безразличен? Никогда она его не видела, подарков он ей не делал, на день рождения не приезжал, не звонил даже. Да что там говорить, он о ней и не помнил. Что-то непривычное, теплое, какое-то пробирающее до печенок неведомое чувство заворочалось в душе Виктора Александровича. Он заерзал на стуле, принялся поправлять халат и откашливаться и чем больше суетился, тем больше сердился на самого себя. Что еще за ребячество такое? Телевизор вроде не смотрит, книжками не увлекается, откуда эта сентиментальная пижонская дурь?

Пришлось даже выматериться. Про себя, конечно. Грязно, грубо. Последнее помогло. Виктор Александрович успокоился и, снова развалившись на стуле, произнес:

– Пустяки, говоришь? – Потом вернулся к тому, на чем его прихватило: – А скажи-ка ты мне, как часто ты раньше в больницу попадала с несчастными случаями, начиная с раннего детства?

Ну, вот. Так и есть. Яна горько скривилась.

– Ни разу. Я была ребенком неспортивным, по крышам не лазила, предпочитала в библиотеке сидеть. – В голосе ее явно слышались независимость и вызов.

– На улице не спотыкалась, в люки открытые не падала, снег с крыши тебе на голову не сваливался, – язвительно, с подколом уточнил отец.

– Нет, – сухо ответила Яна. Оправдываться перед ним она не собиралась.

– Так с чего же ты взяла, что ножевое ранение было пустяком? На твоих подруг часто бросаются незнакомцы с ножом на улице? – обычным маловыразительным тоном поинтересовался он и после короткой паузы спросил без всякой связи: – Кстати, ты вспомнила, что делала на том проселке?

Она не вспомнила. И если честно, не очень старалась. Почему? Она и сама не знала. Просто не думала об этом, и все.

Отец молча ждал ответа. Наконец Яна не выдержала и взглянула ему в глаза.

– Между этими двумя происшествиями должна быть связь. И тебе будет лучше, если ты, наконец, поймешь это и вспомнишь, как оказалась на проселке и кому ты помешала настолько, что тебя дважды пытались прикончить, – твердо посоветовал отец, поймав ее взгляд.

От таких заключений у Яны все внутри забурлило. Она кому-то помешала! За ней охотятся! Она что, криминальный авторитет? Нет, все же образ жизни накладывает на человека неизгладимый отпечаток, формирует его сознание, которое потом штампует оценки людей и событий по заложенной программе.

Яна со снисходительной улыбкой взглянула на отца и мягко проговорила, стараясь его не обидеть:

– Ну кому я могу помешать? Рядовой сотрудник фирмы, торгующей рыбой? Кому я нужна, чтобы за мной охотиться? А насчет проселка я обязательно подумаю, мне и самой интересно, как я туда попала.

– Подумай, – не обращая внимания на ее неуместное веселье, произнес отец. После чего попрощался и отбыл.

Дура. Зачем она стала над ним насмехаться? В конце концов, мы те, кто мы есть, и глупо упрекать человека, если жизнь его научила подозревать всех и каждого и в любом происшествии искать следы преступления. Звонить отцу и извиняться она, конечно, не стала.

Глава 5

– Я завтра уезжаю по делам, меня не будет недели три, возможно, чуть больше. За тобой присмотрит мой зам, – сидя на Яниной кухне прямо в пальто и ботинках – даже раздеться не соизволил! – говорил отец.

Вчера он привез Яну домой из больницы. Дома ее, как это ни удивительно, ждал забитый продуктами холодильник.

– Из дома не выходи. Если надо в аптеку, давай рецепт, мой водитель прямо сейчас сгоняет, – распоряжался отец, заводя ее в квартиру. – Продукты тебе купили. Дверь никому не открывай. Завтра у тебя установят сигнализацию и тревожную кнопку.

Яна даже не возражала, только смотрела на отца во все глаза.

– Деньги у тебя есть? Ну, вот и ладно. На работу тебе когда?

– Через неделю. Мне еще четыре дня в поликлинику на перевязки ходить, – автоматически ответила девушка, понимая, что становится участником какой-то комедии абсурда. Нет, все это, конечно, мило и даже забавно. Забота такая, страх за нее. Но все же не выходить из дома? Тревожная кнопка? Это, пожалуй, перебор.

– Никаких перевязок, – категорически возразил отец. – Завтра Кирилл, мой водитель, привезет медсестру, кроме него, никому не открывай.

Кирилл Яну пугал, потому что выглядел как закоренелый урка. Лысый, угрюмый, с впалыми щеками, шишковатым черепом и жилистыми большущими руками. Такими, наверное, душить хорошо. Впрочем, у отца, наверное, все дружки и сотрудники такие же. С другой стороны, ее, как дочь шефа, они, наверное, обижать не будут. Наверное, наверное, сплошное наверное.

Это было вчера, а сегодня отец приехал с медсестрой сам. Сигнализацию установили еще утром. Медсестра закончила перевязку и ждала теперь в машине.

Отец поднялся и, выглянув из квартиры, кивнул кому-то.

В квартиру вошел высокий плотный мужчина с русыми коротко стриженными волосами, в сером распахнутом пальто, в костюме, с модным галстуком. Лицо его выражало вежливый интерес.

Яна поднялась из-за стола, осторожно разогнулась и вышла в прихожую.

– Познакомьтесь, Максимов Тимофей Константинович, мой зам. А это Яна, Яна Викторовна. – Слово «дочь» он так и не смог из себя выдавить.

– Очень приятно, – слегка поклонился Максимов и протянул руку.

Яна ее пожала. О приятности знакомства она упоминать не стала, но вежливость отцовского кореша все же отметила.

– Вот тут координаты Тимофея. По всем вопросам будешь обращаться к нему. Он за тобой присмотрит, – говорил отец, оставляя на подзеркальнике в прихожей визитку. – Вспомнила, как попала на проселок? – спросил он, не меняя тона.

– Нет, – стараясь подражать отцу, ровно ответила Яна.

Он молча кивнул и вышел вместе с помощником.

«А действительно, почему я так упорно не хочу думать о том, как попала на этот проклятый проселок?» – закрыв за гостями дверь и вернувшись в комнату, подумала девушка. Она осторожно легла на диван. Привычка относиться к себе бережно и не делать резких движений еще не прошла.

Ведь что-то она там делала? Зачем-то туда приехала?

Подумав немного, Яна поставила себе на колени ноутбук и раскрыла карту Ленинградской области. Может, если изучить местность, посмотреть названия населенных пунктов, она что-то вспомнит? Надо же с чего-то начинать!

Сурково, Кудрявцево, Ляпицы, Псоедь, Ушки, Липа. Ни одно из названий не вызвало отклика в ее душе. Ну никакого! Что за чепуха такая? Как же она там оказалась?

Голова у Яны давно уже не болела, так что думать можно было сколько душе угодно. Но сколько она ни скрипела мозгами, ничего путевого в голову не приходило, лишь росла скрытая внутренняя тревога.

Почему она ничего не помнит? Как она оказалась там? Зачем? Что делала? Была там проездом? Тогда куда ехала? Перепутала остановки? Маршрут автобуса? А ходят ли там вообще автобусы? Полный, абсолютный, безнадежный провал.

Яна села на диване. Отец все-таки прав, здесь что-то неладно. Вот только что? Никогда раньше она не попадала в переделки. С ней никогда ничего не случалось, она даже кошелек и документы ни разу не теряла. У нее не было сомнительных знакомых и поклонников. Так было всегда. Что же случилось?

Может, это из-за отца? Нет. Чепуха. Он появился в ее жизни позже. Надо было раньше его послушаться и всерьез задуматься о случившемся, а теперь он уехал, и посоветоваться даже не с кем.

Словно ответ на Янины жалобы, раздался трезвон ее мобильника.

– Алло?

– Яна, я твоя мать! И это нелепо, что я должна умолять тебя! Я носила тебя под сердцем, я кормила тебя, воспитывала, ночей не спала! – несся из трубки экзальтированный надрывный голос Леры.

– Не спала, потому что пила, пела и веселилась. А я невыспавшаяся в школу утром шла. И голодная, потому что твои хахали всю еду сжирали до крошки, – не поддавшись шантажу, как всегда жестко оборвала девушка.

Ее упреки уже потеряли остроту и горечь и вошли в привычку. Это был своего рода ритуал. Если звонит мать и клянчит деньги, Яна припоминает ей прежние обиды. Когда-то, лет пятнадцать-двадцать назад, страсти действительно кипели. Яна бросала матери упреки, хлопала дверью, уходила от нее к бабушке. Потом она повзрослела, успокоилась, обрела самостоятельность и ушла от матери навсегда, захлопнув за собой дверь бабушкиной квартиры. С тех пор они с Лерой виделись очень редко, чаще всего возле Яниной работы, когда мать подстерегала ее у выхода из бизнес-центра.

Лера всегда приезжала только из-за денег. При этом Яна никогда, ни разу их ей не дала. Потому что знала: пропьет, прогуляет. Одна или в компании – не важно. Но Лера все равно ездила и просила. Иногда за углом ее поджидал очередной ухажер. Порой старый спитой актер из ее театра, такой же неудачник, как и сама Лера, иногда молодое дарование лет тридцати, а бывало, что и моложе. Нищее и ленивое. В таких случаях Яна вела себя еще жестче. Никакой жалости к матери она не испытывала, потому что по большому счету Лера была счастлива. В отличие от нее, Яны. Лера жила весело, никогда не думала о завтрашнем дне, никогда не горевала о покинувших ее воздыхателях дольше двух дней и не задумывалась ни о возрасте, ни об одинокой старости. Яне иногда казалось, что у нее просто ума для этого не хватает.

И при всем при том выглядела Лера еще хоть куда. «Куда?» – тут же скептически оборвала себя Яна.

Мать сохранила стройную фигуру, местами, конечно, слегка обвисшую, но умело маскируемую яркими дешевыми нарядами. Беззаботное, а по мнению Яны, так просто глупое выражение глаз молодило ее умело подкрашенное лицо, которое, несмотря на развеселый образ жизни, спитым и одутловатым вовсе не выглядело. А жеманные манеры, легкая пританцовывающая походка, высоченные каблуки и звонкий голос отвлекали от морщинок на лице. Молодые поклонники довершали картину. Последние годы Лера мечтала о пластике, но не было денег.

У Яны жалкие потуги матери сохранить давно ушедшую молодость вызывали брезгливое отвращение.

– Денег не дам, – завершила свой обвинительный вердикт девушка и вдруг ни с того ни с сего спросила: – Слушай, а почему ты никогда не пыталась получить с отца алименты? Сама же как-то говорила, что денежки у него водились.

Этот элементарный, очевидный вопрос страшно озадачил Леру.

– Алименты? У кого получить? – переспросила она, усиленно скрипя мозгами.

– Алименты у моего отца на меня, – повторила Яна медленно.

– Ну, как это возможно? Он сидел, да и вообще, мы совершенно чужие люди. Это же неудобно, – сообразила, наконец, Лера.

– А почему ты не найдешь себе богатого мужика, ну или хотя бы работающего? Чтобы он тебя содержал. Все время тащишь в дом нищих неудачников? – Яну сегодня просто прорвало, причем не понять с чего. Никогда в жизни она не интересовалась материнскими резонами, даже пока они жили вместе. А тут вдруг эти вопросы? Девушка сама себя не понимала.

– Ну, – как-то неуверенно протянула Лера, а потом, словно стесняясь своего ответа, тихо сказала: – Мне их жалко.

«Полная, законченная дура», – заключила в очередной раз для себя Яна, но зачем-то задала очередной вопрос:

– А себя тебе не жалко? – Спрашивать, не жалко ли матери дочь, было глупо, и так ясно, что нет.

– А что мне себя жалеть? – искренне удивилась мать. – У меня жизнь сложилась. И личная, и творческая. Даже ты выросла и человеком стала.

Последнее Лерино заявление заставило Яну с хохотом завалиться на диван, так что даже шов отдался тянущей, щекочущей болью.

– Даже я человеком выросла? – сквозь стоны спросила она. Нет, все-таки с Лерой не соскучишься.

– Ну да. А что ты смеешься? – обиделась на этот раз Лера. – Ты маленькая такая замкнутая была, угрюмая, в садике на празднике даже стишок отказывалась прочесть. Я так переживала. – Сказав это, она, кажется, всхлипнула. – И совсем была не хорошенькая, на бурундука похожа. Я так волновалась, что ты в отца пойдешь.

Яна перестала смеяться. Об этом она никогда не задумывалась. Вся ее жизнь была наполнена тревогой, как бы не стать похожей на мать, про отца она вспоминала, лишь когда мечтала, чтобы он пришел и разогнал из их дома всю эту театральную шушеру, маминых приятелей.

– Ну так что? Ты дашь мне денег? – робко спросила Лера.

– Нет. Найди себе богатого мужика, как все нормальные люди делают, и у него клянчи.

– Тогда мне будет не надо, – печально ответила Лера и отключилась.

На этот раз Яна не злилась и не смеялась. Впервые в жизни ей стало жаль Леру. Что это с ней? Неужели она смогла простить ее? После стольких лет обид и вражды, вот так просто? Неужели она повзрослела? Повзрослела? В двадцать восемь лет? Не поздновато ли? – иронично заметила сама себе Яна.

Нет. Взросление – процесс не физиологический и от возраста не зависит, лишь от внутренней зрелости.

В Яниной душе поселилась вдруг необычайная легкость, ясная и прозрачная, как осеннее небо за окном. Да, погода сегодня была чудо как хороша. Неожиданно потеплело, выглянуло солнышко, и остатки желтых листочков на березе под окнами весело трепетали на легком свежем ветерке. От газона под окном тянуло в форточку прелыми листьями и запахом земли.

Может, наплевать на папин запрет и пойти прогуляться, хотя бы вокруг дома обойти медленным шагом? Прогулки ей рекомендованы. Но отцовский запрет отчего-то суровым табу запечатлелся в ее мозгах, и Яна с несказанным удивлением поняла, что просто не в силах его ослушаться. Вот они, загадки человеческой психологии.

Яна, которая с пяти лет привыкла сама принимать за себя взрослые решения и регулировать свою жизнь, потому как на Леру надежды не было, вдруг на пороге тридцатилетия превратилась в послушную слабовольную девочку. И смех и грех! И мать простила, и папу слушается. Это последствия двух травм или встречи с отцом? Или возраст такой критический?

Глава 6

Остаток дня Яна провела за самокопанием и чтением психологической литературы, в очередной раз забыв о проселке. А вечером явился Максимов. Позвонил за три минуты до прибытия. Что за хамство?

Девушке совершенно не хотелось его визита, к тому же Дианка обещала зайти после работы. В этот раз Яна не желала одиночества, и она обзвонила всех подруг, всех троих, и в красках рассказала им о нападении, естественно, они мигом примчались в больницу, да и дома обещали навестить. Сегодня вот собиралась заехать Диана, наверное, лучше позвонить ей и предупредить, чтобы приехала попозже, незачем ей с Максимовым сталкиваться.

Но Диана извинилась и сказала, что сегодня заехать не получится. Свекровь слегла с ОРЗ, и ей самой придется забирать Ильюшку из сада. Как следует расстроиться Яна не успела. Явился Максимов. Что с ним делать, девушка не представляла. Приглашать в комнату или лучше в кухню? Кухню Яна в прошлом году отремонтировала, выровняла потолок, стены, на пол положила плитку, купила современную мебель. Так что теперь кухня являлась ее гордостью. На ремонт в комнате деньги еще копились, а санузел она отремонтировала первым делом, еще когда въезжала в бабушкину квартиру. Поменяла все трубы и подводки, отбила старый кафель, выбросила облезлую чугунную ванну, поставила душевую кабину и стиральную машину-автомат. Яна поймала себя на мысли, что вместо того, чтобы открыть дверь, стоит посреди крошечной прихожей и блаженно улыбается, вспоминая свои свершения.

Лязгнули замки, Яна распахнула дверь.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровался гость. – Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, хорошо, – несколько высокомерно и неприязненно кивнула девушка. Она готова принять отца таким, какой он есть, но вот иметь дело с его «корешами» не намерена.

– Вы позволите мне пройти? – спросил все так же вежливо Максимов, не дождавшись приглашения.

Первым порывом Яны было спросить «зачем еще?». Но, проглотив эту грубость, она просто кивнула, сделав приглашающий жест. В конце концов, его отец прислал.

Девица Тимофея раздражала. Откуда эти высокомерие и снобизм? За кого она его принимает? За мелкую сошку на побегушках у папочки? Или, может, себя неправильно оценивает? Предполагает, что он явился сюда уставший, после работы, по зову сердца, снедаемый пылкой страстью? – снимая пальто и проходя в комнату, раздраженно размышлял Тимофей.

Квартира была настоящей живопыркой, он едва втиснулся в прихожую. Обстановка бедненькая. Не балует Саныч свою дочурку. А впрочем, он же только ее обнаружил.

Тимофей осмотрелся и выбрал для посадки потертое старомодное кресло с деревянными подлокотниками. Кресло выглядело неудобным, но садиться рядом с хозяйкой на диван ему категорически не хотелось, хотя он и выглядел заманчивей.

Тимофей тяжело вздохнул и, собираясь с мыслями, упер локти в колени и опустил подбородок на ладони. Надо избавиться от негативных эмоций и сосредоточиться на деле, велел он себе, в конце концов, он не на чай заехал. Кстати о чае. Могла бы и предложить из вежливости, продолжали крутиться в его голове непродуктивные мысли.

– Яна Викторовна, – начал он, наконец, прохладным нейтральным тоном, – Виктор Александрович перед отъездом поручил мне разобраться с вашими проблемами. А потому у меня вопрос: вы вспомнили, как оказались на дороге в районе поселка Ляпицы?

– Нет, – садясь на диван и складывая на груди руки, коротко ответила Яна.

– Но вы хотя бы пытались это сделать? – стараясь скрыть раздражение, спросил Тимофей.

– Да, разумеется, – поджав недовольно губы, ответила девушка.

Если так дальше пойдет, он, пожалуй, сам нанесет ей травму средней тяжести, пусть потом Курышев с ним разбирается. Тимофей скрипнул зубами, но разговор продолжил обычным ровным тоном.

– Скажите, Яна, как именно вы пытались решить этот вопрос?

«Он что, больной? Как именно? Напрягая извилины, разумеется!» – глядя на гостя с насмешливым презрением, проговорила Яна. Про себя, разумеется. А вслух спросила, не без язвительности:

– А что, есть разные способы?

– Конечно, – не поддаваясь на провокацию, проговорил Тимофей. – Как вы ставили вопрос: «что я делала на той дороге?», «как я туда попала?» – или как-то иначе?

– Именно так, – дернув недовольно головой, подтвердила девушка.

Сидя на диване напротив Максимова, она все больше ощущала, что старые голубые джинсы, которые она впопыхах натянула перед его приходом, безобразно обтягивают ляжки, а сидение на низком глубоком диване деформирует ее фигуру, образуя несметное количество жировых складок на животе. И сколько ни натягивай свитерок и ни складывай руки кренделем на груди, скрыть их не удастся, от этого только грудь больше выпирает. Эти факторы значительно ухудшали и без того не радостное Янино настроение. «Может, на кухню перебраться, под предлогом чая, там хоть стол скроет самые проблемные зоны?» – задавалась она молчаливым вопросом, искоса поглядывая на подтянутого, элегантного гостя.

«А с другой стороны, что мне за дело, скроет стол зоны или нет, что мне за дело до мнения какого-то урки?» – тут же высокомерно фыркнула Яна, но вслух торопливо проговорила:

– Может, на кухню перейдем, я вас хоть чаем угощу? – И тут же поднялась, не дожидаясь ответа. А вдруг не согласится.

Опомнилась, буркнул про себя Тимофей, направляясь вслед за девицей на кухню. Очнулась! И главное, как вовремя. Только к сути вопроса перешли!

Кухня выглядела неожиданно свежо и современно, хотя и была такой же малипусенькой, как вся квартира. Пока Яна ставила чайник, Тимофей втиснулся между столом и стеной и опустился на круглую табуретку, прикрытую пестрой подушкой.

На стол перед Тимофеем поставили тарелку с разнообразной нарезкой, хлеб, крекер, печенье, зефир, маринованные огурцы и шоколадные конфеты.

– Вам черный, зеленый? – лишенным всякой любезности голосом спросила девушка.

– Черный. Итак, – когда хозяйка, наконец, уселась за стол и перестала суетиться, вернулся к их разговору Тимофей, – давайте попробуем подойти к вопросу иначе. Что последнее вы помните до этого происшествия? Какого числа на вас напали?

– Восьмого октября, – задумчиво приподняв бровь и скосив глаза в сторону раковины, ответила Яна.

– Откуда вы знаете? Вы это помните? Вам сказали об этом в больнице?

– В больнице сказали, – уже другим, более заинтересованным тоном проговорила девушка. – Когда меня привезли, я вообще ничего не помнила, даже имени своего, на следующий день память стала возвращаться, но о том, какой был день и когда меня привезли, мне сказали в больнице.

– Так. Хорошо, – одобрительно произнес Тимофей. – Это уже что-то. В какое время вас доставили?

– Кажется, в середине дня, нет, все же ближе к вечеру. Я помню, что увидела фары на дороге вроде бы. Но точно не знаю, – с недоумением сказала она, понимая, что провалов в ее знании о себе гораздо больше, чем она предполагала.

– А теперь вспомните, что было накануне этого происшествия. Какой день до нападения вы помните последним?

Яна задумалась. Вопрос был отнюдь не глупым и стратегически правильным. Даже удивительно, что она сама до этого не додумалась. Наверное, плохо старалась.

Что же было до проселка? Девушка достала мобильник, открыла календарь и стала проматывать в голове события последнего месяца.

Кажется, достучался, глядя на сосредоточенную Яну, порадовался за себя Тимофей. Ну вот. Пока мадам скрипит мозгами, можно и перекусить, жрать действительно хочется. Когда он ел последний раз? Часа в два? А сейчас уже шесть.

И Тимофей без всякого стеснения принялся мастерить себе бутерброд с маслом, сыром, колбасой и маринованным огурчиком. И пока он с аппетитом ел, внимания на него никто не обращал.

Так. Что она помнит отчетливо, так это свое повышение, размышляла девушка, гипнотизируя взглядом календарь. Это было четвертого числа. Уж это она помнит совершенно точно. Днем начальство объявило о назначении Яны начальником отдела, вечером девчонки устроили маленькое скромное застолье, а на следующий день она переехала в новый кабинет. Потом была обычная работа, она входила в курс дела, проверила всю документацию за полгода, просмотрела все документы. Короче говоря, провела аудит, чтобы убедиться, что в наследство от предшественника ей не досталось какой-нибудь подлянки. С Шерстневым они не ладили, и он, зная о Янином назначении, вполне мог перед отъездом подготовить какую-нибудь пакость.

Пятого, шестого и седьмого числа она сидела в офисе и допоздна работала с документами. А вот что было после работы седьмого, она помнила как-то смутно. Вышла как обычно и пошла домой? А тогда что было восьмого? Встала как всегда и пошла на работу? В таком случае как оказалась на проселке уже в середине дня?

Беда заключалась в том, что все Янины дни были похожи один на другой, как близнецы. И ей трудно было сказать, что и когда именно произошло. Тем более что с тех пор прошел уже месяц.

– Ну, как успехи? – видя, что процесс застопорился, спросил Тимофей, вытирая руки салфеткой. Три бутерброда проскочили на ура, настроение резко улучшилось, и даже курышевская дочь не казалась ему теперь такой противной.

– Я точно помню, что седьмого числа я была на работе, а вот потом не уверена, – снова озадаченно хмурясь, пояснила Яна.

– Так. Уже хорошо. Особенно если учесть, что подвыпившая компания на зеленой «девятке» подобрала вас на той самой дороге поздно вечером седьмого числа, и примерно тогда же вы свалились в овраг.

– Я что, всю ночь в лесу пролежала? Одна? В овраге? Без сознания? На таком холоде? – Яниному ужасу не было предела.

Неужели это правда? Господи, кошмар-то какой! Как же так? Она же могла простудиться, ее могли покусать, убить, да вообще она могла умереть! Мысли одна страшнее другой вихрем носились в ее голове, бестолково сталкиваясь, словно элементарные частицы.

Тимофей сидел и наблюдал, как на лице спокойной и несколько надменной Яны появляется выражение детского испуга и даже паники. Губы ее округлились, кончики их жалобно поехали вниз, глаза увлажнились, зрачки расширились.

Тимофею стало ее жалко. Вздохнув, словно собирался приступить к неприятной, но необходимой процедуре, он заговорил, стараясь придать голосу успокаивающую мягкость. Получилось не очень.

– Вы зря так расстраиваетесь. Ведь все это уже в прошлом, как вы сами заметили, прошел уже месяц, какой смысл бояться того, что могло случиться и не случилось? Сейчас важнее подумать о том, что еще может с вами произойти.

Судя по выражению Яниного лица, утешитель из него вышел не ахти. Впрочем, он никогда не умел возиться с раскиселившимися барышнями. Его мать была женщиной волевой и суровой, работала педагогом в Вагановской академии и никаких слез и истерик не признавала. Отец Тимофея был давно отставлен матерью, и именно по причине мягкотелости. Был он поэтом, и не просто поэтом, а поэтом-неудачником. Сколько его помнил Тимофей, отец всегда жаловался на жестокость жизни, непонимание коллег и критиков, на подлость судьбы, цены на водку, отсутствие вдохновения, на снег, на дождь, на весну и осень. Он жаловался до тех пор, пока в один прекрасный день мать не выставила его вон вместе с чемоданом и пишущей машинкой. Тимофею было пять. Какое-то время отец приходил к нему в гости, но, как быстро выяснилось, не к нему, а к матери в надежде на возвращение. Надежды не оправдались. Потом отец женился вторично, на большой, доброй женщине, то ли поварихе из дома писателей, то ли пекаре из ближайшей кондитерской. Она его жалела, она им восхищалась, утирала слезы и сопли и вызывала глубочайшее презрение Маргариты Ростиславовны, Тиминой мамы. Постепенно визиты отца прекратились вовсе.

Тимофей взглянул на Яну. Возмущение, вызванное его «удачной» утешительной речью, помогло девице справиться с собой, и теперь с ней вполне можно было продолжить беседу.

– Итак, Яна. – «Яна Викторовна» почему-то у него не прижилось, она ему замечаний не делала, и он решил, что на «вы» и по имени тоже вполне допустимое в приличном обществе обращение. – Теперь давайте вспоминать, не происходило ли чего-то тревожного или необычного в вашей жизни, скажем, за неделю до происшествия?

– Да нет, – не задумываясь, ответила Яна, чья жизнь была сплошной однообразной рутиной.

– Давайте не будем спешить, – мягко остановил ее Тимофей. – Что-то, несомненно, было, только вы, возможно, не придали этому значения. Расскажите мне о вашем обычном среднестатистическом дне: что вы делаете, во сколько встаете, что едите на завтрак и так далее, вплоть до самого сна.

– Это еще зачем? – тут же взъерошилась Яна.

– Затем, чтобы вместе попытаться отыскать что-то важное и подозрительное, что прольет свет на ваши неприятности. – «Ну не затем же, что я жуть как люблю слушать истории о жизни одиноких дев», – проворчал про себя Тимофей, чувствуя, что энтузиазм его уже на исходе.

– Ну, встаю я в семь, умываюсь, пью кофе, одеваюсь, еду на работу, – начала недовольно девушка, чувствуя себя полной законченной дурой.

– Где вы работаете? – уточнил тут же гость.

– В Северной морской компании «Рыбный путь». Компания занимается добычей, импортом, экспортом, выращиванием и переработкой морепродуктов в России и за рубежом. Наш филиал обслуживает Северо-западный регион. До санкций занимались импортом рыбы из Финляндии и Норвегии. Сейчас активно ищем новых поставщиков. Правда, мой отдел внешними контрактами не занимается, – отчего-то смутилась своего служебного рвения Яна. Но когда речь заходила о работе, она всегда оживлялась, вероятно, оттого, что работа была самой яркой и интересной составляющей ее пресной жизни, которую она сама себе выстроила и которой до сих пор от души наслаждалась. До последнего времени? А сейчас? Девушка тревожно насупилась.

– А кем лично вы работаете? – не обратил внимания на ее внутренние переживания Тимофей.

– Незадолго до нападения меня назначили начальником отдела продаж, – проговорила Яна, выныривая из состояния задумчивости.

– Когда именно? – делая пометку в планшете, уточнил Тимофей.

– Четвертого октября.

– Ну, вот. А говорите, ничего интересного, – оживился отцовский зам.

«Интересно, а он зам по чему? По рэкету, незаконным финансовым операциям или отмыванию бабок?» – глядя на своего визитера без всякой симпатии, подумала Яна. Чем именно не угодил ей Максимов, она и сама бы толком не объяснила. Но плотный контакт с криминалом, хотя бы и бывшим, был ей неприятен, слишком уж правильной и добропорядочной она была и слишком страстно стремилась к такой вот тихой, респектабельной, практически пуританской жизни. По сути, к мещанскому болоту. Только слоников на буфете не хватало.

– Итак. Четвертого числа вас назначили начальником отдела. Зарплату повысили? – с завидным энтузиазмом расспрашивал Максимов.

– Ну да, – кивнула девушка, не усматривая пока связи с нападением.

– Другие претенденты на должность были?

– Не знаю. Вероятно. Я как-то сплетнями не увлекаюсь, – чопорно ответила Яна, оправдывая свои недавние размышления о собственном образе жизни и мыслей.

– А если все же подумать? – не удовлетворился ответом Тимофей.

– Ну, кажется, рассматривались другие кандидатуры.

– Какие именно? – с подчеркнутым терпением спросил он.

– Никита Мостовой из нашего отдела и сотрудница из соседнего, как зовут, не помню, я не особенно интересовалась, – пожимая плечом, проговорила Яна.

– А почему не интересовались? Вам не хотелось повышения?

– Хотелось, конечно. Но я сторонник честной борьбы и в интригах не участвую. Я была уверена, что начальство повысит наиболее достойного, не важно, кто это будет, – сказала девушка и почувствовала, как смешно, нелепо, фальшиво и претенциозно звучит ее ответ. А ведь она действительно так думала и так делала. Может, она безмозглая идеалистка?

– Зря. В нашей жизни, далекой от идеалов пионерской организации, пренебрегать столь эффективными методами не стоит, – с тонкой, едва заметной усмешкой произнес Тимофей. Начальственная дочурка его забавляла. Взрослая тетка ведет себя, как тургеневская барышня или как Тимур и его команда. И кажется, жутко собой гордится. Музейный экземпляр. «Последняя идеалистка», экземпляр обнаружен в Петербурге в первой четверти двадцать первого века.

– Скажите, Яна, насколько сильно эти люди хотели занять вашу нынешнюю должность? – спросил мужчина, стирая с лица неуместную улыбку.

– Вы что, намекаете, что это кто-то из них мне голову хотел проломить? – с кривой, полной скепсиса улыбкой спросила Яна.

– А вам представляется, что убийства совершаются, лишь когда на кону миллионный куш? Пойдите включите телевизор, там наверняка идет какая-нибудь хроника происшествий, и послушайте, что чаще всего становится причиной самых жестоких и кровавых преступлений. Мелкие обиды, копеечное наследство, зависть и ревность, и все это, заметьте, на бытовом уровне, – с горячностью проговорил Тимофей.

«Ну, тебе виднее», – презрительно глядя на гостя, подумала девушка.

Тимофей ее взгляд поймал, взял себя в руки и спросил ровным бесцветным голосом:

– Так что с вашими коллегами?

– Понятия не имею, – делая глоток холодного несладкого чая, пожала плечами Яна. – Я близко не общаюсь ни с одним из претендентов.

– А с кем вы близко общаетесь? – чувствуя, что начинает терять терпение, спросил Тимофей. Может, плюнуть на все, пусть Курышев возвращается из Таиланда и сам разгребает семейные неурядицы. Но все же сделал над собой усилие и спросил: – Эти люди могут собрать для вас кое-какую информацию на уровне сплетен?

Яна вспомнила Катю с ее рассказами о чужих романах, похоронах, доходах и уверенно ответила:

– Смогут.

– Прекрасно. Сейчас мы очертим круг интересующих нас вопросов, и вы им позвоните.

– Сегодня? Сейчас? – недоверчиво спросила Яна.

– А вы хотите подождать, пока в вашей квартире не взорвется газ или «сотрудник» Петроэлектросбыта не проломит вам голову? – ласково осведомился Тимофей, зловеще похрустывая крекером.

Глава 7

Разговор сложился легко. Катю Янины вопросы не удивили и не насторожили, она с радостью болтала обо всем и обо всех. Яне оставалось лишь направлять поток ее мыслей в нужное русло. Сперва Яну смущала необходимость разговаривать по громкой связи, но на этом настоял Максимов.

– Какой смысл пересказывать мне содержание разговора, вдруг упустите что-то важное. Будет проще включить громкую связь.

Пришлось подчиниться.

– Итак… – По окончании разговора Тимофей откинулся на спинку кресла, положил на живот сцепленные в замок руки и посмотрел на потолок. – Из разговора с вашей коллегой следует… Кстати, очень наблюдательная и общительная девушка, – с неожиданной симпатией заметил он, а Яна почувствовала если не укол ревности, то нечто отдаленно похожее.

Чем это ему Катя понравилась? Он ее даже не видел. Пустая, неглубокая болтушка, презрительно скривив губы, подумала Яна, но тут же устыдилась собственного недостойного порыва и мысленно попросила у Кати прощения.

– Я сделал выводы, что оба ваши конкурента вполне способны на радикальные меры. К тому же Мостовой замещал вас во время сотрясения, это могло поселить в нем твердую уверенность в том, что если вы сойдете с дистанции, то он естественным путем унаследует должность. А она, в свою очередь, открывает ему путь дальше наверх. Человек он молодой, амбициозный и, насколько я понял, не обладает столь твердыми моральными принципами, как вы, – не замечая Яниной задумчивости, заключил Тимофей. – Но прощупать надо обоих, и его, и эту, как ее? Турову. Женщины народ мстительный, так что возможно все.

Яна смотрела на развалившегося по-хозяйски в кресле отцовского зама, приподняв вопросительно бровь, и боролась с желанием обсудить подробнее тему, кто мстительнее, женщины или мужчины. Останавливало опасение, что в случае спора и без того затянувшийся визит выйдет за рамки всех допустимых приличий. И Яна предпочла промолчать.

– С вашей работой мне более-менее все ясно, – возвращаясь в нормальное положение и устремляя на девушку безмятежный взгляд, проговорил Тимофей. – Теперь переходим к личной жизни. Друзья, поклонники, бывшие поклонники, бывшие подруги и жены поклонников, бывшие тещи, ревнивые матери, сестры, друзья и так далее по цепочке. Кто вас не любит, кому вы могли насолить?

Яна чувствовала, как заливается пурпуром. Вот догадывалась она, что ничего хорошего от этого уголовника ждать не стоит. Но на вопрос отвечать все равно придется. Она гордо выпрямилась на диване и, высокомерно взглянув на Максимова, произнесла:

– У меня не так много подруг, двоих я знаю еще со школы и одну с института. В последнее время мы редко виделись, у всех семьи, дети, работа. К тому же нам нечего делить. А поклонников у меня нет, – резко, с вызовом бросила она нахальному самодовольному… Кому? Да неважно кому. – Да, и вот еще что, – спохватилась Яна, – любовников тоже нет.

Тимофей испытал мгновенную сильную неловкость, будто бы грубо, без приглашения влез в чужую интимную жизнь. Он даже вспотел. И кто его дергал за язык? Можно ведь было задать тот же вопрос интеллигентнее, нейтральнее.

– Ясно, – торопливо проговорил он, поднимаясь. – Ну что ж. Тогда проверим ваших коллег, а потом будем думать, что делать дальше. – Фразу свою он заканчивал уже в прихожей.

Яна испытала огромное облегчение, поняв, что он не собирается копаться в подробностях ее личной жизни, не удивляется, не возмущается и вообще, кажется, воспринял ее ситуацию как должную, хотя нет, вон как глаза бегают. От жалости, наверное. Одевается сейчас и думает, ах, бедняжка, страшненькая, толстая, одинокая, никто не позарился, и даже поклонников у нее никогда не было.

А вот тут он ошибается. Были у нее поклонники. Правда, давно. Даня Строганов в школе и Ваня Гагарин в университете. Но поделиться воспоминаниями с Максимовым она не успела. Гость уже успел обуться, наскоро накинул пальто, повесил на шею шарф и теперь пятился к двери, лепеча что-то приличествующее моменту.

Дверь хлопнула. Яна задвинула засов. Она всегда на ночь задвигала засов. Замок можно вскрыть снаружи, а засов пойди отодвинь. Спокойно и надежно. А она девушка одинокая, мало ли что. Хотя красть у нее по большому счету нечего. Драгоценностей и дорогой техники нет, не будут же воры выносить стиралку с холодильником? А сбережения она хранит в банке. Прежде чем выключить в прихожей свет, девушка взглянула на себя в зеркало. Толстушка-неудачница.

Она повернулась в профиль. Ну, вообще-то не такая уж и толстушка. Скорее женщина с формами. Яна втянула живот, потом подумала и распустила волосы. Густой блестящей волной они рассыпались по плечам. Девушка тряхнула головой, встала на цыпочки. Хм. Потом поднатужилась и попыталась изобразить «женщину-вамп». Прищурила глаза, приподняла брови, надула губы.

– Начальник отдела продаж, кандидат экономических наук Яна Викторовна Сорокина, – насмешливо произнесла она, опускаясь на пятки. Потом выключила свет и, прижав руку к тянущему шву, отправилась на диван отлеживаться.

Тимофей ехал домой и размышлял, как именно прощупать Яниных коллег. Внедрение в коллектив своего человека – дело хлопотное и не быстрое. Но как крайняя мера может быть и рассмотрено, если, конечно, Курышев пойдет на такие затраты. Но для начала хотелось бы обойтись малыми затратами. Энергетическими в том числе. Во-первых, очевидно, что и Мостовой, и Турова должны иметь сообщников. Не сами же они на Яну нападали. Ножевое ранение ей абсолютно точно нанес неизвестный мужчина. Она даже помнит, как он выглядел. Полиция, кстати говоря, по этому делу даже не чешется, сердито подумал Тимофей. Так. Значит, надо проследить, навести справки, подставить нужного человека. Это он может сделать и без Курышева. И Тимофей полез за телефоном.

Никита Мостовой уже полчаса поедал взглядом заветную дверь с надписью «Начальник отдела». На его покатом высоком лбу, окруженном жиденькими рыжеватыми прядями, пролегли морщины. Заботы снедали Никиту Дмитриевича.

Вот уже месяц как решился вопрос с назначением Сорокиной, и почти весь этот месяц она не вылезает с больничного. Казалось бы, что может быть естественнее назначения на должность другого, более ответственного и здорового сотрудника? И кандидатура этого самого сотрудника буквально взывает к справедливости. Никита уже месяц замещает эту корову, а дело ни с места.

Да он просто обязан сидеть в вожделенном кабинете на законных основаниях, и сидел бы, если бы не смерть Рогутского. Вот за что ему так не везет? – плаксиво вопросил небеса Никита Дмитриевич и злобно пнул под столом корзину для бумаг. Как бы он ни страдал, привлекать внимание коллег было вовсе ни к чему. Надо было разрабатывать тактику и стратегию. Тактику подкопа и стратегию подставы.

Он и так слишком долго выжидал, пока наверху решится вопрос с назначением на место Рогутского. Не дождался.

Хохлов настолько занят собственной избирательной кампанией, что мелкие вопросы вроде назначения исполнительного директора филиала ему просто неинтересны. А без него ни один кадровый вопрос такого уровня не решается. Вот и сидел Никита почти целый месяц, ожидая манны небесной. Но теперь все. Кончено. Время поджимает. Или сейчас, или никогда. По секретным сведениям, добытым им сегодня, Сорокина выходит на работу в понедельник. Если она засядет у себя в кабинете, сковырнуть ее с места будет проблематично. На работу она должна выйти в следующий понедельник, а сегодня, на минуточку, вторник.

Вопрос, к кому лучше обратиться. На данный момент начальство больше волнует, кто займет кресло Рогутского, чем мелкие кадровые перестановки на уровне начальников отделов. Но Никита не мог ждать, когда дозреет начальство, ему надо было действовать немедленно, не дожидаясь появления Сорокиной. Никита тихо вздохнул, подтянул к себе папку с последними контрактами по мелкой рознице и отправился к Котляровой «за советом».

Котлярова была этаким мастодонтом их конторы и практически вросла в свое кресло директора по кадрам, не имея перспектив роста и имея твердое намерение досидеть в нем до пенсии.

– Лидия Степановна, можно? – просовывая в дверь голову и протискивая следом плотный животик, ласково спросил Никита.

– Заходи, чего тебе? – подняв глаза над очками, спросила Котлярова. Ее воинственность, низкий прокуренный голос и хамоватая манера обращаться на «ты» ко всем сотрудникам, исключая членов совета директоров, в сочетании с хрупкой внешностью и миниатюрным ростом производили впечатление пугающее, почти гипнотическое. Опозданий в их конторе не водилось, потому что опоздавший тут же по прибытии вызывался в кабинет Котляровой, а это не то удовольствие, с которого хочется начать рабочий день. Даже взрослые, здоровые, состоявшиеся мужики вываливались из ее кабинета с валидолом под языком и слезами на глазах. Котлярова могла раскатать по паркету любого.

Вот к этому ястребу и направил дрожащие от предвкушения и робости стопы коварный Никита Дмитриевич.

– Ну? – хрустя леденцом, поторопила его Котлярова, потом нехотя пояснила: – Курить вот бросаю, в связи с последним приказом по фирме. – Потом снова опустила забрало и вперилась в посетителя невыразительным, как у акулы, взглядом.

– Лидия Степановна, я вот, собственно, по какому вопросу, – вдумчиво, сосредоточенно начал издалека Никита. – Я с вами посоветоваться хотел, как с самым опытным и компетентным представителем руководства нашей фирмы.

Котлярова скривила рот и скептически приподняла бровь в ответ на столь явную, неприкрытую лесть.

Но Никиту это не смутило. Он считал, что если человек не падок на лесть, это не значит, что ему не надо льстить, это означает, что льстить надо в открытую, грубее, откровеннее и наглее. Доброе слово, как известно, и кошке приятно. А потому, взглянув Котляровой в глаза простодушным открытым взглядом, проговорил:

– Ну, вы же это и сами знаете, Лидия Степановна. – Никита развел руками, за что получил уже одобрительную ухмылку. – Так вот, я по поводу нашего отдела.

– А что с вашим отделом? – откидываясь на спинку кресла и сощуривая и без того маленькие глазки, спросила Котлярова.

– Понимаете, на фирме сейчас и без того сложный момент…

– С чего ты взял? – резко, почти враждебно перебила Котлярова.

– Ну, так ведь смерть Рогутского, на его место пока никого не назначили, да еще у нас в отделе нет определенности. А ведь именно сейчас очень важно, чтобы каждый сегмент работал в полную силу, с полной, так сказать, отдачей. А в таком важном отделе, как наш, по сути, царит полное безвластие. Сотрудники распустились, за последнюю неделю поступило несколько претензий от партнеров. – Заметив тревогу на лице Котляровой, Никита самодовольно усмехнулся, разумеется, про себя, и поспешил успокоить начальство: – Я, конечно, тут же принял меры, связался с компаниями, урегулировал разногласия, но сам по себе факт тревожный. И…

– Сорокину подсидеть хочешь? – снова откидываясь на спинку кресла, с поразительной проницательностью и прямолинейностью спросила Котлярова.

– Да нет, что вы, я ни в коем случае… – выпучивая глаза и ерзая, запротестовал Мостовой.

Реакция была, конечно, не та, о которой ему мечталось. Но Котлярова хоть и строит из себя этакую прямолинейную шпалу, в душе отнюдь не дура и все поймет правильно. И уж во всяком случае, примет его эскападу к сведению и оценит, что к ней он пришел к первой, и, возможно, если вопрос о смене завотделом поставят в другом кабинете, отреагирует как надо. К тому же Сорокина уже месяц не появляется на работе, а Котлярова придерживается конкретной точки зрения. Сдохни, а на работу приползи.

Покинув страшный кабинет, Никита промокнул лоб свежим носовым платочком и задумался.

Его организм не был приспособлен для борьбы, он был рыхл, упитан и слаб. Но изощренный, коварный ум с лихвой компенсировал несовершенство тела. Никита показывал скверные результаты на короткой прямой, зато был силен в подковерном ориентировании.

Никита Дмитриевич постоял в коридоре, размышляя о превратностях бытия, пока пульс его не снизился до семидесяти ударов в минуту, после чего сделал несколько шагов и замер у следующей начальственной двери.

Финансовый директор компании Самуил Аркадьевич Нетребский был руководителем иного вида, нежели Лидия Степановна.

– Никита Дмитриевич! Прошу. – Голос Нетребского звучал бодро, энергично, глаза задорно, дружелюбно посверкивали над тонкой золотой оправой очков.

Самуил Аркадьевич был молод, чуть старше самого Никиты, образован, имел диплом Высшей школы экономики, то ли немецкой, то ли австрийской, сотрудники фирмы расходились во мнении, но некоторые особо преданные начальству поговаривали, что даже швейцарской.

Финдиректор был подтянут, загорел и модно подстрижен. Его запястье украшали элегантные часы известного бренда, а галстук подчеркивал цвет глаз.

Рядом с этим образцом успешности Никита почувствовал себя гораздо неуютнее, нежели в кабинете Котляровой.

Он нервно одернул манжет рубашки, чтобы прикрыть подделку «Ролекса», попытался втянуть живот, чтобы придать спортивности фигуре.

Да. Ступени социальной лестницы – это вам не какая-то абстракция, а жестокая реальность. У себя в общем зале отдела продаж Никита был перспективным молодым специалистом. Он носил элегантные костюмы, обладал хорошими манерами, имел горделивую осанку и цветущий вид, присущий преуспевающему человеку. В кабинете Нетребского он мгновенно превратился в серый офисный планктон, лишенный лакового блеска. Жалкий, пахнущий дешевым, всего за три тысячи купленным парфюмом, с поддельным «Ролексом», дряблыми мышцами и бледной кожей, не тронутой солнцем южных морей и далеких островов, одно название которых затуманивает взор и волнует кровь. Маврикий, Сейшелы, Доминикана, Бали.

Никита подавил тяжкий, горький вздох и, сглотнув горечь, постарался энергично и бодро улыбнуться навстречу начальству. Тактика, использованная им в беседе с Котляровой, здесь не годилась. Здесь требовались открытость, обоснованность, аргументы. Открытость никогда не была сильной стороной Никиты, но можно ведь просто поиграть в нее, а это уже совсем другое дело.

Никита уселся на предложенный стул и принялся усиленно изображать «затруднительное положение».

– Никита Дмитриевич, у вас что-то стряслось? Неприятности в отделе? – проявил вежливую участливость Нетребский и даже очки снял.

– Самуил Аркадьевич, не знаю, как и приступить, – озабоченно нахмурился Никита. – Дело действительно касается работы отдела, но поскольку оно затрагивает и мои интересы… – Никита замялся и замолчал.

– Ну, вы начните излагать, а потом мы уже вместе подумаем, как быть с вашей ситуацией, – любезно предложил Нетребский, демонстрируя манеры современного демократичного руководителя западного типа.

Никита глубоко вздохнул и решительно, словно в воду прыгнул, начал:

– Самуил Аркадьевич, наш отдел фактически уже месяц лишен полноценного руководства. Яна Викторовна Сорокина, которую назначили начальником нашего отдела после перевода Шерстнева, за месяц, который прошел со времени ее назначения, присутствовала на службе не более трех-пяти дней. Гибель Виталия Валерьевича поставила работу фирмы в еще более сложную ситуацию. – Он скорбно вздохнул и взглянул на Нетребского, тот одобрительно кивнул, и Никита продолжил: – Я понимаю, что в данный момент решается вопрос о назначении преемника Виталия Валерьевича, и пока его не назначат, некоторые проблемы не могут быть улажены. Но дело в том, что я, как временно заменяющий Яну Викторовну сотрудник, вижу, как это двойное безвластие наносит ущерб работе фирмы.

Нетребский приподнял брови.

– Пока мы худо-бедно справляемся, – поспешил успокоить его Никита, – но дисциплина падает, народ разбалтывается, и это начинает сказываться на работе. На прошлой неделе мы уже получили несколько претензий от поставщиков, и сети неоднократно возмущались сроками и объемами поставок. Контракты выполняются, но появились сбои и недоработки. – Никита поджал губы и попытался справиться с волнением. – Я делаю что могу, и пока мне удавалось купировать конфликты. Но чем дольше продлится эта неопределенность в руководстве, тем больший урон будет нанесен компании. Мои возможности ограниченны, я даже не являюсь официальным и.о. госпожи Сорокиной.

Нетребский слушал его внимательно, задумчиво поглаживая гладко выбритый подбородок.

– Что ж, – оторвал он наконец от окна задумчивый взгляд и посмотрел на Никиту. – Я понял ваше беспокойство, Никита Дмитриевич, я обдумаю сложившуюся ситуацию, и, возможно, мы обсудим ее с Ильей Анатольевичем. А пока вы можете идти.

Никита поднялся, молча, с достоинством поклонился и покинул кабинет энергичным шагом делового человека.

Кажется, дела сдвинулись с мертвой точки. Сейчас Нетребский позвонит Котляровой, выяснить, как давно отсутствует Сорокина, а потом, возможно, поинтересуется мнением Котляровой по поводу его возможного назначения. Эх, если бы продлить больничный Сорокиной еще на недельку-другую, его назначение было бы вопросом решенным. И Никита, не глядя по сторонам, двинулся к себе в закуток, погруженный в глубокую задумчивость.

– Ян? Привет, это я, Катя. Ну как ты там? Как самочувствие? – вполголоса торопливо спрашивала девушка, то и дело выглядывая в проход. – Слушай, Ян, тут такое дело. Сегодня ко мне Мостовой подкатывал, с самого утра доставал. Чего надо? – сердито переспросила Катя. – Того. Слушай, не перебивай. Интересовался, когда ты на работу собираешься. Да знаю я, что он тебя замещает! – отмахнулась она от очередного неуместного Яниного комментария. – Так вот, он долго меня расспрашивал, даже кофе угостил из автомата, а ты знаешь, какой это жмот, у него казенной скрепки не выпросишь. Так вот. Сперва я не беспокоилась, а потом, ближе к обеду, смотрю, он в начальственный кабинет семенит, с папочкой под мышкой. Чего это он, думаю? И к кому? Ну, вылезла из-за стола и следом, якобы в туалет. А он сперва к Котляровой, довольный оттуда такой вышел, с хитрой мордой, а потом прямехонько к Нетребскому. Рогутского нет, на его место пока никого не назначили, вот он по кабинетам и зашустрил, – заговорщицким шепотом докладывала Катя. – В общем, так, подруга, если ты завтра же на работе не нарисуешься, в понедельник можешь занимать место Мостового, потому как он наверняка решил тебя подсидеть и, судя по всему, хочет успеть до твоего возращения, – уверенно заявила она. – У меня на такие дела чутье. – Девушка снова тревожно выглянула в проход. – В общем, хочешь сохранить должность, завтра же выходи на работу.

Яна сидела на диване с трубкой в руках и пустым взглядом смотрела в окно. Как же так? Может, Максимов и прав? Она слишком расслабилась?

Сколько дней она проработала в новой должности? Да в общей сложности меньше недели. Она же с больничных не вылезает! Это ей еще повезло, что Рогутский погиб, если бы не это, ее давно бы уже понизили. Елки-палки! О чем она только думала все это время, идиотка?

Яна поднялась с дивана и суетливо заметалась по квартире, собираясь на работу. Так, перевязку надо перенести на вечер, одеться построже. Нужно немедленно Кате перезвонить, пусть скинет по компу всю документацию за последний месяц.

Стоит заранее разобраться, что там у них происходит, а то вдруг Мостовой без нее чего-нибудь навалял, а ей потом разгребать придется. Так хоть заранее быть готовой.

Остаток дня Яна, не поднимая головы, работала с документами.

Глава 8

– Тимофей? Это я. – Милана Лагунова сидела в глубоком мягком кресле, закинув на журнальный столик длинные, обутые в высокие сапоги на тонкой шпильке ноги. Кабинет, в котором она расположилась, был выкрашен в сложный темно-зеленый, почти черный цвет, обстановка кабинета напоминала что-то среднее между будуаром и артистической гримеркой.

– Ну, что, чем порадуешь? – спросил Тимофей очевидно сонным голосом. Неудивительно, часы показывали половину второго ночи.

– Да ничем. Сижу вот в «Кровавой Мэри», выгнала Тугана из кабинета, чтобы тебе позвонить, – пожаловалась Милана, закатив к потолку глаза.

– И чего? Ради этого стоило меня будить? – недовольно проворчал мужчина, понимая, с кем связался. И что, несмотря на многочисленные таланты Миланы, эгоизм всегда был ее слабым звеном, и что в отличие от него она вела исключительно богемный образ жизни, если жизнь, а точнее, выгодный заказ не диктовал иное.

– Да брось ты, время еще детское, а Мостовой твой такая зануда, еле терплю. Вот решила тебе позвонить, поплакаться, вдруг гонорар поднимешь, – болтала легкомысленно Милана, ни на что особенно не рассчитывая.

– Обойдешься. Лучше расскажи, что он за тип, уж коли позвонила, – проворчал Тимофей, откидываясь обратно на подушку и прикрывая глаза.

– Обычный офисный планктон. Самодовольный жлоб с похотливыми ручонками, – брезгливо скривив ярко-алые губки, пожаловалась девушка.

– Мил, я тебя не об этом спрашиваю, – не проявил сочувствия Максимов.

– Мог он твою Сорокину заказать? Ну, теоретически мог. Если у него есть человек, имеющий выход на исполнителей, сам с таким контингентом общаться не станет. Только через посредника, – заключила Милана нормальным, лишенным жеманного кривлянья голосом. И в тот момент выражение ее глаз явно диссонировало с общим обликом. Черный, отделанный кружевом корсет, вызывающий и откровенный, из которого практически вываливались ее аппетитные груди, обтягивающие леггинсы, густые черные волосы, гладко зачесанные назад и убранные в хвост, яркий вульгарный макияж характеризовали ее как завсегдатая клубов, охотницу за богатыми мужиками. Но выражение глаз и речь явно вступали в противоречие с внешностью. – Ну, что, сам будешь с ним работать или мне продолжать?

– Не упускай его пока, а там посмотрим. К крайним мерам не переходи, постарайся определить круг его знакомых, – рассудил Тимофей. – И, кстати, не звони мне по ночам без крайней надобности, – прибавил он и выключил мобильник.

Яна ворвалась в свой кабинет за десять минут до начала рабочего дня, красная от раздражения и потная от испуга. Все-таки что ни говори, а на работу ее еще не выписывали, шов до конца не зажил. И то и дело тянул, когда Яна, забывшись, делала резкие движения. Только бы не разошелся, еще две недели в больнице ее карьерному росту не помогут, да и страшно. За всю Янину жизнь с ней не случалось столько ужасов, сколько за последний месяц. Да с ней вообще ничего страшнее удаления молочных зубов в жизни не происходило. Ну, не считая, конечно, Леру. Но это тема отдельная и, кажется, уже навсегда отпущенная.

Яна бросила сумку на стол и осторожненько стянула с себя пальто. Нет, ну каков Мостовой! Не успела она войти в бизнес-центр, как тут же встретила Наташу, секретаршу Нетребского. С Наташей они не дружили, но Яна всегда старалась поддерживать вежливые, приятельские отношения со всем коллективом, включая уборщиц и директорских секретарш, как и положено воспитанному человеку.

– Ой, Яна! А чего ты приехала, тебя что, Нетребский вызвал? Ты же вроде еще на больничном? – простодушно хлопая ресницами, поинтересовалась Наташа.

– С чего ты взяла, что меня кто-то вызвал? Просто пришла на работу, – пожала плечами Яна, почувствовав тревожное волнение.

– Ну, просто вчера Мостовой по начальству бегал, а потом Самуил Аркадьевич с Лидией Степановной и Ириной Игоревной из внешнеторгового обсуждали, что с вашим отделом делать. Я сама слышала, когда кофе приносила, – пожала секретарша плечами. – Вроде как компания без нормального руководства осталась, у вас в отделе завал, ты уже месяц бюллетенишь, вот я и подумала.

– Никто мне не звонил. Просто выписалась и на работу вышла, – сердито огрызнулась Яна, потом, поймав недоуменно-обиженный взгляд Наташи, спохватилась, и добавила: – Понимаешь, оставила вместо себя Никиту, каждый день звонила, контролировала, как он там без меня справляется, а он все дела завалил и еще меня подставить норовит. Вот, пришлось почти на неделю раньше выписаться. А у меня, между прочим, шов еще не зажил, – вывалила она на одном дыхании и сама себе поразилась. С каких это пор она научилась так виртуозно врать, да не просто врать, а с умыслом и выгодой? Но Наташа ее тираду восприняла как должную и только поинтересовалась:

– Тебе чего, аппендицит вырезали?

– Какой аппендицит? На меня бандит возле дома напал. Колото-резаная рана, мне операцию делали, хорошо, еще не поздно было, люди мимо шли и неотложку вызвали, – полным трагизма голосом поведала Яна и еще раз себе удивилась. Всю жизнь она стремилась избегать драматизма и театральщины, и нате вам! Откуда что берется? Мамочкины гены проснулись, что ли?

– Да ты что? А я и не знала! – всплеснула руками Наташа.

Да, в общем, такая реакция и понятна, сколько человек из Яниных знакомых подверглись нападению вооруженного бандита? Яна с удовольствием и в красках поведала историю своего чудесного спасения, и Наташа, выйдя из лифта, тотчас же отправилась разносить новость по кабинетам, а Яна пошла к себе выпускать пар и кипеть от возмущения. Нет. Мостовой, конечно, подлец, но она-то о чем думала, дуреха? Так долго идти к этой должности и так легкомысленно отнестись к исполнению собственных обязанностей? Нет, выходило, что Мостовой тут вовсе ни при чем. Она сама во всем виновата, и ведь самое ужасное, что она ни разу не удосужилась позвонить на работу, чтобы узнать, как тут без нее идут дела. Погрузилась в пучину личной жизни!

Первым делом Яна позвонила Лидии Степановне и сходила к ней для объяснений. Котлярова приняла ее холодно, и никакие Янины рассказы о ножевых ранениях на нее не подействовали. Плохой признак.

Далее Яна вернулась к себе и тут же вызвала Никиту со всей документацией.

Он с трудом держал лицо. Даже о самочувствии спросить ее не смог.

Когда он утром веселый, полный тайных надежд явился на работу и увидел сквозь распахнутую дверь кабинета сидящую за рабочим столом Сорокину, чуть вслух не выругался. Что принесло сюда эту корову? Ведь ему же вчера твердо пообещали, что раньше понедельника ее не будет. Настроение тут же испортилось, а недосып и последствия вчерашнего возлияния в клубе ощутимо обострились.

А ведь каким чудесным был вчерашний день! – горестно вздохнул Никита, плюхаясь за свой стол. И с начальством так гладко все прошло, и с девицей классной познакомился. Обычно такие цыпочки до него не снисходят. А тут прямо сама в руки упала! Никита с вожделением вспомнил Милану, таких дорогих и красивых телок у него еще не было. Эх, жалко, не вышло вчера ее в постель затащить, ну ничего. Еще не вечер, телефончик она ему оставила и даже кое-что пообещала.

Никита крутанулся в кресле и тут же почувствовал дурноту. Этот симптом помог ему вернуться к трагической реальности и углубиться в решение обострившейся проблемы: как убрать с пути Сорокину. Долго размышлять ему не пришлось. Та, легка на помине, вызвала его к себе с отчетом, причем таким тоном, словно он ей шестерка на побегушках. Нет, пора с ней кончать.

После короткой, наполненной скрытой антипатией встречи с Мостовым Яна схрумкала пачку шоколадных драже и принялась скрупулезно изучать состояние дел, параллельно обзванивая поставщиков и представителей крупных сетей, желая лично выяснить, были ли сбои в работе отдела и имеются ли жалобы у партнеров. К счастью, ни жалоб, ни сбоев не было. Уже легче.

Яна все ждала вызова к Нетребскому, но так и не дождалась. Может, самой сходить, пока рабочий день еще не закончился? – размышляла она. Сработать на опережение. Но какой-то глупый детский страх мешал ей на это решиться. А может, и так все обойдется? Просто она будет теперь ходить каждый день на работу, и все само собой забудется?

Эта трусость тоже была ранее несвойственна прямолинейной, решительной, принципиальной Яне. Что же с ней происходит? Может, ей надо съездить в санаторий, нервишки подлечить?

– Какой санаторий! Тебе пахать надо! – одернула сама себя девушка и решительно двинулась в сторону начальственного коридора.

Разговор с Нетребским немного Яну успокоил, во всяком случае, явной враждебности он не демонстрировал. Уже приятно. Впрочем, с таким же приятным лицом он мог запросто ее уволить. Нетребский все делал одинаково доброжелательно.

Так что тревога в Яниной душе нисколько не развеялась. Напротив, ближе к вечеру она вдруг хватилась папки с договорами за третий квартал. Девушка в панике перекопала весь кабинет, лично сбегала к Мостовому. Но тот о договорах понятия не имел. Наверное, так оно и было. Третий квартал закончился раньше, чем Яне проломили голову.

И тут Яна вспомнила.

– Тимофей Константинович, это Яна. Вы спрашивали, не было ли чего-то необычного перед нападением, – забыв поздороваться, торопливо говорила она негромким тревожным голосом. – Так вот. Я только сейчас вспомнила! Пришла на работу и обнаружила, что папки с договорами за третий квартал нет, стала ее искать и вспомнила, чем я занималась в тот последний вечер на работе, седьмого октября!

– Простите, я правильно понял, – перебил ее Тимофей, – вы сейчас находитесь на работе?

– Да. Но это не важно, – отмахнулась от него Яна. – Важно, что в тот вечер мы с Рогутским, это наш исполнительный директор, как раз и работали с этой папкой. Я тогда только заняла кресло начальника отдела и просматривала бумаги своего предшественника, и вдруг случайно обнаружила накладные на поставку форели из Норвегии, документы были датированы двадцать пятым августа. То есть уже после введения санкций. А я точно знаю, что никаких поставок из Норвегии в августе быть не могло. Я бы знала. Как только ввели санкции, мы сразу же приостановили все связи с Норвегией и Финляндией.

– Так, – протянул задумчиво Тимофей. – Это действительно интересно. На какую сумму поставки?

– Кажется, речь шла о нескольких тоннах. Мы крупная фирма, и объемы поставок у нас соответствующие. Сумма приближалась к десяти миллионам.

– Ясно. Значит, сейчас эти документы пропали? Что говорит о них ваш директор?

– Ничего. Рогутский погиб, разбился на машине недели три назад.

– Очень интересно. Значит, седьмого вечером вы находите документы и сообщаете о них исполнительному директору, как там его? Рогатский? – попробовал обобщить Тимофей.

– Рогутский.

– Так. В этот же вечер вы загадочным образом оказываетесь в овраге на неизвестном проселке и никак не можете вспомнить, как там очутились. Вы так и не вспомнили, как покинули офис?

Яна задумалась. Теперь, когда она вспомнила о документах, события того вечера стали потихоньку всплывать в ее голове. Впрочем, всплыло немного.

– Нет. Последнее, что я отчетливо помню, это разговор с Рогутским в его кабинете. Дальше провал.

– Ну, что ж. Уже хорошо. Кто, кроме вас двоих, знал о том, что вы обнаружили документы?

– Кажется, никто. Я точно никому не рассказывала, надо было сперва выяснить, откуда они взялись, – с сомнением проговорила Яна.

– Подумайте как следует, это важно, – посоветовал Тимофей.

– Ну, вероятно, могла знать секретарша Рогутского, она приносила нам чай перед тем, как уйти домой, и вообще заходила в кабинет несколько раз во время нашего разговора, могла что-то слышать, – скрипела изо всех сил мозгами девушка.

– Отлично. Кто-то еще? – подбодрил ее Тимофей, хотя и одного свидетеля было достаточно. Как гласила старинная пословица, знают двое, знает и свинья.

– Ну, когда я шла к Рогутскому с документами, сотрудники еще были на местах, могли видеть меня с папкой, хотя вопрос, куда я иду и что это за документы, никто не задавал, – справедливости ради заметила Яна.

– Это не важно. Если вас видел человек заинтересованный, он и так мог обо всем догадаться. Еще кто-то?

– Нет. Это все, – уверенно проговорила она.

– Так. Рогутский при вас никому не звонил и о документах не рассказывал? – проявил завидную дотошность Тимофей.

– Нет, кажется.

– А секретарша этого самого Рогутского все еще работает в фирме?

– Ну да. Я ее сегодня видела, – подтвердила девушка.

– Отлично. А теперь объясните мне, что вы делаете на работе, если вам строго-настрого было запрещено одной выходить из дома, к тому же у вас больничный, насколько мне известно, до понедельника? – язвительно-требовательно спросил Тимофей.

– Жизнь заставила, – неохотно пояснила Яна и коротко обрисовала ситуацию.

– Так, – задумался собеседник. – Скажите, а что все же было с этими документами? Через фирму действительно прошла эта поставка или кто-то хотел подставить фирму, а возможно, кто-то из сотрудников ошибся, например, с датой?

– Мы так и не разобрались. Время было позднее, пока мы беседовали, все сотрудники уже разошлись. Провести полномасштабную проверку мы не успели, кажется, собирались перенести на завтра. Но я не помню, чтобы видела хоть какие-то документы, свидетельствующие о поступлении этой партии рыбы в торговые сети. Возможно, что документы для сетевых клиентов были уже подправлены, а возможно, ее специально придержали на складе, чтобы успеть подчистить документы. А может, такой партии и вовсе не было, – задумчиво рассуждала Яна. – Хотя это сомнительно.

– Вот это действительно интересно, – согласился с ней Тимофей. – Вы можете скинуть мне список сотрудников вашей фирмы? Или хотя бы ее руководства и сотрудников вашего отдела?

– Да, могу. Руководство фирмы и наш отдел. Полный список сотрудников – информация секретная и хранится у директора по кадрам, а оттуда ее получить может либо генеральный директор, либо правоохранительные органы по постановлению суда. И то директорша скорее съест списки, чем доверит их в чужие руки, – с усмешкой пояснила девушка.

– Ладно. Давайте, что можете, – согласился Тимофей. – И вот еще что. С работы ни ногой. Во сколько вы заканчиваете?

– В шесть.

– Значит, в шесть часов я сам лично встречу вас в холле вашего офисного центра. До моего звонка со своего этажа ни шагу, – велел он твердым, не допускающим пререканий голосом.

– Так уже без двадцати шесть, – взглянув на часы, недовольно заметила Яна. Она устала, шов побаливал, и ей до смерти хотелось домой. Она даже такси собиралась вызвать.

– Значит, будете сидеть и ждать, – жестко оборвал ее Тимофей. – И для пущего спокойствия запритесь в кабинете на ключ.

«Ну конечно! – фыркнула Яна, закончив разговор. – Буду я какого-то урку слушаться». Но последнее замечание вместо раздражительного вышло каким-то мягким, почти умильным. Девушка скривилась от отвращения к самой себе. С каких это пор она стала растекаться, как кисель, стоит на нее взглянуть представителю противоположного пола?

Яна откинулась в кресле и задумалась. Всю жизнь она сторонилась легкого флирта, глупых девичьих увлечений, необдуманных легковесных романов. Принципиально не кокетничала с мальчиками, парнями, а потом и с мужчинами. Не выносила слащавых сюсюканий, розовых мечтаний, страданий, метаний, о том, что такое ревность, и подавно не имела представления. Потому как ревность – это удел слабых, неполноценных натур, к тому же лишенных интеллекта.

При этом Яна вовсе не отказывалась от идеи создания семьи, но ей семья представлялась прочным, фундаментальным, основанным на доверии, взаимных интересах и, разумеется, искренности и верности содружеством. За почти тридцатилетнюю жизнь у нее случилось два романа. Первый в восьмом классе с Даней Строгановым. Отношения их строились на основе дружбы и взаимного доверия. Даня был надежным, смелым, сдержанным в выражении чувств, в общем, полностью соответствовал Яниным представлениям о настоящем мужчине. К сожалению, через год, в конце девятого класса Даня вместе с родителями переехал в другой город, и их дружба-любовь закончилась. Потом был Ваня. Они познакомились в университете. Он был умным, скромным, надежным и основательным. Их отношения были стабильными, лишенными глупых эмоциональных всплесков, они не дарили друг другу розовых плюшевых мишек, не посылали смайлики и поцелуйчики, не держались за руки под столом в кафе, и все было чудесно до тех пор, пока на горизонте не возникла девушка Ксюша с длинными ресницами, глупыми коровьими глазами, хихиканьем, привычкой краснеть без всякого повода и страстью к уменьшительно-ласкательным словечкам. Яночка, Ванечка, сумочка, ручечка, кафешечка, сладенький, миленький, умненький, добренький, самый чудесненький и такой перспективненький, наверняка в аспирантурочку попадет. Так вот и случилось, что через месяц после знакомства с Ксюшей Ваня подошел к Яне и честно сказал: «Извини, ты мой лучший друг, но я люблю другую». Яна все поняла, пожелала ему счастья, и они расстались навсегда. Потому что Ксюша не одобрила такую дружбу. Даня с Ксюшей поженились, а Яна по окончании университета нашла хорошую работу и принялась выстраивать карьеру, не особенно горюя о превратностях судьбы и подлости сладкоголосой Ксюши.

Затем последовали годы, посвященные работе. Подруги Яны выходили замуж, рожали детей, устраивали личную жизнь. Но ее это нисколько не волновало. Яна была абсолютно счастлива в своем спокойном, предсказуемом мирке, наполненном повседневными хлопотами, тихими вечерами на диване, чтением книг, редкими походами на выставки или в гости. В театр она принципиально не ходила. Даже на концерты ее было трудно вытащить. Яну не волновали чужие мнения, она не хотела жить по чужим шаблонам, ей хотелось делать лишь то, что она считала правильным и нужным. Замужество, очевидно, относилось к делам не нужным.

Она имела ровные отношения с коллегами мужского пола. Учитывая ее скромную внешность и полное отсутствие кокетства, никаких поползновений с их стороны не случалось. Даже на новогодних корпоративах, когда весь коллектив, накушавшись за казенный счет, терял человеческий облик и пускался во все тяжкие, так что потом полгода некоторые сотрудники не могли встречаться в коридорах компании без содрогания и дискомфорта, Яне удавалось без труда избегать неловких ситуаций.

Так все осталось и сейчас, подвела она черту под собственными отвлеченными размышлениями и взглянула на часы. До конца рабочего дня оставалось еще десять минут. Может, сходить к секретарше Рогутского, спросить у нее про папку? В конце концов, папка была Янина, документы должны были храниться у нее до подведения годовых отчетов. Но что-то ее остановило. Может, память о холодном железном лезвии, мгновенным ужасом полоснувшем ее по телу, или о страшной ночи в лесном овраге, которую она может лишь представить? Но Яна никуда не пошла, а заперла дверь кабинета на ключ, как и велел Максимов, и принялась просматривать документацию за август и сентябрь, пытаясь найти хоть какие-то следы нелегальной партии норвежской рыбы.

Глава 9

Кажется, дело переходит в рабочую плоскость. Десять лимонов для такой компании, как «Рыбный путь», – сущие копейки – Тимофей уже навел неофициальные справки об оборотах компании, – но так то для компании. А вот, скажем, для ее отдельно взятого сотрудника даже процент от суммы – целое состояние.

Максимов никогда не работал в подобных организациях и плохо себе представлял, какие возможности для махинаций имеет сотрудник среднего или даже, скажем, высшего звена в частной компании. Могла эта партия быть пущена налево, затерта, а доход от нее лечь в чей-то карман? Или же главное здесь источник поставки? Норвегия попала под санкции, и закупка у нее продуктов питания – явное нарушение… чего? Закона, политики государства? И как это нарушение карается? Например, если рыба уже съедена? Ведь дело было в августе. И потом, может какая-нибудь проверяющая компания докопаться до подобного факта? Вопросов было много, и большую часть из них могла прояснить сама Яна.

Но Тимофею категорически не хотелось ничего с ней обсуждать. Вот не хотелось, и все. Он до сих пор помнил ее «гостеприимство» и повторять визит не имел никакого желания, а беседовать где-то на нейтральной территории… Где? А может, попробовать без нее обойтись? Список сотрудников у него имеется, можно найти специалиста, который проконсультирует его о возможных манипуляциях с крупной партией рыбы, и к тому же…

К тому же это будет долго, хлопотно и дорого. Последнее, впрочем, не важно, платит за все Курышев, а он от таких расходов не обеднеет.

И все-таки здравый смысл подсказывал ему, что наиболее продуктивным будет сотрудничество с самой Яной, к тому же она уже вышла на работу и, значит, имеет возможность на месте попробовать разобраться в происходящем. И, кстати, придется ей выделить водителя, с целью охраны. В самом офисе ей вряд ли что угрожает, дома тоже. Значит, надо обеспечить доставку от двери до двери, и заняться этим нужно уже сегодня.

Он свернул с проспекта, вынырнул из пробки и, снизив скорость, не спеша двинулся вдоль тротуара в поисках свободного пятачка для парковки. Что все же делать с Сорокиной? Может, в машине поговорить? Нет. Это не дело, к тому же тесно и как-то несолидно. А что, если…

Тимофей взглянул в зеркало заднего вида и стал втискиваться между «Шкодой Ети» и «Тойотой».

Сегодня вечером он собирался встретиться с Миланой, может, объединить обеих дам? Он может пригласить Яну на ужин, заодно обсудить дела, а потом бы подтянулась Мила. Мысль Тимофею понравилась. Если Яне не захочется, чтобы он ее угощал, может сама оплатить счет. Он не возражает.

Тимофей, как и обещал, ждал ее в холле. Подтянутый, элегантный, в дорогом пальто. Эх, жалко, никто из девчонок их не увидит, мелькнула в Яниной голове чуждая тщеславная мысль, заставившая ее тут же нахмуриться и принять безопасный независимый вид.

– Добрый вечер, – чопорно поздоровалась она, протягивая руку. На ее лице не мелькнуло и тени улыбки.

Максимов, кажется, тоже не был расположен к излишним реверансам, а потому, сухо поздоровавшись, повел ее к машине. Усаживаясь в большую серебристую иномарку, Яна поздравила себя с правильно выбранной линией поведения.

– Яна, нам надо обсудить сложившуюся ситуацию, – заговорил Максимов, усевшись на водительское место и потихоньку трогаясь с места. – Я хотел предложить вам заехать в одно спокойное место, поужинать и заодно побеседовать. Нам это по пути, а обременять вас своим визитом мне бы не хотелось.

Яна сморщилась. Тащиться в ресторан ей страшно не хотелось, хотелось домой на диван, переодеться, проверить шов и пораньше лечь спать. Но, видно, придется тащиться. Максимов четко обозначил, что надо обсудить дела, и сделать это придется в любом случае, остается выбрать место.

Нет. Лучше уж в ресторан. Возиться с ужином ей вовсе не хотелось, а он четко обозначил, что хочет есть. Что ж, имеет право.

– Хорошо, давайте заедем в ресторан, – проговорила она вслух и тут же обозначила: – Но я сама за себя плачу.

– Конечно, – легко согласился Максимов, и Яна почувствовала легкое разочарование.

Ресторан оказался небольшим и тихим, он действительно располагался на пути к Яниному дому. Девушка с удовольствием опустилась на мягкий удобный диван и взяла в руки меню. Может, и неплохо, что они сюда заехали, зато хоть поест нормально. С обедом у нее сегодня ничего не вышло, элементарно не хватило времени, сил на домашнюю готовку тоже не было, а так и волки сыты, она взглянула на Тимофея, сосредоточенно изучающего меню, и овцы тоже, закончила она на свой лад пословицу.

– Итак, ваши предположения? Откуда взялись эти документы, чем они опасны и кому и чем выгодны? – сделав заказ и дождавшись, пока официантка отойдет от стола, спросил Тимофей.

– Ну, вероятно, эта партия каким-то образом прошла таможню, вероятно, по поддельным документам, а в фирму попали настоящие, соответствующие контракту на поставку, – пожав плечами, предположила Яна. – Понимаете, мы раньше никогда не сталкивались с такими ограничениями, и потом, мой отдел работой с зарубежными партнерами не занимается, я вообще не понимаю, как они ко мне попали.

Последнее до нее дошло только сейчас. А действительно, почему эта документация оказалась у них в отделе, они никогда к внешним поставкам отношения не имели.

Тимофей спокойно ждал, глядя на Яну с умеренным интересом. Сегодня, в строгом деловом костюме, с прической и макияжем, она выглядела значительно солиднее, в ней сразу была видна деловая, независимая женщина, а не капризная дочурка шефа, этакий вздорный перестарок с тараканами. Тимофей вовремя удержался от усмешки.

– Странно, что Рогутский сразу же не позвонил Веселиной, теоретически эти договора в ее компетенции, – проговорила вслух Яна.

– Вы же сказали, что было уже поздно и сотрудники разошлись, – подсказал ей Тимофей.

– Да, конечно. Но мог позвонить на мобильный, – потягивая боржоми, продолжала удивляться девушка. – Хотя я тоже не сообразила. Мы с ним стали по базе проверять последние поставки и сверяться со старыми контрактами, а потом вроде бы решили отложить все на завтра, потому что надо было запрашивать документы из финансового отдела, подключать транспортников и так далее, – хмуря брови, продолжала вспоминать она. – Интересно, было на следующий день совещание?

– Действительно интересно, – согласно кивнул Тимофей. – Можно это выяснить?

– Не знаю. К начальству с таким вопросом не пойдешь, а секретарша может и не вспомнить, сколько времени прошло, – с сомнением проговорила Яна. – К тому же они могли собраться и не у Рогутского, а, например, у финдиректора или в конференц-зале.

– Ясно. Тогда давайте разберемся, что могло грозить фирме в случае выявления этой партии рыбы? Штраф, иск? Конфискация? – перешел к следующему вопросу Тимофей.

– Понятия не имею. Это скорее в компетенции юридического отдела. К тому же мы раньше не сталкивались с подобными ситуациями, да и фирма строго соблюдает эмбарго, мы сразу же заморозили все контракты с поставщиками из Европы, – произнесла Яна.

И чего ради он ее в ресторан потащил? Она знает ровно столько же, сколько и он. Ничего, с досадой подумал Тимофей. Эти «не знаю» можно было выслушать и в машине. Скорее бы еду принесли и Милана появилась. Он взглянул на часы и тут же поймал пристальный, цепкий взгляд Яны.

– Извините, Яна. Я вас не предупредил. Вскоре к нам должен присоединиться человек, который тоже работает по этому делу, занимается Мостовым, – пояснил Тимофей, отчего-то умолчав, что этот человек женщина. – Думаю, вам тоже будет интересно послушать отчет.

Девушка согласно кивнула головой.

Принесли еду, и некоторое время они с Максимовым молча жевали.

– Скажите, – первым вернулся к разговору Тимофей, – а мог кто-то из сотрудников провернуть ввоз этой партии без ведома начальства и извлечь из сделки личную финансовую выгоду?

Яна отложила приборы и задумалась.

– Ну, теоретически, вероятно, мог. Тот, кто имеет непосредственные контакты с поставщиком, связи на таможне, у кого есть хорошие знакомства в транспортном отделе. То есть одному человеку это не под силу. Но небольшой дружный коллектив вполне в состоянии с этим справиться. А для хранения партии можно вообще арендовать место на любой базе. Только, конечно, необходимо подкорректировать документы, – заключила спустя некоторое время она. – Думаю, что в принципе это возможно. А учитывая, что наши бывшие партнеры сейчас находятся в сложной финансовой ситуации, то наверняка дали большую скидку на такую крупную партию.

– А как в этом случае прошла оплата, через вашу фирму? – уточнил Тимофей.

– Действительно. Официально оплатить эту поставку мы не могли, в этом случае прохождение партии отслеживалось бы нашими сотрудниками. И тогда нарушение эмбарго стало бы легкодоказуемым. Может, оплатили с личного счета или наличкой? – неуверенно предположила она.

– Тогда почему эти документы вообще оказались в вашей компании? Для чего?

– Понятия не имею, – недоуменно проговорила Яна. – Действительно, глупость какая-то. Выходит, рыбу ввозила фирма.

– А раз так, ваш директор должен был знать об этом, – заключил Тимофей.

– Нет, он не знал. Совершенно точно. Он сам ничего понять не мог, – уверенно возразила она.

– Или делал вид, – предположил Тимофей.

– Нет. Точно нет, – не согласилась девушка. – Какой ему смысл? Если он об этом знал, мог бы просто сказать, что да, пришлось ввезти партию заранее оплаченной рыбы, или еще что-то в этом роде. В любом случае зачем ему врать? Я что, с этой информацией в налоговую побегу или еще куда-нибудь? Благополучие фирмы – это и мое благополучие в том числе. Так что проще было сказать правду.

– Возможно, вы правы, – неохотно согласился собеседник. – Но что-то с этой рыбой явно не так. Было бы хорошо найти эти документы и проследить путь всей партии, оплату, как ввозили, где хранили, куда дели. Но только осторожно. Ненавязчиво.

Яна согласно кивнула и хотела поделиться своими планами по добыванию информации, но не успела. К их столику подошла незнакомая девица.

Яна неприязненно взглянула на барышню и демонстративно вернулась к еде, предоставив Максимову от нее избавляться.

Девица была из тех, что считают себя пупом земли, при этом обладают всего одной извилиной и неисчерпаемым запасом наглости. И, разумеется, она была худой, длинноногой, ярко накрашенной и шикарно одетой. Раньше таких женщин считали дамами полусвета, а теперь, пожалуйста, шляются, где пожелают, и нисколько не стыдятся порядочных женщин. Эти пуританские суждения Яна, разумеется, держала при себе, поскольку в современном обществе со стертыми гранями и размытыми понятиями распущенность считалась чуть ли не добродетелью, а моральные устои – атавизмом, уделом неудачников и глупцов.

– Привет. Приятного аппетита, – пропела девица, по-свойски устраиваясь за их столиком.

Яна чуть куском мяса не подавилась, она возмущенно уставилась на нахалку, а потом на Максимова. Но то, что произошло в следующую секунду, заставило ее залиться краской не то стыда, не то гнева. Она так и замерла с открытым ртом и полными возмущения глазами.

Девица поцеловала Максимова. Легко так, непринужденно чмокнула в щеку, бросила крохотную сумочку на край стола, сделала пару глотков из его бокала и только тогда одарила Яну дежурной резиновой улыбкой.

Максимов, кажется, опомнился, встряхнулся и проблеял:

– Познакомьтесь, девушки. – Он откашлялся. – Милана Лагунова, наш сотрудник.

– Ваш наемник, – поправила девица. Максимов не отреагировал.

– А это та самая Яна Сорокина, покушение на которую мы сейчас расследуем, – закончил он, указывая на Яну.

– Приятно познакомиться. – Девица выпрямилась на диване и протянула Яне через стол руку.

Пришлось пожимать.

– Закажешь что-нибудь? – спросил между тем Максимов у «наемницы», явно не испытывая ни малейшего дискомфорта.

– Не-а. Только выпить что-нибудь. – Девица поманила официантку, заказала бокал вина и снова развалилась на диване, как у себя в гостиной.

– Ну, есть новости? – спросил у нее Тимофей, спокойно продолжая свой ужин.

– Есть. Имеется в биографии Никиты Дмитриевича Мостового один любопытный фактик, – мгновенно стирая с лица стервозно-легкомысленное выражение, проговорила Милана, подтянувшись поближе к собеседникам. – Некоторое время назад господин Мостовой трудился в крупной фирме, занимающейся производством и импортом мебели. В это самое время сразу у двоих руководителей фирмы в короткий срок были угнаны очень дорогие иномарки. Машины были застрахованы, плюс у одного из пострадавших нашлись хорошие связи в правоохранительных органах. В общем, каким-то чудом машины нашли, а заодно накрыли банду угонщиков. Компания промышляла угоном дорогих иномарок, перебивала номера, подделывала документы и перегоняла на юг. Там след машин терялся. Во всяком случае, мне дальнейшая история показалась уже неинтересной. – Милана замолчала и обвела присутствующих хитрым, дразнящим взглядом.

– И при чем тут Мостовой? – сухо спросила Яна, не поддавшись на заигрывания девицы.

– Вот! – тут же самодовольно подняла вверх пальчик противная Милана, демонстрируя тем самым, что Яна на удочку попалась. – При том, что один из главарей банды оказался старым школьным приятелем Мостового.

– Интересно, – впервые отозвался Максимов. – И?

– К сожалению, дальше не последовало ничего. Доказать причастность Мостового к деятельности банды не удалось. Ну мало ли с кем мы в школе учились. Его долго таскали к следователю, предлагали признаться, крутили прочих участников преступной группы, но никто его не сдал. Банду посадили, Мостовой остался на свободе. Вскоре он ушел из мебельной компании.

– А может, он и в самом деле ни при чем? – пожала плечами Яна, которой отчего-то хотелось как-то задеть эту самодовольную, такую стройную и красивую Милану.

– Не может, – весело возразила та. Она вообще демонстрировала завидные благодушие и непринужденность. – Во-первых, спустя полгода, уже после увольнения из фирмы и после закрытия этого дела, он купил себе дорогую новую иномарку. Откуда деньги?

– Скопил или кредит взял, – тут же предложила простое логичное объяснение Яна.

– Полтора миллиона? Машина куплена не в кредит, – скептически приподняла бровь Милана. – Во-вторых, у младшей сестры его осужденного за угон машин школьного приятеля родился ребенок. Кто отец, неизвестно. Но соседи девицы – она жила отдельно от брата – опознали Мостового и сообщили, что некоторое время назад он частенько навещал барышню. Девица работала простой воспитательницей в детском саду и к следствию никакого отношения не имела. Потом она вместе с ребенком переехала. Куда, пока неизвестно, но завтра наверняка выяснится.

– Вы думаете, это его ребенок? – с сомнением спросила Яна.

– А вы думаете, его ветром надуло? – весело осведомилась Милана, хитро подмигнув густо подведенным глазом.

Если бы девица постоянно не наваливалась на Максимова, не строила ему глазки и не трясла декольте, то, вероятно, даже понравилась бы Яне. Но, к сожалению, присутствие Максимова делало дружбу невозможной. Потому как в присутствии Миланы Яна остро ощущала собственную неуклюжесть и с трудом заставляла себя думать о деле, а не о трещащей по швам, натянувшейся на бедрах юбке, о складках на животе и тесно сидящем в плечах пиджаке.

– Что ж, это уже кое-что. Значит, связи с криминальным миром у Мостового имеются, – заключил Тимофей. – Кто-нибудь из этой компании уже гуляет на свободе? – обратился он к Милане.

– Да. Двое. Федулов освободился досрочно, а Паршина осудили условно, он специалист по сигнализациям, сказал, что вообще не знал о том, что машины, с которыми работал, были в угоне. Выкрутился, короче, а может, заплатил кому-нибудь, – пожала плечами Милана.

– Значит, было к кому обратиться в случае острой надобности. Чем, кстати, эта парочка сейчас занимается? – поворачиваясь к ней, спросил Тимофей.

– Паршин в автомастерской работает, а Федулов так болтается.

– Надо выяснить, нет ли у кого-нибудь из них дачи вблизи Ляпиц, а может, родственники какие-нибудь проживают или один из них в пионерском лагере в этих местах отдыхал, – размышлял вслух Максимов. – Заодно и Мостового надо проверить, хотя он, похоже, калач тертый, подставляться бы не стал.

– О’кей, сделаем, – легко согласилась Милана.

А Яна в это время сидела и думала: хорошо бы эта Милана ушла прямо сейчас, пока им счет не принесли. Она сидела и невольно отмечала, как все присутствующие в зале мужчины независимо от того, были они с дамами или нет, то и дело бросали на Милану заинтересованные взгляды. Ее, Яниного, появления в зале никто бы не заметил, даже если бы она вошла с дрессированной мартышкой на голове. Мартышку бы заметили, а ее нет. А если они все втроем встанут из-за стола… Яна даже прикрыла глаза от ужаса предстоящего унижения. Милана – высокая, стройная, красивая, легко покачивая бедрами, двинется впереди компании, цокая тонкими каблучками, а позади, как Санчо Панса за Дон Кихотом, будет вышагивать плотная, приземистая, в удобных сапогах на практичном, устойчивом каблуке Яна, а за ней будет идти Максимов и с насмешливой улыбкой производить невольное сравнение.

Яна глотнула вина и, выпрямившись, уставилась на своих сотрапезников.

Те смотрели на нее, то ли выжидательно, то ли недоумевающе.

– Яна, вы сможете? – повторил, очевидно, не в первый раз свой вопрос Максимов.

– А? Что? Простите, я, кажется, о своем задумалась, – встряхнулась девушка, отгоняя жуткие видения. – Что я должна сделать?

– Узнать, у кого из сотрудников вашей фирмы имеются дачи в интересующем нас направлении. Потому как если господин Мостовой окажется ни при чем, то, вполне вероятно, дело в той самой партии рыбы. И то, как вы появились на проселке, может помочь нам в поиске преступника. Хоть какую-то ниточку зацепим, – без всякого энтузиазма проговорил Тимофей.

Дочурка шефа снова его раздражала. Они с Миланой с полной отдачей работают над решением вопроса, а эта нахомякалась и сидит в состоянии сытой эйфории, неизвестно о чем мечтает. Тоже мне Татьяна Ларина.

С Татьяной Лариной Тимофей сравнил Яну не случайно. Когда-то давно, лет в девять, они с матерью были в Мариинке, тогда еще театре имени Кирова, на опере «Евгений Онегин». Это был, пожалуй, единственный случай, когда они с матерью были на опере, по понятным причинам мать водила Тимофея только на балет, не считая это перекосом в воспитании, и поэтому тот самый спектакль, наверное, и запал в душу. «Евгения Онегина» они в школе, естественно, еще не проходили, а потому герои романа запомнились Тимофею на всю жизнь именно такими, какими он увидел их в тот вечер в опере.

Татьяну пела, кажется, Галина Ковалева, она была чуть полноватой, статной, с густыми каштановыми волосами, гладко зачесанными и собранными в узел на затылке. Точно как у Сорокиной. И щечки у нее были такие же, пухленькие, упругие. Сейчас Яна показалась ему очень похожей на ту самую Татьяну.

Они закончили разговор и заплатили по счету. Яна, разумеется, платила за себя сама. Затем все дружно поднялись из-за стола. Яна нарочно задержалась и подгадала так, чтобы выйти из зала последней.

Глава 10

– Слыхала новые сплетни? – просачиваясь вслед за Яной в кабинет и забыв про приветствие, спросила Катя.

– Нет, – коротко ответила Яна, стягивая пальто.

Сегодня ни свет ни заря ей пришлось идти на перевязку в поликлинику, она страшно не выспалась, шов отчего-то пощипывало. Может, от йода? Девушка понятия не имела, чем обрабатывают ее рану, потому как в этот момент крепко зажмуривала глаза и тихонько бормотала про себя, как маленькая: «Ой, ой, мамочки, мамочки, ой, ой ой, пожалуйста». Что «пожалуйста» и что «мамочки», она и сама не знала. Но было очень страшно и, кажется, больно. Стресс, пережитый на перевязке, и ранний подъем Яниного настроения нисколько не улучшили. Вероятно, она была бы еще мрачнее и несчастнее, если бы не выделенный Максимовым водитель. Хоть в транспорте толкаться не пришлось.

Так что никакого интереса к свежим сплетням Яна не испытывала. Никакого. Зато ей очень хотелось поскорее выставить вон Катю, расстегнуть пуговицу на юбке и, усевшись в рабочее кресло, приняться за поиски следов загадочной партии норвежского лосося.

– Мне Анжелка рассказала, а ей водитель Нетребского, он сам этот разговор слышал, когда шефа с женой с похорон вез, – не обращая внимания на ее настроение, продолжала тарахтеть Катя. – Только это большой секрет, никому нельзя рассказывать! – спохватившись, добавила она. – Но ты у нас могила, я знаю.

– Слушай, а ты не знаешь, у кого из наших дача в направлении Кингисеппа? – перебила ее Яна, включая компьютер.

– Не-а. Ну, ты слушай, не перебивай! Короче, со смертью Рогутского, оказывается, не так все просто! – вывалила Катя и, вытаращив глаза и собрав бантиком губы, облокотилась на Янин стол, чтобы быть ближе к аудитории.

На этот раз Яна все же заинтересовалась.

– А что с ней не просто? – не надеясь на что-то стоящее, проявила она умеренный интерес, порадовав тем самым Катю.

– Короче. – Глаза Кати засверкали еще ярче. – Ты знаешь, кто у Рогутского тесть?

– Нет, – покачала головой Яна, не имевшая понятия даже о том, кто у Рогутского жена.

– Ну, точнее, не тесть, а брат тещи, – поправилась Катя, не теряя тем не менее прежнего задора. – Мэр! Вот только забыла где. То ли в Калуге, то ли в Воронеже, а может, в Рязани? Не помню. Ну, в общем, где-то там. По тамошним меркам большой человек!

– И что? – снова теряя интерес, спросила Яна, мечтая, чтобы Катя уже поскорее вывалила свою сенсацию и оставила ее в покое.

– Ну, короче. – «Короче» было любимым словом Кати, оно помогало ей собраться с мыслями в минуты волнения. – Он мэр, а у них досрочные выборы, ну в связи с ростом патриотизма из-за Крыма, и под него сейчас сильно копают конкуренты.

– В Вологде? – приподняв скептически бровь, спросила Яна.

– В Рязани. Или в Воронеже, – пожала плечиком, не смутившись, Катя. – Так вот, возможно, что убийство Рогутского было не случайным, возможно, его заказали, чтобы припугнуть этого самого мэра!

– Катя, его не убили, он на машине разбился, – мягко напомнила Яна и демонстративно принялась щелкать клавиатурой компьютера.

– Да? – бойко переспросила Катя. – А вот Нетребский так не считает.

– Или водитель его приврал то, что не расслышал, – не поддалась ажиотажу Яна.

Но когда Катя наконец-то покинула ее кабинет и отправилась разносить «секретную» новость по умам, задумалась.

О смерти Рогутского она знала только одно. Он разбился на машине. А вдруг это правда было убийство? А вдруг его, как и Яну, грохнули из-за той самой рыбы? Ну, в смысле, Яну, конечно, не грохнули, но пытались.

Оставив в покое компьютер, она откинулась на спинку кресла и задумалась.

Допустим, все дело в рыбе. Что с ней могло быть не так, кроме того, что она была норвежской и что документы на нее попали к Яне?

Ну, во‑первых, эта партия была, очевидно, незаконной. Незаконной, значит, потенциально опасной. Потенциально – да, но вот реально?

Реально. Реально. А почему эти документы вообще оказались у Яны? Потому что там их не станут искать? Или это Шерстнев напоследок подкинул подлянку?

Если Шерстнев, то к нападению это вряд ли имеет какое-то отношение. А вот как насчет поисков? Ведь все внешние проверки начинаются с финотдела.

Яна потерла лоб, чтобы стимулировать умственную деятельность. Хотя бывают такие случаи, когда в фирму врываются люди в камуфляже и под дулом автомата сгоняют сотрудников в конференц-зал, а сами изымают всю документацию, вплоть до личных писем, а заодно и компьютеры с информацией. В этом случае найдут, безусловно, все.

Но подобные наезды на фирму просто так не случаются. Такое возможно либо в случае рейдерского захвата, либо вследствие серьезного конфликта с законом. Ничего подобного с их фирмой произойти не могло. Яна в этом была абсолютно уверена.

А может, действительно хотели подставить не фирму, а именно Рогутского? Ведь если документы находятся в подведомственном ему филиале и факт их обнаружения обнародуется в прессе, то руководство компании, разумеется, с радостью все свалит именно на Рогутского, мол, компания хорошая, а он плохой. Ну, рядовым сотрудникам, разумеется, достанется, а в итоге больше всех пострадает именно мэр далекого Воронежа, про которого все газеты города со ссылкой на центральное телевидение раструбят, что племянник мэра, никто не вспомнит, что Рогутский только муж племянницы, продал родину за тридцать сребреников. То есть занимался нелегальной поставкой рыбы из страны, которая присоединилась к антироссийским санкциям и подпала под ответные меры. В свете сегодняшних настроений, витающих в обществе, такой скандал замять будет сложно. На нем можно большую часть электората потерять и проститься с политической карьерой.

Все логично, облокачиваясь на стол и кладя на руки подбородок, вздохнула Яна. Но это не объясняет гибели Рогутского и нападения на нее.

«А что, если секретарша была подкуплена и следила за ним? Она настучала кому надо, что документы обнаружены, и меня моментально убрали. Точнее, попытались. А Рогутского… А Рогутского убили через три недели, за то, что он сжег эти документы и с их помощью стало нельзя шантажировать мэра?»

Яна выпрямилась и рассмеялась. Вот идиотизм! Послушаешь эту Катьку, сама последние мозги растеряешь. Наверняка Рогутский просто попал в аварию. А про рыбу даже Катя ничего такого не говорила, это уж она сама нафантазировала. «Дядя-мэр!» – фыркнула Яна. Умеют некоторые в жизни устроиться, где он только такую невесту раздобыл? И странно, что сам в Воронеж не переехал, например, помощником мэра. А что, хлебная, вероятно, должность. А может, вранье это все?

Как-то так получилось, что до конца рабочего дня Яна так и не нашла времени заняться собственными делами. Все, что она сделала, это во время обеда спросила у Кати, Маши и Риммы из их отдела, где те отдыхают летом и нет ли у них дачи. Дачи были, но все не там. Документами она так и не занялась. А когда опомнилась, было уже шесть, и все сотрудники спешно разбегались по домам.

«Может, хоть Ларису успею застать», – торопливо выходя из кабинета, подумала Яна и поспешила на поиски секретарши Рогутского.

Лариса, к счастью, была еще на месте, сидела уже в пальто на краешке своего стола и с кем-то кокетничала по телефону.

Яна неловко замерла на пороге.

– Чего тебе? – прикрыв ладонью динамик, спросила Лариса, не прерывая беседы.

– Папку, – коротко ответила девушка, решив, что, может, так и лучше. Сейчас Лариса просто кивнет в сторону начальственного кабинета, и Яна сможет сама там как следует пошарить. Увы.

– Какую? – шепотом спросила Лариса.

– За третий квартал.

Секретарша еще больше нахмурилась, потом проворковала в трубку:

– Ой, погоди минуточку, меня начальство спрашивает. – И, нажав кнопочку ожидания, повернулась к Яне. – Ну, что тебе? Уже рабочий день закончился! – раздраженно произнесла Лариса, стреляя в Яну глазами на поражение.

Такая может и заказать, зябко повела плечами та. Сегодня Лариса явно была не в духе, правда, и в обычные дни секретарша покойного коллег радушием не баловала, но сегодня, по рассказам Катьки, у Ларисы были какие-то неприятности, то ли к ней из полиции приходили, то ли из ГИБДД, а может, из пожарной инспекции, только непонятно, почему к ней. Яне тогда слушать Катины рассказы было некогда, а вот сейчас она об этом пожалела. Ведь если Катя была права и приходили все-таки из ГИБДД, то это наверняка из-за смерти Рогутского. Своей машины у Ларисы ведь нет. А теперь вот секретарша вся злющая, того и гляди покусает. А как было бы здорово выяснить, кто и зачем к ней приходил! Но, видно, придется отложить до завтра, а сейчас главное получить папку.

– Понимаешь, я перед больничным у Рогутского в кабинете папку с договорами за третий квартал оставила, целый день ищу, вот только сейчас вспомнила, что она у него оставалась, – состроив несвойственное ей жалобное личико и кривляясь, как последняя дура, объяснялась Яна.

Хотя с чего, спрашивается, она должна так унижаться? Яна, между прочим, начальник отдела, а Лариска – только секретарша, к тому же она значительно младше Яны и вообще обязана субординацию соблюдать. И Яна, гордо расправив плечи и строго сведя брови, закончила уже совершенно другим тоном:

– Заверши разговор и найди мне, пожалуйста, папку. – Эта просьба прозвучала как приказ и на Ларису мгновенно подействовала.

Недовольная гримаса с ее личика, правда, не сошла, зато она действительно прервала разговор, пообещав перезвонить невидимому собеседнику.

– Между прочим, мой рабочий день уже закончился, и я не обязана ничего искать в свободное от работы время, – заходя в кабинет Рогутского, хамовато заявила Лариса.

– Ничего. Думаю, что ты не слишком сегодня устала пустой кабинет караулить, – не поддалась ей Яна. – А кстати, еще неизвестно, кого тебе в начальники прочат?

Лариса пожала плечами и неохотно ответила:

– Пока нет. Ходят слухи, что Шерстнева могут вернуть из Москвы, но он пока упирается, ему в столице нравится больше.

Новость Яну не порадовала.

– Ну, где твоя папка? – поторопила ее Лариса, замирая посредине кабинета.

– Ах, да.

В кабинете Рогутского царил полнейший порядок. Очевидно, здесь уже побывали и лишние бумаги забрали, остальные документы составили на полки. Яна пробежалась по корешкам папок.

«Третий квартал», – гласил корешок одной. Яна, не веря собственной удаче, вытянула ее с полки и, попрощавшись с Ларисой, поспешила к себе. Памятуя о двух нападениях, она спрятала папку под пиджак, а вернувшись в кабинет, закрыла дверь на ключ и только тогда заглянула внутрь. Документов на норвежский лосось в папке не было.

Часть II

Глава 1

Александра Петровна Пономарева сидела в своем кабинете – впрочем, какой он ее? Просто кабинет, – и с ненавистью смотрела на окружающее ее серое убожество. Серое в прямом и переносном смысле слова.

Она не переваривала приземистое, похожее на старинный лабаз здание, не выносила обшитые пластиковыми серо-голубыми панелями коридоры и украшенные фикусами и новенькими стеклопакетами кабинеты тоже не переваривала. А больше всего ее раздражало окружение, и в особенности ее непосредственный начальник, а точнее, наставник Семен Николаевич Рязанцев. Грузный, грубый, неряшливый, с вечным запахом чеснока и перегара, потому что вирусы! С грубыми солдатскими шутками, однообразными, давно всем надоевшими, даже ей, Саше. Тупой и примитивный, как сибирский валенок.

Каждый раз, когда он осчастливливал Сашу очередным поучением, наставлением или делился с ней полицейской жизненной мудростью, все это можно было смело брать в кавычки, ибо никакой мудростью капитан Рязанцев не мог обладать априори, Сашино лицо неизменно искажалось гримасой презрения и неприязни.

Она даже бороться с этим явлением не старалась и в конце концов таки вызвала у в общем-то добродушного, хотя и недалекого Рязанцева ответную реакцию. Теперь и он при виде сопливой, заносчивой стажерки испытывал приступ необоримого раздражения. Прямо-таки крючило его при виде этой пигалицы, и все, о чем мечтал теперь бравый капитан, так это о том, как бы завалить поскорее стажерку, зарубить ее практику и сплавить куда подальше. Вот потому-то и досталось ей в одиночку расследовать простенькое дельце о бытовом убийстве ранее сидевшей гражданки Огородниковой Алены Игоревны тридцати трех лет, на первый взгляд пустяковое, а при ближайшем рассмотрении…

Вот когда глупая Александра оценила глубину коварства недалекого, примитивного, как полено, капитана Рязанцева! Время шло, дело с мертвой точки не двигалось, практика заканчивалась, а будущая карьера успешного высокооплачиваемого юриста накрывалась медным тазом. Связей у Сашки в юридическом, да, впрочем, и в любом другом мире не было, вся надежда была на отличный диплом. И вот тебе на, приплыли!

Александра тяжело вздохнула, закрыла лицо двумя ладонями и подавила отчетливый позыв разреветься.

– Ну, кто ее пришил, Огородникову эту? – простонала несчастная стажерка, но ответом ей была тишина.

Соседей по кабинету на месте не было, разбежались кто куда. Да и были бы, не помогли, потому что Сашка, едва появившись в отделении, тут же испортила со всеми отношения. Единственным, кто испытывал к ней дружественные чувства, был лейтенант Дубровин, в котором Сашка сразу распознала родственную душу, человека, не созданного для службы в полиции. Впрочем, у Дубровина хватало ума не портить отношения с коллегами, а вот Сашка дала маху. Дура самонадеянная! Брезгуем мы, видите ли, серым мундиром, не наш уровень, пахнет от них скверно, грубые и примитивные, а она вся такая возвышенная, образованная и самая умная. Дура законченная!

Злилась на себя Сашка ужасно, но поделать ничего не могла, как исправить отношения с коллегами, не представляла. И дома пожаловаться было нельзя. Потому что мама и папа уговаривали ее с самого начала не выступать, вести себя на новом месте осмотрительно и постараться наладить со всеми хорошие отношения. Особливо с начальством.

– Сашенька, кто знает, как жизнь сложится? А в полиции, я слыхала, зарплаты сейчас хорошие, ну и льготы разные. А вдруг не выйдет у тебя юристом на хорошее место устроиться? Вон их сколько теперь, юристов этих, в одном нашем подъезде человека четыре живут, и все юристы.

Слушать их Сашка, ясное дело, не стала. Что может знать о ее жизни, о жизни будущего успешного юриста простой водитель из автопарка или, скажем, диспетчер из жилконторы. Пф!

Оказывается, могли.

Но беда заключалась в том, что самой умной в их скромном семействе всегда, начиная с яслей, считалась именно она, Сашенька. Отличница и общественница, гордость и радость, поздний долгожданный ребенок, с которым носились, которым восхищались и, разумеется, без труда убедили чадо в собственной исключительности. Уж во всяком случае, по сравнению с ними, с родителями. А потому и слушать советы своих скромных недалеких предков барышня не привыкла.

– Кто же ее убил, Огородникову эту? – в очередной раз вопросила пустоту Саша.

Задаваясь закономерным вопросом, она должна была тратить кучу энергии на обдумывание его в некоем абстрактном ключе, что крайне осложняло задачу, потому как размышлять прикладным образом было невозможно. Мешала глупая детская впечатлительность.

Женщину нашли в собственной квартире, точнее, в квартире родителей, скромной блочной двушке, с множественными ножевыми ранениями. Нож валялся тут же. Отпечатков не было. Родители Огородниковой постоянно проживают на даче, в садоводстве, и в город последний раз приезжали за две недели до убийства. Сестра убитой отношения с ней не поддерживала вовсе, проживала у мужа.

Это если подходить к делу абстрактно. А прикладным образом было так. Труп некрасивой, изможденной тетки лежал на полу посреди кухни и широко распахнутыми глазами таращился в потолок. По ее ранам и испачканной кровью майке ползали мухи, коих налетело немало, потому что работали батареи, форточки были закрыты, а на улице потеплело. Тело пролежало на кухне три дня, пока его не обнаружили. Запах в квартире был соответственный. Сашка такого ужаса в жизни не видела и видеть не стремилась. А притащил ее полюбоваться на место происшествия наставник, капитан Рязанцев. Тогда он еще пытался вовлечь Сашку в суровые сыщицкие будни, активно просвещал, наставлял и учил уму-разуму, игнорируя высокомерно приподнятые брови и скучливую зевоту.

Возле трупа Сашка, правда, не скучала. Войдя в квартиру энергичным шагом вместе со старшими товарищами, она так же самоуверенно двинулась за ними на кухню. «Ну, как же, специалист прибыл!» – все еще сердилась на себя девушка. Она ворвалась в маленькое помещение, так что едва не наступила на руку убитой, хорошо, Рязанцев удержал. Взглянула себе под ноги и едва в обморок не ухнулась. Одно дело видеть такое по телику, и совсем другое в жизни. К тому же запах.

Сашка плохо помнит, как оказалась на улице возле подъезда, кажется, кто-то вывел. Но зато хорошо помнит, как долго вдыхала прохладный осенний воздух, напитанный выхлопными газами, запахами прелой листвы и сырости, глубоко и медленно, исключительно носом, потому что к горлу подступала тошнота.

Так что осмотр места происшествия прошел без нее. Потом у Сашки окончательно испортились отношения с Рязанцевым, и он из чистой вредности поручил ей это дело, а сам демонстративно умыл руки. А Сашка несколько дней даже подумать о деле не могла, потому что сразу вспоминался запах, мухи, и ее неизменно начинало тошнить.

Правда, спустя некоторое время девушке удалось справиться с нервами, и она взялась за дело с запоздалым рвением и завидным энтузиазмом. Решив раскрыть по-быстренькому преступление, получить отзыв, оценку и быть свободной. Не вышло. Рядовое, как Сашке показалось вначале, убийство на бытовой почве превратилось в настоящий висяк.

По свидетельству соседей, Огородникова после освобождения образ жизни вела тихий, компаний не водила, не пила и даже работала. А сидела она за торговлю наркотиками. Загремела по молодости, когда была студенткой престижного вуза.

Сашка потратила целую неделю на поиск возможных подозреваемых. Опросила всех окрестных алкашей, прощупала с помощью лейтенанта Дубровина районный криминальный элемент, разыскала бывших сокамерниц Огородниковой, уже находившихся на свободе, – ничего. На работу к ней ездила, она работала уборщицей в крупном бизнес-центре. Все мимо. И хахаля у покойной не было, и красть у нее было нечего. Да и не пропало ничего.

Что делать дальше, Сашка не представляла.

– Ты со свидетелями недорабатываешь, – бросил ей на днях Дубровин.

– Да нет там никаких свидетелей, – раздраженно ответила девушка.

– А вот этого быть не может. Просто они сами об этом не знают. Наверняка кто-то что-то видел, просто не мужика с окровавленным ножом, а какую-то деталь, мелочь. Они думают, это не важно, а у тебя дело с мертвой точки не движется, – наставительно заметил многомудрый лейтенант.

«Может, поехать еще раз с соседями побеседовать?» – с сомнением подумала Саша, тоскливо глядя в окно на детскую площадку за оградой отделения. Все лучше, чем тут прозябать.

Она натянула пальто, замоталась шарфом и, прихватив сумку и зонт, покинула ненавистные стены.

– Римма Константиновна! Ну, вспомните хоть что-нибудь, любую мелочь, мне все важно! Ведь вы же Алену всю жизнь знали! – умоляющим, полным отчаяния голосом нудила Саша, преданно глядя в глаза пожилой соседке покойной Огородниковой.

– Да что я знала? Я ее ребенком знала, – уже в который раз принялась отнекиваться Римма Константиновна. – Так ребенком она хорошим была, и потом, когда выросла, тоже. Вера с Игорем никогда на нее не жаловались. И в институт сама поступила, никто не помогал. – Женщина тяжело поднялась из-за стола и, одернув трещавший по швам на ее упитанном, могучем теле спортивный костюм, двинулась к плите ставить чайник. – Да вообще все у них хорошо было, и жених у Ленки был, порядочный парень, они еще на первом курсе пожениться хотели, да Вера с Игорем отговаривали. «Обождите, сперва образование получить надо». Вот и доуговаривались. – Соседка, тяжело вздохнув, опустилась обратно на табуретку и сокрушенно покачала головой.

– А что случилось? – оживляясь, спросила Саша, чувствуя, что вот оно сейчас всплывет.

– Так что случилось? Беда случилась. Хлыщ этот появился. Сынок богатеньких родителей, – осуждающе поджимая губы, пояснила Римма Константиновна. – В институте они познакомились. Стал за Ленкой ухаживать, цветы дарить, на машине катать. У него машина своя была. Родители купили. Вот Ленка Серегу-то и бросила. Больно много о себе мнить стала. Даже со мной задрав нос разговаривала. А Серега, бедный, долго еще пороги обивал, плакал даже, уговаривал ее вернуться.

– А вы откуда знаете? – с интересом спросила Саша.

– Так они на лестнице разговаривали. А у меня вон дверь картонная, – кивнула в сторону прихожей Римма Константиновна. – Все слышно.

– А что родители Огородниковой? – нетерпеливо ерзала на табуретке Саша.

– А что они? Им новый ухажер тоже не нравился. Они даже пытались запретить ей с ним встречаться, потому что Ленка стала и подвыпившей домой приходить, и шляться чуть не до утра. А толку что? Скандалили, скандалили, а она в один прекрасный день манатки собрала и к нему. Только родители ее и видели. У него квартира своя была, – снова вылезая из-за стола, чтобы выключить чайник и достать чашки, пояснила соседка. – Мать однажды туда ездила, хотела Ленку вернуть, уговорить, убедить, приехала вся в слезах. У них там гулянки каждый день были, соседи ей рассказали, музыка на всю ивановскую, парни, девицы наглые, и Алена среди них как королева, с матерью даже говорить не захотела.

– А вы откуда знаете? – снова уточнила Саша.

– Так Вера у меня вот на этой кухне рыдала, боялась домой идти, чтобы отца не расстраивать, она ему и не говорила, что поедет, отревусь, мол, у тебя, а то если Игорь узнает, может сделать чего.

– В смысле – сделать? – не поняла Сашка.

– Да мало ли что человеку от горя в голову придет. Дочь проклянет, парня этого поколотит, хотя пойди поколоти бугая молодого, – скептически заметила Римма Константиновна.

– А он здоровый был, парень?

– Да не, не особо. Да я и видела-то его раза два, не больше. Средний такой. Только что наглый, вроде и вежливый, а какой-то противный. Здоровается, словно издевается, – нахмурившись, вспоминала женщина.

– Ну а потом что было?

– А потом арестовали Ленку за торговлю наркотиками. Да и чего удивляться, в такой-то компании. У них там небось притон на квартире был, – намазывая на плетенку масло, а сверху варенье, рассказывала соседка. – А вы чего же не угощаетесь? Плетенка свежая, сегодня купила, и варенье свое, сливовое. Очень его уважаю.

– Да нет, спасибо. Я пообедала недавно, – вежливо отказалась Сашка, вечно сидящая на диетах. Не из-за лишнего веса, а для профилактики. – Вы лучше дальше рассказывайте.

– Так а че дальше-то? Ну, посадили ее, а вот недавно выпустили, – пожала пышными круглыми плечами Римма Константиновна. – И то говорят, не одна она была виновата, у парня ее тоже рыло в пушку было. И вообще, это он ее с панталыку сбил.

– А кто говорил?

– Ну, кто? Вера с Игорем. Кто ж еще. Денег, говорят, ему мало было, что ли, так он вот Аленку и подбил подзаработать, и сам вроде как занимался. Но он-то выкрутился, а Ленка села, – тяжело вздохнула соседка и откусила разом полбатона.

– А почему вы решили, что парень выкрутился? Может, он и не виноват был? – с сомнением спросила Саша.

– Ну да, – фыркнула от возмущения Римма Константиновна. – Когда их обоих арестовали, родители эти своего поганца откупили, а вину всю суд на Ленку свалил. Я сама на суде была, все видела.

– А что же ее родители не заплатили? – совершенно непрофессионально повела себя стажерка Пономарева.

– Да откуда у них такие деньги? – хлопнула себя по толстым, обтянутым ярко-желтым трикотажем ляжкам Римма Константиновна. – Не депутаты, не чиновники. Они еле-еле денег на адвоката наскребли. А только все без толку. Посадили ее. Сережка, парень ее бывший, очень Ленку жалел, даже на суд приходил. Но потом, конечно, время прошло, успокоился, женился, двое детей у них сейчас. Жизнь свое берет.

– А вы откуда знаете про жену и детей? – снова уточнила Саша.

– Так чего не знать-то, когда всю жизнь в одном дворе живем? Вон его дом, точка девятиэтажная, – показала в окно Римма Константиновна. – Жена его с коляской каждый день по двору гуляет, Иркой зовут. Да и его я недавно видела, когда он к Ленке приходил.

– Он к Огородниковой приходил? – не сдержав волнения в голосе, спросила Саша, заставив соседку оторваться от чая и с удивлением взглянуть на гостью.

– Ну да, – подтвердила Римма Константиновна, разворачивая конфетку. – Как Ленка освободилась, так он и повадился к ней шастать, пока Ирка, жена его, не вмешалась. И то правда! Не дело это – женатому мужику по одиноким бабам ходить. Дружба – не дружба, а чем это заканчивается, всем известно, – многозначительно кивнула умудренная жизнью матрона.

– А когда это было и откуда вы знаете, что жена вмешалась? И вообще, что там у них с Серегой этим было? И как, кстати, его фамилия?

– Колесников, кажется. Или Колесов? А может, Колесниченко? – с сомнением нахмурилась Римма Константиновна. – Забыла я что-то, да мне и незачем. А было это еще летом. Ленка весной освободилась, в начале мая, кажется. Жена Серегина Ирка с детьми на дачу уехала, не работает она, мелкому еще года нет. А Серега и повадился. Сперва они с Ленкой на лавочке у подъезда сидели. Она, конечно, после отсидки подурнела сильно, да и выглядела лет на сорок, но старая страсть, видно, не ржавеет, – поделилась какой-то сериальной сентенцией Римма Константиновна. – Потом захаживать стал после работы. Ну, ясно, жены-то нет.

– И что, думаете, у них опять роман начался? – уже рисуя себе картину ареста подозреваемого и триумфальное закрытие дела, спросила Саша.

– Да бог их знает. Сам Серега говорил, что он Ленку просто так по-дружески навещал. Из жалости. Вернулся человек домой всем чужой. Ни друзей, ни подруг. Никому не нужен. Хотел поддержать, – разворачивая очередную конфету, объяснила Римма Константиновна.

– Это он вам объяснял?

– Да нет. С чего бы? Жене своей. Ирке, когда она с дачи вернулась в августе, наверное, соседи все и доложили. Она сразу сюда примчалась и прямо с порога на Ленку накинулась. Как только ее не обзывала, волосы грозилась все повырвать, морду раскроить. Чего только не говорила! – покачала головой, посверкивая глазами от ярких воспоминаний, соседка. – Послушать, так еще неизвестно, кто из них двоих сидел. Ленка-то все больше отмалчивалась. А тут и Серега следом за женой подоспел. Стал ее урезонивать. Да куда там! В общем, Ленке тогда не досталось, а Серега домой с фингалом пошел. А еще Ирка ему пригрозила, что если он еще хоть раз к Ленке близко подойдет, она на развод подаст и детей заберет. Ну, Сереге, понятно, свои дети дороже, чем старая дружба, он ходить и перестал.

– Совсем? – уточнила Саша.

– Совсем, наверное. Я его, во всяком случае, больше не видала, – пожала округлыми, массивными, как у борца сумо, плечами Римма Константиновна.

Квартиру соседки Саша покидала полная больших надежд и многообещающих предчувствий. Прав был лейтенант Дубровин, недорабатывает она со свидетелями.

Когда уставшая, но взбодренная Сашка подходила к дому, то еще издали заметила возле подъезда длинную худую фигуру. Опять Чистиков, вздохнула девушка, понимая, что деваться некуда. С Чистиковым они познакомились при поступлении в универ. Документы вместе подавали. Потом увиделись на занятиях, подружились, начали встречаться. А потом их стали дразнить Шуриками, потому как Чистикова тоже звали Сашей, а затем Сашка его бросила. Еще в начале третьего курса. И с тех пор Чистиков не оставлял попыток возобновить отношения. У Сашки за этот период было несколько неудачных романов, после которых она давала слабину и в раздрызганных чувствах возвращалась к Саше. Потом разбитое сердце подживало в атмосфере любви и заботы, и Саша Пономарева опять бросала верного, преданного и порядком надоевшего Сашу Чистикова. А тот снова принимался ее окучивать. Однокурсники давно потеряли интерес к их странным взаимоотношениям. Все просто знали, что Чистиков помешан на Пономаревой, и все. И больше на него никто не покушался. А может, зря? Заведи Чистиков роман с посторонней девицей, возможно, Сашка бы и пожалела о потере и даже приревновала, но он был безнадежно ей предан, а соответственно, не имел шансов.

В связи с практикой они уже месяц не виделись, от свиданий и встреч Сашка уклонялась, на звонки отвечала редко, за что неоднократно выслушивала мамины причитания.

– Ой, добросаешься, дочка! Такой парень хороший, добрый, преданный, образованный. Чем не жених?

Но Сашка только презрительно усмехалась.

Жених! У самого ни кола ни двора, ровесники, да и вообще. Длинный, тощий, взгляд собачий. И вообще, бесхребетный и неперспективный. Разве такой карьеру сделает? Нет. А Сашке нужен муж успешный, блестящий, желательно с квартирой, машиной и положением.

Пусть и не очень высоким, но все же.

Саша себя ценила и в последнее время всячески старалась познакомиться именно с таким экземпляром. Пока, правда, безуспешно, ну так ее время не поджимает, главное – это выбрать цель.

Сашка подошла к подъезду.

– Привет, Саш, – радостно шагнул ей навстречу Чистиков, протягивая букетик из трех хиленьких розочек.

– Привет, – буркнула Саша, беря цветы, даже не взглянув на них.

– А я вот тебя жду. Мне Анна Николаевна сказала, что ты скоро будешь.

– Может, она тебе еще и сама позвонила? – подозрительно глядя на Чистикова, спросила Саша.

– Нет, – искренне удивившись, покачал он головой. – Может, погуляем немного, или в кино сходим, или в кафе? – В глазах и голосе читалась отчаянная надежда.

Сашка была человеком жалостливым, но в последнее время старалась с этой слабостью бороться. Потому что в нашей жизни, чтобы выжить, жалеть надо только себя, иначе слез не оберешься. И потом, все окружающие все равно законченные эгоисты и тебя, например, никогда не пожалеют, значит, и их жалеть нечего – жалость только в работе мешать будет, рассуждала Сашка, искореняя в себе этот недостаток. Вот и сейчас, уже едва не согласившись прогуляться, она вдруг вспомнила о поставленных задачах и холодно отказалась.

У Чистикова лицо стало таким несчастным, что Сашка, ругая себя последними словами за бесхарактерность, предложила:

– Я сегодня устала, да и замерзла. Если хочешь, пошли у нас посидим. И мама обрадуется. – Последнее уж наверняка, заключила она про себя, идя к подъезду, позади шаркал ногами сияющий от счастья Чистиков.

«И что он ко мне привязался?» – размышляла Сашка, стоя в лифте и косо поглядывая на ухажера. Другой на его месте давно бы нашел себе какую-нибудь Машу-Дашу и успокоился, а этот пристал, как банный лист, никак не отвяжется.

Глава 2

Сергея она нашла на следующий день. И фамилия его была вовсе не Колесников и даже не Колесов, а Телегин. Просто «Лошадиная фамилия». Выяснив с помощью участкового адрес бывшего жениха Алены Огородниковой, Саша крепко задумалась. А с кого начать?

Ведь если рассуждать логически, то у самого Сергея Телегина мотивов для убийства не было. Другое дело его жена. У той мотив очевидный. Ревность.

Правда, у мадам Телегиной двое детей, один из которых младенец. Хотя мотивов убийства этот факт не отменяет, а скорее, наоборот, усиливает, женщина хотела сохранить отца для своих детей. Но вот с точки зрения гуманизма сажать ее в тюрьму, оставлять детей сиротами… Стоит ли Сашина успешная практика таких жертв?

– Ты сперва докажи ее причастность, а там уж рассуждай, что гуманно, а что нет, – насмешливо посоветовал ей Дубровин, к которому она теперь бегала по каждому пустяку.

Совет был дельный, и Сашка решила так и сделать.

Но вот с кем сперва побеседовать, с женой или с мужем?

Пожалуй, с женой, а интерес будем демонстративно проявлять к мужу! – решила коварная стажерка Пономарева и двинулась к дому двадцать восемь, корпус три, в котором на седьмом этаже и проживало семейство Телегиных. День был будний, время утреннее, кормилец наверняка на работе, а вот женушка должна быть дома.

Так оно и оказалось.

– Кто там?

– Полиция. Телегина Ирина дома? – бодро прокричала в глазок Саша, придавая лицу солидности.

За дверью повисла пауза. Потом нерешительный, полный сомнений голос попросил:

– Удостоверение покажите.

Пришлось показать. За дверью еще немного подумали, потом все же открыли.

– Я Телегина, – представилась не очень молодая и не очень красивая, зато явно невыспавшаяся девица с собранными в короткий хвостик неровно выкрашенными волосами.

– Добрый день. Александра Пономарева, следственный комитет, занимаюсь расследованием убийства гражданки Огородниковой, – несколько расплывчато представилась Саша, постаравшись не упоминать своего несолидного звания «стажер».

– А при чем тут мы? – сразу ухватила быка за рога Ирина, забыв даже поздороваться и мгновенно переводя проблему в семейную плоскость. «Мы».

Ответить Саша не успела. В коридор вынесся с рычанием и воем человек лет пяти-шести с огромным грузовиком в руках. Грузовик почему-то выл, как пожарная сирена, а его счастливый обладатель рычал, стараясь перекрыть вой. Из комнаты тут же донесся капризный плач.

– Степка, не рычи, сестру напугал! – прикрикнула Ирина, потом неодобрительно взглянула на Сашу. – На кухню пройдите, разуйтесь только и пальто снимите. У меня дети маленькие. И сумку в прихожей оставьте, – придирчиво оглядев Сашу, словно пересчитав ползающих по ней микробов, велела хозяйка.

Саша решила не выпендриваться. Дети – это святое. Она покладисто разделась и прошла на кухню. Саша не выясняла, кем работала до родов Ирина Телегина, но, вероятно, медсестрой. Чистота на ее кухне царила ослепляющая. Даже прикасаться к чему-то здесь было кощунством, а потому она робко замерла на пороге, не рискуя вторгаться в этот храм стерильности.

– Ну, что встали? Садитесь, – не очень любезно предложила Саше хозяйка, протискиваясь мимо нее на кухню. – Ну, так что вам от нас надо? – все так же недружелюбно спросила Ирина, прислоняясь к раковине. Детский рев уже прекратился, вой тоже.

– Ирина, расскажите, какие отношения связывали вашего мужа с Аленой Огородниковой?

– Отношения? У моего мужа? С этой? – Ирина едва не задохнулась от возмущения. – Да никакие. Они когда-то в школе дружили, вот и все отношения.

– Да? А у меня есть сведения, что после освобождения Алена часто виделась с вашим мужем, – не без раздражающей язвительности произнесла Саша.

Выведи свидетеля из равновесия, из комфортной зоны, и он в состоянии раздражения обязательно проговорится. Этот прием известен всякому, и не только профессионалам, но и любому любителю детектива. И Саша, несмотря на двоих безмятежно играющих в соседней комнате детей, цинично его использовала. Себе она казалась коварной злодейкой, не хуже Чезаре Борджиа.

– Настучали уже доброжелатели? – скривилась в ответ Ирина, отчего ее простоватое добродушное личико приняло отталкивающее выражение жесткости. – Серега мой дурак, каких мало. Всех жалеет. И собак, и кошек, и бомжей, и вот Огородникову тоже пожалел. – Она тяжело вздохнула, успокаиваясь. – В конце мая это было. Пришел с работы расстроенный. Что, говорю, случилось? Сокращение? У матери снова приступ? Она у него сердечница, у сестры Серегиной сейчас живет, у той трешка в соседнем доме, а она с мужем развелась, так свекровь с детьми помогает, а мы вот в ее квартире живем. В смысле, в квартире свекрови, – торопливо, путано объяснила Ирина.

Саша согласно кивнула.

– А Серега говорит, шел сейчас домой, одноклассницу бывшую встретил, Алену Огородникову, помнишь, я тебе про нее рассказывал? Кто ж тут забудет, если он сам говорил, что это его первая любовь и они пожениться собирались? – Саша согласно кивнула, пока что Ирина не финтила и врать не пыталась. – Ну вот. Видел, говорит, сейчас во дворе, она на днях из тюрьмы вернулась. А сам чуть не плачет. Знаешь, говорит, она раньше такая красавица была, а сейчас словно на двадцать лет постарела. И глаза тоскливые такие, смотрит на всех затравленно, даже от меня шарахнулась.

– С этого у них роман и закрутился? С жалости? – ненавидя себя за подлость, спросила Саша.

Вот она, работа полиции, влезать в чужую душу, людей расстраивать, оскорблять. Гадость, да и только. Не об этом она мечтала, поступая на юридический. А мечтала сидеть в чистом офисе и составлять договора, прорабатывать контракты, давать умные советы, но уж точно не в чужом белье копаться. И Саша тяжело вздохнула, потому как путь в юридический рай лежал исключительно через успешно отработанную практику.

– Да какой роман! – не сдержавшись, воскликнула Ирина и хлопнула ладонью по столешнице. – Не роман это, а забота о сирых и убогих. Во всяком случае, с его стороны. Не мог он ее послать куда подальше. Решительности не хватало. А она, лиса, этим и пользовалась. Мало того что она его во дворе после работы караулила, так повадилась к себе на ужин летом приглашать, пока я с детьми на даче была. Это уж мне невестка, Лариса, рассказала, сестра Сережина. Приехала на неделе и говорит: езжай немедленно в город, пока эта уголовница мужа у тебя не увела, я с детьми побуду. Ну, я сразу собралась и помчалась. Скандал был, конечно, безобразный, – стыдливо отводя глаза, пояснила Ирина. – А только что мне делать оставалось? Мне семью спасать надо, а эта нормальных слов все равно бы не поняла! Наорала на нее, – тяжело вздохнула женщина, – гадостей каких-то наговорила, а сама смотрю, стоит она облезлая вся какая-то, глаза и вправду как у побитой собаки. Тут, к счастью, Сережка прибежал, ну я и ему всыпала, он меня домой утащил, и слава богу. А уж дома я ему сразу сказала: или уголовница твоя, или мы с детьми, и слово с него взяла, что больше к ней ни ногой. Он ей тут же при мне позвонил и все объяснил.

– А она что? – с интересом спросила Саша, поражаясь насыщенности чужой личной жизни.

– Ничего. Сказала, что понимает. И все, – пожала плечами Ирина.

Саша молча многозначительно покивала.

– С этим все, конечно, ясно. Неясно только, кто Огородникову убил. – И взглянула в глаза Телегиной.

Но та только дернула плечами и коротко бросила, словно подводя черту:

– А вот это нас не касается. Вы милиция, вы и ищите.

– Полиция, – строго поправила Саша.

– Без разницы.

– А кстати, где вы оба находились в момент убийства? Тринадцатого числа с часу дня до трех? – вытащила козырную карту Саша.

– Я с детьми в поликлинике в очереди сидела сперва к невропатологу, потом к ортопеду. Думаю, что Степку с его орущей таратайкой вся поликлиника запомнила, а Серега на работе был. Можете проверить, – фыркнула недружелюбно Ирина.

– Обязательно проверим, – строго пообещала Саша, понимая, что потерпела очередное фиаско.

– А кем вы до родов работали? – спросила она Телегину, уже стоя на пороге квартиры, так просто, из любопытства.

– Технологом на комбинате детского питания. А что?

Ничего, вздохнула про себя девушка, направляясь к лифту. Очередной тупик, и никаких версий. Хотя алиби проверить все же стоит.

Глава 3

– Дим, ну что мне делать? – жалобно скулила Саша, сидя перед лейтенантом Дубровиным, уныло положив голову на руку и бессмысленно теребя канцелярские принадлежности на его столе.

– Саш, хватит ныть, – не выдержал, наконец, лейтенант, отобрал у нее стакан с карандашами и спрятал в стол. – Ты с Рязанцевым эту ситуацию обсуждала? Он что тебе говорит?

– Он мне ничего не говорит, – буркнула девушка. – Он только усмехается самодовольно и ждет не дождется, когда я дело завалю и явлюсь к нему сдаваться.

– Ну, знаешь, тут ты сама виновата, – без всяких обиняков и джентльменских замашек заявил Дубровин. – Не надо было в колодец плевать. Старинная народная мудрость, подтвержденная тысячелетним опытом. Рязанцев нормальный мужик, покладистый и добродушный, а ты еще жизни не знаешь, а то бы радовалась, что к нему попала, а не к этому скунсу Сурмилину. Вот уж подлая скотина, и ничего, и с ним люди работают, – как-то слишком эмоционально проговорил лейтенант.

– У тебя что, неприятности? – сообразила, наконец, Саша.

– Нет. У меня сплошные успехи. И вообще, мой жизненный путь усыпан розовыми лепестками и золотыми монетами, – зло ответил лейтенант и хряпнул древним массивным скоросшивателем по столу. Потом глубоко, медленно вздохнул и уже нормальным тоном спросил: – Ну ладно, что там у тебя?

На этот раз Саша ныть не стала, а просто изложила Дубровину суть своей проблемы.

– Скажи мне, стажерка Понамарева, о чем ты думаешь, расследуя данное преступление? – после минутного размышления спросил Дубровин.

– О том, как убийцу вычислить, о том, кому было выгодно убийство Огородниковой, – скрипела натужно мозгами девушка, пытаясь вспомнить, как на зачете, главные задачи оперативного работника, следователя и прочих иже с ними сотрудников и в глубине души догадываясь, что лейтенант Дима имеет в виду нечто совсем иное.

– Ясно, – кивнул, саркастически улыбнувшись, Дима. – А ты хоть раз задумалась о том, что за человек была твоя Огородникова? Чем жила, о чем мечтала, кого любила, к чему стремилась? Поняв ее, ты, возможно, сможешь выйти на убийцу или по крайней мере поймешь, в каком направлении тебе двигаться. – Он немного покачался на стуле и добавил: – Вот ты говорила, что, по словам соседки, она была хорошим ребенком, в вуз сама поступила, и все было чинно-ладно, пока она того парня не встретила, а потом, кстати, сколько времени они были знакомы до ее ареста?

– Не помню, – нахмурилась Саша. – По-моему, около года. По рассказу соседки выходило, что все как-то быстро произошло. Я так поняла, что в начале семестра они встречаться стали, потом она жениха бросила, затем с родителями поругалась, после к нему переехала, потом ее арестовали.

– То есть точно ты не знаешь? – укоризненно взглянул на нее Дима.

– Нет. А зачем мне? Я же не торговлю наркотой расследую, а ее убийство! – несколько вызывающе вскинулась Саша.

– Нельзя так подходить к делу, стажерка Пономарева. Тут расследую, там не расследую, – ничуть не обидевшись, проговорил Дима.

Вероятно, он вообще считал ее недалекой, взбалмошной, юной идиоткой. И, честно говоря, имел все основания. Саше опять стало стыдно.

– Ты представь себе, Александра. Тихая, домашняя девочка влюбляется в плохого парня, окунается в новую, какую-то нереально крутую, шикарную жизнь, ей кажется, что она попала в сказку. И вдруг полиция, допросы, арест, суд, тюрьма. А замечательный, благородный, прекрасный принц оказывается подлецом и предателем. Ты представляешь, какой шок пережила твоя Огородникова? Да она наверняка с тех пор и навсегда людям верить перестала. А потом тюрьма. Не буду тебе рассказывать, какой это рай, – то и дело вздыхая, говорил лейтенант. – Помнишь, жена этого, как его, Телегина говорила тебе, что когда она скандалить к Огородниковой приходила, та вела себя как побитая собака?

Саша молча кивнула, вспоминая все, что слышала о покойной Огородниковой от родителей, соседей и Ирины Телегиной. Да, и почему она сама ни разу не задумалась о том, что за человек была Огородникова?

Дима молча внимательно смотрел на Сашу. Девчонка была молодая, неглупая, но очень неопытная и очень хорошенькая. Ясно, что в полиции такой делать нечего. Ухаживать за ней Дима не собирался, но чисто по-человечески Сашку ему было жалко, вот и помогал дурехе с горем пополам практику закончить и дров не наломать. А может, приударить за ней? Чтоб не вхолостую советы раздавать, цинично прикинул он. Но передумал. Хлопотное это дело – ухаживать за романтическими молоденькими барышнями, как бы потом жениться не пришлось.

– Ну что, разобралась теперь, что за человек была твоя Огородникова? Вот и подумай, кому такая могла помешать. Съезди еще раз на работу, поговори с бывшими подругами, одноклассниками. Сестру разыщи. И не верь всем на слово, перепроверяй все, – наставительно закончил Дима. – Шевели мозгами и не ной. Все у тебя получится.

Этим бодрым напутствием он закончил собственную коротенькую лекцию и выставил Александру из кабинета. Хорошенького понемножку.

«Кому могла помешать Огородникова? Нет, точнее, что за человек была покойная Огородникова?» – спрашивала сама себя Саша. Она брела по бульвару, шаркала ногами, подкидывая слипшиеся влажные осенние листья, желтые, зеленые, оранжево-бордовые, кленовые ладошки и березовые листочки, пожухлые лапы каштанов. Погода сегодня была солнечной и ласково теплой. Сидеть в отделении не хотелось. Дубровин ее из кабинета выставил, а идти к себе было страшновато. Неуютно чувствовала себя Сашка среди коллег. Изгоем. Но думать об этом сейчас тоже не хотелось. Хотелось думать о деле.

Итак, Алена Огородникова. Бывшая тихая домашняя девочка, пережившая тюрьму и предательство. Гм. А может, побеседовать с ее университетскими подругами? Как она изменилась после общения с тем парнем? И вообще, как долго длился их роман? Обращаться снова к Римме Константиновне не хотелось. А еще надо поговорить с ее сестрой, из-за чего они перестали общаться? Сестра была старше Алены, но ненамного, кажется, на два года, она-то могла бы ее лучше понять, чем родители, пожалеть, и вообще. Саша остановилась и, нахмурившись, задумалась. А что, если сестры что-то не поделили? Например, того парня, или у них был конфликт, о котором не подозревали даже родители. Могла одна сестра убить другую? А почему нет? История мировой литературы, тем более криминалистики кишит и более ужасающими примерами.

Значит, надо разыскать университетских подруг Огородниковой, побеседовать с ее сестрой и, разумеется, с коллегами по работе. Надо выяснить, что они думали о самой Огородниковой, об этом она их ни разу не спросила. Что ж, ей есть куда двигаться, недавнего тупика как не бывало, а был непочатый край работы.

Анастасия Огородникова, старшая сестра Алены, встрече с Сашей не обрадовалась, всячески отнекивалась и уворачивалась, пока Саша не пригрозила ей повесткой.

– Что вы от меня хотите? Я Алену тринадцать лет не видела, с тех пор как она из дома съехала! – сверля Сашу сердитым, недружелюбным взглядом, проговорила Настя.

Сестры были очень похожи, с той лишь разницей, что покойная Огородникова выглядела перед смертью как родная мать собственной старшей сестры. Если бы Алену не посадили, она бы сейчас могла быть такой же успешной, цветущей красавицей.

– Почему вы поссорились с сестрой? – задала свой главный вопрос Саша.

Настя тряхнула гривой коротких, невероятно густых, натурально блондинистых волос и, вытащив сигарету, молча закурила, не спеша с ответом. Она была худощава, тонкокостна, с большими серыми глазами и низким грудным голосом. Не женщина, картинка. Дорогая, стильная одежда и крупный бриллиант на пальце безошибочно сообщали, что кто-то оценил это произведение искусства по достоинству.

– Итак, – поторопила ее Саша, с горечью понимая, что ей самой так в жизни не устроиться. Хотя, спрашивается, чем она хуже этой Насти? И личико вполне, и фигурка не подкачала, все-таки десять лет занятий гимнастикой – это вам не фунт изюму. Но не было в Сашке шика и загадочности, а потому и не светил ей брак с миллионером, ее удел вон, Сашка Чистиков. Да и не нужен ей миллионер – просто успешный юрист с достатком, или банкир, или экономист, размышляла девушка, разглядывая старшую Огородникову и прикидывая, что в ней есть такого, чего недостает ей, Сашке, и как этим обзавестись.

– Я замуж вышла, а родственникам мужа стыдно было признаться, что сестра в тюрьме сидит, вот я и соврала, что у меня никакой сестры нет. И родители с этим согласились. Такое родство не повод для гордости, – высокомерно приподняв брови, пояснила Настя, недовольно скривив губы.

Но Саша на этот бульон не повелась.

– Простите. Минуту назад вы сами мне сказали, что поссорились с сестрой, когда та ушла из дома, а ни о какой тюрьме тогда никто и подумать не мог. Подобное явное вранье говорит не в вашу пользу.

Настя зло сощурила глаза и оглядела зал ресторана, словно ища вдохновения. Домой она пригласить Сашу отказалась, в полицию приходить тоже, предложила встретиться на нейтральной территории.

– Ну хорошо. Когда она переезжала, мы просто поссорились, она так родителей довела, что я с ней перестала разговаривать, а потом эта история с арестом и тюрьмой, а я замуж собиралась за человека с положением, – недовольно скривив губы, вывалила Настя.

– Опять врете, Анастасия Игоревна, – откидываясь на спинку стула, произнесла Саша. Сейчас она чувствовала себя хозяйкой положения. И хотя Огородниковой было тридцать пять, а ей всего двадцать один, ей казалось, что она умнее, сильнее и увереннее, несмотря на все Настины бриллианты и дорогие машины за окном. – Я уже беседовала с Алениными институтскими подругами, – сказала Саша, внимательно следя за лицом собеседницы.

Огромные серые глаза расширились, то ли от злости, то ли от испуга, потом вытянулись в узкую линию, и наконец Настя, справившись с собой, взглянула на Сашу равнодушным, невыразительным взглядом.

– И что вам наболтали эти сплетницы?

– Эти взрослые, серьезные, весьма преуспевающие женщины рассказали мне следующее. Это вы познакомили Алену с тем парнем, вначале он ухаживал за вами. Вы даже строили на его счет определенные планы. Мальчик был крутой, из богатенькой семьи, весьма выгодная партия. Но тут вмешалась Алена, и он сделал рокировку. Вы злились, ревновали, завидовали, натравливали на сестру родителей и в конце концов выжили ее из дома. Нет, конечно, вы не хотели, чтобы Алена из дома ушла, вы хотели ее с хахалем поссорить. И безумно бесились, когда вышло наоборот, и даже замуж собрались назло им обоим за староватого, влиятельного, перспективного, но весьма скучного и совершенно некрасивого и нелюбимого человека, – сверля Анастасию неприязненным, осуждающим взглядом, рассказывала Саша. Собеседница упорно смотрела в окно, стараясь скрыть эмоции. – И вот когда вы готовились к свадьбе, стряслось несчастье с сестрой. Нет, вы не раскаялись в своем злопыхательстве, наоборот, вы пошли в тюрьму и заявили, что так ей и надо, ну и еще что-то в этом роде, и с тех пор навсегда вычеркнули Алену из своей жизни. Но вот почему вы не захотели встретиться с сестрой после ее освобождения? Вам было стыдно? Вы все еще ее не простили? Боялись, что она вас не простит? А может, все-таки вы с ней встретились? И даже успели еще раз поругаться?

– Что еще за чушь? – встрепенулась от подобного предположения Настя и раздраженно затушила в пепельнице сигарету. – Мы с ней не виделись и даже не разговаривали, и я абсолютно не чувствую себя виноватой, каждый сам строит свою жизнь. Я своей довольна. И еще. – Она плотно сжала губы и спустя минуту, очевидно, справившись с эмоциями, заявила холодным, но спокойным голосом: – Если вам так нравится собирать сплетни и копаться в чужом интиме… – Сашке не нравилось, но оправдываться было глупо, поэтому она тоже сузила глаза и уставилась на собеседницу, ожидая продолжения. – Да, у меня был с Витом роман, до Алены. Да, я с ним познакомилась первая. Но к тому времени, когда он переключился на сестру, мы уже поссорились. И я ее предупреждала, что добром ее увлечение не закончится. Но она вместо того, чтобы послушать, стала орать на каждом углу – мы учились в одном вузе, – что отбила у меня крутого парня, что я от зависти едва на стену не лезу и прочие гадости. Дура сопливая, – снова не справившись с эмоциями, зло бросила Настя, отвернувшись к окну. – Я знала, что он за дерьмо, и рассказала родителям, думала, они ее образумят. Напрасно. А уж когда она к нему переехала, мы в универе иногда виделись, – пояснила Настя уже совсем другим, лишенным высокомерия тоном. – Она там иногда появлялась, наверное, чтобы светануться, потому что на учебу к тому времени уже забила, вся в шмотье дорогущем, иногда на его тачке, с сигаретками, косячками и так далее, этакая «Sophisticated Lady». Я пыталась с ней поговорить, объяснить, что за все платить придется, тогда я, конечно, не предполагала, что так дорого, – вздохнула она, делая глоток воды, – но куда там! – Настя взмахнула тонкими ухоженными руками. – Однажды мы разругались вконец, дело было в курилке, при посторонних, после этого я с ней больше не виделась, – жестко закончила она. – И мне наплевать, что с ней стало и как она страдала, бедненькая. И если это все, что вы хотели узнать, я, пожалуй, пойду. Дальнейшие беседы я буду вести только в присутствии моего адвоката.

Предъявить ей Саше было нечего, и она молча смотрела, как Анастасия Огородникова покидает ресторан уверенной походкой, вызывающе вскинув голову.

– Стерва, – процедила Саша сквозь зубы и потянула с вешалки куртку. – А может, и нет. Пойди их всех разбери. Подруги говорят одно, сестра другое, а на деле вообще может быть третье.

Никакой ясности с Огородниковой по-прежнему не было. То ли она жертва обстоятельств, то ли собственной глупости, а может, и еще чего. Темна ты, душа человеческая, глубокомысленно заключила девушка и вышла из ресторана.

Надо было ехать в офисный центр, беседовать с коллегами покойной Алены. Бедная девица, все чаще думала про нее теперь Саша, как бы то ни было, а жизнь свою сломала из-за чепухи. Прежнего, презрительного «зэчка» больше не было.

– Нина Георгиевна, меня интересует, каким человеком была Огородникова, а не ее производственные достижения. – Сидя в крохотной каморке без окон, Саша беседовала с бывшей начальницей убитой.

– Да откуда же мне знать, каким она была человеком? Что мы, с ней дружили? – сердито пожала плечами дама. – Мое дело проверить за ними, чтобы территория была чисто убрана, а уж какие они там люди, мне без разницы. К тому же, если заметили, у меня вообще контингент из Средней Азии в основном трудится, половина из них по-русски ни гугу, а вторая половина прикидывается, дур из себя строит. Как за зарплатой бежать, это они быстро соображают, а как туалетную бумагу в гальюнах развесить да вовремя переполненные корзины вычистить, тут у них знания языка недостает. Хоть бери за шкирятник и носом в эту корзину тычь, – раскочегарилась ни с того ни с сего начальница клининговой службы.

Господи! Чего только люди не напридумывают! Раньше были уборщицы, просто и понятно. Теперь сотрудницы клинингового отдела.

– Ясно. А с кем из сотрудников у нее были наиболее близкие отношения? – спросила Саша, а потом, взглянув в полное, свирепое лицо Нины Георгиевны, добавила: – Вы поймите, речь идет не о моем праздном любопытстве, а о расследовании убийства, и если вы не пойдете нам навстречу, мне придется задействовать ваше начальство вплоть до самого верха, – грозно сводя брови, припугнула Саша.

Эх, не хватало Сашке солидности, и ничего тут не помогало – ни строгий костюм, ни очки в черной оправе с обычными стеклами. На лице у нее было написано: молодая, неопытная, двадцатилетняя вертихвостка. Во всяком случае, именно этот текст отчетливо читался в глазах Нины Георгиевны, когда та смотрела на «сотрудницу правоохранительных органов».

Неизвестно, испугалась Нина Георгиевна Сашиных угроз или просто пожалела ее по-отечески, но взяла телефонную трубку, потыкала в нее толстыми пальцами с ярким маникюром и пробасила:

– Наталья, зайди ко мне. Да, срочно. – Потом посмотрела на Сашку и пообещала: – Сейчас придет. Она с Огородниковой в одну смену работала, может, расскажет чего.

Наталье было на вид лет пятьдесят, невысокая, хлопотливая, с умными глазками, быстрыми улыбками и ямочками на щеках.

– Вот, из полиции девушка, хочет с тобой про Огородникову побеседовать, – басовито произнесла Нина Георгиевна. – Вы тут пообщайтесь, а я пойду в кладовку, пересчитаю, сколько порошка осталось, тырят, гадины, все тырят, – хлопнула она, вставая, ладонью по столу и, грузно поднявшись с места, вышла из кабинета.

– Наталья, как вас по отчеству? – откашлявшись, спросила Саша, глядя на тревожно посверкивающую глазами женщину.

– Ой, да какое там отчество. Наталья, и все, – махнула та легко рукой, демонстрируя добродушный нрав. Но тревожные глаза спорили с этим напускным добродушием, выдавали его наигранную неискренность.

– Расскажите мне об Алене Огородниковой, говорят, вы работали вместе, – предложила ей Саша спокойным, доброжелательным тоном.

– Ой! – снова взмахнула рукой Наталья, улыбаясь. – Да какое там вместе! Она в одном конце коридора шваброй машет, я в другом. Да нам и словом-то перемолвиться некогда. Ой, а как намашешься да туалеты все перемоешь, вроде как и чайку попить не грех, и поболтать бы можно, а уж и язык не ворочается. А уж дисциплина тут у нас, ну просто спину не разогни, не дай бог на минуту остановишься с человеком словом перекинуться! – Натальина речь была быстрой, веселой, как трескотня сороки.

Саше отчего-то вспомнилась ее троюродная тетка из Феодосии, та тоже всегда говорила много, легко, весело, и хотя виделись они за всю Сашину жизнь раза три, но стоило тете Гале появиться на пороге их квартиры, как тут же создавалось впечатление, что они всю жизнь прожили вместе и ни на миг не расставались.

Саша еще немного послушала пустую болтовню уборщицы и, вздохнув, сказала:

– Наталья, я понимаю, что у вас очень напряженный график, и, конечно, вы не могли близко знать покойную, но вы единственный человек, кто может нам помочь. – Она смотрела на Наталью как на китайского мандарина. С трепетом и уважением. – К тому же мне сказали, что у вас очень глаз приметливый и человек вы умный, ответственный, со всех сторон положительный, потому Нина Георгиевна вас и пригласила, мол, с остальными беседовать – только время тратить, – нагло льстила девушка и сама удивлялась, откуда что берется. Никогда она не считала себя мастером беседовать с пожилыми тетками, тем более заискивать перед ними. Но почему-то в данный конкретный момент Саша чувствовала себя не молоденькой, беззаботной студенткой Сашенькой Пономаревой, а именно сотрудником полиции, ответственным, серьезным, вдумчивым. Чувство было свежим и непривычным. Девушка взглянула на Наталью и с удовлетворением заметила, как та приосанилась и, пригладив густые, лежащие крупными жесткими волнами волосы, тихонько, солидно прокашлялась.

– Ну, это, я, конечно, всегда… Да нет, я же и не говорю… Ну если для дела и если помочь, то конечно. – Она оправила рабочую синюю курточку и, еще раз откашлявшись, принялась за рассказ. – Она к нам летом устроилась, в июне. Я тогда как раз из отпуска вышла, мы с мужем к свекрови ездили, на Кубань. У мужа там и сестра, и брат живут. Месяц гостили. Вернулись, и она как раз появилась. Мне ее сперва в ученицы дали, – не удержавшись, гордо поведала Наталья. – Заморенная какая-то, я сперва подумала, может, беженка, а потом гляжу, вроде нет. Тихая такая. Что скажешь, все сделает. Старательная. Из наших ни с кем особо не общалась, молчком все больше. Хотя один раз, вечером было в пятницу, уже все сотрудники офисные разбежались, мы с ней вестибюль домывали, охранник к ней вязаться начал, – как-то доверительно проговорила женщина. – Не знаю уж, чего это он к ней приставать стал, – с едва уловимой ноткой обиды произнесла она, – Ленка худая была, как спица, бледная, да и вообще, ну да, видно, на вкус и цвет. Да и он еще подвыпивши был, потом-то его вообще поперли, оказалось, он частенько за воротник закладывал. Так вот, вылез он из-за своей стойки и стал возле Ленки крутиться, она сперва внимания не обращала, а уж когда он руки начал распускать… Я даже испугалась от неожиданности, – всплеснув руками, поделилась былыми переживаниями Наталья. – Она вдруг как выпрямится, повернулась к нему, глазищи горят, шваброй по причинному месту как даст. А ну, говорит, убери руки, сука, и потом еще такое завернула, у меня мужик, когда выпьет, так не ругается! Еще раз, говорит, ручищи свои потянешь, кастратом сделаю. И зло так, прям страшно стало. И охранник, видно, тоже струхнул, уж больно лицо у нее было жуткое, словно и не шутит вовсе. А потом опять швабру взяла и стала как ни в чем не бывало полы драить. Во! – сделала многозначительную паузу Наталья.

Да, кажется, Алена все же не утратила умение постоять за себя, не то с удовлетворением, не то с гордостью отметила про себя Саша.

– А еще что-нибудь было? Может, она рассказывала вам про подруг, про семью или поклонников? – попыталась направить в более интересное для себя русло разговор девушка.

– Ой, да что вы, какие у нее поклонники? – весело рассмеялась совершенно освоившаяся Наталья. – Она вообще больше помалкивала. Вначале, когда еще только начинала работать, спрашивала, где какой отдел располагается, на каких этажах начальство сидит, а потом освоилась и вообще разговаривать перестала. Только странность у нее была, очень ей хотелось начальственный этаж убирать. Может, думала, что там будут больше платить? Ну, так это ерунда. Платят столько же, а претензий миллион, – недовольно поджала губы Наталья. – И нос каждый задирает так, будто ты и не человек вовсе.

Офисный центр Саша покидала в состоянии глубочайшего разочарования. Опять ни одной зацепки. Сплетни, старые, новые, мелкие детали и ничего стоящего. Образ Алены, конечно, понемногу вырисовывался, понятно, что девица была замкнутой, друзей не имела, поклонника вроде как тоже, никому не доверяла, умела за себя постоять, и… все? Так это ей, Саше, и раньше было очевидно. А вот кто и за что убил Огородникову, до сих пор неясно. И куда двигаться дальше, снова непонятно.

Наверное, опять к Диме Дубровину?

А что, если пойти к Рязанцеву, извиниться и вывалить на него все свои беды? В конце концов, он ее наставник. Но тут перед внутренним Сашкиным взором встал, как живой, образ «добродушного Рязанцева», она зябко поежилась, боязливо сплюнула три раза через плечо и твердо решила: уж лучше к Дубровину.

Глава 4

Вечером Сашка кисла с родителями на диване перед теликом. Так было веселее, чем в своей комнате угрызаться по поводу заваленной практики. По телику шел выпуск городских новостей или сводка происшествий. Начало передачи девушка пропустила.

Показывали какую-то аварию, огромный черный джип вылетел с дороги, слетел в глубокий кювет и там загорелся. То ли столкнулся с кем-то, то ли сам водитель виноват, Саша не вслушивалась, заинтересовалась только, когда услышала знакомое название. Погибший Виталий Рогутский был исполнительным директором компании «Рыбный путь».

– А я сегодня была у них, – тыкая пультом в экран телевизора, поделилась с родителями Саша. Голос ее звучал вальяжно и значительно.

Родители тут же обернулись.

– Да что ты?! – В глазах матери были интерес и уважение, как если бы Сашка была причастна к запуску космической станции на орбиту. – А что ты там делала?

– По делу была, в связи с расследованием. Беседовала с сотрудниками их бизнес-центра, – небрежно пояснила девушка.

– У них свой бизнес-центр? – с интересом спросил отец.

– Да. Но они только три этажа занимают, остальные десять сдают, – похвасталась своей осведомленностью Саша.

Ее причастность к чему-то большому и значительному искренне восхищала родителей и тешила самолюбие девушки.

Вечером, уже ложась спать, она отчего-то снова вспомнила сюжет об аварии. Понятно, что запомнился он ей только потому, что в одноименном бизнес-центре работала Огородникова, но сюжет об аварии отчего-то так и крутился в голове, пока усилием воли она не заставила себя перекинуться мыслями на завтрашний разговор с Рязанцевым. Сашка решила сдаться. Дело с мертвой точки так и не сдвинулось.

Рязанцева с утра на месте не оказалось, а днем у Сашки не хватило духу, а потому пришлось опять идти на поклон к лейтенанту Диме, правда, на этот раз явиться с пустыми руками она побоялась и заранее сбегала в ближайшую пекарню за свежими пирожками с мясом и капустой. С чем любит лейтенант, она не знала, но была уверена, что все мужики должны любить мясо, а с капустой Сашка сама любила.

– Тук-тук, – поскреблась девушка в знакомую дверь.

– Ну, – раздалось нелюбезное приглашение.

– Дим, а это я, – сладко промурлыкала Сашка, пытаясь добавить в голос как можно больше меду. – Не хочешь чайку попить с пирожками? Еще горячие.

– Опять застряла? – вскинув брови, спросил Дубровин, демонстрируя профессиональную проницательность. – С чем пирожки-то?

– С мясом и капустой, – радостно объяснила девушка, плюхая кулек на стол и устраиваясь поудобнее.

– Фу! Спрашивать надо, прежде чем на подкуп идти, чем лучше задабривать. Я с творогом люблю и яблоками, – проворчал он, но, увидев мгновенно скисшее Сашкино лицо, добавил миролюбиво: – Ладно, с мясом тоже пойдет. Иди чашки сполосни, а я чайник поставлю.

– Та-ак, – протянул, выслушав стажерку, лейтенант Дубровин. – В принципе действовала верно. Но! – поднял он вверх палец. – Копала неглубоко.

Сашка сидела молча, внимая «великому гуру».

– Алиби Телегиных проверила? Или так оставила, на авось?

– Оставила, – краснея, призналась Саша.

– Дальше. Охранник с работы, который Огороднику домогался. Отыскала, проверила? А может, он на нее зло затаил или было у них что-то раньше? – продолжал Дима, а Сашка с удивлением смотрела на него, вытаращив глаза. И как она сама не сообразила? – Затем. Напомни, что там по старому делу?

– За которое ее посадили? – уточнила девушка. – Ничего. Ее обвинили в торговле наркотиками и посадили.

– Гм. Давно было? – почесав подбородок, задумчиво спросил капитан.

– Тринадцать лет назад.

– Фью! – присвистнул Дима. – Ладно, это пока отложим. Проверь охранника и алиби Телегиных. И знаешь, просмотри еще раз материалы дела. Первые допросы свидетелей, соседей, кто что видел в день убийства. Осмотр места происшествия, свидетельство врача. – Лейтенант откусил кусок пирога и, задумчиво пожевав, добавил: – Есть у меня такое чувство, что-то ты упустила.

Сашка кивнула и сделала себе заметку на клочке бумаги. Дима скептически наблюдал за ней, но комментировать не стал.

– Ах, да! – вспомнил он, когда Пономарева уже была в дверях. – Проверь, кто навещал Огородникову в тюрьме. Мало ли… – Он неопределенно взмахнул рукой.

Сашка, кивнув, вышла за дверь, но тут же спохватилась и вернулась.

– Дим, а про посещения как узнать? В тюрьму съездить или по телефону можно позвонить? – спросила она робко.

– Запрос официальный пошли, – без всякого укора, ровным голосом посоветовал лейтенант, и девушка подумала: насколько проще жить, имея друзей.

Жаль, что Дубровин был простым опером, вот был бы владельцем собственной юридической фирмы, или старшим юрисконсультом крупной компании, или директором департамента, она бы точно в него влюбилась и, может быть, даже замуж за него пошла. А так… Саша с сожалением вздохнула и, помахав рукой закрытой двери кабинета неудачливого лейтенанта, двинулась к себе легкой, изящной походкой бывшей гимнастки, гордо расправив плечи и недоумевая в душе, почему до сих пор никто из владельцев «БМВ» и «Мерседесов» не оценил ее изящество и стройность.

Полная энтузиазма Александра вернулась на рабочее место и с ужасом поняла, что понятия не имеет, как посылать запрос. Первой мыслью было бежать обратно к Дубровину. Но, представив свое очередное явление, демонстрирующее полную и абсолютную некомпетентность, она передумала.

Воспоминание о недавних высокомерных мыслях в адрес лейтенанта заставило ее слегка покраснеть. Да и вообще, хватит демонстрировать свою профнепригодность и безграмотность. В крайнем случае спросит завтра или лучше послезавтра, малодушно решила Сашка и принялась за поиски уволенного охранника.

– Хм, – потер гладко выбритый подбородок директор департамента безопасности. – Когда его уволили, вы говорите?

– Ну, примерно в конце лета, – пояснила Саша.

– Этого лета? Понятно. – Георгий Всеволодович пощелкал клавиатурой. – В таком случае это может быть только Запорожец Максим Даниилович, уволенный за несоблюдение трудовой дисциплины. В трудовой книжке, естественно, значится, что парень уволился по собственному желанию. – И он перевел взгляд с компьютера на девушку. – Распечатать личные данные, адрес, телефон?

– Да, спасибо большое. А можно поговорить с кем-нибудь из сотрудников, кто знал его лично? – поспешила с просьбой Саша, потому как Георгий Всеволодович был из тех людей, что время даром тратить не привыкли, и наверняка рассчитывал спровадить гостью, едва принтер закончит печатать документ.

– Лично? – в очередной раз уточнил глава департамента. – Тогда это к начальнику смены. – Он потянулся к телефону. – Павел Казимирович, сейчас к тебе девушка подойдет из следственного отдела по поводу Запорожца, прими, – коротко распорядился он и снова повернулся к гостье: – Вот данные, сейчас спуститесь на первый этаж, подойдете к охране, скажете, что к Павлу Казимировичу, вас проводят.

Коротко, четко, как в армии, ничего лишнего, покидая кабинет, размышляла Саша. В пять минут уложились. Вот бы всегда так.

Павел Казимирович оказался совершенно не похож на своего шефа. Усадив Сашу в кресло, он тут же начал угощать ее то чаем, то кофе, то комплиментами. Он был очень упитанным, подвижным и радушным, словно хозяин пекарни, а не начальник смены охранников. С большим трудом, но все же девушке удалось свернуть беседу к нужному предмету.

– Эх, Александра Петровна, ну что сказать? Балбес он был. И зарплата хорошая, и работа не пыльная, казалось бы, живи и радуйся и за место держись, – хлопнул Павел Казимирович ладошками по упитанным ляжкам. – А он, стервец, на рабочем месте напиваться по ночам придумал. Раз я его поймал, предупредил, два. Уборщицы на него жаловались. Я его и увольнять-то не хотел, считал, одумается, припугнул только, ну он недельку подержался, и опять двадцать пять, – сожалеюще развел руками великодушный Павел Казимирович. – Пришлось проститься.

– А что он был за человек? С кем общался из сотрудников, может, дружил с кем-нибудь? Не обязательно из охраны.

Павел Казимирович вытянул губы трубочкой и растерянно захлопал глазами.

– Общался? Да с кем же он, кроме напарника, мог общаться? Нас же здесь вроде как за турникет держат, этим сверху, – он кивнул на потолок, – что мы, что вертушка железная, все одно, – слегка обиженным тоном заметил он. – Нет, кроме своих, ни с кем.

– А говорят, у него роман был с кем-то из уборщиц? – решила слегка сгустить краски Александра.

– С уборщицей? У Запорожца? – фыркнул недоверчиво мужчина. – Вот уж чушь! Не нашего круга контингент. К тому же у них там одни приезжие из Средней Азии, на кой они ему? Не-ет, чушь все это.

– Вообще-то она была русской, – не сдавалась Саша.

Павел Казимирович взглянул на нее с сомнением, но телефон из кармана достал.

– Сень, зайди ко мне, – коротко велел он.

На пороге появился здоровенный охранник в униформе.

– Сень, Запорожца помнишь? – не представляя его гостье, поинтересовался Павел Казимирович.

– Ну?

– Не знаешь, он тут у нас ни с кем романов не крутил?

Охранник с удивлением взглянул на начальство, потом на Сашку, снова на начальство.

– Да нет вроде.

– Вроде или точно? С уборщицами ничего у него не было?

– С кем? – недоверчиво протянул охранник. – Да не-а. Разве что по пьяни. У него вообще-то телка была. Ну, девушка то есть, – поправился он, покосившись на Сашку, чопорно поджавшую губы от возмущения. – И потом, больно он о себе высокого мнения был, чтоб на уборщиц заглядываться.

– А по пьяни у него с кем было? – не дожидаясь помощи Павла Казимировича, спросила Саша.

– Понятия не имею. Что я за ним, следил, что ли? – пожал плечами охранник. – Ну, я пойду, что ли?

Значит, по пьяни все же могло. Но, с другой стороны, роман по пьяни подразумевал скорее оскорбление чувств Огородниковой и убийство Запорожца, а не наоборот, размышляла Саша, покидая бизнес-центр. Похоже, что и эта линия расследования оказалась тупиковой.

Глава 5

Следующую неделю Сашка провалялась с ОРЗ. Чистиков звонил каждый день, и от скуки девушка с ним болтала по часу, а то и больше. Это было глупо, эгоистично и недальновидно. Потом она выздоровела и проверяла алиби семейства Телегиных, что по прошествии почти месяца с момента событий было и сложно, и ненадежно, но алиби тем не менее подтвердилось.

И вот только после этого Саша вспомнила о запросе.

Интересно, как его писать? На имя начальника тюрьмы на фирменном бланке? А у начальства подписывать надо?

Девушка раскрыла материалы дела и принялась лениво переворачивать страницы. Кстати, Дубровин советовал еще раз внимательно изучить результаты осмотра места происшествия, вспомнила она и стала перелистывать страницу за страницей, потом принялась просматривать протоколы допросов. Мысли ее разбегались и никак не желали собраться в кучку, то и дело сползая на всякие глупости. У Алиски завтра день рождения, надо еще подарок купить, наверное, придется с девчонками созваниваться, узнавать, кто что приобрел. Кстати, Алиска обещала пригласить на день рождения своего парня, а тот обещал привести с собой друга, оба были уже взрослыми, работали в крупной компании и имели машины. На приятеля Алисиного парня претендовала не только Сашка, так что надо было тщательно продумать наряд и линию поведения. Что-нибудь в духе Анастасии Огородниковой, размышляла девушка, продолжая читать материалы дела.

Она прочла показания матери Огородниковой и поняла, что какой-то фрагмент допроса показался ей интересным. Вот только какой? Саша встряхнулась, выкинула из головы день рождения и принялась скрупулезно перечитывать протокол.

Вот что ее заинтересовало. Рогутский Виталий. Так звали парня, подставившего Алену. Но заинтересовал ее не сам по себе парень, а его фамилия. Отчего-то она показалась Саше знакомой. Но чем больше она напрягала извилины, тем безнадежней казалась ситуация.

– Ты чего сидишь мрачнее тучи? Немедленно улыбнись, а то ранние морщины появятся, – весело посоветовал лейтенант Дубровин, заглянувший в кабинет. – Ты Ольгу Викторовну не видела?

– Нет, – сердито буркнула в ответ Сашка, еще больше хмуря лоб.

– А ты чего такая кислая? Опять с Рязанцевым неприятности? – входя в кабинет, участливо спросил Дима, глядя на несчастную стажерку.

– Да вот. Борюсь с провалами в памяти, и безуспешно, – вздохнула она, отпихивая от себя папку. – Слышала где-то эту фамилию недавно, никак не могу вспомнить где. И в связи с чем, тоже не могу. Просто провал какой-то. А мне очень надо.

– А что за фамилия?

– Да парня, который Огородникову толкнул на путь разврата и беззакония. Ну, из-за которого она села, – неохотно пояснила Саша. Рассчитывать на помощь Дубровина в данной ситуации не приходилось, зато он отвлекал ее от мыслительного процесса.

– А что за фамилия? – перелистнув несколько листочков в деле, снова полюбопытствовал лейтенант.

– Рогутский, – ответила девушка, решив, что будет проще спровадить Дубровина, удовлетворив его любопытство.

– Гм. Действительно знакомая. Вроде бы я тоже ее где-то слышал, – к ее удивлению, заметил он.

Лейтенант развернул к себе экран ее компьютера и быстренько настучал фамилию в Яндексе.

– Как его звали? – спросил он, быстро выстукивая пальцами.

– Виталий, – заглянув в дело, сообщила Сашка.

– Сперва посмотрим просто Рогутского, а потом… Ты гляди, вот где я фамилию слышал, – бормотал Дубровин, щелкая клавишами.

– Димка, прекрати вредничать, дай мне посмотреть! – тянула шею Саша, пытаясь заглянуть в экран.

– Да на, на, смотри. В аварии погиб твой Рогутский, разбился недавно. Эту аварию в сводке происшествий показывали. Ты тоже, наверное, смотрела, – отодвигаясь от экрана, проговорил лейтенант. – Вон, исполнительный директор и так далее.

– Димка, ты не представляешь! – подпрыгивая от возбуждения, воскликнула Саша. – В этом «Рыбном пути» Огородникова работала уборщицей!

– Да? Ну, тогда поздравляю, кажется, ты ухватила ниточку, – поворачивая к ней экран компьютера и слезая со стола, проговорил Дубровин. – К Рязанцеву советую с докладом не торопиться. Проработай все сама, а уж потом беги.

– Почему? – с интересом спросила девушка. – Может, лучше, наоборот, рассказать, что я нарыла что-то стоящее?

– Не советую. Сперва сама все проверь, а потом уже к начальству. Желательно с готовыми фактами и уликами, – посоветовал он и, послав ей воздушный поцелуй, отбыл.

Неужели она докопалась? – дрожала от предвкушения Сашка. Впрочем, докопалась – это сильно сказано. Если бы у нее хватило ума, опыта и усердия внимательнее поработать с материалом, она бы могла и раньше сообразить, что единственным, точнее, главным врагом Алены Огородниковой был подлец, бросивший ее в трудную минуту, сбивший ее с пути истинного, причем сам благополучно оставшийся гулять на свободе. И главное, чего ей должно было хотеться в тюрьме, ну кроме освобождения? Наверняка отомстить, свести счеты. А может, она хотела денег с него стрясти в качестве компенсации за загубленную молодость, он ведь стал преуспевающим человеком? В любом случае теперь направление поиска для нее было абсолютно ясно.

Первым делом надо было раздобыть фото Рогутского и предъявить его Анастасии Огородниковой, чтобы точно убедиться, что это он. Потом надо было опросить служащих офисного центра, наверняка кто-то хоть раз да видел, как он общался с покойной Огородниковой. Затем надо опросить соседей погибшей, дворников, окрестных старушек, алкашей и так далее, не видел ли кто Рогутского в день убийства поблизости от ее дома. Впрочем, он мог действовать и не сам, нанять кого-то. Так что главное – это доказать, что он общался с Огородниковой после ее освобождения.

И Сашка недолго думая помчалась в офисный центр. Потом притормозила и вернулась в кабинет. Какая она все-таки балда! Зачем куда-то бежать? Девушка залезла на сайт компании «Рыбный путь», нашла фото Рогутского, потом позвонила Анастасии Огородниковой и попросила ту зайти в Интернет, та нехотя согласилась и в итоге опознала Рогутского.

– Скажите, а как давно вы сами с ним виделись? – задала неожиданный для себя вопрос Сашка.

– Вскоре после суда, – пояснила Настя, на этот раз спокойным, лишенным враждебности голосом. – Он вернулся в универ и старательно взялся за учебу.

– В смысле, продолжил разгульный образ жизни? – сочтя ее слова иронией, переспросила Саша.

– В смысле, превратился в пай-мальчика. То ли родители приструнили, то ли сам поумнел, – пояснила Настя.

– И как прошла ваша встреча? – с искренним интересом спросила девушка.

– Когда я увидела его в универе, сытого, довольного, в обнимку с очередной девицей, я психанула, – призналась нехотя собеседница. – Закатила ему оплеуху, наорала, грозила чем-то, в общем, вела себя как последняя дура, а он стоял и строил из себя этакую невинную жертву, еще и приговаривал, что все понимает, что ему очень жаль Алену, что он сделал что мог, чтобы ей помочь, и прочую чушь. После этого случая я еле дождалась сессии и перевелась в другой вуз, муж помог. Больше я его не видела.

– Рогутский погиб месяц назад, разбился на машине, – решила поделиться информацией Саша.

Огородникова в ответ только зло выругалась.

– А перед смертью он занимал пост исполнительного директора крупной компании, в которой ваша сестра работала уборщицей, – добавила Саша и затаила дыхание, ожидая реакции.

– Вы имеете в виду, что это он ее туда устроил? – озадаченно спросила Настя.

– Нет. Я думала, что она сама могла туда устроиться, чтобы до него добраться, – высказала девушка свою версию.

– А просто на улице подкараулить было нельзя? Да и что ей от него понадобилось? – с сомнением проговорила Настя.

– Может, хотела денег с него стрясти, может, отомстить. И потом, на улице он мог просто от нее отмахнуться, а в офисе у нее было больше шансов его к стенке припереть, – пояснила свою мысль Александра.

– Уборщица директора? – с насмешливым недоверием уточнила Настя. – Сомневаюсь. Ее бы в два счета вышибли с работы, стоило ему сделать один звонок.

– В принципе да. Если только она его не шантажировала. Тогда бы он молчал, а потом мог и убить. Или нанять кого-то, – вывалила все свои тайные выводы сыщица с детской простотой. Поняв, что и кому она только что сказала, Саша от стыда за собственную преступную болтливость едва язык себе не откусила. Но было уже поздно.

– Шантажировала? Чем? – В голосе Насти, кроме недоумения, ничего не звучало, видно, ей Сашкина сокровенная информация особо ценной не показалась. – Если бы ей было что-то известно, она бы вывалила все еще на суде, чтобы выкрутиться самой или его засыпать. Но ждать тринадцать лет в тюрьме, чтобы потом выйти и поквитаться? – Она сделала паузу. – Вряд ли. Денег попросить, наверное, пыталась. Но убивать за это?

– Тогда кто ее убил? – сердито, даже агрессивно спросила Саша, потому что ее последняя, такая стройная и многообещающая версия была только что разметана в прах какой-то… размалеванной домохозяйкой.

– Понятия не имею. Это вы полиция, а не я, – не поймалась на ее крючок Анастасия. – Но, может быть, кто-то другой из участников того старого дела свел с ней счеты. Не одна же она наркотики толкала. Ее взяли за небольшую партию. А еще были крупные дилеры, производители, еще кто-то. Извините, я совершенно в этом не разбираюсь. И на суд я не ходила. Но то, что осудили только Алену, говорит о том, что она была последним звеном в преступной цепочке.

Рассуждения Анастасии звучали здраво и выдавали человека неглупого. Подумав немного, Саша спросила:

– А много народу проходило по тому делу?

– Представления не имею. Я же не следователь. – Девушка почувствовала, что Огородникова пожала плечами. – И кстати, я очень вас прошу не беспокоить по этому поводу моих родителей. Что было тринадцать лет назад на суде, они и сами уже плохо помнят, потому что едва живы были от горя. Подробностей дела никогда не знали. А заключение и потом смерть Алены окончательно их подкосили. К тому же в данный момент их нет в городе. Я отправила их в Испанию, сезон сейчас не курортный, зато страну посмотрят и от горя своего отвлекутся.

– А для вас смерть сестры не горе? – рискнула спросить Саша.

– Горе, но не такое, – вздохнув, ответила Настя. – Я давно уже простила ее и посылки ей в тюрьму посылала через родителей. И даже встретиться хотела, но все откладывала. Даже несколько раз к дому подъезжала, посмотреть на нее. Но так и не решилась. Она мне казалась совсем чужим человеком. Я просто не представляла, как с ней заговорить. – Она помолчала. – Конечно, если бы Алена не умерла, мы бы рано или поздно встретились и помирились, а так… После стольких лет мне кажется, что умер чужой человек, а не родная сестра. – Голос Огородниковой звучал тихо, задумчиво, и у Саши ни на секунду не возникло сомнений в ее искренности. – Для меня она навсегда осталась юной девочкой, какой я ее помнила до тюрьмы. Зачем я вам все это рассказываю? – спохватилась Анастасия.

– Наверное, вам надо было выговориться, но было некому, – объяснила ей «по-взрослому» Саша.

– Наверное, – слегка усмехнулась Огородникова. – В общем, ищите. Было бы неплохо, если бы раскрыли Аленино убийство. И еще, у Алены тогда был адвокат, я даже помню его фамилию, а у родителей наверняка сохранился адрес и телефон. Может, он помнит подробности того дела? Если хотите, я попытаюсь раздобыть его координаты.

– Спасибо. Было бы здорово, – обрадовалась Сашка.

Оказывается, Огородникова вполне нормальная тетка, с приятным удивлением отметила девушка, откладывая телефон.

Глава 6

С чего же все-таки начать?

Идти в фирму, выяснять там? Или к жене Рогутского? Или подождать, пока Огородникова раздобудет телефон адвоката?

Нет, сидеть и ждать смысла нет. Вдову покойного трогать пока не будем, проявим человечность. Остается фирма.

И Александра следующим утром, одевшись построже, двинулась на штурм «Рыбного пути». Конечно, расследование смерти уборщицы – не лучший пропуск к руководству компании, вот если бы она расследовала смерть самого Рогутского… Да, мечтать не вредно, усмехнулась сама себе Саша и направилась к турникету. Хоть бы Павел Казимирович был на месте, чтобы избежать долгих и унизительных созвонов с руководством фирмы и выклянчивания пропуска.

Павел Казимирович был на месте, и Александра без всяких проволочек проникла в бизнес-центр и, нажав кнопку десятого этажа, где, по ее сведениям, располагался кабинет покойного Рогутского, постаралась настроиться на нелегкую беседу.

– Да, я давно работаю с Виталием Валерьевичем. Точнее, работала, – поправилась секретарша покойного Рогутского, довольно противная высокомерная девица с носом дулей и черными крашеными волосами.

– Скажите, вы никогда не видели, чтобы он разговаривал с уборщицей по фамилии Огородникова, вот ее фото? – Видя, что секретарша, даже не взглянув на фотографию, торопится с ответом, Саша решила сделать ход конем, чтобы хоть как-то встряхнуть девицу, а если по-честному, то встряхнуть ее хотелось в прямом смысле, прямо за шиворот. – Это бывшая гражданская жена Рогутского, – заявила девушка, с удовлетворением отметив, как секретарша вцепилась глазками в фотографию.

– Ничего себе! – плотоядно глядя на фотку, будто хотела ее съесть, прокомментировала секретарша, утрачивая кислое равнодушие. – А страшненькая-то какая!

– У нее жизнь была тяжелая, – недружелюбным тоном ответила Саша. – Так видели вы ее разговаривающей с Рогутским или входящей в его кабинет? Или просто их вместе, стоящих рядом?

– Ну, – задумчиво нахмурилась девица, – вот если бы я раньше знала… А так сложно сказать, стояли они вместе или нет. Но в кабинет она к нему точно не заходила. Кабинеты убирают поздно вечером, когда начальства уже нет. Да и вообще, я в жизни не видела, чтобы Виталий Валерьевич с низшим техническим персоналом разговаривал.

– Но вы же не всегда здесь сидите, ходите обедать, иногда отпрашиваетесь по личным делам? – уточнила Саша.

– Ну да. Разумеется. А еще болею и беру дни за свой счет, – язвительно дополнила ее перечень девица, вернувшись к прежнему нагловато-высокомерному тону.

Саша, перевернув фото Огородниковой лицом вниз, молча, изучающе смотрела на секретаршу. Вызвать повесткой к себе? – размышляла она. Или двинуть в высокие кабинеты и там настучать на поганку? А может, попытаться сделать ее соучастницей Рогутского?

Последняя мысль показалась Сашке заманчивой. Девица была чуть старше самой Александры, ничуть ее не красивее и наверняка глупее, потому что умные, образованные люди секретаршами не работают. Чай-кофе начальству подавать – удел недалеких идиоток, а тут такой апломб, все больше раскочегаривалась Сашка, у которой противная кривляка с дулей вместо носа вызывала после пяти минут общения устойчивую личную неприязнь.

– А может, они все же встречались? – произнесла тихим, задумчивым голосом Саша и, приподняв брови, взглянула на девицу. – И может, даже неоднократно, только вы почему-то решили скрыть от следствия этот факт?

– Да? – усмехнулась ей в лицо нахалка, крутясь туда-сюда в рабочем кресле. – И почему же?

– Может, потому что сами замешаны в убийстве, – жестко и четко проговаривая каждое слово, заключила Сашка и впилась в секретаршу пристальным, рентгеновским взглядом. Во всяком случае, она постаралась изобразить именно такой. Надо будет дома потренироваться перед зеркалом, решила девушка, проверить, как получается.

– В чем я замешана? В убийстве? – стараясь не терять самоуверенной насмешливости, переспросила девица. – Рогутский разбился на машине, никакого убийства не было.

– А я говорю не о нем. Я говорю об убийстве Алены Игоревны Огородниковой ее бывшим гражданским мужем, ныне покойным Рогутским Виталием Валерьевичем. Он, конечно, погиб, но соучастники преступления остались, и отвечать придется всем, – с нескрываемым злорадством закончила Сашка, видя, как теряет лицо нахальная секретарша.

– Вы что, с ума сошли? – нервно переспросила девица. – Я ничего не знаю! – взвизгнула она чуть громче. – Да я вообще никогда ее не видела, да я за Рогутским не слежу, мы вообще с ним только по работе общались! – заводилась она прямо на глазах и, набирая обороты, становилась все визгливее и противней. – Какое вы вообще имеете право на меня все это вешать? Я ничего не знаю! Отправляйтесь к жене Рогутского и с ней разбирайтесь, это их дело, а не мое! Я ему кто? Любовница, что ли? Да я вообще ничего не знаю! Я ее даже никогда не видела, уборщицу эту! – начала повторяться секретарша, подпрыгивая в кресле под пристальным Сашкиным взглядом и так и не решаясь встать.

– Ну, вот что. Хватит визжать. Быстро соображай, кто из ваших сотрудников отличается особой наблюдательностью и интересом к чужой жизни, а также кто из сотрудников, кроме директоров, разумеется, был ближе всего к Рогутскому. И учти, – строго добавила сыщица, продолжая игру в плохого полицейского, – я с тебя подозрения еще не снимала, так что сиди тихо, ни с кем не болтай и не зли меня, – заключила она, наслаждаясь видом деморализованного страхом врага и впервые с начала практики понимая, что и в работе полицейского бывают свои приятные моменты.

– Ага, – кивнула та согласно, сглатывая не то слезы, не то недавний хамоватый вызов.

– Ну, кто тут любит нос в чужие дела совать? – спросила Саша, стараясь не демонстрировать собственного самодовольства.

Опрашивать сотрудников компании, сидящих в общем зале, разделенном на отсеки невысокими перегородками, было по меньшей мере глупо. Придется караулить всех по одному в курилке, ах, да, у них же нет курилки, они же за здоровый образ жизни борются, значит, на выходе, после работы или во время обеда. Сашка тяжело вздохнула. Нет, сегодня она этим заниматься не станет. Сегодня у Алиски день рождения, и ей гораздо важнее привести себя в порядок и купить подарок, чем опрашивать сотрудников «Рыбного пути». Они и завтра на месте будут, решила сыщица поневоле и легкомысленно отправилась в салон красоты выпрямлять волосы.

Первым, кого Саша увидела, войдя в заполненную гостями комнату, был Чистиков.

– А он что тут делает? – прошипела она Алиске на ухо, застывая на пороге комнаты.

– Понятия не имею. Он с Сонькой приперся, – стараясь не смотреть на предмет обсуждения, прошипела в ответ Алиса, натужно улыбаясь картине над диваном.

– Вот стерва! – едва не перешла на громкий крик Сашка, выискивая глазами подлую Самородкову. – Специально его притащила, чтобы Чистиков на мне целый вечер вис, а она у меня мужика перспективного могла из-под носа увести. И зачем ты ее только пригласила? – уперлась она в подругу обвиняющим взглядом.

– Потому что я всех пригласила, – улыбаясь еще натужнее, пояснила Алиса. – Не могла же я ее одну не приглашать. К тому же Артем задерживается, и вообще, он, может, еще один приедет, – начала оправдываться и выкручиваться она, потом вдруг ловко вывернулась из Сашкиных рук и, крикнув через всю комнату: – Владька, ну чего музыка такая скучная? – устремилась в гущу гостей.

Предательница, обиделась Сашка и тут же, развернувшись, покинула комнату, пока Чистиков не успел в нее вцепиться.

В соседней, столовой, наиболее изголодавшиеся гости в нетерпении крутились возле стола, ожидая приглашения рассаживаться, некоторые то и дело подхватывали с тарелок то кусок колбасы, то маринованный огурчик, а особо наглые так и пирожок или бутербродик с икоркой.

– Все, – появившись на пороге, громогласно возвестила хозяйка праздника, – больше никого не ждем, кто опоздал, я не виновата. Рассаживаемся!

Народ, пытаясь соблюсти приличия, ломанулся за стол, Сашка решила схитрить и тихонько выскользнула из комнаты, рассчитывая по возвращении занять одно из трех резервных мест, два из которых предназначались для Алискиного парня и его перспективного друга. Не вышло.

Едва Сашка вернулась в комнату, как тут же услышала призывный вой Чистикова:

– Саша! Иди, садись сюда, я тебе место занял. – Приглашение звучало искренне, от души.

Не пойти было нельзя, потому как вся компания замерла и уставилась в ожидании ее ответа. Пришлось садиться. Подлая Сонька умудрилась устроиться рядом с Алисой, что стратегически было гораздо дальновиднее, чем прятаться в прихожей в ожидании рублевого местечка. Сашка ужасно на себя злилась. К тому же Чистиков уже принялся оправдываться и нудить под ухом, не оставляя надежды весело провести вечер.

– Саш, ты не сердишься, что я пришел? – ныл Чистиков, наваливая ей на тарелку салаты и нарезку. – Я не собирался, меня Соня притащила, приклеилась, как банный лист. Тебе грибочков маринованных положить? – бубнил он, не забывая выхватывать из-под носа у прожорливых соседей деликатесы.

Алиска долго размышляла, где праздновать, дома или в ресторане, но потом решила дома. Ей представлялось, что так у нее будет больше возможностей по заманиванию Артема в ЗАГС. Квартира у Алиски была огромная, родители смотались ради дочуркиного праздника на дачу, а еду приготовила домработница, она же должна была после праздника вернуть квартире прежний жилой вид.

Саша без всякого аппетита принялась за еду. Перспективный кавалер еще не появился, а слушать чистиковский нудеж на голодный желудок было и вовсе невыносимо.

Наискосок через стол стреляла в Сашку ехидными взглядами Соня Самородкова. Уродкова, а не Самородкова, поправила саму себя Саша, впиваясь зубами в домашнюю буженину.

Артем с приятелем явились к середине банкета. Приятель его оказался внешности заурядной, но зато от него прямо-таки исходил запах успеха. Уж Сашка с ее нюхом в этом ошибиться никак не могла. И дело было вовсе не в парфюме. Успехом пахли костюм, галстук, часы, волосы, он весь целиком источал аромат карьерного роста, стабильного дохода и хороших видов на будущее. Сашка, долго не раздумывая, тут же задвинула Чистикова и, беспардонно пройдясь по ногам рядом сидящих гостей, выбралась из-за стола.

Теперь надо было срочно оттянуть внимание гостя на себя, а то Сонька уже тянула к нему загребущие руки и отодвигала свободный стул.

Сашка, как выпущенный из пращи снаряд, влетела в ошалевшего от неожиданности, не успевшего освоиться гостя и, сделав вид, что споткнулась, оказалась в его объятиях.

– Ой! – потупилась она, краснея, но не спеша выбраться на свободу.

– Ой, Даниил, – подхватила тут же Алиса, желая реабилитироваться перед подругой, – не успели появиться на вечеринке, уже отхватили самую красивую девушку!

Даниил, услышав такой комментарий, встрепенулся и с интересом взглянул на Сашку.

Видимо, зрелище его не разочаровало, потому как он тут же галантно раскланялся, помог ей обрести равновесие и, придерживая ее под ручку, принялся усаживать рядом с собой, подыскивая свободный стул.

Сашка ликовала и бросала на Самородкову победные взгляды. Утраченные было веселье и оптимизм мгновенно вернулись к ней. И даже случайно перехваченный взгляд Чистикова, пригорюнившегося со сгорбленной спиной над собственной нетронутой тарелкой, не испортил ей настроения.

Девушка заливалась звонким смехом над каждой шуткой Даниила, отчего он вероятно, должен был прийти к выводу о том, что неправильно выбрал профессию. «Уральские пельмени» или «Камеди клаб» наверняка приняли бы такого остроумца с распростертыми объятиями. А еще Сашка то и дело «нечаянно» прижималась к объекту завоевания то бедром, то плечом, наклонялась к нему бюстом и вообще пускала в ход все допустимые в приличном обществе средства.

Сонька Самородкова только зубами скрипела от досады, понимая, что объект безнадежно для нее потерян. Сколько она ни старалась привлечь к себе внимание перспективного Даниила умными разговорами и двусмысленными шутками, ничего у нее не вышло.

А уж когда дошло до танцев, Сашка вцепилась в Даниила, как клещ в собаку. Двигаясь всем телом, она продемонстрировала наработанные за годы тренировок гибкость и пластику и только что на шпагат не уселась, дабы поразить воображение объекта.

Видимо, удалось. После четвертого медленного танца подогретый спиртным Даниил, страстно дыша Сашке в ухо, потащил ее в отдаленную от места танцев Алискину гардеробную и, прижав к стене, принялся жадно лапать, облизывая уши и шаря то в области декольте, то хватая ручищами за задницу.

Сашка хихикала, отбивалась и шутливо урезонивала, понимая, что подобные домогательства даже такого перспективного кадра, как Даниил, ее нисколько не радуют, а наоборот, вызывают устойчивое отвращение.

Тем временем Даниил, не обращая внимания на слабое барахтанье девушки, навалился на нее всем телом, демонстрируя серьезность своих намерений определенными физиологическими нюансами в причинной зоне. Теперь его руки нагло лезли ей за ворот, и когда Сашка почувствовала, что его потливая ручонка жадно хватает ее за голую грудь, она всерьез задумалась о том, чтобы позвать на помощь. Но, представив, что на крик сбежится вся подвыпившая компания и застанет ее растрепанную, с задранным до ушей платьем, категорически от такого решения отказалась. Уж лучше как-нибудь самой, чем такое унижение. Потом придется в другой университет переводиться, а у нее диплом на носу.

Между тем пьяный и развязный Даниил действительно задрал ей платье и, вероятно, твердо решил удовлетворить собственные сексуальные потребности. Сашка уже не хихикала, а тяжело пыхтела, пытаясь вырваться из его мерзких объятий.

– Да отпустите же меня, пока я на помощь не позвала, – шипела она зло ему в ухо, стараясь освободить руку и замахнуться, чтобы врезать как следует.

– Не заорешь, – заплетающимся языком, продолжая попытки стащить с Сашки колготки с трусами, со злой усмешкой возразил Даниил. – Сама ко мне всем телом жалась, чуть за столом в штаны не лезла.

Девушка залилась краской. Такого она никогда прежде не испытывала. Теперь ей собственное развязное поведение представилось в ином свете. Там, за столом, в спортивном азарте она готова была пойти на все, лишь бы утереть Соньке нос и закрепить за собой этого козла Даниила. Но, видимо, в глазах самого козла и прочей общественности поведение ее выглядело иначе.

Ужас!

– Да отвали ты от меня, пока я тебе не врезала, а то без потомства останешься! – отчаянно выкрикнула Сашка, понимая, что сил справиться с пьяным скотом у нее не хватает. Она уперлась из последних сил в его провонявшую дорогим французским одеколоном грудь, но он даже не шелохнулся, зато в следующую секунду сам отлетел от нее и, ударившись спиной о косяк шкафа, едва не шмякнулся на пол.

Сашка от облегчения даже всхлипнула.

Лицо привалившегося к косяку Даниила выражало глубокое недоумение, а глаза блуждали по слабо освещенной гардеробной, пока не остановились на чем-то. Сашка обернулась. В дверях стоял длинный, нескладный Чистиков с огромными, крепко сжатыми, побелевшими кулаками.

Сашка Чистиков всю жизнь был невероятно худ, словно его вытянули в длину, совершенно лишив этим толщины. И еще у него были удивительно крупные, тяжелые ладони, словно перчатки у игроков в бейсбол. Те, которыми они ловят свои мячики.

Разглядев причину своего падения, Даниил встряхнулся, грязно выругался и, набычившись, двинулся к Чистикову, и тогда Сашка увидела, как тот, разжав кулак, хлопнул наотмашь своей огромной тяжелой ладонью противника по физиономии. Даниил ойкнул, отлетел на пол и остался там лежать, потирая щеку и с ужасом таращась на Чистикова.

– Пошли, – сказал Саша, протягивая Сашке руку.

Девушка утерла слезы, оказывается, она даже плакала от отчаяния, одернула платье и двинулась прочь из гардеробной, но на пороге остановилась и, вернувшись к распростертому на полу похотливому козлу, врезала ему с размаху по заднице носком туфли, а потом подумала и добавила еще разок.

– Лежачих не бьют, – робко заметил из-за спины Чистиков.

– Это вы не бьете, а я с удовольствием, – выпуская пар, ответила Сашка, но бить больше не стала, а вышла из гардеробной.

Они с Чистиковым, не сговариваясь, двинулись в прихожую и, молча одевшись, покинули вечеринку тихо, по-английски, ни с кем не прощаясь.

До дома они ехали так же молча, Чистиков молчал из чувства такта, Сашка от стыда, и только возле лифта, прежде чем войти в кабину, она осмелилась взглянуть своему верному рыцарю в лицо и, положив руку на рукав его куртки, произнесла с чувством:

– Спасибо. – Потом картинно взмахнула ресницами, вошла в лифт и нажала кнопку.

Чистиков остался стоять внизу, слушая, как она поднимается на свой этаж.

Глава 7

– Девушка, извините, – услышала за спиной чей-то оклик Сашка.

Она как раз выходила из офисного центра «Рыбный путь» после беседы с несколькими сотрудницами фирмы, на которых, как наиболее перспективных, указала вчера секретарша покойного Рогутского. Увы, ни одна из них никогда не видела Огородникову, ни вместе с Рогутским, ни отдельно. А точнее, даже если и видели, то в упор не замечали. Как оказалась, ни одна из них не знала в лицо никого из обслуживающего офисный центр персонала. Мало ли кто там полы драит!

Настроение у Сашки резко испортилось. Как и где теперь искать свидетелей связи Рогутского с Огородниковой, она не знала. Может, у охранников спросить, у Павла Казимировича, безнадежно размышляла девушка, понимая всю несостоятельность идеи, когда ее окликнул незнакомый женский голос.

Саша обернулась. К ней от лифтов спешила незнакомая полноватая женщина, точнее, девушка. В строгом деловом костюме, с убранными в прическу темными волосами.

– Извините, это вы по поводу Рогутского расспрашивали? – подойдя к Саше, негромким, так, чтобы ее не услышали окружающие, голосом произнесла незнакомка.

– Да, – чувствуя, как по телу бегут волнительные мурашки, ответила Саша, поедая ее глазами.

– Мы можем пройти в кафе, здесь не очень удобно разговаривать, – предложила девушка, оглядываясь на двери кафетерия.

– Конечно, – торопливо согласилась сыщица, готовая идти куда угодно, лишь бы доказать связь Рогутского с Огородниковой.

Они уселись за первый попавшийся свободный столик, он оказался в углу, и рядом, как по заказу, не было посетителей.

– Скажите, вы расследуете обстоятельства смерти Виталия Рогутского? – сложив перед собой сцепленные в замок руки и напряженно глядя Сашке в глаза, спросила девушка.

На вид ей было лет тридцать или около того, а может, ее взрослили полнота и строгий взгляд, автоматически отмечала Сашка, понимая, что надежды на раскрытие убийства Алены Огородниковой тают на глазах.

– А вам известны какие-то факты, позволяющие думать, что это убийство? – без всякого интереса спросила сыщица, не спеша задавать свой главный вопрос, услышать «нет» она всегда успеет.

– А разве вы не из-за этого к нам приходили? – в свою очередь, откидываясь на спинку стула, спросила женщина.

Или все-таки девица? Вот сейчас как-то сдулась, утратила строгость и вроде помолодела.

– Я думаю, что, прежде чем продолжить разговор, нам стоит представиться друг другу, – вспомнила вдруг Сашка о таком упущении. А вдруг эта девица ей понадобится, а она даже не будет знать, как ее зовут и где ее искать. – Я Александра Петровна Пономарева, сотрудник районного следственного комитета, – представилась сыщица, научившаяся виртуозно обходить вопрос о собственном звании и должности. – А ваше имя?

– Сорокина Яна Викторовна, – словно неохотно представилась девица. – Начальник отдела продаж.

– Очень приятно. Так что вы хотели мне сообщить? – мягким, дружелюбным голосом спросила Сашка, наклоняясь к собеседнице. Начальник отдела продаж, значит, все-таки уже тетка, решила она для себя возрастную дилемму.

– Да нет. Я просто думала… – как-то неопределенно пожала плечами Сорокина. – Я просто спросить хотела.

Сашка с недоумением смотрела на начальника отдела. Она что, спешила за ней вдогонку только для того, чтобы узнать, сам умер Рогутский или его грохнули? Ну не идиотка ли? А с виду производила впечатление взрослого серьезного человека, с досадой заерзала на стуле сыщица, глядя на сидящую напротив женщину. Но все же решила спросить, уж коли они встретились и даже уселись в кафе, а вдруг чудо случится?

– Скажите, вы никогда не видели Рогутского разговаривающим с этой женщиной? – И она в который раз за день достала из портфеля фото Огородниковой.

Сорокина внимательно вгляделась в фото и спустя минуту уверенно покачала головой:

– Нет. А кто это?

– Ваша уборщица. В смысле, эта женщина работала уборщицей в бизнес-центре, – пояснила Саша, решив не объяснять Сорокиной, кем она приходилась Рогутскому, раззвонит еще по всей компании. – Вы точно не видели их вместе?

– Нет. Рогутский был не из тех людей, кто станет беседовать с уборщицами. А что, она имеет отношение к его гибели? – снова вернулась Сорокина к прежней теме.

– Нет, – убирая фото обратно в сумку, сухо ответила сыщица и буркнула себе под нос: – Скорее уж он к ее.

Но, видимо, Сорокина ее бормотание расслышала, потому что снова наклонилась к столу и, опять сосредоточенно нахмурив брови, переспросила:

– Он к ее? Рогутский имеет отношение к смерти уборщицы? Я вас правильно поняла?

На этот раз Сашка внимательнее посмотрела на тетку. Ее голос заставил сыщицу сосредоточиться, таким голосом сплетницы не разговаривают. Да и вообще, начальник отдела вряд ли станет бегать по этажам в поисках свежих сплетен, не зря же ее начальником назначили? Может, она все же что-то знает, но боится нарваться на неприятности?

Как завоевать доверие свидетеля, Сашка представляла себе смутно. Конечно, у них были лекции по психологии и о том, как работать с людьми, и со свидетелями в том числе, и даже несколько семинаров. Но дело в том, что Сашка никогда на работу в полицию не собиралась и слушала подобные лекции вполуха, сосредотачиваясь на важном для себя материале. Плюс возраст. Увы, очень часто девушка ощущала себя школьницей, решившей поиграть во взрослую жизнь, и ей отчего-то казалось, что всем окружающим это отлично заметно. И иногда она даже удивлялась, почему серьезные, занятые люди соглашаются уделить ей время и разговаривают как с настоящим сотрудником полиции.

Сашка даже себе не всегда признавалась, как отчаянно трусит во время таких встреч и как боится, что пошлют ее куда подальше и посоветуют в следующий раз со взрослыми приходить.

Вот и сейчас она отчего-то засомневалась в собственных способностях и просто не знала, как убедить эту строгую, такую серьезную, хотя еще и довольно молодую Яну Викторовну поделиться с ней секретной информацией. А потому пошла по привычному, единственно доступному пути. Решила первой вывалить все, что знает, в расчете на встречную откровенность. Глупо, конечно, и недальновидно, но ничего другого в голову, как назло, не пришло.

– Эта уборщица была первой гражданской женой Рогутского, но тринадцать лет назад она попала в тюрьму по обвинению в торговле наркотиками, вместе с ней арестовали и Рогутского, но, по некоторым пока не проверенным сведениям, – оговорилась неожиданно для себя Саша, понимая, что сведения действительно непроверенные и пора бы уже их проверить, – он смог откупиться и остался на свободе. А Огородникова села на тринадцать лет. Не так давно ее убили в собственной квартире среди бела дня. Никаких подозреваемых. Но мне удалось выяснить, что за несколько месяцев до смерти она устроилась уборщицей в этот бизнес-центр. Вряд ли это было случайным совпадением.

Саша завершила собственную коротенькую речь и уставилась на Сорокину. Типа, ну, теперь твоя очередь. Но, видимо, та была не столь наивна, как стажерка Пономарева, и с ответными откровениями не спешила. А сидела, о чем-то сосредоточенно размышляя. Чем дольше Сорокина молчала, тем большей дурой чувствовала себя Саша.

Она крепилась. Делала проницательное вдумчивое лицо, изо всех сил держала себя в руках, стараясь выдержкой и основательностью не уступать толстухе Сорокиной.

Увы. Ни выдержка, ни основательность не были сильными сторонами Сашиной натуры. Зато юношеская вспыльчивость и несдержанность были. А также склонность к опрометчивым поступкам, иначе бы она так глупо не поссорилась с Рязанцевым.

– Ну, что, так и будем молчать? – взорвалась, наконец, девушка, последние секунды она буквально руками рот себе закрывала, чтобы не вспылить. Не помогло. – Вы бежали за мной вдогонку, чтобы послушать рассказ про Алену Огородникову? – раздраженно спросила она, махнув рукой на собственный имидж и профессионализм.

– В общем-то, да, – неторопливо кивнула Сорокина.

Саша от такой откровенной наглости даже дар речи потеряла и молча таращилась на Яну. Нет, ну каково? Она что, за дуру ее держит? Впрочем, что держать, когда она и есть дура. Разболтала все свои служебные секреты первой встречной-поперечной начальнице отдела и сидела, ждала дивидендов, вот они, пожалуйста, не заставили себя долго ждать. Самоирония и критическое отношение к себе в последнее время в силу обстоятельств получили широкое развитие в Сашиной натуре, и, возможно, в ближайшем будущем они благополучно осилят ее самомнение и высокомерие. Вот было бы неплохо, вздохнула она, пытаясь направить мысли в позитивное русло и взять себя в руки.

Сорокина, вероятно, заметив, наконец, ее реакцию, то ли подавила издевательскую улыбочку, то ли действительно почувствовала себя неловко, но, во всяком случае, как-то встряхнулась.

– Извините, пожалуйста, я, кажется, повела себя безответственно, легкомысленно. Но сейчас мне действительно нечего вам сказать. Но если бы вы смогли оставить мне свой номер телефона, то, возможно… – Она снова замялась, будто не зная, на что решиться.

Сашке было уже все равно. Номер так номер. Она и так уже все важное рассказала.

– Вот. – Девушка протянула свою визитку. – Звоните, если что-то вспомните.

И, прихватив свою сумку, потопала на выход. Настроение было в сто раз хуже, чем до встречи с Сорокиной.

Первым делом, прибыв в родное отделение, Сашка отправилась к Дубровину выяснять, как можно ознакомиться со старым делом Огородниковой, в архив ехать или сюда запросить? Пора было уже разобраться, какую роль играл в судьбе Огородниковой Виталий Рогутский. Дубровина не было. Других источников информации на территории следственного комитета у Сашки не имелось.

Пришлось звонить Анастасии Огородниковой.

– Да, да. Я нашла телефон адвоката и название конторы, правда, ее теперь, кажется, больше нет, но, наверное, его можно разыскать через коллегию адвокатов, – торопливо объясняла Анастасия, чем-то шурша в трубку. – Вот. Нашла. Пишите. Лепшин Вадим Антонович. Телефон старый, но можете записать.

– Да нет, спасибо. Так попробую найти, – проворчала Сашка, не испытывая никакой благодарности к Огородниковой, а лишь остаточное раздражение после встречи с Сорокиной. Лучше бы они вовсе не встречались.

Адвоката, как это ни странно, Саша разыскала очень быстро, через сайт городской коллегии адвокатов. Позвонив ему в офис и удостоверившись, что Лепшин на месте, она тут же помчалась к нему. Договариваться о встрече она не стала. Просто побоялась. А вдруг он сразу по телефону заявит, что ничего о том деле не помнит и встречаться им незачем. Целый месяц неудач пошатнул Сашкину уверенность в собственных силах.

Чем больше она утрачивала уверенность в себе, тем больше допускала ошибок, тем глупее и необдуманней становились ее поступки, в свою очередь, усугубляя безнадежность ситуации и еще больше подтачивая веру в себя. «Замкнутый круг, полный отчаяния», – сидя у окошка в троллейбусе, по-старчески ссутулившись над собственной сумкой, размышляла Сашка. На душе у нее было так же безрадостно, как и в природе.

Выгрузившись на узенький тротуар в районе улицы Маяковского и едва успев отскочить от фонтана грязи – мимо пронесся огромный джип, – Саша, понурая и словно съежившаяся от невзгод, дошагала до крыльца адвокатской конторы и вошла в светлый небольшой вестибюль, украшенный статуей Фемиды.

– Добрый день, вы к кому? – тут же настиг ее мелодично безжизненный голос из-за стойки.

– Я к Лепшину, – выныривая из высоко намотанного вокруг шеи шарфа, доложила Саша. – Заранее мы не договаривались, но вот моя визитка, – протянула она беленький кусочек картона вышедшей из-за стойки девице в очках.

Визитки Сашка заказывала сама в приступе эйфории еще в первый день практики. Так, ей показалось, будет респектабельнее, чем диктовать возможным пострадавшим и свидетелям номер своего телефона или по нескольку раз повторять фамилию. Теперь от былого тщеславия не осталось и следа, а вот визитки остались. Девица, прихватив визитку, удалилась, а Сашка плюхнулась на кожаный узкий диванчик цвета маренго и принялась ждать, не питая, впрочем, излишних надежд.

– Проходите, Вадим Антонович вас примет, – проговорила, возвратившись, девица.

Сашка на радостях едва не ляпнула в ответ: «Да вы че, правда, что ли?» Но вовремя сдержалась и лишь торопливо принялась расстегивать пальто, чтобы повесить его на предложенную девицей вешалку. «Стрикозловская Ариадна Жорьевна», – прочла Саша на бейджике, когда передавала девице пальто.

Вау! Нет, есть все-таки на свете люди, которым не везет больше, чем ей, с жалостью глядя на Ариадну Жорьевну, подумала сыщица, а потому грех ей Бога гневить. И, отбросив уныние и безнадежность и тихонько перекрестившись по пути в кабинет адвоката, Сашка натянула на лицо бодрую улыбку и расправила плечи. Действительно полегчало.

– Итак, чем обязан? – церемонно спросил адвокат после процедуры знакомства, когда Саша устроилась возле его стола.

– Меня интересует дело, которое вы вели тринадцать лет назад. Дело Алены Огородниковой, ее обвиняли в торговле наркотиками, – с извиняющейся улыбкой проговорила девушка.

– А в связи с чем вас интересует столь давнее дело? – проявил профессиональную бдительность адвокат.

– Алена Огородникова была убита около месяца назад в собственной квартире, преступник пока не найден, – коротко осветила ситуацию Саша.

– Ах, вот как, – понимающе кивнул адвокат лысоватой вытянутой головой. – Понимаю. Что ж. Я помню это дело, но, разумеется, в общих чертах, чтобы говорить о деталях, мне нужно заглянуть в архив. Хотя кое-что, возможно, сохранилось у меня в компьютере, – задумчиво проговорил он, теребя подбородок.

– Да. Вот мои заметки, – оторвался от экрана компьютера Лепшин. – Итак, что вас интересует?

– Меня интересует, какую роль в судьбе Огородниковой сыграл Виталий Рогутский и были ли в деле другие значимые персонажи, связанные с покойной?

– Ну, роль Рогутского… кстати, насколько я понимаю, он тоже не так давно погиб, я видел сюжет по телевизору, – вопросительно взглянул на Сашу Вадим Антонович.

– Совершенно верно, разбился на машине, – коротко, нетерпеливо ответила та.

– Гм. Так вот. Роль в этом деле Рогутского была лично для меня очевидна. Огородникова была лишь его пособницей в лучшем случае. Да, это она передала пакетик с наркотическим веществом закупщику. Но дал-то ей этот пакетик именно Рогутский. Именно в его квартире был склад, он знал поставщиков и имел свою избранную клиентуру, но этот факт следствие отчего-то доказать не смогло, – пожал плечами Лепшин.

– В смысле, не захотело? – уточнила Саша, потому как интонация адвоката позволяла трактовать его слова как угодно: и как иронию, и как обычную констатацию фактов.

– В смысле, не нашло достаточных улик и доказательств, – тем же неопределенным тоном пояснил Лепшин.

– Но ведь вначале его, кажется, тоже арестовали? – хмурясь от натуги, спросила девушка, не понимая, как вывести скользкого Вадима Антоновича на прямой открытый разговор.

– Да. Вначале арестовали. Но у Рогутского был свой адвокат, и спустя сутки его освободили.

– Они дали взятку? – попробовала зайти с другого бока Саша.

– У меня такой информации нет, – выдал очередной неинформативный ответ адвокат.

Да, глядя на Лепшина, Саша поняла, что быть адвокатом ей тоже не хочется. Еще неизвестно, что хуже, в полиции служить или в адвокатской конторе, как уж на сковороде, изворачиваться. Интересно, он и дома себя так ведет?

– Скажите, а что говорила по поводу происходящего сама Огородникова? Как она объясняла случившееся? – сделала еще одну попытку девушка, решив, что уж Алена-то должна была называть вещи своими именами и наверняка бурно комментировала происходящее.

– Вначале она старалась выгородить Рогутского, наивно полагая, что прихватили именно его, а она проходит скорее в качестве свидетеля. Ведь она просто передала некий пакет каким-то незнакомым людям. Она даже не знала, что в нем. Хотя, конечно, догадывалась, зато она отлично знала, что Рогутский приторговывает наркотой. Она много раз уговаривала его бросить, пугала полицией, но он лишь смеялся над ее страхами. Ему казалось, что у полиции есть дела поинтереснее, чем за такой мелкотой, как он, гоняться, – откинувшись на спинку рабочего кресла, неспешно рассказывал Лепшин.

– А зачем ему вообще это понадобилось, ведь, насколько я понимаю, его родители были состоятельными людьми и ни в чем ему не отказывали? – уточнила Саша.

– Ну, насколько я помню, Огородникова говорила, что в какой-то момент у Рогутского-старшего лопнуло терпение, он потребовал, чтобы сын прекратил разгульный образ жизни, взялся за учебу, иначе он снимет его с довольствия. И в знак серьезности своих намерений урезал его бюджет. Хотя, по словам Огородниковой, денег на жизнь им по-прежнему хватало. Жили не на широкую ногу, но более чем сыто.

– Но Рогутский-младший не привык себя стеснять и решил сам подзаработать? – понимающе кивнула Саша.

– Вот именно. Работа непыльная и прибыльная. Никакой угрозы в этом занятии он не видел, ибо искренне полагал, что полиция с наркоторговлей борется только на бумаге. И вот нате вам. Такой облом.

– Ну и когда Огородникова поняла, в чем дело?

– Когда Рогутского выпустили, ей предъявили обвинение, а ее родители обратились ко мне, – криво улыбнулся Вадим Антонович.

– То есть вас наняли не сразу после ареста, а только когда дело дошло до суда? – с удивлением спросила Саша.

– Почти. Насколько я понимаю, об освобождении Рогутского узнала сестра Алены Огородниковой и запаниковала, она же заставила родителей найти адвоката. И насколько я помню, меня им порекомендовал тоже кто-то из знакомых Анастасии Викторовны.

– Вы знакомы с Анастасией Огородниковой? – с удивлением спросила девушка, ведь сама Огородникова представила дело так, словно не имела к адвокату никакого отношения.

– Мы дважды с ней встречались, – пояснил адвокат. – Первый раз она приходила вскоре после того, как я занялся делом ее сестры, хотела узнать, есть ли хоть какая-то возможность доказать истинную роль Рогутского в этой истории, но я такой возможности не видел, все, что она предлагала, было слишком наивно и неосуществимо.

– А второй раз?

– Второй раз мы виделись с ней, когда процесс уже начался, она спрашивала, какой срок может реально получить Алена, чтобы хоть как-то подготовить родителей. На тот момент было уже понятно, что ее осудят.

– И какое впечатление произвела на вас Анастасия? – полюбопытствовала Саша.

– Самое положительное. Умная, такая же симпатичная, как сестра, но сдержаннее, рассудительнее. Алена Огородникова была слишком эмоциональна, неуравновешенна, ее кидало из стороны в сторону, от слез к угрозам, от апатии к излишней возбужденности. Она была слабой, очень зависимой натурой. И, вероятно, Рогутский вовсю пользовался ее мягкотелостью и впечатлительностью. Что касается Анастасии Викторовны, было видно, что, несмотря на разногласия с сестрой, ей не безразлична ее судьба, – сложив перед собой ладони так, что каждый из пальцев правой руки опирался на палец левой, и глубокомысленно подняв глаза к потолку, заключил Лепшин.

– А что еще рассказывала вам Алена Огородникова об отношениях с Рогутским? – вернулась к главной теме Саша.

– Было совершенно очевидно, что она влюблена в него, и ее до глубины души ранило его предательство. Она до последнего была уверена, что он расскажет на суде всю правду или придумает, как ее вытащить. Только его выступление на суде как свидетеля помогло ей расстаться с иллюзиями. Да и то неизвестно насколько. В глубине души она, по-моему, продолжала его оправдывать, – с сожалением пожал плечами Вадим Антонович. – Ее свидетельские показания были вялыми, неубедительными, хотя, по правде говоря, вряд ли ее умение держать себя могло как-то повлиять на исход дела.

– Значит, она не пыталась потянуть его за собой? – сообразила спросить сыщица.

– Нет.

– Но вы уверены, что главным организатором торговли был Рогутский?

– Да, таково мое мнение, – в своем стиле ответил Лепшин.

Саша еще немного подумала и спросила:

– А Алена никогда не грозила Рогутскому, в смысле, вот выйду из тюрьмы и расквитаюсь с тобой? – проговорила она, сама уже предвидя ответ.

– Нет. Она вообще была очень подавлена, часто плакала, и хотя временами, как я уже сказал, у нее бывали припадки агрессивной нервозности, всерьез угрожать? Нет, такого не было, – покачал головой Лепшин.

– Спасибо, – поднимаясь, произнесла сыщица. – Я могу вам позвонить, если у меня еще появятся вопросы?

– Ну разумеется.

Глава 8

– Тимофей Константинович, это Яна Сорокина.

Яна в одном костюме стояла под козырьком бизнес-центра и зябко ежилась на холодном ноябрьском ветру, но разговаривать внутри здания она просто боялась.

– Да, Яна. Добрый день, – отрывисто проговорил Максимов, явно давая понять, что очень занят. И в другое время Яна, скорее всего, немедленно закончила бы разговор, предоставив ему самому перезванивать. Женская гордость была для нее не пустым словом. Правда, отчего-то особенно громко она подавала голос, именно когда дело касалось Максимова. Хотя Яне не было до него ровно никакого дела. Парадокс?

Но в этот раз гордость даже пискнуть не успела, настолько девушка была встревожена.

– Что-нибудь случилось? – спросил Максимов все тем же полупридушенным, торопливым голосом.

Тимофей сидел, глубоко закопавшись в рабочие бумаги, и изучал контракт, который ему скинул шеф из Таиланда в безобразном переводе на русский. Он уже битый час пытался понять, о чем там вообще идет речь, давно наплевав на юридические нюансы. Нюансов в тексте не было, только бессмысленная околесица из русских слов.

Надо вообще бросить этот сизифов труд, позвонить Курышеву и сказать, чтобы сбросил тайский вариант договора, а в Петербурге найти толкового переводчика. Рождение этой мысли удивительным образом совпало со звонком Сорокиной. И Тимофей, придерживая плечом трубку, быстренько записывал прямо на документах светлую идею, неожиданно озарившую его измученный мозг.

– Да. Сейчас я беседовала с сотрудницей следственного комитета. Кажется, со смертью Рогутского не все гладко. Я не могу сейчас разговаривать, приезжайте ко мне вечером.

Ничего себе! – встрепенулся Тимофей, отвлекаясь, наконец, от безумного договора. Это даже не вопрос и не приглашение, а буквально приказ. Госпожа Сорокина все больше осваивается в роли богатенькой наследницы? Но в чем бы ни осваивалась Сорокина, поехать он просто обязан. Потому что она действительно наследница, и шеф приказал.

– Я буду у вас в восемь, – в тон ей ответил Тимофей, не посчитав нужным согласовать время.

Но Сорокину это, кажется, нисколько не задело. Наоборот, в голосе ее прозвучало явное облегчение.

– Отлично, – одобрила Яна и отключилась.

Гм. Что она там говорила? – наморщил лоб Тимофей и устало потер глаза. Ах да. Она беседовала с сотрудницей следственного комитета, и та сказала ей, что смерть Рогутского была не случайной. Нет, что с ней не все гладко. А кто такой Рогутский?

Тимофей еще раз потер лоб, отгоняя видения тайского договора и пытаясь переключиться на проблемы Сорокиной. Ах да. Ее начальник, недавно погибший в автокатастрофе. Гм. Если его смертью интересуется следственный комитет, то с ней и вправду должно быть не все гладко. Вот только почему они обратились к Сорокиной? Какое отношение она имеет к случившемуся? Или, может, им известны какие-то факты, связанные с покушениями на саму Сорокину? Тимофей взглянул на часы и пожалел, что назначил встречу так поздно. Сейчас только четыре. Может, перезвонить и договориться на более раннее время?

Но звонить Сорокиной ему категорически не хотелось. Ладно. В восемь так в восемь, решил он, в конце концов, у него есть чем развлечься, и он из бессмысленного мазохистского упрямства вернулся к вычитыванию договора.

Яна сидела у себя в квартире, заперевшись на все засовы, и ждала Максимова. Переодеваться она не стала, ужинать тоже. И хотя с работы она вернулась в семь, усталая и голодная, но сосредоточиться на готовке у нее не получалось. Она просто то и дело заходила в кухню, открывала холодильник, смотрела в него несколько минут, потом закрывала и, отщипнув кусочек хлеба, завалявшегося в плетенке на столе, возвращалась обратно в комнату.

Время тянулось страшно медленно. Ну почему он так долго не едет, начала, наконец, раздражаться Яна. Сказывались усталость и нервное напряжение сегодняшнего дня.

После разговора с сотрудницей полиции Яна только и делала, что просчитывала различные варианты причин смерти Рогутского. Теперь у нее не было сомнений, что она каким-то образом пострадала из-за него. На нее напали, Рогутский погиб, его бывшую жену, сотрудницу бизнес-центра, убили. Часто вы видели такие совпадения?

Яна прилегла на диван и почувствовала острое желание снять костюм. Юбка помнется, да и в пиджаке дома ходить просто глупо. Только надо выбрать что-нибудь посвободнее, чтобы не подчеркивало складок на животе и бедра не обтягивало, проснулось в ней женское тщеславие. Она подошла к шкафу и распахнула дверцы.

Костюм, еще один, джинсы, сарафан. Ну, уж он точно превратит ее в ветчину с перетяжками. Платье? Трикотажное платье, пожалуй, было именно тем, что нужно. Свободного кроя, мягкое, немнущееся. Яна стянула его с вешалки и стала переодеваться.

Но едва она сняла костюм, раздался звонок в дверь. Девушка взглянула на часы. Ровно восемь. Что же делать? Яна завертелась волчком, хватаясь то за юбку, то за блузку, наконец она кое-как напялила на себя платье, костюм смотала в ком и затолкала в шкаф. И поспешила в прихожую, поправляя на ходу прическу.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровался Максимов, входя в квартиру.

– Здравствуйте. Раздевайтесь. Проходите, – исполняла роль хозяйки Яна. Предлагая гостю вешалку, она отчего-то остро ощущала, что он мужчина, а она женщина.

Обычно Яна ровно и по-товарищески относилась к представителям противоположного пола, не делая акцента на противоположности. Но Максимов по какой-то причине вызывал у нее сильнейший внутренний дискомфорт, пробуждал забытые комплексы и дурацкие рефлекторные реакции. Причем действовал так на нее с их первой, а точнее, второй встречи, когда она сидела в джинсах на диване и вместо того, чтобы думать о деле, думала о складках на животе. Точно, кивнула сама себе Яна. С тех пор так и повелось. И ведь хоть бы он ей нравился, тогда было бы понятно. А так? Урка несчастный!

Яна сердито плюхнулась на диван, Максимов, как всегда, уселся в кресло.

– Может, чаю? – не очень любезным тоном предложила девушка, ненавидя себя за мысли о складках на животе. Но на низком диване они снова вылезли наружу, даже платье не помогло, вдобавок Яну стали волновать мысли о втором подбородке. – Я сегодня еще не ужинала, – добавила она, поднимаясь.

Максимов молча встал и потопал вслед за ней на кухню.

В принципе от перекуса Тимофей бы не отказался. Он был голоден, но, с другой стороны, ему хотелось поскорее выяснить, что конкретно сообщила Сорокиной сотрудница следственного комитета, а главное, что именно рассказала ей сама Сорокина. Как бы не пришлось адвоката нанимать.

Когда стол был, наконец, накрыт, чай разлит, а Яна уселась на стул, Максимов сразу же перешел к делу.

– Итак…

– Сегодня к нам в офис приходила сотрудница следственного комитета, – начала рассказ девушка с уже известного факта.

Тимофей слушал, не перебивая. То, что рассказывала Сорокина, действительно было интересно и наверняка имело отношение к ее собственным неприятностям. Правда, пока непонятно какое.

– Я взяла номер ее телефона и обещала позвонить, если что-то выясню, – закончила Яна излагать содержание собственной беседы с сотрудницей органов.

– Та-ак, – протянул задумчиво Тимофей. – То есть о покушении на себя вы ничего не сказали?

– Пока нет. Я же не знаю, насколько ей можно доверять. Хотела с вами посоветоваться.

Умница, похвалил ее про себя Тимофей и с уважением взглянул на нее.

Яна тоже смотрела на гостя, правда, выжидательно, никакого высокомерия в ее взгляде не было. И Тимофею даже показалось, что она и прежде была не очень противной, может, просто испуганной и неуверенной в себе? Хотя отчего ей быть неуверенной? Самостоятельная, вполне успешная, умная. Тимофей еще раз изучающе взглянул на Яну. И даже, пожалуй, симпатичная.

– Значит, так. У вас есть ее координаты? Давайте сюда. Попробую навести о ней справки. Далее постараюсь выяснить подробности об аварии, в которой погиб Рогутский. И вообще, пора поподробнее познакомиться с этой личностью, – фотографируя визитку Александры Пономаревой, вслух рассуждал Тимофей. – Вы пока работайте, никакой активности не проявляйте, информацию больше не собирать, вопросов не задавать. Про рыбу тоже. И будьте осторожны, – подвел он черту, поднимаясь из-за стола и направляясь в прихожую.

И все? Яна ожидала от встречи большего. Ей почему-то казалось, что Тимофей будет так же впечатлен раздобытой ею информацией, они тут же примутся разрабатывать версию случившегося, после чего срочно свяжутся с ее отцом и тот окончательно спасет дочь. Ну, вот как-то так.

Оказывается, все вовсе не так. Никакого фурора, никаких версий. А просто «Я все проверю и позвоню». От досады Яна осталась сидеть за столом, автоматически запихивая в рот один кружок колбасы за другим. В чувство ее привел оклик из прихожей.

– Яна, закройте за мной, пожалуйста!

Девушка очнулась, вскочила из-за стола, едва не свернув его на пол, и поспешила в прихожую.

– Простите, пожалуйста. Задумалась, даже не вышла вас проводить, – краснея, извинилась она, стоя в дверях квартиры. – Когда мне ждать вашего звонка? – стыдясь собственной несолидности, спросила Яна. Как девчонка, честное слово, ни терпения, ни выдержки.

– Завтра.

Большую часть следующего дня Тимофей посвятил решению сорокинских проблем. Для начала он встретился с приятелем из МВД, занимающим весьма высокий и влиятельный пост в городском управлении. Правда, работал он в центре по борьбе с экстремизмом, но пост занимал значимый и легко мог раздобыть требуемую Тимофею информацию, и о гибели Рогутского, и о Пономаревой А. П.

Потом он позвонил Милане и велел той собрать максимум возможных сведений о Рогутском, оставив на время проработку Мостового.

А затем, уже после обеда, осел в офисе, чтобы поработать над новой версией договора, присланного шефом, на этот раз в подлиннике на тайском, и переведенного на русский сотрудниками лицензированного бюро перевода с апостилем, для надежности.

Сведения по делу Сорокиной стали появляться ближе к вечеру.

Первым объявился приятель из МВД и сообщил, что Пономарева А. П. – зеленая стажерка из районного следственного комитета, на которую повесили заведомый висяк по убийству некой гражданки Огородниковой. Дело рядовое, чистая бытовуха. Ничем другим Пономарева не примечательна и в органах внутренних дел неизвестна. По Рогутскому сведения должны были поступить завтра.

Информация Тимофея удовлетворила. Если Пономарева – простодушная стажерка, а судя по рассказу Сорокиной, так оно и есть, значит, никакой подставы в ее визите в «Рыбный путь» нету. И вообще, судя по всему, ей, молодой и зеленой, по какой-то случайности удалось нащупать что-то стоящее. Значит, встретиться с ней можно и даже нужно, вот только как лучше быть, встретиться самому или сразу же вместе с Яной? В смысле, с Сорокиной. Кажется, он начал привыкать к дочурке шефа, если наедине с собой стал называть ее по имени. А может, дело в ее пухлых щечках и аппетитных формах?

Тимофею всегда нравились пухленькие девушки. Не толстые, нет, а именно пухленькие, с формами, естественных, так сказать, параметров. Хотя это и было странно. Всю жизнь Тимофея окружали выпускницы Вагановки, мамины ученицы, подруги, коллеги. Они приходили к ним домой, он часто бывал в академии. Все они были одинаково худыми, с проработанными высушенными телами, с ножками в четвертой позиции, идеальной осанкой и лебедиными шеями. И все они вызывали в Тимофее странные, совершенно необъяснимые чувства, которые он, естественно, никак не демонстрировал. Тимофей рассматривал балетных красавиц, словно породистых лошадей, красивых, мускулистых, грациозных, с разным потенциалом, который они иногда обсуждали с мамой за чаем, и никогда ни одна из этих манерных, таких изысканных, таких изящных и гибких девочек не вызвала в нем чисто мужского интереса.

Тимофей вспомнил, как в какой-то момент времени, когда ему было лет тринадцать, мама с какой-то необъяснимой, плохо маскируемой тревогой допытывалась, неужели ему не нравится ни одна девочка из ее класса. «А вот Леночка, или Катенька, или Олечка, или вот Наташа, у нее такие глазищи и выворотность изумительная!»

На все мамины восторги Тимофей лишь кисло пожимал плечами. Мама волновалась и таскала в дом учениц, Тимофей преспокойно смотрел телик и никак не реагировал на мамин «выводок». Неизвестно, чем бы закончились мамины тревоги, возможно, прямым вопросом о его сексуальной ориентации, но тут Тимофей влюбился в Ленку Коромыслову из параллельного класса и даже привел ее в гости. Мама с некоторым недоумением взглянула на Ленины румяные щеки, толстенькие ножки и, пожав плечами, оставила сына в покое. Главный вопрос был решен, а уж толщина щек – дело вкуса.

От этих воспоминаний на лице Тимофея появилась легкая, теплая усмешка, настроение его неожиданно изменилось, он поднял руки, с удовольствием потянулся, залихватски крякнул и позвонил Яне. Просто так, пригласить на ужин, в память о Леночке Коромысловой, с которой они разругались в пух и прах к концу четверти. Но память о первом коротеньком романе все равно осталась, теплая и нежная, как весенняя капель.

– Яна Викторовна, добрый вечер, Максимов беспокоит, – с легкой беззаботной улыбкой на устах начал Тимофей. – Вы вчера меня угощали ужином, позвольте мне угостить вас сегодня. Заодно я поделюсь с вами полученной информацией, и мы обсудим дальнейшие действия.

Яна сидела у себя в кабинете, глядя немигающим взором на рабочий календарь, и с недоумением слушала Максимова.

– Вы вчера накормили меня ужином, позвольте мне угостить вас сегодня.

Ужином? Да он и не ел ничего, так, бутерброд с колбасой. Даже чай не допил. Угостить ужином? Может, что-то случилось, и он не знает, как ей сказать, и тон этот оптимистичный, каким говорит врач с безнадежным пациентом, поставив ему окончательный диагноз? Яна почувствовала, как ее бросило в жар от дурных предчувствий. Шов тут же отозвался тянущей болью.

– Заодно я поделюсь с вами информацией, – прежним неестественно бодрым и дружелюбным голосом продолжил Максимов. – И мы обсудим дальнейшие действия.

– Конечно, – немеющими губами произнесла Яна, чувствуя, как медленно холодеет от страха все тело. Словно ледяная жидкость растекается по венам и артериям.

– Отлично. Значит, я встречу вас после работы. В шесть? – демонстрируя нервозную жизнерадостность, спросил Максимов, и Яна молча кивнула в ответ, но спохватилась и хриплым от волнения голосом с трудом выдавила: «Да».

– Гм, – хмыкнул, крутанувшись на стуле, Тимофей. Кажется, девушка заработалась. Голос совершенно неживой, замученный какой-то. Хорошо, что он пригласил ее на ужин, барышне будет полезно развеяться, уж больно она серьезная и сосредоточенная. А вообще, в Яне были черты, которые Тимофей ценил в людях. Она была конкретным, деловым, обязательным человеком. Здравым и рассудительным. Свои недавние претензии к Яне и ее некоторые странности он удивительным образом уже забыл. Что значит хорошее настроение и положительные эмоции.

Глава 9

Из своего кабинета Яна выходила под руку с Катей, диковато, затравленно оглядываясь по сторонам. После разговора с Максимовым она успела окончательно убедить себя, что дела ее плохи. Веселый, почти заигрывающий тон отцовского заместителя, с которым Яна не особенно ладила и который определенно питал к ней скрытую антипатию, впрочем, справедливости ради стоит заметить, что она была взаимной, не стал бы приглашать ее на ужин, да еще таким благодушным, почти дружеским тоном. Нет. Очевидно, он выяснил, что сотрудница полиции была подослана к ней с целью выяснить, что ей, Яне, известно, чтобы затем ее убрать. А скорее всего, она сотрудницей полиции вовсе и не являлась, слишком уж молодая и какая-то несолидная. И вероятнее всего, ни на какой ужин с Максимовым они не поедут, а под охраной проследуют в аэропорт, а оттуда Яну отправят, например, в Бразилию. Дадут ей подъемные, липовый паспорт, а папочка после возвращения из командировки, может быть, даже позвонит или пришлет эсэмэску.

На последней мысли Яна обычно всхлипывала. Обычно, потому что данный сценарий она проиграла в своей голове уже раз двадцать с какой-то маниакальной безысходной зацикленностью.

Максимов ждал ее в вестибюле бизнес-центра. Этот неожиданный галантный шаг окончательно убедил Яну, что все пропало. Интересно, они разрешат ей заехать домой за вещами? Обязательно надо взять альбом с фотографиями, компьютер, ну, одежду, само собой… – сумбурно размышляла Яна, шагая навстречу Максимову. Катю она бросила, молча отцепившись от ее руки и не сказав ни слова. И та теперь в растерянности смотрела вслед подруге и даже окликнула ее разок, пока не заметила, к кому именно она направляется. После этого окликать перестала, а просто во все глаза таращилась на незнакомого мужчину в элегантном дорогом пальто. Незнакомец был широк в плечах, русоволос, обладал приятной, хотя и не выдающейся внешностью и, очевидно, был не беден.

Катя с усмешкой покачала головой. Ай да Янка! Тихушница! Монахиня, синий чулок! И как притворялась ловко! И ведь хоть бы слово!

Яна с кавалером встретились в центре вестибюля, он ей любезно улыбнулся и, подхватив под локоть, повлек на выход. Катя поспешила следом и успела увидеть, как Яну усаживают в серебристый «Мерседес». Катя в моделях не очень разбиралась, но машина была определенно новой, очень большой и элегантной.

Дорогая, наверное, с завистью подумала она и, запахнув дубленку, поспешила к метро, твердо решив вытрясти из скрытной Сорокиной все подробности о состоятельном поклоннике. А вдруг у него холостой друг имеется? Если уж толстушка Яна устроилась, уж ей-то, Кате, тем более должно повезти, с ее-то фигурой.

Тимофей вел машину, искоса с удивлением поглядывая на Сорокину. Она была очень бледной, ужасно напряженной и какой-то вялой. Словно пришибленной. Последнее было особенно необычно. Даже сразу после выписки из больницы, когда Максимов увидел ее впервые, слабая, еще не восстановившаяся после ранения, Яна была наполнена внутренней энергией, она ощущалась в каждом слове, жесте, даже несмотря на ее обычную сдержанную чопорность и на отсутствие всяких эмоций в разговоре с малознакомыми людьми. А возможно, и с хорошо знакомыми. Тимофей вообще считал Яну человеком выдержанным, хорошо владеющим собой. А если и демонстрирующим какие-либо чувства, то исключительно взвешенно и продуманно.

И вот сегодня перед ним словно сидит другой человек. Сорокина выглядела даже – Тимофей недоверчиво взглянул на пассажирку – ну да, беззащитной. Это было очень странно и непривычно. Оказывается, у него уже сложилось твердое, законченное представление о Яне, и теперь новая неожиданная грань, открывшаяся в ней, вдруг остро его заинтересовала. А может, он ошибся и она совсем другая?

Яна плохо понимала происходящее. Максимов явился один. Ни охраны, ни сопровождения. Он был по-прежнему благодушен, подозрительно любезен и оптимистичен. Но все это она отметила как-то вскользь, неосознанно, и то когда уже села в машину.

Играла тихая музыка, машина плавно двигалась вперед в рассеченной желтыми вспышками фонарей дождливой темноте города. Максимов молчал, но молчание это не было тревожным, и Яна потихоньку начала приходить в себя.

Сперва она постаралась понять, где они находятся. Куда бы они ни ехали, этот путь определенно вел не в аэропорт и не к ней домой.

– А куда мы едем? – слабым, неуверенным голосом спросила девушка и сама удивилась, как вяло и жалко он звучит.

– На Крестовский остров, там на окраине парка есть неплохой уютный ресторанчик. Не возражаете?

– Нет, – пискнула Яна, едва не ляпнув: «Так мы что, действительно в ресторан? А побег?»

Обдумав ответ Максимова, она внимательнее всмотрелась в дождливую темноту за окном, потом исподтишка, стараясь не поворачивать головы, поглядела на своего попутчика. Лицо Максимова было абсолютно безмятежно.

Облегчение излилось на Яну блаженным водопадом, словно смыв все страхи, ужасы и напряжение последних нескольких часов.

– Господи, как я испугалась! – всхлипнула она вслух, сама не понимая, что делает.

– Испугались? – недоуменно повторил за ней Тимофей, поворачиваясь к Яне.

Сорокина плакала. По ее пухленьким щечкам совершенно беззвучно текли слезы, но сама она улыбалась. Какой-то необыкновенно чистой, детской, счастливой улыбкой. Вид у нее был невыразимо милый и трогательный, как тогда у Леночки Коромысловой, когда они первый раз поцеловались возле ее подъезда. У Леночки тоже текли по щекам прозрачные капли, только это были не слезы, а дождик, теплый майский дождик.

Тимофей включил аварийку, протянул руку и, повернув к себе Янино заплаканное лицо, улыбнулся ей и…

Спохватился он в последний миг, когда уже почувствовал тепло ее губ. Максимов неожиданно смешался, испугался собственного порыва, с ужасом взглянул в такие близкие и неожиданно светлые глаза Сорокиной и вместо настоящего поцелуя неловко и торопливо чмокнул ее в нос.

Яна сидела, не дыша, и, как последняя тупица, продолжала смотреть на Максимова.

Что это только что было? Он хотел поцеловать ее? Зачем? Почему? Ее все-таки убьют? Паника снова начала удушливой волной подниматься в Яниной растревоженной душе.

– Они убьют меня? – спросила она дрожащим голосом, собрав все свое мужество, потом откашлялась и спросила уже твердо: – Они убьют меня? – Теперь ее взгляд выражал решимость.

Тимофей, погруженный в пучину собственного позора, напуганный последствиями своей дикой, необъяснимой выходки, сперва не расслышал Яну, но, непроизвольно взглянув на нее, почувствовал, что она тоже чем-то напугана и, кажется, даже не понимает, что именно только что случилось. Он заставил себя встряхнуться, овладел собой и внимательно посмотрел на девушку.

– Они убьют меня? – повторила она полным отчаянной решимости голосом.

– Кто? – глупо спросил Тимофей, ничего не поняв. Наконец окончательно пришел в себя и уже совершенно осмысленно спросил: – Кто именно?

– Те, кто дважды напал на меня и убил Рогутского. Расскажите мне все прямо сейчас. – В голосе Яны сквозь отчаянную решимость прорвались надрывные, почти умоляющие нотки. – Неизвестности я больше не вынесу.

И она вцепилась в его рукав, глядя на Тимофея полными невыплаканных слез и испуга глазами.

Он не рассмеялся, хотя нелепое Янино предположение и ее реакция были настолько неожиданными и необъяснимыми с логической точки зрения, что как минимум улыбка была бы вполне адекватной реакцией на такой вопрос. Но Тимофей даже не улыбнулся. Во-первых, он сам только что побывал в дурацкой ситуации, так что грех смеяться над другими. Во-вторых, лицо Яны отражало совсем не шуточные страдания. Тимофей коротко вздохнул, собираясь с мыслями, и, взглянув на девушку, проговорил мягко и убедительно:

– Вашей жизни ничто не угрожает. И я сделаю все от меня зависящее, чтобы такого не случилось и впредь. – Фраза прозвучала, возможно, слишком выспренно и надуманно, но Максимов счел, что в данной ситуации небольшой перебор и капелька патетики будут вполне уместны. Потом, когда Яна успокоится и он выяснит, что именно привело ее в такое шоковое состояние, он объяснится с ней в обычной рабочей манере.

– Это правда? Вы меня не обманываете? – всхлипнув и по-детски шмыгнув носом, спросила она.

– Нет. Это абсолютнейшая правда, – твердо заверил ее Тимофей, доставая из кармана носовой платок и протягивая его расклеившейся Яне.

– Зачем же тогда вы позвали меня на ужин и сами забрали с работы? – без всякой связи и логики спросила девушка, сморкаясь в его клетчатый платок.

Ответить Тимофей не успел. Кто-то постучал в его окно. От этого негромкого короткого стука Яна вскрикнула и вжалась в сиденье. Тимофей опустил стекло.

– Лейтенант Прокопчук, ваши документики, – хриплым, псевдовежливым голосом прогудел в окно дэпээсник. – Почему это вы, граждане, на мосту стоите? Правил не знаете?

Тимофей выглянул в окно. Елки-палки! Его дикий порыв застал их как раз при съезде с моста, и он, старый осел, не придумал ничего лучше, как включить аварийку и притормозить на минутку. Хорошо хоть, они ехали по маленькому, лежащему в стороне от основных артерий мосту, являющемуся частью улицы Савиной. А может, и плохо, на Лазаревском или Большом Крестовском ему такой кульбит в голову бы не пришел, а значит, и краснеть было бы не за что. Тимофей, кряхтя, полез из машины договариваться со стражем порядка.

До ресторана они доехали молча. Обоим было неловко, хотя и по совершенно разным причинам.

К тому же Яна ужасно испугалась встречи с дэпээсниками, она до последнего ожидала, что сейчас мнимый лейтенант достанет табельное оружие и расстреляет их в упор. Поэтому смогла по-настоящему расслабиться и поверить словам Максимова лишь после того, как он, решив вопрос с сотрудниками дорожно-постовой службы, снова сел в машину и как ни в чем не бывало тронулся с места, лишь вскользь пояснив, что встал в запрещенном месте.

Ресторан, в который Максимов привез Яну, напоминал большую старинную мельницу. Яна о нем слышала, но сама в нем никогда не бывала по вполне понятным причинам. Что делать скромной сотруднице фирмы в таком заведении?

Они сидели за столиком у окна и изучали меню. Сорокина заметно успокоилась, к ней вернулся румянец и привычное чуть высокомерное, уверенное выражение лица.

Тимофей то и дело поглядывал на нее, стараясь понять, насколько хорошо она запомнила нелепую сцену в машине. Учитывая, что Яна, то есть Сорокина, пребывала в тот момент в крайней степени возбуждения и испуга, можно было надеяться, что происшедшее не зафиксировалось в ее памяти или хотя бы сохранилось в виде размытого неконкретного воспоминания.

Тимофей всей душой надеялся избежать ее прямых вопросов о происшествии. В противном случае ему придется сбежать из ресторана и уволиться из фирмы. Какой идиот!

Яна держала в руках меню. Она все больше успокаивалась и не столько изучала названия блюд, сколько анализировала собственные неадекватные реакции.

С чего же начался этот глупый безосновательный психоз, заставивший ее выставить себя в глазах отцовского заместителя законченной истеричкой?

С безобидного приглашения на ужин? С визита девицы из следственного комитета? Нет, определенно со звонка Максимова. Хотя события последних недель, разумеется, и внесли лепту в ее психическое состояние, но все же до какой грани надо было дойти, чтобы обычное приглашение на ужин привело к такому приступу паники?

Впрочем, что значит обычное? Когда это ее приглашал на ужин мужчина? Не коллега, не партнер по бизнесу, хотя и они ее никуда не приглашали, а мужчина?

Яна украдкой взглянула на Максимова, и ей показалось, что тот стремительно отвел глаза. Гм. Показалось. Максимов сидел и безмятежно выбирал ужин. Поза его была расслабленной, лицо, как всегда, невыразительным. Похоже, он вообще не заметил ничего странного в ее поведении. А может, встреча с ДПС сгладила впечатление от ее истерики, и он не вполне оценил масштабы Яниного припадка? Дай-то бог. А то иначе придется со стыда сгореть.

– Вы готовы заказывать? – раздался ласковый до приторности голос официанта над Яниным ухом.

– Яна Викторовна? – вопросительно приподняв брови, осведомился Максимов, и девушка, нервно вздрогнув, взглянула в разбегающиеся строчки меню.

– Да. Мне вот это, пожалуйста, и еще, наверное, это, и что-нибудь попить, – охрипшим от волнения голосом попросила она так жалобно, словно милостыню просила. И тут же покраснела от собственной омерзительной слабости. Бесхарактерная, раскисшая тряпка, отругала себя Яна.

– Пиво? – вежливо осведомился официант.

– Нет. Лучше вино, – теперь излишне резко возразила она.

– Мы сами варим, – проявил завидную настырность официант.

– Нет. Красное вино. Не выношу запаха пива. Вкуса тем более, – стараясь реабилитироваться в глазах Максимова, заявила девушка.

– Мне то же самое, – галантно выкрутился Тимофей, так и не сумевший сосредоточиться на меню. – И кстати, какое вино вы посоветуете? – деловито спросил он, беря винную карту.

Молчание становилось тягостным, а Тимофей со своей дамой так и продолжали время от времени беззвучно открывать рот и так же беззвучно закрывать его, обмениваясь неловкими улыбками.

«Так больше нельзя, ведешь себя как семиклассник, пригласивший девочку в кафе-мороженое». Детские воспоминания и ассоциации отчего-то никак не желали покидать его в этот вечер. И Тимофей, собрав мысли и волю в кулак, вступил в беседу, словно в битву.

– Скажите, Яна, а почему вы решили, что вас кто-то хочет убить, и почему мое приглашение так вас напугало? – выбрал он максимально безопасную и нейтральную тему для беседы, которая отвлекла бы обоих от конфуза, случившегося в машине.

От этого «безобидного» вопроса Яна вспыхнула и вскинула голову так резко, что даже почувствовала легкое головокружение. А она-то рассчитывала избежать этой скользкой темы. Девушка с горечью закусила губу. Но отмалчиваться было глупо, надо отвечать. Вот только что?

Молча поведя бровью, что, по мнению самой Яны, было проявлением глупой растерянности, а по мнению сидящего напротив Тимофея, женской загадочности, она сделала глоток вина, которое, к счастью, принесли, и проговорила, чувствуя себя законченной дурой:

– Из-за вашего тона.

– Моего тона? – искренне изумился Тимофей, даже забыв на секундочку о своей позорной выходке.

– Ну да, – преодолевая желание сбежать, подтвердила Яна. – Вы были так подозрительно оптимистично настроены во время телефонного разговора, словно врач, только что поставивший больному смертельный диагноз. – И взглянув в непонимающие глаза Максимова, она пояснила: – «Ну, как у меня дела, доктор?» – «Ну, все отлично, отлично! Проживете сто лет! Вы не могли бы мне сообщить телефоны ваших ближайших родственников, чтобы обсудить с ними схему лечения?»

Интонация и настроение сценки были переданы очень талантливо, и Тимофей даже рассмеялся, чувствуя, как тиски дискомфорта отпускают его задетое самолюбие.

– Неужели мое приглашение так прозвучало? – спросил он извиняющимся тоном.

Как ни странно, его реакция помогла Яне расслабиться, и она с улыбкой ответила:

– Во всяком случае, именно так его восприняли мои расшатанные последними событиями нервы.

– Приношу мои искренние извинения, – проговорил Тимофей, чувствуя, что приподнятое легкое настроение, заставившее его пригласить Яну на ужин, возвращается.

Оказывается, не такая уж и плохая была идея.

– Так какой же информацией вы хотели со мной поделиться? – окончательно успокаиваясь, спросила девушка.

– Если честно, то сведений пока немного. Пока что мне удалось лишь выяснить, что за личность ваша Пономарева из следственного комитета, – слегка смутившись, пояснил Тимофей, ибо, несмотря на разрядку в отношениях с Яной, его порыв все равно был несколько экстравагантен.

– И?

– Обычная стажерка, у нее даже диплома о высшем образовании пока нет. Дело об убийстве гражданки Огородниковой попало к ней случайно. А уж до «Рыбного пути» она вообще добралась либо в силу недюжинного ума, либо в силу невероятной везучести. Но уж точно не вследствие высокого профессионализма, – принимаясь за горячее, пояснил Тимофей.

– И что нам это дает? Что мы будем делать дальше? – демонстрируя выдержку и все еще не притрагиваясь к пище, спросила Яна.

– Думаю, имеет смысл с ней встретиться и поговорить, может, даже поделиться информацией. Девчонка, судя по всему, сообразительная, настырная, может пригодиться.

– Вы предлагаете объединить с ней наши усилия? – с сомнением спросила девушка.

– Пока не знаю, – задумчиво произнес Тимофей. – Давайте подождем, что выяснится по Рогутскому. А там будем думать. Но барышня может нам пригодиться.

Остаток вечера прошел в светской беседе. К удивлению Яны, Максимов оказался человеком образованным, начитанным и даже, можно сказать, утонченным. Что для бывшего уголовника, с ее точки зрения, было крайне не типично. Уже дома, оставшись одна, Яна с некоторым удивлением вспоминала некоторые его оригинальные суждения и тонкие замечания. А мнение Максимова об искусстве, в том числе и театральном, вообще ее поразило. Может, он не совсем закоренелый преступник, а так, мелкий жулик. Сел за какую-нибудь финансовую махинацию, а до того был достойным членом общества из хорошей семьи? Или вот как та Огородникова, о которой рассказывала Пономарева, стал невинной жертвой обстоятельств. Такое объяснение нравилось Яне даже больше. Невинная жертва. Трогательно и приемлемо.

Для чего приемлемо? Девушка и сама не знала. Детей крестить с Максимовым она не собирается, размышляла Яна уже дома, лежа в кровати. Кстати, имя у него оригинальное. Тимофей. Редкое и довольно красивое. Тима. Переход в столь интимную плоскость неожиданно взволновал ее, и Яна завертелась в кровати, заворачиваясь поплотнее в одеяло, словно прячась от собственных мыслей.

И тут в этой возне и необъяснимом волнении ей вдруг вспомнился один эпизод. Коротенький, буквально одно мгновение, о котором она почти забыла, поглощенная надуманными страхами, охваченная почти животной паникой.

Он же поцеловал ее!

Девушка села в кровати, скинув одеяло. Ей стало нестерпимо жарко, словно кипятком ошпарили.

Он ее поцеловал!

Господи! Она схватилась руками за щеки. Как же это было? Ах, да. Когда она спросила, не собираются ли ее немедленно убить, продолжая держаться за щеки, сосредоточенно размышляла Яна. Она спросила, он заверил ее в полной безопасности, а потом… Потом появился дэпээсник. Это она точно помнит.

А когда же он ее поцеловал? Девушка снова принялась тереть щеки. До ее вопроса?

Ей вспомнилось лицо Тимофея, легкая улыбка и глаза, такие близкие, огромные. Он хотел поцеловать ее, но… но в последний момент передумал? Испугался? Разочаровался? Зачем он вообще это делал? Ведь тогда она просто спросила, куда он ее везет. Точно. Вот когда это было!

Яна поджала под себя ноги и включила ночник. Что же это было? Зачем? Он определенно хотел ее поцеловать, передумал и… чмокнул в нос. Да, да. Так все и было. Такой тревоги и волнения она не испытывала, даже когда думала, что ее убьют, и в ожидании Максимова тряслась у себя в кабинете и по дороге в ресторан тоже.

Почему же простой поцелуй в нос привел ее в такой трепет? Ну, если не считать того, что поцеловать ее хотел человек малознакомый и малосимпатичный, точнее, конечно, Максимов симпатичный, в смысле внешности, да и как человек оказался не так уж плох. Просто тогда она этого не знала. Но не в этом же причина? Если бы ее захотел чмокнуть в нос финдиректор или, скажем, сосед по подъезду, вряд ли она бы так разволновалась. Покрутила бы пальцем у виска и жила себе дальше. Или нет?

Твердого ответа у Яны не было.

Но ведь, в конце концов, она же не какая-нибудь малолетняя дуреха, чтобы из-за простого поцелуя с ума сходить, рассердилась сама на себя девушка. Впрочем, сейчас любая дуреха ей сто очков вперед даст. Молодое поколение, как известно, крайне развращено и неразборчиво в связях.

Но все же она не девственница, и у нее были отношения с мужчиной. Точнее, с Ваней Гагариным, притом сто лет назад.

– Вот. В этом-то все и дело, – неожиданно успокаиваясь и ложась обратно в кровать, ответила самой себе Яна.

Подруги ей сто раз говорили: Янка, воздержание вредно для здоровья. Заведи роман, найди себе мужика, не для брака, так хоть для здоровья. Переспи с кем-нибудь. Физиология – вещь коварная, организм рано или поздно свое потребует. Яна только отмахивалась. Для нее секс ради секса был почти так же неприличен, как испражнение под кустом на людной улице. Стыдно, недопустимо, отвратительно. Представить, что какой-то едва знакомый человек касается твоего голого тела, да хотя бы просто видит его… Тьфу, какая мерзость! Яна даже передернулась. Нет, такой вариант не для нее. Лучше уж, как в американских фильмах, с электрическими приспособлениями. И сексуальная разрядка, и не надо никого искать. Девушка выключила свет и повернулась носом к стенке.

Нет, это тоже унизительно. Что она, животное, что ли? Скоторазрядник себе покупать? Нет, дело не в сексе. Просто ей не хватает мужского внимания. За ней уже сто лет никто не ухаживал, не дарил цветы, не приглашал на свидание. Она просто давно не влюблялась, вот в чем дело. Ей не хватает романтики.

Эти мысли в отличие от предыдущих наполнили душу Яны легкостью и комфортным покоем. Она накрылась одеялом, удобно устроилась на подушке и, протяжно вздохнув, принялась вспоминать, какие еще приятные моменты дарит влюбленность. Уснула девушка с улыбкой на устах и твердой решимостью заняться личной жизнью.

Глава 10

Саша была в затруднении. Она была абсолютно уверена, что смерть Огородниковой как-то связана с Рогутским. Но вот как это доказать, не представляла. Запросить из архива старое дело Огородниковой? Но что оно может дать? Она и так все выяснила у адвоката. Искать свидетелей общения Рогутского с Огородниковой? Можно, хотя скучно и малопродуктивно. А может, они встречались не в офисе? Надо найти телефон покойной Огородниковой и проверить все ее звонки за последние полгода. Точнее, заказать распечатку. Саша воспряла духом и выпрямилась на стуле. Точно. А еще надо выяснить, какой был номер телефона у Рогутского, и заказать распечатку по обоим номерам!

Девушка окончательно взбодрилась. Идея была свежая и продуктивная. А заодно можно встретиться с вдовой Рогутского. Траур трауром, а ей надо убийство раскрыть. И Саша взялась за дело засучив рукава. Телефон Огородниковой она выяснила у родителей, Рогутского – у секретарши. У нее же узнала телефон вдовы.

Валерия Рогутская проживала в новом клубном доме с пятью кольцами охраны, консьержами, мраморными вестибюлями и прочими радостями сытой жизни.

Дамочка была отвратительной. Это Саша поняла сразу, едва вошла в комнату, где мадам валялась на диване. Дверь ей открыла прислуга.

– Валерия Леонидовна, к вам девушка из полиции. Пономарева Александра Петровна, – доложила горничная, заглядывая в Сашину визитку.

Рогутская приподнялась на диване, кивнула горничной, чтобы та вышла из комнаты, и уставилась на гостью изучающим, брезгливым взглядом.

Саша тоже не растерялась и принялась рассматривать хозяйку.

Губы силиконовые, задница и сиськи тоже. Ресницы клееные, тряпки дорогущие, сама законченная стерва. Мозгов как у курицы, а самомнение до небес. Сыщица почувствовала, как в ее душе закипает пролетарская ненависть. И хотя она никогда не считала себя поклонницей октябрьского переворота семнадцатого года, сейчас почувствовала определенную готовность идти на штурм Зимнего и экспроприировать у экспроприаторов.

Наполнившись классовым антагонизмом и не дождавшись приглашения сесть, Сашка, окинув взглядом комнату, выбрала себе высокое кресло с витиеватыми посеребренными подлокотниками и вальяжно в нем устроилась.

Рогутская лишь бровь недовольно приподняла.

– Ну, что вам от меня надо? – спросила она хамовато, подтверждая составившееся у Сашки о ней мнение.

– Меня интересуют отношения вашего покойного мужа с его бывшей гражданской женой, недавно освободившейся из мест лишения свободы.

Сформулировала свой вопрос сыщица, поддавшись влиянию момента. И поставила его так, словно факт общения Рогутского с Огородниковой был доказан и общеизвестен. А заодно изменила статус Огородниковой, превратив ее из сожительницы в гражданскую жену, впрочем, оба эти определения были спорными и зависели лишь от субъективного восприятия.

– Кого с кем? – принимая вертикальное положение, уточнила Рогутская недоверчиво.

– Вашего мужа с его бывшей гражданской женой, – охотно пояснила девушка.

– У моего мужа не было никаких бывших жен, – категорично заявила Рогутская, снова обваливаясь на диван.

– Ошибаетесь. И тому есть документальное подтверждение в уголовном деле, – удовлетворенно пояснила Саша. Отчего-то любая возможность сказать этой насиликоненной кукле гадость доставляла ей несказанную радость.

– В каком деле, что вы несете? – фыркнула Рогутская, однако глазки ее тревожно забегали под клееными ресницами, а на лице появилось озадаченное выражение.

– Я говорю о том деле, вследствие которого гражданская супруга вашего покойного мужа Алена Игоревна Огородникова села в тюрьму по обвинению в торговле наркотиками, а ваш покойный супруг из главного обвиняемого превратился волшебным образом в главного свидетеля, – любезно пояснила Саша.

– Это все наглая ложь! Мой муж никогда не имел никакого отношения к торговле наркотиками и уж тем более к уголовным делам! – снова вскакивая на диване, категорично заявила Рогутская. – Вы шантажистка! Вы что, прячете диктофон в сумке? Что это за гнусная клевета? Кто вас послал? – Валерия Леонидовна вдруг неожиданно возбудилась не на шутку и, подскочив к панели на стене, визгливо прокричала, нажав кнопку: – Светлана, живо вызови охрану!

Охрана? Зачем охрана? Саша вскочила вслед за Рогутской. Что делать? Бежать? Отбиваться? Да у нее даже оружия нет! Вот дура, что она о себе возомнила? Куда полезла со своим пролетарским рылом в калашный ряд! Что они с ней сделают? Поколотят, выкинут вон, в полицию сдадут?

Стоп. Но ведь она и есть полиция. Саша с облегчением выдохнула и упала обратно в кресло.

– Прислугу тоже пригласите, – холодно проговорила она негромким, но четким голосом. – Они будут понятыми. К тому же охране вашего дома, а за ними и прочему персоналу, а затем, разумеется, и вашим соседям будет интересно узнать о прошлом вашего покойного мужа, и личном, и криминальном. Так что будьте любезны, пригласите всех, кто есть на данный момент в квартире.

Рогутская замерла возле пульта. Лица ее Саша не видела.

Дверь в комнату распахнулась, и на пороге появилась полноватая, опрятно одетая женщина лет сорока пяти со строгим воинственным лицом.

– С вами все в порядке, Валерия Леонидовна? – спросила она, тревожно оглядывая комнату и с недоумением останавливая взгляд на спокойно сидящей в кресле Саше.

– Да. Не надо звать охрану. Я кое-что перепутала, – поворачиваясь к женщине, проговорила Рогутская. Лицо ее ничего не выражало, голос был спокоен.

Женщина подозрительно взглянула на Сашу и, кивнув хозяйке, вышла из комнаты.

– Жаль, – нагловато заявила девушка, почувствовав свою победу, но тут же одернула себя, велев не зарываться.

– Что вам надо? Кто вас послал? – Теперь Рогутская выглядела совсем иначе. Собранная, с холодными непроницаемыми глазами, без тени манерничанья и жеманства.

– Я вам уже представилась. Александра Пономарева, районный следственный комитет. Я расследую убийство Алены Огородниковой, которая, как я уже сказала, тринадцать лет назад была гражданской женой вашего покойного мужа. И теперь мне хотелось бы узнать, что вам известно об их отношениях.

Рогутская молчала, прожигая Сашу пытливым недоверчивым взглядом. Сыщица тоже молчала, потому что не понимала нервозности и подозрительности Рогутской. Чего она так испугалась? Кто и зачем стал бы посылать к ней Сашу? Руководство компании? Какое дело ему до вдовы погибшего сотрудника? Рогутская говорила о шантаже. Чем ее можно шантажировать, грехами покойного мужа столетней давности? Кому это интересно? Но в любом случае подозрительность вдовы и ее нервозность говорят о том, что Саша на правильном пути. Честным людям скрывать нечего, а эта переполошилась, охрану зачем-то вызвала. Зачем? Кажется, будет не лишним навести справки об этой семейке.

– Я ничего не знаю об этом. Я никогда не слышала имени этой женщины, – проговорила неожиданно Рогутская. Саша даже вздрогнула.

– А что вы вообще знаете о покойном муже, как давно вы женаты? – недоверчиво спросила она, перестав играть в следователя и просто доверившись инстинктам.

– Девять лет. Я знаю его родителей, знаю, какой вуз он окончил, знаю, где и кем он работал и сколько получал. И что я его первая жена, – сухо, неохотно произнесла Валерия Леонидовна.

– Неужели вы думали, что у взрослого мужчины до вас никого не было, ни одного серьезного увлечения? – с сомнением спросила девушка.

– Слушайте, я говорю о совместной жизни, а не о романах и увлечениях, их у него, впрочем, как и у всех прочих людей, и после нашей свадьбы хватало, – резко дернула плечом Рогутская.

– И вы об этом так спокойно говорите? Вас это не задевало? – недоверчиво спросила Саша. А может, это Рогутская убила Огородникову из ревности и мстительности?

– Задевало? Я что, похожа на примитивную кошелку, которая цепляется за штаны? – с насмешливым презрением осведомилась Рогутская, и прежняя высокомерная брезгливость исказила ее смазливое личико. – Да мы не виделись по несколько месяцев. Я ненавижу сидеть на одном месте и все время путешествую, а он вечно пришпилен к своей дурацкой работе. У меня тоже случаются романы. Что с того? Мы все свободные люди, можем развлекаться, как нам нравится. Главное, свои мелкие радости в дом не тащить и напоказ не выставлять, – пожала она костлявым плечиком. – Виталий это понимал и грань никогда не переходил. Конечно, я всегда знала, с кем именно он развлекается, нельзя выпускать ситуацию из-под контроля. Но Виталий всегда был осторожен и очень аккуратен в связях. Никаких последствий, никакого скандального шлейфа. Все благопристойно.

– А зачем вы за ним следили, если вам наплевать на его романы? – с ноткой недоверчивой язвительности спросила Саша.

– Я же сказала, чтобы не было шлейфа. Женщины попадаются разные, а мы не можем позволить себе скандалов, – раздраженно сверкнув глазами, пояснила Рогутская.

Почему? Подумаешь, какой-то исполнительный директор филиала крупной компании, не депутат, не чиновник. С чего такие опасения? Кажется, у семейства Рогутских есть какая-то тайна, а желание держать свои делишки в тени – весомый повод для убийства. И, кажется, они оба заботились о чистоте морального облика. По крайней мере, о ее видимости.

– Значит, вы ничего не знаете о том, что Огородникова работала в компании вашего мужа? – решила все же попытаться выудить хоть что-то из вдовы Саша. На худой конец вывести вдовушку из себя, вдруг сболтнет что-нибудь.

– Работала у Виталия? – Эта информация, кажется, действительно задела Валерию Леонидовну. – Кем? – прошипела она тихим от ярости голосом.

– Вообще-то, простой уборщицей. Но вы не замечали за последние несколько месяцев, не было у вашего мужа больших трат, точнее, не снимал он со счетов крупные суммы?

– Намекаете, что она его шантажировала? – снова успокоилась Рогутская. Нервишки у дамочки были явно никуда. А может, это была обычная распущенность.

– Огородникова отсидела в тюрьме вместо вашего мужа тринадцать лет, думаю, она рассчитывала на компенсацию, – кивнула Саша.

– Если он и давал ей какие-то деньги, то мне об этом ничего не известно. Возможно, это были небольшие суммы, на которые я просто не обратила внимания, – неопределенно взмахнула рукой женщина.

– А может, у него имелись личные средства, счета, о которых вам не было известно? – предположила сыщица, заранее понимая, что такой вопрос не понравится вдовушке.

– Что за чушь! Я знаю обо всех счетах мужа, у него не имелось от меня секретов. – Последнее заявление было заведомо глупым и самонадеянным, ведь об Огородниковой Рогутская не знала. Судя по всему, она и сама это поняла, глаза ее загорелись нехорошим мрачным светом, Саша была уверена, как только за ней закроется дверь, Рогутская кинется искать тайные счета мужа.

– Что ж. Думаю, больше у меня вопросов нет. Но вот если вы что-то новое узнаете или вспомните, позвоните, – без особой надежды на успех попросила девушка, поднимаясь.

Встречу с Рогутской совсем бесполезной назвать было нельзя. Определенные зацепки Саша получила.

– Та-ак, – сидя в офисе «Мегафона» и пытаясь вникнуть в распечатку, протянула Саша. К счастью, и Рогутский, и Огородникова пользовались услугами одного и того же оператора. – Вот они, родимые! – воспряла духом девушка, обнаружив в конце августа первый звонок.

Его, естественно, сделала Огородникова. И вообще в августе звонила именно она. В сентябре картина изменилась. В среднем на четыре звонка Огородниковой приходился один звонок Рогутского. А вот зато последние две недели до убийства Рогутский сам звонил своей бывшей пассии. Огородникова звонила ему лишь однажды, а его звонков обнаружилось целых пять. Правда, ни в день убийства, ни за день до того ни одного звонка от Рогутского не зафиксировано. Хотя… Что это за неопознанный номер?

Саша нахмурилась и еще раз сосредоточенно изучила распечатку. У Рогутского перечень абонентов был весьма велик, зато у Огородниковой, кроме звонков родителей, встречалось еще три-четыре номера, один из которых принадлежал Рогутскому. И все. И вдруг накануне убийства четыре звонка от неопознанного абонента. Случайность? Или Рогутский, решившись на крайние меры, сообразил, наконец, что оставлять свидетельства их связи опасно, и завел себе новый номер? Не исключено.

Но в любом случае ясно одно. Контакт между Рогутским и Огородниковой был. Эх, жаль, содержание разговоров никак не выяснить, пригорюнилась Саша. А может, эсэмэски? Интересно, можно заказать распечатку их содержания?

И тут сыщицу осенило. Какая же она дура! Аленин телефон до сих пор у ее родителей! Она могла давным-давно забрать его и спокойно изучить содержимое, даже распечатки заказывать не надо!

Саша шагала к дому в отличном настроении, покачивая коробочкой с пирожными в руке. У нее сегодня случился такой прорыв в деле, что не грех себя и побаловать, и родители будут рады, а то в последнее время они как-то особенно придирчиво стали ее спрашивать о делах на работе и приобрели нехорошую привычку перешептываться у дочери за спиной.

Саша свернула к себе во двор и, услышав звук приближающейся машины, заранее посторонилась, давая ей проехать. Время приближалось к девяти, прохожих во дворе почти не было. Мамочки с детьми уже давно разбрелись по домам и смотрели «спокушки», на детской площадке, в нарушение всех законов, кучковались собаководы, вокруг носились их питомцы, с неба сыпались мелкие редкие снежинки, едва коснувшись асфальта, они таяли, мгновенно превращаясь из сверкающего великолепия в темную жижу.

Саша энергично вышагивала по тротуару, смаргивая снежинки с ресниц, навстречу ей быстрым шагом двигался высокий длинноногий парень в пуховике с надвинутым на нос капюшоном.

Парень несся прямо на нее, Сашка хотела посторониться, но не успела. Раздался пронзительный женский крик, затем она увидела в руках у парня что-то длинное и блестящее, потом он вдруг рухнул на асфальт, а сверху на него упал еще кто-то.

Саша отскочила, глядя с недоумением на свалку у своих ног.

– Бегите! Прочь!

Саша оглянулась, к ней, размахивая руками и крича, бежала какая-то тетка в полушубке, тетка показалась Саше смутно знакомой. Но разглядеть ее она не успела, потому что длинноногий парень, отбившись от цеплявшегося за него мужика, вскочил на ноги и помчался к арке.

– Александра, вы целы? – подбегая к стоявшей столбом Саше, спросила тетка. Точнее, молодая женщина с темными волосами и пухлыми щечками. Саша снова постаралась ее вспомнить, но та уже отвернулась и помогала подняться с тротуара мужчине. Мужчина был точно незнакомым. В дорогом, испорченном теперь навеки пальто, со сбившимся набок шарфом, он все же производил впечатление добропорядочного гражданина, да вон у него и белая рубашка с галстуком торчит из выреза пальто.

– Быстрее, надо его догнать! – тормошила мужчину пухленькая девица в полушубке.

– Да где уж, – вздохнул он, скептически оглядывая свое заляпанное пальто. – Его наверняка машина за углом ждала, – с досадой проговорил незнакомец и взглянул на Сашу. – Испугались?

– А что это было? – с сомнением спросила девушка, которая не то чтобы испугалась, а как-то выпала из происходящего. Крики девицы и вся эта возня возле ног несколько ее напрягли, но вот испугаться она точно не успела.

– Он же вас убить хотел! – вытаращив серые, скромно подкрашенные глаза, пояснила девица.

– Яна, вы его узнали? Это был тот же самый тип? – перебил ее мужик в пальто.

Яна. Точно знакомая, решила Саша, но сосредоточиться ей не удавалось, мешал разговор.

– Понятия не имею, того я успела разглядеть, а этого нет. Но рост и фигура вроде похожи. Он же в капюшоне был. Вы тоже его не рассмотрели? – Теперь пухлая Яна повернулась к Саше.

– Нет. Простите, кажется, мы раньше встречались? – вглядываясь во взволнованное лицо девушки, спросила Саша, чтобы не мучиться неизвестностью.

Девушка взглянула на нее с удивлением, но тут же ответила:

– Я менеджер из «Рыбного пути», Сорокина Яна Викторовна, можно просто Яна.

Точно! Сашка просто настолько увлеклась своими сегодняшними достижениями, что напрочь забыла про «Рыбный путь».

– А что здесь случилось? Из-за чего вся эта возня и драка? И вообще, как вы здесь оказались? – возвращаясь к нормальному функционированию, спросила стажерка Пономарева.

Парочка недоуменно переглянулась.

– Мы ждали вас, чтобы поговорить, – стараясь избавиться от эмоций, принялась рассказывать Сорокина, то и дело поглядывая по сторонам и на своего спутника. – У вас телефон не отвечал последние часов пять. Мы в машине сидели. – Она кивнула на большую серебристую иномарку, стоявшую ближе к Сашиной парадной, водительская дверца до сих пор была распахнута, и сорокинский знакомый, проследив за их взглядами, оставил попытки вернуть пальто приличный вид и тут же отправился закрывать машину. – Сперва мы увидели вас и уже собирались выходить из машины, когда я заметила этого парня. Даже не знаю, почему так вдруг испугалась. – Яна взглянула озадаченно себе под ноги и пожала плечами. – Но я закричала, выскочила из машины, Тимофей Константинович тут же кинулся парню наперерез, а тот уже нож достал. Вот. – Она вздохнула, словно переводя дыхание. – Они упали на асфальт, а я испугалась, что парень может вскочить и все же вас ударить. Бегаю я плохо, потому и кричала вам, чтобы вы на месте не стояли.

– Извините, я вообще не поняла, что происходит, – виновато пробормотала Саша, которой отчего-то вдруг стало стыдно, что она так плохо думала об этой Сорокиной и из-за того, что так тупила, пока они ее спасали. – А откуда он взялся, и что ему вообще было от меня надо? – вдруг сообразила она.

Он хотел ее убить? У него был нож? Да елки-палки, что ж это делается? Саша почувствовала, как у нее начинают запоздало дрожать поджилки, и она так же пугливо оглянулась по сторонам. Куда этот, как его, Тимофей Григорьевич подевался? Сколько можно машину закрывать?

Сорокина, вероятно, заметила перемену в Сашкином настроении, потому что взяла ее под руку и твердо сказала:

– Пойдемте к нам в машину, нам нужно о многом побеседовать. И вы в себя придете.

Пока они разговаривали, Тимофей, как его там по отчеству, успел выбраться с парковки и теперь остановился возле них. Но Саша отчего-то совершенно не спешила усесться в машину.

– Нет, – твердо сказала она. – Я домой пойду и позвоню на работу, расскажу, что случилось.

– Не стоит, – высунулся из открытого окна Тимофей. – Боюсь, что кто-то из вашего отдела имеет отношение к сегодняшнему… происшествию. И виноват в этом я. Если вы хотите домой, я вас, конечно, провожу до самой квартиры, хотя и не думаю, что они засаду устроили в подъезде. Но главной проблемы это не решит. Пока мы не разберемся со смертью Рогутского и вашей Огородниковой, в безопасности вы не будете, – твердо проговорил он. – Так что выбирайте. Можем беседовать в машине, можем у вас, можем в каком-нибудь кафе. В любом случае я провожу вас до самой квартиры.

Саша недоверчиво, настороженно взглянула на обоих. Мужчина смотрел на нее открытым выжидательным взглядом, а вот в глазах Сорокиной читалась просьба.

«Что мне в принципе может грозить? Только что они отбили меня у убийцы, во всяком случае, они так говорят. Хотят заманить в ловушку? Ну, так проще было бы позвонить мне заранее, попросить о встрече, без всяких там покушений, и я, ничего не опасаясь, приехала бы к ним хоть в ресторан, хоть на квартиру. Нет. Пугать меня смысла им не было. Но все же…»

– У меня телефон сел. Можно, я с вашего позвоню родителям, предупрежу, что задерживаюсь? – решила подстраховаться Саша, уже понимая, что рискнет и поедет с этой парочкой.

Сорокина с радостной улыбкой протянула свой мобильник.

Звонить родителям Саша, разумеется, не собиралась. Чего их волновать? А отойдя в сторонку, набрала телефон Чистикова.

– Сашка, это я, – торопливым приглушенным голосом заговорила Саша, едва приятель ответил на вызов. Она быстренько вывалила недавние события и, воровато оглянувшись, продиктовала: – Н467РВ, 98 регион, серебристый «Мерседес», модель мне не рассмотреть. Девицу зовут Яна Викторовна Сорокина, менеджер из «Рыбного пути». Записываешь? Молодец. Мужик какой-то Тимофей, отчество я не расслышала, а фамилию они не называли. Но Сорокина его хорошо знает.

– Саша, не надо тебе с ними ехать, дождись меня, я сейчас же выезжаю, прямо к тебе, я тачку поймаю! – Чистиков говорил торопливо и сбивчиво, наверное, уже куртку натягивал.

– Не говори ерунды! – остановила его Саша. – Что я, буду сорок минут им у подъезда зубы заговаривать?

– Ну, тогда лови тачку и сама ко мне приезжай! – не сдавался Сашка.

– Ага, в тачке окажется подставной водитель, и меня прямехонько на городскую свалку отвезут и там зароют, – фыркнула девушка, понимая, что дальнейший разговор с Чистиковым будет непродуктивен и обременителен. – Кстати, я звоню с телефона Сорокиной, зафиксируй ее номер, – строго велела она и отключилась.

Разговор с Сашкой изменил ее настроение, а его пугливая суетливость вселила в нее прямо противоположную уверенность в себе и спокойствие.

– Поехали, – залезая в машину, распорядилась Саша.

Сорокина одновременно с ней нырнула на переднее сиденье, и машина плавно тронулась с места.

– В ресторан? Или в машине побеседуем? – полюбопытствовал Тимофей с незапомнившимся отчеством.

Саша взглянула на затылки своих новых знакомых и решила:

– Давайте в ресторан, только где-нибудь поближе к дому, я устала, да и родители будут волноваться. И кстати, напомните мне ваше отчество, а то я только имя расслышала, – набравшись храбрости, снагличала она.

– Константинович. Тимофей Константинович. Но можно просто по имени. Тимофей.

– Александра, – представилась Саша, закрепляя форму обращения.

Глава 11

Они разместились в небольшом, щедро украшенном елочными гирляндами ресторане в пятнадцати минутах езды от Сашиного дома. Деревянные балки, не покрытые скатертями столы, лавки и огромный настоящий камин выглядели уютно, хотя и безыскусно. Свечи на столах добавляли интима обстановке, но пятна на столах и несвежие салфетки под приборами развитию аппетита не способствовали.

– По кофе? – скептически осматриваясь вокруг, предложил Тимофей.

– Может, хоть по салату, чтобы не злить персонал? – с сомнением предложила Яна, чувствовалось, что салат есть ей вовсе не хочется.

– Девушка, нам три кофе и три… – Тимофей заглянул мельком в меню, – и три жюльена.

– Итак. Кто это был, и почему вы виноваты? – взяла быка за рога Саша, едва скрылась в недрах ресторана официантка с давно не мытой головой и их скромным заказом.

Тимофей улыбнулся Сашиным вопросам, искоса взглянул на Сорокину.

– Понимаете, Александра, – тут он сделал паузу, задумчиво поджал губы, видимо, соображая, с чего начать. Но договорить ему не дали.

– Я не знала, можно ли доверять вам, и попросила Тимофея навести о вас справки. Он навел, но, вероятно, наш интерес к вам и к гибели Рогутского кого-то сильно обеспокоил, – произнесла Сорокина, ничего, по сути, не разъяснив.

– Гм, – глядя на обоих, задумчиво протянула Саша. – А теперь рассказывайте, зачем я вам понадобилась, что вам известно о Рогутском и почему меня чуть не убили. Только нормально, без этих ваших недомолвок и виляний. На меня, между прочим, с ножом кидались.

Последний упрек заставил Сорокину покраснеть, а ее спутника нахмуриться.

– Хорошо. Раскрываем карты, – кивнул он, видимо, на что-то решившись. – Сперва мы вам, потом вы нам.

Саша скептически приподняла брови. Хватит с нее откровений, Сорокина ее уже развела однажды, больше не выйдет. Но на этот раз никто ее разводить, кажется, не собирался, потому что Тимофей принялся честно выкладывать собственную информацию, и про два покушения на Сорокину в том числе. Саша взглянула на девушку с уважением. Дважды убить пытались, а она ничего, живет, на работу ходит. Вон, даже жюльен ест, не боится.

Яна действительно от волнения сидела и ковыряла ложкой сомнительный жульен, чтобы как-то снять напряжение.

– Вот, собственно, и все, – подвел черту под своим рассказом Тимофей, откидываясь на жесткую спинку скамьи.

– Не густо, – насмешливо протянула Саша, которая сегодня совершила внушительный прорыв в собственном деле и имела чем похвастаться.

– А что у вас? – снова наклонился к столу Тимофей, впиваясь в сыщицу глазами.

– Ну, во‑первых, я установила, что между Рогутским и Огородниковой была связь. Ну не связь в смысле любви и прочего, а контакт. А во‑вторых, мне даже удалось раздобыть их переписку, – глядя победно на своих собеседников, заявила она.

– В инете? – поинтересовалась Сорокина.

– Нет. Эсэмэс. Рогутский перестал отвечать на Аленины звонки, и она ему написала. «Как хочешь, тебе решать». Он сразу же перезвонил. Потом он написал: «В семнадцать там же». И последнее за несколько дней до смерти написала Огородникова: «Поторопись, пока я не передумала». Это все. Но, на мой взгляд, абсолютно ясно, что она вымогала у него деньги, за это он ее и убил, – уверенно закончила Саша.

– Да, – без всякого энтузиазма кивнул Тимофей. – В случае с вашей Огородниковой, очевидно, так оно и есть. Но эти эсэмэс не объясняют, почему вас сегодня хотели убить.

– Я думаю, все дело в Рогутской, – пожала плечами девушка. – Она почему-то отчаянно боится за репутацию собственного семейства. Хотя кому оно интересно, особенно после смерти самого Рогутского?

– Интересно, – неожиданно открыла рот Сорокина, до этого молчавшая. – Ее дядя – мэр какого-то города, то ли Рязани, то ли Вологды. У него сейчас в разгаре предвыборная кампания. Любой компромат может дорого обойтись семейству. Оттого-то, я думаю, и документы эти всплыли на норвежскую рыбу. Правда, дальнейшие события я логически объяснить не могу.

– Гм. Про мэра – это интересно, – задумчиво произнес Тимофей. – По-моему, нам просто не хватает информации, – заключил он. – Ясно одно, все дело в Рогутском. Посидите, девушки, я сейчас.

Он поднялся и вышел из-за стола, на ходу доставая айфон.

Девушки переглянулись.

– Расскажите, как на вас напали? – попросила Саша Сорокину, чтобы не сидеть молча. – Кто вас спас?

– Собака, – отрываясь от второй порции жюльена, пояснила Яна. – Надо бы найти дворняжку и как-то отблагодарить.

– А вы ее усыновите, – посоветовала Саша.

– Взять ее к себе, домой? – не зная, то ли возмущаться, то ли оправдываться, переспросила Яна.

Она терпеть не могла домашних питомцев. В смысле, не любила запаха животных в доме, шерсти по углам и никогда не стремилась завести себе даже хомячка, а на владельцев собак всегда смотрела неодобрительно, особенно весной, когда дворовая территория превращалась в минное поле. Животные должны жить за городом, коты должны гулять по крышам, собаки жить в будках и сторожить дома, а не гадить на детских площадках и не кидаться на прохожих в парке с визгом и лаем, доводя до предынфарктного состояния. В этом Яна была твердо убеждена.

В детстве она сама несколько раз, случайно поскользнувшись на дорожке или ступив ногой на газон, вляпывалась в «собачьи подарочки», как называла зловонные кучи мама ее подруги Дианки. И поскольку Лере всегда было недосуг заняться дочерью, Яне приходилось самой отстирывать варежки, пальто, отчищать обувь. А однажды вечером, в шестом классе, когда она возвращалась домой с заседания учебного комитета, ей на плечи прыгнула огромная псина, черная, с мохнатой бородатой мордой. Яна от страха чуть не умерла. Хозяйка собаки даже не извинилась перед ней, так, пожурила своего людоеда и дальше пошла. Так что к «домашним любимцам» у Яны были свои счеты.

– Так, девушки, – возвращаясь за стол и прерывая поток Яниных мыслей, проговорил Тимофей. – Мне только что скинули информацию по Рогутскому, сейчас ознакомимся.

Он достал планшет и загрузил полученное послание.

– Та-ак, – протянул он, пробегая глазами по строчкам и словно не замечая тянущихся к нему сгорающих от любопытства девушек. – Да. Дядюшка жены и правда мэр, причем у него действительно идет предвыборная кампания, а тесть Рогутского состоит у своего шурина министром финансов, так что тревога госпожи Рогутской о своей репутации вполне объяснима. Им сейчас сюрпризы не нужны.

– Так, может, его и правда грохнули, чтобы семью не компрометировать? Взяли да подстроили аварию, – пытаясь одновременно с Максимовым читать текст, проговорила Яна.

– Не исключено. Сперва они хотели убрать тебя, как обнаружившую компромат на Рогутского. Точнее, вас, – сбился, краснея, Тимофей.

Янина румяная щека была так близко, от Яниных волос пахло чем-то легким и изысканным, а плечо касалось плеча Тимофея, и он отчего-то так легко и естественно сказал это «тебя»… Совершенно неуместно и неуважительно, одернул он себя и продолжил намеренно холодным, строгим голосом:

– Когда вы исчезли в неизвестном направлении, родственники Рогутского решили не рисковать и убрать его самого. Потом неожиданно обнаружились вы, живая и невредимая, и принялись разыскивать документы на рыбу, и они организовали очередное покушение. И снова неудачное, – рассуждал Тимофей, глядя перед собой. – А потом появилась Александра, причем явилась непосредственно домой к жене и стала интересоваться темным прошлым покойного Рогутского.

– Так получается, что Огородникову убрали мэр и компания, а вовсе не Рогутский! – встрепенулась Саша, до этого внимательно слушавшая Тимофея.

– Не факт, – задумчиво ответил он. – Рогутский наверняка понимал, чем рискует, если всплывет неудобная правда о его прошлом, и не хотел пострадать. Ведь его как минимум могли просто вышвырнуть вон из элитной семейки, словно ненужную собачонку, заодно поставив крест на его карьере. Так что он мог пойти к тестю за помощью, а мог и обойтись собственными силами. Насколько я понимаю, шиковало семейство Рогутских именно за счет тестя, и жена Виталия Валерьевича предпочла бы скорее развод и девичью фамилию, чем потерять достаток и покровительство родителей.

– Это уж точно, – насмешливо подтвердила Саша. – Мадам Рогутская не произвела на меня впечатления любящей примерной жены. У нее, по ее собственному признанию, любовники меняются, как перчатки. Впрочем, и Рогутский, судя по ее словам, себя ни в чем не ограничивал. Так что та еще семейка.

– В таком случае, думаю, Рогутский сам постарался решить свои проблемы, чтобы они не дошли до жены и влиятельных родственников.

– К тому же ходят слухи, что после переизбрания дядя‑мэр планировал взять на хлебное место и Рогутского, – ткнула пальцем в экран планшета Яна.

– Точно, – согласно кивнул Тимофей. – Вероятно, он этого случая не один год ждал, и рисковать ему было нельзя. Остается вопрос, сам он это сделал или пришлось привлекать человека?

– А там ничего нет? – кивнула на планшет Саша, которой вообще ничего не было видно, и она от этого здорово злилась.

– Нет, – взглянув на нее поверх планшета, улыбнулся Тимофей. – Пересаживайтесь к нам.

Девушка самодовольно улыбнулась в ответ и без дальнейших капризов и рассуждений устроилась рядом с Яной.

– Тимофей Константинович, – неожиданно проговорила Яна каким-то заупокойным голосом. – Вы уже просмотрели список принадлежащей Рогутскому недвижимости?

– Нет, – мгновенно нахмурившись, произнес Тимофей.

– Вот этот поселок, где находится их дача. Я запомнила его название, когда изучала карту Ленинградской области, деревня Ушки. Смешное название, приметное. Деревню от того самого проселка отделяют поле и лес, но в том месте, где меня подобрали деревенские гопники, он переходит в неширокий перелесок, – взволнованно говорила Яна, пытаясь чертить на поверхности стола подобие карты.

– Вот, значит, как? – обхватывая рукой подбородок, жестким, холодным голосом сказал Тимофей. – Значит, его дача. Не повезло.

– В каком смысле? – растерялась от столь странного комментария Яна.

– Не повезло, что с ним уже разобрались, – отчетливо произнес он, потом спохватился и добавил: – Вашему отцу наверняка хотелось бы лично побеседовать с Рогутским.

Тут он слукавил. Побеседовать с Рогутским захотелось лично ему, Тимофею. А вот Курышев вряд ли потянул бы против Рогутского с семейством, но Яне это знать вовсе не обязательно. Да и вообще неизвестно, захотел бы Курышев затевать разборки из-за покушения на дочь. По сути, они были практически чужими людьми. Спасти ее, да. Вывезти куда-нибудь с глаз долой, поручиться за нее, пожалуй, да. Но не больше.

Яна сидела, растерянно прислушиваясь к себе. Когда Максимов сказал, что жалеет о смерти Рогутского, ее сердце так затрепетало, что она испугалась, как бы этого не заметили Саша с Тимофеем, а когда он вспомнил про отца, она словно бы даже расстроилась. Почему? Ведь отец для нее важнее этого самого Максимова. Странно, поймала себя на мысли Яна, но в последнее время она совершенно забыла про отца, она даже забыла про то, что именно он познакомил ее с Максимовым и поручил ему заботиться о ней. Вот именно, это отец поручил ее заботам Тимофея, а тот просто выполняет задание шефа. Конечно, теперь она привыкла к Максимову, она лучше к нему относится, пожалуй, он даже ей симпатичен, просто как человек. Но ни о чем большем между ними речи идти не может, потому что Яна никогда, ни при каких обстоятельствах не сможет влюбиться в человека, не просто нарушившего закон, а еще и отсидевшего за это срок. Немыслимо! Тут Яна поймала на себе изучающие, внимательные взгляды собеседников и даже головой замотала, чтобы отогнать от себя неудобные, тревожные мысли, но на лице ее тем не менее все же отразилось брезгливое недоумение.

Тимофей, краем глаза наблюдавший за Яниной реакцией, заметил странную смену выражений на ее лице. Интересно, что ее так задело? Гипотетическая перспектива кровавой разборки между отцом и Рогутским или ее невозможность, а может, еще что-то, неизвестное ему. Яну он понимал с трудом. Иногда она ему казалась милой и открытой девушкой, а иногда какой-то инопланетянкой с мозгами набекрень.

– Итак, восстанавливаем события, – отогнав от себя посторонние мысли, проговорил Тимофей. – Все началось с тех самых злополучных документов на партию норвежского лосося.

– Точно. Я пришла к нему в кабинет, был конец рабочего дня, пока мы разговаривали, все сотрудники разошлись. Секретарша Рогутского тоже, поэтому он сам готовил нам кофе, чтобы стимулировать умственную деятельность, – сосредоточенно глядя перед собой, вспоминала Яна. Как ни странно, картинки и образы прошлого приходили легко, без всяких усилий. Почему она раньше всего этого не вспомнила?

– И после этого кофе у вас отшибло память? – подсказал ей Тимофей.

– Да-а, пожалуй. По-моему, я почувствовала себя странно, – задумчиво растягивая слова, произнесла Яна. – Да-а, да-а, точно. Я вспомнила. У меня стала кружиться голова, все поплыло, Рогутский суетился вокруг меня, помог одеться, мы вместе вышли из офиса, у меня была страшная слабость, он почти тащил меня на себе! Потом он, кажется, посадил меня в свою машину, хотел довезти до дома. Мне стало совсем плохо, кажется, я потеряла сознание.

– Похоже на действие клофелина или другого аналогичного препарата. Скорее всего, у вас что-то случилось с давлением. Я не специалист, но можно будет проконсультироваться, – перебил ее Тимофей. Яна согласно кивнула, она по-прежнему смотрела перед собой, словно не замечая окружающих.

– Дороги я не помню. А, я помню какое-то помещение, почти пустое, я там лежала на кровати, мне было плохо, хотелось пить и позвать кого-нибудь на помощь, и еще я отчего-то испугалась, – все быстрее говорила она, словно боясь, что тоненькая ниточка просыпающихся воспоминаний оборвется. – Я кое-как добралась до двери, распахнула ее и услышала доносящийся откуда-то из другой комнаты голос. Я пыталась позвать на помощь, но сил крикнуть громко не было. И слава богу! Потому что, пока я переводила дух и собиралась с силами, я смогла расслышать то, о чем нервно кричал в телефон Рогутский. Я узнала его голос. Он с кем-то советовался, что со мной делать, и хотел, чтобы это сделал кто-то другой. Он о чем-то торговался, злился и в конце концов крикнул, что он не убийца и сам с этим не справится.

Яна в ужасе взглянула на Тимофея.

– Он хотел меня убить! – Зрачки ее расширились, лицо было перепуганным, словно убить ее хотели не два месяца назад, а прямо сейчас. – Но за что? За рыбу?

– Действительно. Повод какой-то несерьезный. Ведь документы можно было просто уничтожить, и дело с концом, – с недоумением проговорил Тимофей, но, взглянув на Яну, решил сейчас этот вопрос оставить. – А что было дальше, как вы оказались в лесу?

– Я страшно перепугалась. Возможно, я даже не до конца поверила в происходящее, но мне было так плохо и так не по себе! Я чувствовала себя словно в кошмарном сне, где нужно спасаться бегством, а бег получается на месте, и ноги вязнут, в общем, мне безумно захотелось убраться из этого незнакомого дома и поискать помощи. Пока Рогутский ругался по телефону, я вышла из дома. Он меня не раздевал, я лежала на кровати прямо в сапогах и пальто, и это счастье, одеться я бы не смогла, а без пальто наверняка замерзла бы в том овраге, – взволнованно продолжала Яна. – Дом был не заперт, и я просто вышла и пошла куда-то. Было темно. Мы с работы уходили, наверное, около восьми, во сколько я вышла из дома, понятия не имею. Наверное, часов в десять? – Она вопросительно взглянула на Максимова, тот неопределенно кивнул.

– Я шла, шла, помню, ноги заплетались. То ли от головокружения, то ли в темноте дороги не разбирала. Очнулась я уже в лесу, возле того проселка, было по-прежнему плохо, тошнило, кружилась голова, ноги подгибались, вот тогда-то я этих парней и встретила.

– Ясно. Дальше все более-менее понятно, – подвел черту под ее рассказом Тимофей, потому что дальше действительно все было ясно.

– А что было дальше? – встряла Саша, которой ясно ничего не было.

Максимову не хотелось сейчас отвлекаться на подробности и без того известной истории, но, взглянув на Сашу, он решил, что проще будет рассказать.

– Понятно, – кивнула она, выслушав его сжатый, сухой рассказ. – А дальше?

– Дальше? Яна выписывается из больницы, а Рогутский уже мертв, – медленно произнес Тимофей, осмысливая это «дальше».

– Но кто тогда организовал второе покушение? – задала резонный вопрос спутница.

И Тимофей с уважением взглянул на девушку. Теперь, когда сведения о Рогутском были ими прочитаны, она снова переместилась на свое место, по другую сторону стола.

– А может, секретарша Рогутского позвонила его жене и сказала, что я появилась на работе? – несмело предположила Яна.

– Для этого она должна быть в курсе семейных дел. А заодно и документов на рыбу, – откидываясь на спинку лавки и припоминая собственную встречу с секретаршей, проговорила Саша.

– Действительно, – согласилась Яна. – Но это вряд ли. Мне кажется, Рогутский не особо доверял Ларисе, как-то она к этому не располагает.

– Пустоголовая, самонадеянная, капризная курица, – выдала краткую, но емкую характеристику секретарше сыщица. – К тому же с дулей вместо носа.

И Яна, поджав губы, чтобы не рассмеяться, при Максимове это показалось ей неудобным, согласно кивнула.

– Милая девушка, – взглянув по очереди на обеих своих спутниц, отметил Тимофей. – В таком случае, Яна, вам надо подумать, кто из ваших сотрудников работает на семейку. Потому как свой человек в компании у них, безусловно, есть, и даже, скорее всего, в вашем отделе, так проще было следить за самим Рогутским.

– Вы думаете, они наняли его с этой целью? Не из-за меня? – с сомнением спросила Яна.

– Уверен, – энергично кивнул Тимофей. – Сами подумайте, за последние два месяца у вас в отделе появлялись новые сотрудники?

– Нет.

– Значит, человек был внедрен раньше и с целью слежки за Рогутским. Потому как знать про историю с рыбой они заранее не могли, о вашем участии в истории заранее догадаться тоже, а вот присматривать за зятем, так, на всякий случай, могло им прийти в голову без всякой связи с нашей историей.

– А почему вы решили, что это должен быть новый человек? – не спеша согласиться с Тимофеем, спросила Яна. – Ведь они могли просто завербовать кого-то из старых сотрудников и сделать это уже после моего исчезновения.

– Согласна, – поддержала Саша версию Сорокиной.

– Гм. Возможно, – задумчиво протянул Тимофей, не пытаясь оспаривать чужое мнение. – Так. Какого числа убили Огородникову? – неожиданно обратился он к Саше.

– Тринадцатого, – тут же оживилась та.

– Гм. Значит, Яна исчезает седьмого с дачи Рогутского. Тринадцатого убивают Огородникову, а двадцатого погибает сам Рогутский. – Достав из кармана ручку, Тимофей записал все три цифры на салфетке.

– Можно подумать, что они по графику работают. Среда – день убийств, – хмыкнула Саша, глядя на салфетку.

– Нет. Яна исчезла во вторник, так что, думаю, даты – это простое совпадение, – покачал головой Тимофей.

– Хорошо. А что это нам дает? – нетерпеливо спросила Яна.

– Пока не знаю. Но, – прищурив глаза, посмотрел на украшающую окно гирлянду Максимов, – можно предположить, что побег Яны заставил Рогутского занервничать, отношения с родственниками накалились, и это подтолкнуло его к убийству Огородниковой. Два таких косяка он себе позволить не мог. И думаю, что при таких обстоятельствах убил ее самостоятельно, хотя, возможно, и не планировал убийства заранее.

– Хотел от нее откупиться, а она выдвинула новые требования, он распсиховался и в припадке страха и ненависти убил? – подсказала Саша.

– Не исключено. Сколько там было ножевых ранений? – уточнил у нее Тимофей.

– Пять.

– Однозначно в состоянии аффекта. Хладнокровно так не убивают, – заключил Тимофей.

– Согласна, – кивнула сыщица. – Остается только доказать, что это сделал Рогутский. – И она тут же скисла.

– Никаких улик? – сочувственно спросила Яна, до этого молча слушавшая их с Тимофеем.

– Вот и именно, – невесело пошутила Саша. «Вот и именно» – так всегда говорил ее дачный приятель Мишка Ложкин, отчего-то прибавляя к слову «именно» еще одно «и».

– Ничего. Теперь, когда понятно, кто и за что убил вашу Огородникову, найти доказательства будет легче. Уж тут поверьте. Свидетелей наверняка много. Кто-нибудь Рогутского определенно видел в день убийства возле дома Огородниковой. Имея мотив и свидетелей, сложить один плюс один будет несложно, к тому же главный подозреваемый уже мертв, а на покойников повесить дело всегда проще, – заверил сыщицу Тимофей. – Сейчас надо решить, что с вами делать. – И он озабоченно взглянул на девушек.

Глава 12

– В каком смысле? – заволновалась Саша. Тон Тимофея ей отчего-то не понравился.

– В таком, что на свободе вас оставлять опасно. Что предпримут родственники покойного Рогутского, неизвестно, так что рисковать не стоит. Надо вам где-то отсидеться.

– Дома? – с надеждой спросила Яна.

– У друзей? – уже прокручивая в голове различные варианты, спросила Саша.

– Пожалуй, – как-то неохотно, лишенным всякого энтузиазма голосом, проговорил Тимофей, – у меня.

– Что? – воскликнула Саша.

– Нет! – решительно возразила Яна.

– Мне дело надо закрывать! – повысила голос сыщица.

– Меня с должности снимут, я работать должна! – загалдели они в два голоса, не демонстрируя ни благодарности, ни понимания.

– Со дня убийства и так до фига времени прошло! Как я буду свидетелей искать! – заводилась Саша, просчитывая предстоящие трудности.

– У нас и так все вверх дном с этими санкциями, у нас объемы поставок снижаются, если я опять исчезну, мне голову начальство оторвет! – наливаясь румянцем, как яблоко спелостью, бурлила Яна. – Не могу я под арестом сидеть, мне работать надо!

– Не буду я сидеть под замком, у меня практика заканчивается!

Последние фразы они выпалили почти одновременно.

Тимофей демонстративно прикрылся от них двумя меню в толстых обложках из дерматина.

– Хватит! – простонал он из укрытия, потом вынырнул наружу и сказал спокойным, строгим голосом: – Эти люди посылали к вам убийц. Они не пожалели члена собственной семьи, вам мало?

– Как погиб Рогутский, еще неизвестно, – заметила Саша, успокаиваясь. – Официально он не справился с управлением.

– Нападение на меня было уже давно, и с тех пор никто мне не угрожал и на меня не покушался, – заметила Яна почти нормальным голосом, беря себя в руки.

– А я, между прочим, сотрудница полиции, и, в конце концов, я могу просто пойти к начальству, все ему вывалить и жить спокойно.

– А я после пропажи документов вообще никому не интересна, – пожала плечами Яна. – Нет документов, нет компромата, к тому же я сижу тише воды ниже травы, никого не трогаю.

– Все? – терпеливо выслушав их доводы, уточнил Тимофей. – Значит, так. Сперва с вами. – Он обернулся к Яне. – Про вас действительно, похоже, забыли. И даже, возможно, не вспомнили бы, если бы не «бы».

– В смысле? – озадаченно нахмурилась Яна.

– В том смысле, что сегодня во время нападения на Александру вы засветились, – проговорил Максимов и выдержал паузу, внимательно наблюдая, как меняется выражение ее лица. – Тип, напавший на Александру, скорее всего, тот же самый, что покушался и на вашу жизнь. Вряд ли у них имеется целый штат киллеров, к тому же обладающих одинаковым почерком. И то, что вы его не узнали, совсем не означает, что и он вас не узнал. Вы были жертвой, наверняка он не один день к вам присматривался перед нападением и достаточно хорошо запомнил. А сегодня вы бежали по освещенному двору, размахивали руками, кричали. – Лицо Яны из румяного постепенно становилось зеленовато-бледным. – Не надо быть Спинозой, чтобы понять, вы засветились.

Яна закусила предательски дрожащую губу и несчастными глазами с укором взглянула на Тимофея. Тот лишь молча утвердительно покачал головой.

– Теперь с вами, барышня, – обернулся он к Саше. – Вы, конечно, сотрудница полиции и так далее, но! – Он поднял вверх палец. – Стоило мне через верных людей попытаться собрать сведения о вас, при этом, заметьте, не связывая ваше имя с именем Рогутского… Хотя…

– Что хотя? – Обе девушки тут же вцепились в него взглядами.

Тимофей взглянул на них, взял себя в руки и как ни в чем не бывало продолжил:

– Хотя вы и не занимались расследованием его гибели, как на вас было организованно покушение.

– С чего вы взяли, что виноваты в этом вы, а не мой визит к Рогутской? – скептически приподняв бровь, уточнила Саша. Она уже успокоилась, овладела собой и вновь могла мыслить здраво.

– Потому… – проговорил Тимофей и замялся. Действительно, с чего он это взял?

– Так мы решили, потому что не знали о вашем визите к Рогутским, теперь, конечно, это не столь очевидно, – закончила за него Яна.

Максимов недовольно на нее покосился.

– Хорошо. Допустим, повлиял ваш визит, вряд ли это что-то существенно меняет. Убийца засек нас всех, значит, и заказчики уже знают, что мы втроем объединили усилия, а следовательно, представляем для них большую опасность, чем прежде. С этим, надеюсь, никто спорить не станет?

С этим спорить никто не стал. Просто Яна с Сашей тут же пригорюнились, размышляя каждая о своем.

– Нет. Я все равно не согласна тупо сидеть дома. Мне надо завершить расследование, у меня практика заканчивается, от этого зависит вся моя дальнейшая жизнь и успешная карьера, – прервала затянувшееся молчание упрямица Саша.

– Значит, свежая могилка на кладбище пугает вас меньше, чем испорченная карьера? – на этот раз уже не скрывая раздражения, спросил Тимофей.

Непонятно каким образом, но вместо одной взбалмошной капризной дамочки на нем повисли уже две, причем Максимов отлично понимал, что хотя его с Александрой Пономаревой и не связывают никакие обязательства, бросить ее на произвол судьбы он уже не сможет. Вот просто не сможет, и все. Он сердито взглянул на юную самоуверенную дуреху и тяжело вздохнул. Успешная карьера! Тоже мне, генерал МВД!

За столом повисло тяжелое недружелюбное молчание. Прервано оно было телефонным звонком.

– Это вас, – передавая телефон Саше после короткого «Алло» и двух секунд молчания, сказала Яна.

– Да? – смущенно буркнула в трубку Саша. Это звонил Чистиков.

– Ты как? Что происходит? Немедленно говори, где ты, мы с ребятами подъедем и заберем тебя! – взволнованно, но каким-то наигранно грозным голосом говорил Сашка, словно хотел жути нагнать.

– С какими ребятами? Что ты несешь? – прошипела она в трубку. – У меня все нормально, отбой. Не звони больше сюда. Заряжу трубку, сама тебе перезвоню. – И она нажала сброс. – Извините, это брат волнуется.

– Ничего, – улыбнулась Яна, борясь с приступом глупой детской зависти.

О Саше волнуются, ей звонят, у нее даже брат есть, наверное, старший. А вот она, Яна, одна-одинешенька на свете. Лера с отцом не в счет. У них свои заботы. Если бы не Максимов, пропадать бы ей в одиночестве. Эта мысль заставила Яну взглянуть на сложившуюся ситуацию иначе.

Она покосилась на Максимова и робко, покладисто спросила:

– Так что же нам все же делать, Тимофей Константинович, как вы считаете?

Мужчина уставился на Яну. Очередная странная, ничем не объяснимая мгновенная перемена? То бурный протест, категорическое «нет», а то нате вам.

Он хмуро взглянул на Пономареву. Та тоже, кажется, осознала справедливость его доводов, хотя никакого смирения или раскаяния не являла, а просто смотрела выжидательно, с умеренной долей недовольства.

– Свое предложение я высказал, теперь, наверное, стоит послушать ваши? – язвительно, с плохо скрытым злорадством спросил Тимофей. Надоели они ему со своими капризами, он голоден, он устал, он хочет домой, причем один.

Яна с Сашей переглянулись и снова задумались.

– Тимофей Константинович, – начала первой Яна, – я согласна с вашими доводами, но мне действительно надо работать, и потом, если я буду сидеть дома, то как мы вычислим человека Рогутских в компании?

– Они не Рогутские, они Пименовы, – недовольным голосом поправил ее Максимов.

– Неважно. Все равно его надо вычислить, – мягко, но настойчиво гнула свое Яна. – А значит, мне придется ходить на работу.

– Зачем? – прежним сердитым голосом спросил Тимофей.

– Как зачем? Я же только что объяснила! – уставилась она на него.

– Я имею в виду, зачем нам кого-то вычислять? В отличие от Александры никакое дело нам закрывать не надо. Главная моя задача – сохранить вашу жизнь, для этого достаточно посадить вас под арест.

– Но мне-то надо дело закрывать! – встряла в их разговор Саша, которой и жизнь была дорога, и карьера небезразлична.

– Нам тоже, – повернулся к ней Тимофей. – Лучшим исходом для нас будет раскрытие убийства Огородниковой, причем попутно надо будет доказать, что смерть Рогутского была не случайна, оттуда протянуть ниточку к семейке, и вот тогда передать дело в надежные начальственные руки.

– Тимофей Константинович, но ведь вы сами сказали, что мы не можем доверять полиции! – перебила его Яна возмущенным, полным недоверия голосом. – Вы что, хотите Сашу подставить?

Тимофей лишь укоризненно на нее взглянул.

– Я сказал, в надежные, а потом уже начальственные руки. Прежде чем идти к кому-то с этим делом, надо будет как следует все просчитать, чтобы не попасть на кладбище.

– Что-то мне не хочется во все это ввязываться, – проговорила Яна, глядя на свои руки и отчетливо понимая, что никогда в жизни не была борцом за правое дело и искателем приключений. Все, к чему она стремилась, – это тихая, уютная, сытая жизнь без ярких событий и впечатлений. Плевать ей на должность, на зарплату, на «Рыбный путь». Вполне можно найти другую работу и начать все сначала. – Я, пожалуй, уволюсь из компании, и дело с концом. Если надо, могу даже пару лет в другом городе пожить, пока все не уляжется.

Тимофей с искренним изумлением взглянул на нее.

– А я вот не могу в другом городе пожить, – плаксивым голосом заявила Саша. – Но раскапывать в одиночку такое дело тоже не хочу. Давайте сразу передадим его в надежные руки, и пусть они копаются, а мне оценку по практике поставят и положительный отзыв напишут. Я, между прочим, студентка еще, у меня опыта нет, и вообще, я хочу стать юристом, а не сыщиком. – Последняя фраза прозвучала уж совсем по-детски жалобно.

Приехали, криво усмехнулся Тимофей, глядя на свою бравую команду.

Ему надо было подумать. Конечно, он не рассчитывал, что зеленая стажерка Пономарева в одиночку будет распутывать этот клубок, но на помощь ее сильно надеялся. Что касается Яны, он привык видеть ее бодрой, собранной и целеустремленной, несмотря ни на что, а не раскисшей клушей с пораженческими настроениями.

Время близилось к одиннадцати, официантка то и дело демонстративно прохаживалась мимо них взад-вперед, никаких других посетителей в зале уже не было. Надо было что-то решать.

Тимофей сам себе покачал головой и заключил:

– Значит, так. Время уже позднее, сегодня мы ничего не решим. Мне нужно время обдумать ситуацию, взвесить все факты. Александру мы сейчас отвозим домой, с тем что завтра она носа из дома не высовывает. Хотя бы один день, – добавил он на всякий случай, чтобы избавить себя от возможных споров. – Яна едет ко мне, по крайней мере, до утра. Там мы решим, можно вам завтра выйти на работу или не стоит и как быть дальше.

Обе девушки сперва хотели возразить, но обе, не сговариваясь, молча закрыли рты, видимо, сочтя за лучшее ситуацию не обострять и Тимофея не злить. Выражение его лица и так уже выглядело не слишком дружелюбным. Он то и дело бросал на обеих девушек тяжелые, сердитые взгляды и играл желваками.

Утро застало Яну на чужом диване в чужой гостиной. Занять хозяйскую кровать она вчера категорически отказалась. На работу ей идти запретили, так что она вполне сносно выспалась, учитывая обстоятельства и тревожные сны, мучившие ее ночью, и проснулась в пустой квартире, наполненной чужими запахами и тревожной тишиной.

Яна огляделась. Вчера ей некогда было изучать обстановку. Максимов постарался как можно быстрее накормить ее омлетом и отправить спать, сославшись на усталость и завтрашний трудный день. Она, разумеется, и сама хотела как можно скорее завершить тягостный, наполненный событиями и разговорами вечер и, удалившись в гостиную, практически сразу выключила свет, дабы не обременять хозяина.

И вот теперь, лежа на диване, она не спеша осматривала комнату, освещенную сумеречным светом, пробивающимся сквозь плотно задернутые шторы.

Комната была большая, метров двадцать, с высокими потолками. Обстановка была скудной, диван, два кресла, небольшая стенка современного дизайна и, разумеется, большущая плазма на стене. Цвет стен был какой-то непонятный, то ли серый, то ли голубой, а может, голубовато-серый. В общем, ничего интересного в комнате не было, и тогда Яна, еще раз внимательно прислушавшись, вылезла из-под одеяла и, робко приоткрыв дверь, выглянула в прихожую.

Определенно она была в квартире одна. Девушка вернулась назад в комнату, надела хозяйский халат, любезно предоставленный в ее распоряжение, и двинулась на разведку. Ей ужасно хотелось осмотреть квартиру до возвращения Максимова. С дрожью и трепетом несвойственного ей любопытства Яна перешагнула порог спальни.

Спальня была гораздо интереснее гостиной. Здесь имелись два небольших пузатых шкафа из карельской березы, явно старинных, то бишь, как говорят культурные люди, антикварных. Странный выбор для одинокого холостяка. Большая кровать, вполне современная, с железной кожаной спинкой, компьютерный стол, тоже современный, старинное бюро, тяжелые многослойные портьеры и пятирожковая люстра с шелковыми плафонами и хрустальными подвесками. К тому же стены украшали репродукции Дега. Голубые танцовщицы.

Интересный выбор для мужчины, скептически поджав губы, подумала Яна. На балетомана Максимов похож не был. Но, возможно, она его плохо знала. А может, комнату декорировал не он? Например, его девушка или бывшая жена. Именно бывшая, потому что на данный момент отсутствие в жизни Максимова женщин было очевидно.

Яна еще раз окинула взглядом комнату и собралась уже выйти, когда ее взгляд упал на собственное отражение в зеркале. Созерцание воздушных балерин в муаровых пачках настраивало на возвышенный лад, и вдруг… Плотное, полосатое округлое нечто, перетянутое посередине кушаком, отразилось в зеркальной поверхности, как пародия, как антагонизм красоты, грации и изящества. Яна опустила взгляд на свои босые толстенькие ножки, потом медленно с отвращением обозрела себя в целом, попыталась втянуть в себя живот, но в толстом махровом халате это ей не удалось, зрелище было по-прежнему отвратительным.

– Ну и наплевать! – сердито бросила она зеркалу. – Кому нравится арбуз, а кому свиной хрящик. – И решительно покинула комнату.

На кухне у Максимова было скучно. Особенно скучно в холодильнике. Две банки шпрот, кусок сыра, начатая пачка масла, полпалки колбасы, просроченный пакет молока, крошечные упаковки сливок, какие выдают в дешевых забегаловках, и забитый пельменями и замороженными котлетами холодильник.

Ни печенья, ни конфет, ни зефирки, ничего, обшарив каждый шкафчик, каждую полочку, с тоской заключила Яна. Чувствовала она, что не стоит к нему ехать.

Девушка еще раз огляделась вокруг. При втором взгляде на квартиру стало ясно, что хотя откровенного бардака здесь и нет, но и тщательной уборкой тут тоже никто сто лет не занимался. Пыль по углам, давно не мытая раковина в ванной, кафель в подтеках.

В общем, напившись кофе с бутербродами, Яна от скуки взялась за уборку. Все лучше, чем на диване перед теликом валяться, к тому же и зарядка, и от мыслей неприятных отвлечься можно.

Время близилось к обеду, девушка со свойственной ей педантичностью наводила чистоту, позаимствовав у Максимова футболку и спортивные брюки. В конце концов, это не ее вина, что она явилась к нему в чем была на работе. Яна хотела заехать домой за вещами, но Максимов запретил, так что она убедила себя в том, что имеет право на некоторые вольности. Звонить хозяину квартиры и спрашивать разрешение позаимствовать на время вещи ей отчего-то категорически не хотелось.

От одной мысли о звонке девушка начинала глупо краснеть, мысли у нее путались, она не могла придумать ни одного умного слова и просто не знала, с чего начать разговор.

– Как последняя дура! – ругала себя перед зеркалом Яна. – Начальник отдела!

Подумаешь, позвонить знакомому мужчине. Если бы он был ее бывшим любовником или она в него влюблена была, тогда еще ладно, хоть какое-то объяснение. А так?

Но тут Яне весьма несвоевременно вспомнился их несостоявшийся поцелуй. И она мгновенно почувствовала дрожь в руках и слабость во всем теле.

Нет, точно надо роман с кем-нибудь закрутить, размышляла девушка, уже орудуя шваброй за диваном. А то так и одичать недолго. И вес ее в этом не помеха, многим мужчинам, наоборот, нравятся полненькие женщины, а не с торчащими в разные стороны ребрами.

Беда заключалась в том, что Яна вовсе не была так уверена в своем последнем утверждении. По правде говоря, мужчины, предпочитающие толстушек, были скорее мифом, чем реальностью, иначе с чего бы она прозябала в одиночестве?

Яна разогнулась, облокотилась о швабру и задумалась: а когда в последний раз хоть какой-то мужчина оказывал ей знаки внимания, хотя бы смотрел на нее с интересом? Минут через пятнадцать напряженной умственной деятельности пришлось признать, что, наверное, никогда. Оба ее коротких романа основывались скорее на дружбе, нежели на ее женской привлекательности, и это были единственные два случая, когда представители противоположного пола проявили к ней искренний, бескорыстный интерес.

Ужасно!

Яна бросила швабру и села в кресло. Как так случилось, что ее налаженная, в общем-то, благополучная и даже счастливая жизнь вдруг полетела в тартарары? Два месяца назад она была абсолютно всем довольна. Все ее мечты сводились к ремонту в комнате и покупке новой мебели, а сейчас?

Из глубокой задумчивости ее вывел звонок в дверь. Девушка очнулась, взглянула на часы, потом на швабру и недомытый пол, на себя и в панике заметалась по комнате. Максимов вернулся раньше, чем она рассчитывала, еще и пяти не было. Хоть бы позвонил! Яна судорожно дотирала пол, пытаясь одновременно переодеться, а звонок гулким тревожным звоном уже в третий раз понесся по квартире.

Стоп, остановила сама себя девушка. Она просто ополоумела. Что она делает? Надо немедленно открыть, а то Максимов подумает, что ее уже грохнули, и просто дверь снесет. Отчего-то она была уверена, что ему это по силам.

Бросив швабру и юбку с блузкой на диван, Яна поправила волосы, одернула футболку и пошла открывать.

– Извините, я просто увлеклась и… – начала объяснять она и замолкла на полуслове.

Глава 13

– Простите, – проглотив удивление, пробормотала Яна. – Вам кого?

На пороге стояла невысокая худенькая пожилая леди. Именно леди. Она стояла, горделиво расправив плечи, с высокомерно приподнятой головкой, украшенной небольшой фетровой шляпкой, небрежно держа в ухоженных ручках длинные элегантные перчатки.

Дама смерила Яну пристальным неторопливым взглядом и после секундной паузы заключила:

– Вас. – После чего с королевским достоинством проследовала в квартиру, Яна и пикнуть не успела.

Войдя в прихожую, дама поставила на подзеркальник сумочку, скинула девушке на руки легкое кашемировое полупальто цвета лаванды и, оглядев в зеркале свое безупречное отражение, не разуваясь, прямо в сапожках, направилась в гостиную.

Последнее Яне крайне не понравилось. Во-первых, она уже вымыла в прихожей пол, во‑вторых, в гостиной уборка была еще не закончена.

Видимо, гостья это тоже поняла, потому что, замерев на пороге комнаты, осмотрела придирчиво швабру и отодвинутый диван и по-прежнему молча отправилась на кухню, мимоходом заглянув в спальню.

Яна почувствовала, что закипает. Подобная беспардонность никогда не вызывала у нее ни сочувствия, ни одобрения. Тоже мне, королева Шантеклера!

Что за Шантеклер такой, девушка не знала, но так всегда говорила бабушка, видя перед собой самонадеянных задавак. Яне красивое слово в детстве очень нравилось, и она его незаметно усвоила.

А дамочка тем временем уже присела бочком за обеденный стол, легко закинув ножку на ножку, ибо, несмотря на возраст, а ей было не меньше пятидесяти, у нее все равно были именно ножки. А вот у Яны в ее тридцать – ноги.

Где в жизни справедливость, подавила вздох девушка и, строго сощурив глаза и приподняв брови, холодно поинтересовалась:

– Не будете ли вы так любезны представиться и сообщить цель вашего визита? – Гостья располагала к витиеватости фраз.

Дама улыбнулась краешком рта, поправила темную прядку на лбу и произнесла неожиданно сильным, хорошо поставленным голосом:

– Я Маргарита Ростиславовна Максимова, мать хозяина квартиры.

Это лаконичное представление повергло Яну в какую-то непонятную апатичную слабость. Она как-то вскользь вспомнила свою безразмерную футболку и закатанные до середины икры серые спортивные брюки, большеразмерные тапки, выданные ей Максимовым, собранные как попало в пучок волосы и раскрасневшиеся от физического труда щеки. Наверное, эта дама приняла ее за домработницу, уныло размышляла девушка.

Впрочем, так оно и лучше, лишь бы ушла до возвращения Максимова. Вслух же она вяло произнесла:

– Очень приятно. Извините за беспорядок, я еще с уборкой не закончила.

Маргарита Ростиславовна взглянула на нее, удивленно склонив набок голову и приподняв брови.

– Что ж, тогда заканчивайте поскорее, переодевайтесь и возвращайтесь на кухню. Чаю попьем.

Яна молча кивнула и двинулась назад в гостиную.

– Вас, кстати, как зовут? – окликнула ее Маргарита Ростиславовна.

– Яна. Яна Викторовна Сорокина, – покорно представилась девушка и поспешила к швабре.

Пока она домывала пол, Маргарита Ростиславовна, судя по звукам, доносившимся с кухни, ставила чайник и накрывала на стол.

Яна уже успокоилась. Да и что ей, собственно, волноваться. Она же не в невестки явилась набиваться Маргарите Ростиславовне, просто вынужденно оказалась гостьей ее сына.

Да и вообще, не будем забывать, что при всем своем королевском великолепии Маргарита Ростиславовна приходится матерью человеку, нарушившему закон и даже сидевшему в тюрьме, а это вряд ли можно назвать поводом для гордости. Хотя, возможно, в случившемся и нет ее вины.

И тем не менее Яне себя стыдиться нечего. Она уважаемый член общества, умная, образованная, успешная, а вот переоденется, и вообще станет человеком, хотя и толстым.

Когда Яна появилась на кухне вновь, Маргарита Ростиславовна сидела за столом, но уже без шляпки, обутая в домашние тапочки на гейше и украшенные помпонами. Ее блузка с бантом и юбка-карандаш располагали к английскому чаепитию, впрочем, как и со вкусом накрытый стол. Взгляд мадам Максимовой стал каким-то иным. Мягче, что ли? Доброжелательнее? Лицо расслабилось и приобрело некую приветливость, которая шла ей куда больше высокомерно приподнятых бровей и брезгливо поджатых губ. И тем не менее Яна решила не расслабляться. Теперь она привела себя в порядок, сделала макияж, уложила красиво волосы и надела рабочий костюм, в котором мгновенно почувствовала себя как дома.

– Присаживайтесь, – пригласила ее Маргарита Ростиславовна, сопроводив слова царственным широким жестом. – Вам черный, зеленый? Молоко, сахар? Итак, вы новая девушка Тимофея? – полуутвердительно спросила она, не делая никаких пауз в разговоре.

Яна от такого предположения едва не рассмеялась. Чтобы мужчина, имеющий такую миниатюрную мамашу и украшающий стены спальни танцовщицами Дега, влюбился в такую плюшку, как она? Вот уж действительно умора. Правда, теперь понятно недавнее поведение Маргариты Ростиславовны, обыкновенная материнская ревность. Мальчик хоть и вырос, но, очевидно, до сих пор нуждается в опеке и присмотре. Пожалуй, было бы забавно, если бы Максимов вернулся домой именно сейчас, размышляла Яна, стараясь подавить неуместную веселость и все еще медля с ответом.

Но Маргарита Ростиславовна ее молчаливое гримасничанье расценила иначе.

– Вы извините, я, возможно, повела себя несколько жестко и провокационно, – заговорила она, не дождавшись Яниного ответа. – Но, видите ли, строго между нами, все последние пассии Тимофея были на редкость неприятными и даже нагловатыми особами. Отношения у нас не складывались, и Тимофей даже перестал меня знакомить со своими девушками. – Она, доверительно понизив голос, наклонилась к Яне и, как некую страшную тайну, поведала: – Он даже утверждал, что у него давно никого нет. Дел, видите ли, слишком много, некогда личную жизнь устроить! Спасибо соседке, – вновь переходя на нормальный тон, продолжила она. – Увидела, как вы мусор выносите, и тут же мне позвонила.

Яна слушала Маргариту Ростиславовну с двояким чувством. Во-первых, ее ужасно забавляло, что такого взрослого, самостоятельного мужчину, каким ей казался Максимов, так опекает мамочка, а во‑вторых, что ее приняли за его девушку. А в‑третьих, глазастая соседка. А в‑четвертых, она чувствовала себя героиней какого-то водевиля. Лицо ее при этом выражало лишь вежливый интерес. Что-что, а владеть собой Яна умела.

Интересно, как лучше поступить, сейчас сказать правду или дождаться возвращения Максимова, посмотреть на его реакцию? Пока девушка забавлялась сама с собой, Маргарита Ростиславовна продолжала изливать душу, воспринимая Янино молчание как согласие.

– Признаться, увидев вас в одежде сына и его тапочках, я как-то сразу же воспылала к вам неприязнью, совершенно необоснованно. Надеюсь, вы меня простите. – Она протянула девушке узкую маленькую лапку, украшенную массивным перстнем, и произнесла с ласковой улыбкой: – Мир?

Яне ничего не оставалось, как пожать ее. Теперь уж она твердо решила расставить все точки над «и». Но Маргарита Ростиславовна вошла во вкус и продолжала свой монолог, не обращая внимания на Янины попытки вставить хоть слово.

– У Тимофея давно не было в квартире такого порядка. Я всегда считала, что любящая женщина обязательно будет хорошей хозяйкой. К тому же по вам сразу видно, что вы состоявшаяся личность, а не какая-то там размазня-прилипала. Лишь бы за чью-то шею уцепиться, – фыркнула презрительно Маргарита Ростиславовна, очень польстив этим Яне. – Вы кем работаете?

– Я начальник отдела продаж в крупной компании, занимающейся…

– Прекрасно! – перебила ее Маргарита Ростиславовна. – Тимофей всегда предпочитал деловых девушек. Возможно, вы не знаете, но я преподаю в Академии русского балета имени Вагановой. Тимофей вам не рассказывал?

– Нет.

– Ну разумеется! Это не та тема, которая интересна девушкам, – покивала она. – И тем не менее, хочу вам заметить, он всегда был равнодушен к моим ученицам. И к артисткам вообще. Даже удивительно.

– Действительно, – искренне согласилась Яна.

– Возможно, это своего рода пресыщение, – делая глоток чая, задумчиво проговорила Маргарита Ростиславовна.

Сервиз, из которого они пили чай, был на редкость изящный, такой же, как и сама Маргарита Ростиславовна. Тонкий костяной фарфор с нежным рисунком, изысканной формы чашки. Яна с тайной завистью наблюдала за матерью Максимова и с горечью думала о том, что ей самой к старости грозит превратиться в неуклюжего бегемота. Ничего аристократического, ничего элегантного. Маргарита Ростиславовна даже сейчас, в свои годы, могла легко затмить Яну, что было совсем уж несправедливо. Эти посторонние мысли все время отвлекали ее, поэтому, когда Маргарита Ростиславовна вдруг поднялась из-за стола и сообщила девушке, что опаздывает на работу, та все еще не собралась с мыслями и так и не успела объяснить причину своего появления в квартире Тимофея Максимова.

Последствия своей нерешительности она смогла оценить, лишь когда за Маргаритой Ростиславовной закрылись двери лифта.

Елки, она же позвонит сынуле и наверняка сообщит, что познакомилась с его новой девушкой, и та ей даже понравилась. Яна отчего-то ужасно перепугалась, ей вдруг показалось, что Максимов после такого решит, что она ему навязывается, пытается втереться в его семью или влюбилась в него, что было совсем уж дико и неприемлемо. И тут Яна в очередной раз вспомнила о несостоявшемся поцелуе и пришла в еще больший ужас. Точно решит, что влюбилась!

– Что же делать? – полными ужаса глазами посмотрела она на свое отражение в зеркале, совещания с самой собой вошли у нее в последнее время в дурную навязчивую привычку. – Надо срочно звонить Максимову и объясняться. Желательно опередить его мамочку.

Так она и сделала.

Саша маялась. Она все утро бессмысленно бродила по квартире, совершенно не понимая, чем себя занять. Это было странно, потому что Сашка любила оставаться дома одна. В редкие дни прогулов она до обеда валялась в кровати, испытывая неземное блаженство, потом устраивала себе пенную ванну, потом готовила всякие вкусности типа горячих бутербродов или взбитых сливок с печеными яблоками. В общем, получала от жизни максимум удовольствия. Но сегодня все шло наперекосяк.

Во-первых, ее подкинуло ни свет ни заря. Мать еще была дома. Во-вторых, с тех пор она бессмысленно бродит по квартире. Даже не завтракала еще толком.

Саша плюхнулась на стул возле письменного стола и сердито уставилась в окно. Там накрапывал мелкий тоскливый дождик. В принципе ей бы радоваться, что в такую погоду не надо никуда бежать, но не тут-то было.

Если раздобыть фотографию Рогутского и начать опрос жильцов дома, причем опрашивать всех подряд, то наверняка хоть один свидетель да найдется. А еще надо обязательно опросить всех автовладельцев во дворе Огородниковой и на всякий случай в соседних дворах. Наверняка он припарковался подальше от нужного подъезда. Хотя…

Как считает Тимофей, убийство было незапланированным, и она с ним в этом согласна. А значит, зачем Рогутскому было парковаться за сто верст? Саша выпрямилась и словно налилась изнутри энергией.

Убили Огородникову днем, значит, стоит расспросить мамаш на детской площадке и вообще поговорить со всеми, кто бывает днем во дворе. Пенсионеры, собачники. Эх, жаль, погода плохая, можно было бы прямо сейчас и отправиться, забыв о наставлениях Тимофея, размышляла девушка.

В принципе Тимофей прав. Достаточно найти свидетелей. Мотив у нее имеется. Хотя… Мотив у нее имеется на словах. Есть показания родителей и сестры Огородниковой. Показания адвоката. Вспомнив про адвоката, Саша задумалась. А захочет ли он выступать в суде в качестве свидетеля? Во время их разговора Лепшин всячески подчеркивал субъективность своего мнения, основанного на словах самой Огородниковой. Никаких доказательств того, что она села из-за Рогутского, нет. И вообще, как ни крути, ей придется запрашивать из архива старое дело Огородниковой и искать в нем зацепки. А для этого придется идти к Рязанцеву, а он ее слушать не захочет.

Да она и сама к нему не пойдет. Потому что стыдно и страшно. Саша снова сдулась и пригорюнилась.

А может, этот крутой Тимофей с помощью своих связей раздобудет ей дело? Эх, жаль, она вчера не поинтересовалась, кем он работает. Может, Сорокиной позвонить, спросить? Эта идея навела ее на новые мысли.

Интересно, увез вчера Максимов Сорокину к себе или нет и чем все это кончилось? Саша двусмысленно усмехнулась. И Тимофей, и Сорокина казались ей людьми взрослыми, а потому ей было ужасно смешно наблюдать за их маневрами. Все-таки мать, наверное, была права, когда говорила, что от любви люди глупеют, причем независимо от возраста. Правда, она это говорила применительно к своей начальнице и ее поклоннику, мастеру какого-то участка. Обоим было около пятидесяти, и весь ЖЭС с горячим интересом следил за их «тайным романом» и жутко потешался.

Саша еще вчера заметила некую странность в отношениях Тимофея и Сорокиной. Обращаются друг к другу на «вы», хотя явно ровесники и знакомы хорошо, а Сорокина его еще и по имени-отчеству называет. Вот бред! И Саша вчера заметила, что хотя Тимофей временами и злится на Сорокину, но она ему определенно нравится. А Сорокина то ли закомплексованная старая дева, то ли влюблена в него по уши, потому что то краснеет, то дергается, ни одна из Сашкиных подруг не стала бы вести себя так с мужиком.

Странные они оба. И возраст тут ни при чем. Интересно, было у них что-нибудь сегодня ночью или нет? На месте Сорокиной Саша бы такого шанса не упустила. Тимофей, на ее взгляд, был довольно симпатичным, и подтянутый, и одет хорошо, к тому же машина у него дорогая, и квартира своя, и зарабатывает наверняка неплохо. Короче говоря, не вариант, а мечта. А Сорокина уже в критическом возрасте пребывает, ей надо за любого кандидата хвататься, к тому же она толстая. Хотя Тимофея это, кажется, не смущает. Но все равно, толстухе устроиться в жизни сложнее. Хотя на лицо Сорокина вполне ничего, даже симпатичная, и одевается правильно, ей такой стиль идет.

Да, смотришь иногда на людей и удивляешься, до чего они слепы бывают, сидят в одном шаге от собственного счастья и руку протянуть ленятся. А что, если ей самой Тимофеем заняться? – посетила Сашу новая свежая мысль. Он не очень старый, симпатичный, у него определенно имеются связи, если и не женится, так, может, хоть на хорошую работу устроиться поможет? А то, что ему Сорокина нравится, так это дело поправимое. Сашка Сорокиной сто очков вперед даст. Во-первых, она моложе, во‑вторых, красивее, в‑третьих, у нее фигура шикарная. Сашкины глаза засверкали. Идея была гениальная. Особенно по части карьеры.

Может, действительно позвонить, узнать, как там у них дела? И девушка взялась за телефон.

– У них ничего не было. У них ничего не было, – злорадно напевала Саша, крутясь перед зеркалом возле распахнутого шкафа. – Максимов будет мой, Максимов будет мой.

Хорошая фамилия Максимов. Александра Максимова. Круто! Надо будет получить права, наверняка он подарит машину после свадьбы.

А почему бы и нет? Тут главное – не переборщить, как на Алискином дне рождения. Воспоминания о собственном позоре заставили Сашу поморщиться, но она тут же взбодрилась и усилием воли отогнала неприятные мысли.

Глава 14

Утром Тимофей постарался улизнуть из дома как можно тише, чтобы не потревожить спящую Яну. Даже завтракать не стал. Почему он так боялся ее разбудить, он и сам не знал, но подозревал, что просто боялся встречи. Эти подозрения беспокоили его еще больше, а потому он старался вообще об этом не думать, а полностью погрузился в решение стоящей перед ним непростой задачи – скорейшего расследования смерти Рогутского, Огородниковой и передачи материалов надежным людям в прокуратуре, что должно было автоматом избавить Яну, а теперь еще и Пономареву от расправы.

Интересно, а не многовато от него требует Курышев за обыкновенную зарплату? – посетила Тимофея неожиданная свежая мысль. Впрочем, с Курышевым он потом разберется, да и вообще это уже не главное. Каким-то удивительным образом он погряз в этом деле и теперь уже не бросит, пока до конца не доведет. Просто совесть не позволит. Он вспомнил Янины перепуганные глаза, когда он сказал ей, что она снова засветилась, потом вспомнил молоденькую самонадеянную Сашку. Точно не позволит. Дурацкое несовременное рыцарство сидело у него внутри, было записано на клеточном уровне и проявлялось в самое неподходящее время. То на уборке картошки, то на танцплощадке в сельской местности, то еще в каком-нибудь столь же неподходящем месте. Причем откуда взялось, непонятно. Папочке-поэту это качество было абсолютно чуждо. Может, от деда передалось? Дедов своих Тимофей не знал, оба умерли еще до рождения внука, так что размышления пришлось прервать за недостатком данных и приступить к работе.

Первым делом Максимов занялся изучением обстоятельств гибели Рогутского. Исходя из имеющихся в деле материалов, следовало: джип Рогутского шел на большой скорости по верхнему шоссе в сторону Зеленогорска. По словам немногочисленных очевидцев, на участке трассы между Солнечным и Репино его обогнал «Шевроле Тахо», несшийся на огромной скорости, и буквально выкинул джип Рогутского с дороги, тот вылетел на обочину и врубился в опору Западного скоростного диаметра. Фотографии, прилагавшиеся к делу, не оставляли сомнений в исходе аварии. Дело было вечером, видимость и без того была плохой, да еще скорость, да еще «Шевроле». Номеров его никто не разглядел, а сам он, естественно, не остановился, а скрылся в неизвестном направлении.

Его немного поискали и дело это бросили, ведь непосредственного столкновения с машиной Рогутского, судя по всему, не было.

Тимофей задумался. Гибель Рогутского, конечно, могла быть случайной. Но в его ситуации стоит принять за аксиому, что его все же убили. Единственный шанс доказать это – обнаружить «Шевроле Тахо». Вопрос – как?

Тимофей не ГИБДД, прошерстить все аналогичные машины в городе он не может, а значит… А значит, если только машина не была специально угнана для этого дела, то она должна принадлежать кому-то из родственничков покойного Рогутского или кому-то из их ближайшего окружения. Второе скорее. «Тахо» – машина дорогущая, такую купить не всякому под силу, значит, даже если за рулем сидела «шестерка», владельцем должен быть кто-то из ближнего круга мэра.

Дело за малым, вздохнул Тимофей. Как собрать необходимые сведения, не подставив себя и своих информаторов? И потом, фамилия мэра и тестя Рогутского Тимофею хорошо известна, а вот как быть с их окружением? Где Питер, а где славный город, возглавляемый мэром? Он вообще представления не имеет, что там и как.

Тимофей пошевелил густую растительность на макушке и, подперев рукой щеку, глубоко задумался.

Думал он долго, пока его не вывел из задумчивости телефонный звонок. Мужчина рассеянно взглянул на дисплей, потом нахмурился, все еще не спеша ответить, и наконец, встрепенувшись, схватил трубку.

– Здорово, Тимоха, как жизнь? – раздался из трубки хрипловатый, развязный голос.

– Здорово, здорово! – как-то плотоядно щелкнув зубами, поприветствовал абонента Тимофей.

– Слышь, Тимка, выручай, у Маринки завтра день рождения, а я на мели, – требовательно канючил в трубке школьный приятель Тимофея Никита Стогов. – Я в конце месяца отдам. У меня там кое-какие бабосы должны поступить за очерк. Рассчитаюсь. Мне много не надо, тысяч пять. Лучше десять.

– А где те пятнадцать, что ты у меня на недельку в сентябре занимал? – откидываясь на спинку рабочего кресла и хищно улыбаясь, спросил Максимов.

– Тимка, так я же объяснял. Тогда у меня одно дело сорвалось, но сейчас я сразу все тебе и верну, правда, только в конце месяца.

Никита регулярно занимал деньги, точнее, пытался их занять у всех, кого знал. Большинство знакомых уже давно одалживать перестали, а Тимофей отчего-то жалел Никиту и деньги иногда давал, правда, вдвое меньше запрошенного, и всегда напоминал про старые долги. Хотя последнее было, наверное, глупо, потому что и ребенку было понятно, что никогда ему их не видать. И вообще, давать деньги взрослому работающему, к тому же не обремененному семьей человеку было верхом глупости. Никита и сам был в состоянии заработать, хотя и презирал труд и к тому же вел безалаберную, неорганизованную жизнь, совершенно не заботясь о завтрашнем дне, словно ему было не тридцать четыре года, а четырнадцать.

– Слушай, Стогов, – неспешно протянул Тимофей, – тебе бабки очень нужны?

– Очень, – решительно заверил его Никита.

– Заработай.

– Как? Мне они завтра нужны! А деньги будут к концу месяца, я же поэтому и звоню. Ну что тебе, жалко? Ну, хочешь, я тебе расписку напишу? – принялся снова клянчить Стогов.

– Нет. Я хочу, чтобы ты мне раздобыл сведения об одном человеке. Сделал это быстро, особо не светился, не говорил, кому информация понадобилась, и собрал максимально полные сведения и о нем, и о его ближайшем окружении, хорошо бы выяснить, какие у него самого и его ближнего круга имеются авто, последнее обязательно. Сделаешь, плачу за это… – Тимофей задумался, – полтинник.

– Сколько? – недоверчиво переспросил Никита.

– Пятьдесят тысяч, – спокойно, четко повторил Тимофей.

– Фью! – присвистнул впечатленный Никита. – Говори, кто такой.

Никита хоть и отличался безалаберностью в финансовых вопросах и непостоянством в личной жизни, как журналист он был на высоте. Он обладал профессиональной цепкостью, пронырливостью, умел без мыла влезть в любую щель, просочиться в любое общество и нарыть информацию любой степени секретности. Как, неизвестно. Своих профессиональных секретов он никогда не выдавал.

Тимофей продиктовал данные интересующего его лица, снабдил Никиту кое-какими зацепками, чтобы ускорить процесс, и, повесив трубку, самодовольно потер руки. Теперь оставалось только ждать. За полтинник Никита наизнанку вывернется.

Когда первая из проблем Тимофея разрешилась так быстро и необременительно, он заметно приободрился и засучив рукава приступил к разрешению следующей.

Следующей задачей Тимофей посчитал поиск «подсадной утки» в Яниной компании. Но с этим вопросом вполне могла справиться Милана. И Тимофей, дозвонившись до девушки, сформулировал ей следующую задачу.

– О’кей. Дня за три постараюсь управиться, – легкомысленно пообещала Милана. – Если это окажется баба, тогда за четыре.

Но Тимофей знал, что, как бы легкомысленно ни звучал ее тон, свою работу она воспринимает крайне серьезно и все выполнит, как обещала.

Теперь пришел черед заняться убийством Алены Огородниковой. Но заняться им Тимофей не успел.

– Алло? – строго сведя брови, проговорил он.

– Добрый день, Тимофей, это Саша Пономарева, – раздался в трубке звонкий, переливчатый голос стажерки.

– Здравствуйте, Александра, – проговорил без особого энтузиазма мужчина, ожидая очередной атаки под девизом «На волю, на волю, хочу я на волю». Но Александра его приятно удивила.

– Ну, как ваши дела, помощь не требуется? – весело поинтересовалась она без малейшего намека на нытье и жалобы.

– Благодарю, пока справляюсь, – улыбнулся в ответ Тимофей, решив, что можно расслабиться.

– А знаете, что я придумала? – поинтересовалась тем же бодрым тоном Александра, отчего Тимофей вновь нахмурился. – Я подумала, если мне удастся незаметно улизнуть из дома и где-то поселиться на время, то я вполне смогу заниматься расследованием, не появляясь, естественно, на работе и в универе и не сообщая никому о своем местонахождении, – вывалила свою идею Саша и замерла в ожидании реакции.

– Гм, – неуверенно кашлянул Тимофей.

– Ну не будут же они меня по всему городу караулить? – резонно заметила девушка. – А я смогу в это время разыскать свидетелей по убийству Огородниковой. Как считаете?

В принципе Пономарева была права. Если она незамеченной покинет дом, хватятся ее не сразу, в том, конечно, случае, если за ней действительно следят. А когда хватятся, будут искать в наиболее очевидных местах. Университет, работа.

А если Пономарева сама разберется со своими делами, ему меньше хлопот. Правда, если ее убьют ненароком, он до конца дней себе этого не простит.

Нет, лучше пусть сидит дома. Приняв решение, Тимофей озвучил его Александре. И она снова его удивила.

– Ну, раз вы так считаете, – легко смирилась с поражением девушка. – Тимофей, но это еще не все, – проговорила она несчастным голосом, и Максимов уже в который раз насторожился. – Я не говорила родителям о своих неприятностях, чего их волновать, так что они думают, что я благополучно хожу на работу.

– И что? – не совсем понимая, куда клонит Пономарева, спросил измученный спасением девиц Тимофей.

– Мама попросила меня купить кое-что в магазине, а выйти-то я и не могу, а она работает допоздна, и папа голодный придет…

– Пустяки, – расслабляясь, махнул рукой мужчина. – Пришлите эсэмэской, что купить, я куплю и завезу вам. Когда вам продукты нужны?

– Хорошо бы до пяти, – самодовольно улыбаясь, промурлыкала Саша. Дело было в шляпе. Тимофей Константинович попался на удочку, как неопытный юнец.

Не успел Тимофей повесить трубку и перевести дух, как телефон зазвонил снова.

Мужчина взглянул на дисплей и подтянулся.

– Добрый день, Яна. Как ваши дела? Выспались? – проговорил он вежливым мягким голосом.

Кажется, мать до него еще не дозвонилась, с облегчением выдохнула Яна, которая уже полчаса стремилась объясниться с Тимофеем. Первый раз она не успела взять в руки телефон, позвонила Саша и как-то пространно поинтересовалась ее делами. Потом у Тимофея было глухо занято, и вот наконец-то!

– Спасибо, прекрасно, – стараясь успокоиться, почти нормальным голосом ответила девушка. – А у вас как? Как наше расследование?

Голос Яны звучал ровно, мягко, и Тимофей незаметно для себя занял в кресле расслабленную позу и произнес немного усталым голосом, словно беседовал с близким приятелем:

– Понемногу. Вопросом Рогутского уже занимаются. Появились кое-какие идеи по поводу аварии, но по телефону говорить не хочется, да и рано, материала пока мало. А вы как утро провели? Кстати, – спохватился Тимофей, снова выпрямляясь в кресле. – У меня, кажется, совершенно пустой холодильник. Вы смогли позавтракать?

– Не волнуйтесь, все в порядке, – невольно улыбаясь, ответила Яна. – Вашего запаса пельменей хватит на месяц.

– Простите. Холостяцкая жизнь, – снова занимая удобную позу, повинился Максимов. – Но вечером обещаю заехать в магазин за продуктами, если есть какие-то пожелания, скидывайте список, обещаю все исполнить. Вы в каком магазине предпочитаете закупаться?

Ничего себе, подумала девушка, краснея от удовольствия.

– В любом, не беспокойтесь, а насчет продуктов… Я посмотрю, что нужно, и скину список. Да, и вот еще что, – торопливо, смущенно добавила она, от ее изменившегося тона Тимофей мгновенно вспотел и распустил узел галстука. – Ваша мама заходила.

– Что? – не сразу понял он, ожидавший чего-то совсем другого. – Кто заходил? Мама?

– Да. Я как раз уборкой занималась, когда она пришла, и кажется, она сделала неправильные выводы. – Яна чувствовала себя последней дурой, представляя, как изменилось лицо собеседника при ее сообщении.

Мама подумала, что толстуха со шваброй – его девушка. Сейчас он рассмеется, да просто расхохочется. И Яне стало тошно от унижения.

– В смысле? – не понял Тимофей насчет выводов, очень удивленный неурочным визитом матушки, предпочитавшей навещать его по воскресеньям, дабы наверняка застать дома.

– Ну, она подумала, что я ваша девушка, – чуть не плача от его недогадливости, объяснила Яна, – а я не успела ее разубедить, сперва растерялась, а потом она так стремительно ушла.

– А зачем она вообще приходила, она не сказала? – не обратил внимания Тимофей на Янину неловкость, и вообще, мамины подозрения, кажется, не произвели на него никакого впечатления. Может, он не понял или не расслышал?

Яна все еще страдала от конфуза.

– Ей соседка позвонила, сказала, что у вас в квартире хозяйничает посторонняя женщина.

– Ах, вот в чем дело, – рассмеялся, наконец, Максимов. – Да, мамочка в своем репертуаре. Надеюсь, она не наговорила вам глупостей и не обидела вас? Она иногда бывает слишком резка и считает, что может вмешиваться в чужие дела по собственному усмотрению, – извиняющимся голосом произнес он.

Яна почувствовала невероятное облегчение и поспешила заверить Максимова, что мама ее не обидела.

– Напротив, – рискнула она пошутить, – она сказала, что я ей очень понравилась, обычно она ваших девушек не одобряет.

– Да, маме угодить непросто, – усмехнулся в ответ Тимофей. – Что ж, надеюсь, больше незваных гостей сегодня не будет.

– А что, у вас еще много родственников? – окончательно успокоилась девушка.

– К счастью, нет.

Тимофей в очередной раз подтянул к себе листок с заметками по делу Огородниковой, когда позвонила мама. На этот раз он звонком вовсе не опечалился.

– Привет, мам, – поздоровался он, стараясь не выдать своего веселого настроения.

– Здравствуй, Тима, – строго поприветствовала его мама, сюсюканье было не ее амплуа. – Как у тебя дела, ты давно не звонил мне.

– Разве? А мне кажется, мы беседовали позавчера, – стараясь никак не выдать своей осведомленности, проговорил Максим, еле сдерживая смех.

– Хм. Я мать, мог бы звонить и чаще, – не спасовала Маргарита Ростиславовна. – Ну, что у тебя нового?

– Ничего. Работаю, – скучливым голосом ответил Тимофей, ожидая, когда же мамочка перейдет к главному.

– Да? А я слышала другое. У тебя появилась девушка! – обличительным тоном проговорила мама, с трудом скрывая самодовольство. Тимофей пожалел, что не видит ее сверкающих глаз и указующего перста. Было бы еще веселее.

– С чего ты взяла? Какая еще девушка? – разыграл он полнейшее недоумение, желая вынудить мать сдать своего информатора.

– Какая? Яна, разумеется, – тем же победным тоном продолжила Маргарита Ростиславовна.

– Яна? Ты что-то путаешь. У меня никого нет, – совершенно искренне, честно заявил мужчина.

– Тимофей, прекрати делать из меня дуру! У тебя есть девушка, ее зовут Яна, и я с ней даже познакомилась, – уже с ноткой обиды и укоризны провозгласила Маргарита Ростиславовна.

– Мама, ты за мной следишь? – с той же ноткой укоризны и недоверия спросил Тимофей, разумеется, возмущение его было сугубо наигранным, но Маргарита Ростиславовна поймалась на удочку.

– Как ты смеешь подозревать меня в таких вещах! – возмущенно воскликнула она, но тут же как-то смешалась. – Я за тобой не следила. Просто Анна Степановна случайно видела твою новую барышню и позвонила мне. Она знает, как я переживаю за тебя, ты мне ничего не рассказываешь, вот я и приехала познакомиться. А что такого? – К концу речи ее тон из неуверенно-оправдывающегося плавно сделался наступательно-обвинительным. – И, между прочим, она мне понравилась! – Последняя фраза звучала уже просто вызывающе.

– Очень жаль, – вздохнул Тимофей.

– Почему это? – встревожилась Маргарита Ростиславовна.

– Потому что она не моя девушка, – тем же повинным тоном произнес Тимофей, улыбаясь до ушей.

– Не ври мне. Она была у тебя в квартире, занималась уборкой, на ней были твои вещи! – решила легко не сдаваться Маргарита Ростиславовна.

– Яна Викторовна – дочь моего шефа. Сейчас он в отъезде, а у нее случились неприятности, и я был вынужден приютить ее на пару дней, – пояснил Максимов уже нормальным тоном, без всякого ерничанья.

– Неправда. Ты сам мне говорил, что у него сын.

– Сын и, как выяснилось, дочь от первого гражданского брака. Я сам о ней раньше не знал, – пояснил Тимофей, начиная нетерпеливо поглядывать на часы. Родственные отношения – это важно, но пора и к делам возвращаться.

– Ну, хорошо, пусть дочь шефа, что здесь такого? Она все равно мне понравилась, и уж коли она у тебя живет, ты вполне мог бы… – тут Маргарита Ростиславовна замялась на секундочку, и Тимофей мгновенно вмешался.

– Что я мог бы? Мама, ты себя слышишь? Что я, по-твоему, мог бы? – искренне возмутился он такому неприкрытому цинизму.

– Мог бы ее очаровать, поухаживать за ней, – ничуть не смутилась Маргарита Ростиславовна, – в конце концов, тебе уже тридцать, а мне нужны внуки. Так что я требую, чтобы ты повел себя как джентльмен и немедленно начал за ней ухаживать!

– Знаешь, мама, – с непонятным раздражением проговорил Максимов, – в следующий раз, если захочешь, чтобы я прекратил отношения с кем-то из женщин, непременно потребуй, чтобы я начал за ними ухаживать, после этого мне даже смотреть на них не захочется! – резко закончил он и повесил трубку, даже не дослушав мамины возражения, что было, несомненно, грубо, глупо и неуважительно.

Мама, разумеется, обиделась.

Настроение испортилось. Лучше бы он вообще трубку не снимал.

Остаток дня Тимофей собирал информацию, искал подходящего человека в прокуратуре, встречался со своим приятелем из органов, и когда взглянул на часы, времени оставалось только на магазин и поездку к Пономаревой. Ехать к ней ужасно не хотелось, но деваться было некуда, он сам посадил ее под домашний арест, теперь придется расплачиваться.

Тимофей заглянул в мобильник и обнаружил там два списка покупок.

Каждому известно, как мужчины обожают ходить по магазинам. По продуктовым особенно, с чужими списками незнакомых продуктов тем более. Так что не надо обладать особенно богатой фантазией, чтобы представить, в каком состоянии души Максимов покинул гипермаркет после поисков красной чечевицы фирмы «Мистраль», хлеба «Бурже», зефира в шоколаде «Шармель», крупнолистового чая «Хилтоп» «клубника со сливками» в металлической банке, помидоров черри на веточке, и так далее и тому подобное. А ведь на кассе пришлось все эти покупки расфасовывать по пакетам согласно сделанным заявкам, и все это под тяжелыми, недружелюбными взглядами стоящих позади него в очереди покупателей.

Сашка ожидала гостя с минуты на минуту. Чтобы завлечь Тимофея на чаепитие, она поставила в духовку замороженные яблочные слойки из «Призмы», запах поплыл по квартире упоительный.

Тимофей появился с опозданием на двадцать минут, Саша уже нервничать начала и даже звонить ему несколько раз собиралась, но каждый раз передумывала. Мужчины не любят, когда их дергают и торопят. Булочки остывали на столе, прикрытые салфеткой, хорошо хоть запах еще не выветрился, девушка специально закрыла все форточки, чтобы сохранить задуманный эффект.

Услышав звонок, она вскочила с тумбочки, на которой сидела возле входной двери, и, взглянув в зеркало, улыбнулась себе милой, расслабленной улыбкой, потом досчитала до пяти и открыла дверь.

– Добрый день, Тимофей! Проходите, пожалуйста, – распахивая дверь, любезно пригласила Саша.

– Спасибо, – буркнул он, входя в прихожую, и сразу же уловил запах свежей выпечки.

– Ставьте пакеты прямо на пол и раздевайтесь, чайку попьем, – весело щебетала девушка.

– Нет, спасибо. В другой раз, – борясь с усиленным слюноотделением, отказался хмуро Максимов.

– Ну, когда этот раз еще настанет, а мне надо с вами посоветоваться по поводу работы, – изящно наклоняясь за пакетами, так, чтобы продемонстрировать филейную часть, проговорила Саша.

Тимофей взглянул на девицу. Пономарева выглядела спокойной и скандал с нытьем затевать, кажется, не собиралась. А почему бы ему и не выпить чаю? Он устал от походов по магазинам, у него трещала голова, да и пахнет аппетитно.

– Ладно. Уговорили, – расстегивая пальто, произнес он.

– Вот и отлично, – обрадовалась сыщица. – Раздевайтесь, вот ванная, мойте руки, а я пока пакеты разгружу.

Тимофей отправился в ванную, а Саша быстренько затолкала обе сумки в кладовку и, когда он вошел в кухню, расставляла на столе парадные чашки и сахарницу, посредине стола красовалось блюдо со слойками.

– Какая вкуснятина! – искренне похвалил мужчина, проглотив первую булочку.

– Я люблю печь, – нагло соврала Саша, решив, что небольшая военная хитрость будет вполне уместна. – Я вообще готовить люблю.

– Очень похвально, – беря следующую булочку, одобрил Тимофей.

Пономарева была сегодня какой-то другой. Не взъерошенным подростком, а привлекательной девушкой. Черные леггинсы и обтягивающая черная туника очень ей шли, не зря Сашка так тщательно выбирала наряд. Тело у стажерки было крепкое, проработанное, сразу было видно, что барышня усердно занималась, но не балетом, а… Тимофей прищурил опытный глаз. Скорее всего, гимнастикой. С такими данными она могла бы податься не в юристы, а в… А куда ей, собственно, подаваться? В модели? В содержанки? Клубные танцовщицы? – возразил он сам себе. Молодец девочка – и умненькая, и хорошенькая, и фигурка отличная.

– А о чем вы хотели со мной посоветоваться? – спросил он, подобревший после еды.

Саша долго придумывала, о чем бы ей посоветоваться с Тимофеем, чтобы не было иллюзии, что она мечтает сесть ему на шею. Сперва она хотела попросить у него протекцию для устройства в какую-нибудь адвокатскую контору, потом похлопотать, чтобы начальство отметило ее практику благодарностью, потом помочь с закрытием дела. Но все это было слишком преждевременно и очень уж откровенно. Пришлось в очередной раз мусолить дело Огородниковой.

– Вы знаете, Тимофей, я все думаю об убийстве Огородниковой. И меня смущает отсутствие в этом деле улик. Вы думаете, если я найду свидетелей, видевших Рогутского в день убийства возле ее дома, этого будет достаточно? – Вид Саша имела в меру озабоченный, потому что обремененные серьезными проблемами девушки никогда не могут рассчитывать на успех. Кому нужны чужие головные боли?

– Вкупе с мотивом, да если нам удастся доказать убийство самого Рогутского, а еще прибавить сюда похищение Яны, должно хватить, – не очень уверенно проговорил Максимов, потому как и сам во многом сомневался.

– Скажите, Тимофей, – с интересом и «скрытым» восхищением глядя на собеседника, спросила она, – а вам когда-нибудь приходилось самому заниматься расследованием? У вас так успешно получается.

– Да нет, – не заподозрив подвоха, ответил мужчина. – Я работаю в крупной фирме юрисконсультом и всю жизнь интересовался именно этой областью юриспруденции.

– Ой, Сашенька, как мы с вами засиделись! – спохватился Тимофей спустя час, случайно взглянув на часы. – У вас, наверное, скоро родители вернутся, да и мне, признаться пора, – поднимаясь, оправдывался он, вспомнив о том, что дома его ждет голодная Яна.

Уходить ему не хотелось. Болтать с Сашей было весело и интересно, у нее обнаружилось прекрасное чувство юмора. Доев последние булочки, точнее, когда Тимофей доел последние булочки, они переместились из кухни в гостиную, и сытый мужчина окончательно размяк в мягком глубоком кресле, но ехать было надо. И он мужественно заставил себя встать и пойти в прихожую.

Когда он уже в пальто прощался с Сашей в дверях, она неожиданно приподнялась на цыпочки и чмокнула его в щеку, потом сама смутилась, пролепетала какую-то благодарность и, торопливо открыв замок, выпустила его из квартиры.

В лифте Тимофей ехал один и, пока спускался, потирал щеку, глупо улыбаясь и вспоминая милое Сашино смущение и ее тоненькие ручки, которые она положила ему на плечи, когда тянулась к щеке.

Глава 15

Яна ждала Максимова. Он обещал вернуться около шести – в полседьмого, а на часах уже было семь. Она ужасно тяготилась пребыванием в чужой квартире, невозможностью одеться удобно. Встречать Максимова в его собственных спортивных штанах и безразмерной футболке, прибавлявшей ей лишних килограммов пять, казалось неловким, а сидеть весь вечер в рабочем костюме – смешно и неудобно.

К тому же в доме не имелось еды, а еще у нее не было крема, нормальной расчески, фена, дезодоранта, да еще много чего, о чем вслух не говорят. Сколько она протянет в таких нечеловеческих условиях?

Чем дольше не было Максимова, тем мрачнее становилась Яна. Когда он, наконец, явился, свежий, бодрый, веселый, с пакетами, полными покупок, она уже находилась в состоянии кипения.

– Добрый вечер! – весело улыбаясь, поздоровался Тимофей, ставя на пол пакеты. – Извините, задержался, пришлось нашу заключенную стажерку навестить, – раздеваясь, отчитывался он. – Она меня такими вкусными булочками угостила, жаль, моя мама никогда не умела печь. А вы тут как поживаете? – Он повесил пальто и обернулся к Яне.

– Прекрасно, – ледяным тоном отрезала она. – Как долго мне придется здесь находиться?

Булочки он ел! Эта фраза отчего-то особенно ее взбесила. Ей почему-то стало ужасно обидно, что Тимофей не поехал сразу домой, а зачем-то отправился к Александре и пил там чай, да еще и с булочками, которые он к тому же хвалит.

– Ну, вероятно, несколько дней, – растерялся от такой встречи Тимофей. Его благодушное настроение улетучиться еще не успело, но словно споткнулось.

Он смотрел на Яну, на ее строгое лицо с плотно сжатыми губами, заглядывал в прищуренные сердитые глаза и не мог понять, что стряслось. Они так мило беседовали сегодня днем, когда она про маму рассказывала… Ах, да, разумеется, сообразил Тимофей и, улыбнувшись виноватой улыбкой, проговорил:

– Яна, вы меня извините за мамин визит, она у меня оригиналка с довольно жестким характером и отчего-то считает…

– При чем тут ваша мама? – тем же холодным, полным скрытого раздражения голосом произнесла девушка. – Она просто заглянула на минутку, и все. Недоразумение разрешилось, и говорить больше не о чем.

– Тогда я не совсем понимаю… – потер лоб Тимофей, пытаясь сообразить, что могло привести Яну в столь скверное расположение духа. – Да, кстати, я тут продукты привез, все, что вы заказывали, – решил он перевести беседу в понятное и безопасное русло, надеясь задобрить девушку. «А может, она просто голодная?» – сообразил, наконец, он, почувствовав легкий укол совести. – Яна, вы, наверное, голодная? Вы уж извините за задержку. Может, мы вместе что-нибудь быстренько приготовим? Может, омлет или яичницу? – соображал Максимов, пытаясь по ее лицу понять, туда ли он теперь двигается.

– А разве вы еще не наелись? – спросила Яна, слегка приподняв брови.

– Вообще-то даже объелся, но просто за компанию… – любезно предложил он.

– Благодарю, я тоже сыта. А продукты можете положить в холодильник, собственно, это вам. – Тимофею показалось, что ему бросили в лицо россыпью мелких камешков, отчего оно тут же запылало. А Яна, резко развернувшись, скрылась в гостиной, плотно прикрыв за собой дверь.

Тимофей стоял в прихожей и не мог шевельнуться. От хорошего настроения не осталось и следа. Ноздри его раздувались от едва сдерживаемого бешенства. Это что, благодарность? Это за то, что он с ней носился как с писаной торбой? У себя приютил, по магазинам бегает, как собачонка. Никакой личной жизни нет! Ему это надо? Да что она воображает? Теперь ясно, чем она мамочке приглянулась! Два сапога – пара! А он, как дурак, домой торопился! Пакеты эти идиотские пер! Лучше бы у Пономаревой остался, та хоть мозг не выносит, и вообще…

Тимофея просто разрывало на части от раздражения, что было ему вообще не свойственно. Он всегда считал себя человеком выдержанным и уравновешенным, но сейчас ему хотелось ворваться к Сорокиной и высказать ей все, что накипело.

– Спокойно, – сказал он себе, делая медленные вздохи и считая до десяти. – Спокойно.

Максимов с отвращением взглянул на пакеты с покупками, с трудом удержался, чтобы не пнуть их ногой, и твердым, решительным шагом прошел к себе. С Сорокиной они больше в этот вечер не виделись. Она не выходила из гостиной, а он не предпринимал попыток туда войти. Так они и легли спать, не обмолвившись больше ни словом.

Проснулся Тимофей рано, причем от угрызений совести. Вчерашнее раздражение уже прошло, зато всплыли в памяти некоторые мелочи, на которые вчера он просто не обратил внимания. Во-первых, Яна навела идеальную чистоту в квартире и ни словом об этом не обмолвилась. Во-вторых, о чем он догадался подумать только ночью, он привез человека в чужую квартиру без самых необходимых вещей и бросил его там на целый день даже без еды. За весь вчерашний день он ни разу не удосужился позвонить ей, а о продуктах спросил лишь потому, что Александре понадобилась его помощь. Хорош джентльмен! Радушный хозяин! И наконец, вечером вместо того, чтобы поспешить домой, он отправился в гости чаи распивать, а едва переступив порог дома – с опозданием, между прочем, на час, даже позвонить, предупредить, что задерживается, не соизволил, – принялся нахваливать Сашкины булочки. Дурак и эгоист!

Надо немедленно пойти и извиниться перед Яной. Только сперва, пожалуй, стоит завтрак приготовить. «Елки-палки! – вскочил на ноги Тимофей. – Я же сумки вчера так и не разобрал. Не дай бог сейчас еще выяснится, что все испортилось и есть опять нечего».

Максимов в панике выскочил в прихожую в одних трусах. К счастью, Яна, кажется, спала, и он на цыпочках подбежал к пакетам. Что-то в них потекло, из-под пакетов растекалась лужа, запаха, правда, не было. Он быстренько подхватил пакеты и отнес их в ванную, а сам принялся как можно тише ликвидировать последствия собственного эгоизма.

Когда пол был отмыт, покупки разобраны – к счастью, ничего не стухло и не испортилось, – кофе сварен, яичница с беконом разложена по тарелкам, а стол накрыт, Тимофей отправился к Яне мириться.

Сперва он неловко покашлял перед дверью, потом постучал и, поскольку ответа не было, тихонько приоткрыл дверь и заглянул в комнату.

– Яна, доброе утро. Я пришел извиниться, – начал Тимофей, всем своим видом и голосом демонстрируя раскаяние.

Старался он зря. В комнате никого не было. Белье и одеяла были сложены стопочкой, словно на них никто и не спал. Девушка исчезла. Секунду Максимов стоял неподвижно, потом кинулся в прихожую. Так и есть, ни сапог, ни пальто в прихожей не было. Идиот! Как он раньше не заметил? Пол-утра по прихожей проползал!

Тимофей бросился к дверям, потом передумал и побежал одеваться, затем снова передумал и кинулся искать телефон. Яна не отвечала. Точнее, телефон абонента был выключен или находился вне зоны действия сети.

Больше метаться Максимов не стал, а сел в прихожей на край тумбочки и задумался, потом быстро оделся, выключил везде свет и вышел из квартиры.

Яна с прямой спиной и плотно сжатыми губами сидела на диване. Слезы текли у нее по лицу. Она никогда не была обидчивой, излишне впечатлительной, капризной или избалованной. Она не понимала, почему так бурно и глупо реагирует на вполне типичный и объяснимый мужской поступок. Да, он задержался, да, он не позвонил, да, он забыл, что она сидит целый день одна в его квартире, что она, в конце концов, элементарно голодна. Ну и что с того? Это вполне объяснимо, он ей не родственник, не нянька, и так он слишком много уделяет ей времени. В конце концов, он обычный мужчина. Чего она от него хочет?

– Немного внимания. Простого человеческого внимания, – всхлипнув, сама себе ответила вслух Яна.

Сперва она все ждала, что он одумается, все поймет и придет извиняться. Но время шло, ничего не происходило, и она поняла, что ничего он не поймет и никаких извинений не будет.

Ей становилось все противнее, все тоскливей, и наконец она не выдержала. Встав с дивана, девушка взяла свою сумку и, стараясь не шуметь, вышла в прихожую. В квартире было темно и тихо. Максимов уже спал. Да и чего удивляться, часы показывали начало второго. Не зажигая света и стараясь не шуметь, Яна быстро обулась, взяла в руки пальто, сумку и тихо прикрыла за собой входную дверь. Замок коротко щелкнул. Все. С нее хватит этой благотворительности. Спасибо, сыта по горло. Так как-нибудь проживет.

Девушка накинула пальто, спустилась вниз на один пролет и вызвала такси. Через полчаса она была уже дома.

В подъезд Тимофей попал без проблем, с одним из жильцов. Наверх он бежал, перепрыгивая через две ступеньки.

Пока он, как последний идиот, готовил завтрак, пока собирался, пока ехал, время незаметно подкралось к десяти. Во сколько бы от него ни сбежала Сорокина, она должна была уже выспаться. Главное, чтобы она была. Только бы она была! Эту мысль Тимофей гнал от себя всю дорогу до ее дома, убеждая себя, что ничего случиться с ней не могло. Не могло! – вдалбливал он себе, в душе понимая, что это вовсе не так. Добравшись до нужной двери, не переводя дыхания, вжал хлипкую кнопку дверного звонка и, услышав за дверью резкий неприятный трезвон, не убрал пальца, а продолжал давить, пока из-за двери не послышалось холодное, неприветливое «кто там?».

– Это я, Тимофей! Яна, откройте! – Он почувствовал, как от облегчения у него ослабели руки, он счастливо улыбнулся, даже прикрыл блаженно глаза.

– Зачем? – раздалось из-за двери, и мужчина мгновенно пришел в себя.

Когда он торопился к Сорокиной, он в глубине души был готов ко всему, хотя и не признавался в этом даже себе. Найти ее истекающей кровью в подъезде. Убитой, раненой, покалеченной, живой и здоровой, обиженной, сердитой, любой. Не ожидал он только вот этого «зачем».

– Яна, я хотел поговорить, я…

– Со мной все в порядке. Я жива, у меня все есть, я не буду выходить из дома, пока вы не закончите свое расследование, – проговорила девушка прежним отчужденным голосом, в следующую секунду он услышал, как тихонько хлопнула внутренняя дверь.

Говорить было больше не о чем. Тимофей постоял еще минуту и, развернувшись, медленно пошел вниз по лестнице. Впервые в жизни он осознал выражение «обухом по голове». Вот так это, оказывается, бывает, размышлял он, автоматически идя к машине, на Янины окна он взглянуть не посмел.

Всю дорогу до офиса Тимофей просто рулил, никаких мыслей, кроме как «ну куда прешь?» или «елки, надо было налево свернуть» и тому подобных, в его голове не возникало, а войдя в свой кабинет, он немедленно занялся текущими делами.

Но сосредоточенность на деле продлилась недолго. В памяти Максимова все чаще всплывала закрытая дверь. Сухое «зачем» и его постыдное отступление. Потом в голову полезли сцены вчерашнего вечера. Его глупое сидение у себя в комнате, растекшаяся лужа под пакетами и тихое Янино бегство. И даже рабочие звонки и разговоры с коллегами не могли отвлечь его от этих воспоминаний.

Обедать он не пошел. Не хотелось. И это притом, что он сегодня не завтракал и за весь день выпил лишь чашку кофе с окаменелыми от срока давности сухариками.

Тимофея мучила совесть. Теперь он окончательно забыл собственные обиды и смотрел на случившееся Яниными глазами. На сердце было тяжело, на душе противно.

Мама всегда внушала ему, что мужик должен оставаться мужиком в любой ситуации. Права женщина или нет, он всегда должен оставаться мужчиной и брать на себя ответственность за случившееся. Яна была права, и от этого ему становилось еще тяжелее.

Он должен извиниться, твердо решил Тимофей. И не просто извиниться, а так, чтобы Яна поняла и приняла его извинения. Звонить ей он даже не пытался. Все равно не ответит, а сердить ее лишний раз ему не хотелось. Но он еще утром отправил к ее дому машину со своим сотрудником, для подстраховки.

И вот теперь Тимофей размышлял, уместны ли будут в данной ситуации цветы и как еще можно усилить впечатление. Не серенады же ей под окнами петь? Это уж совсем из другой оперы. Может, письмо по электронке отправить с подробными объяснениями, а уж вечером самому явиться? Да, так и надо сделать, обрадовался он светлой идее. Сейчас письмо, а вечером цветы. Дарить женщине цветы уместно в любой ситуации.

Тимофей открыл почту, но с мыслями собраться не успел, отвлек телефонный звонок.

Александра, прочел Максимов на дисплее имя абонента.

Утро у Саши выдалось замечательное. Она выспалась, позавтракала, позвонила Чистикову, который вместо нее второй день искал свидетелей по делу Огородниковой, видевших Рогутского возле ее дома в день убийства. А потом погрузилась в разработку коварных планов по завоеванию Тимофея.

Во-первых, она позвонила Яне. С соперницами лучше дружить, во всяком случае, до поры до времени. И, прикинувшись наивной овцой, поболтала пару минут о тяготах домашнего заточения, возможных перспективах и версиях и ненароком выяснила, что Яна сбежала от Максимова. Выяснив все подробности, Саша едва в голос не завопила от радости. С трудом дождавшись, пока повесит трубку, девушка прошлась колесом по комнате и издала победный вопль. Сорокина оказалась законченной лохушкой. Сашка избавилась от нее за один вечер. Теперь стоило проработать дальнейшую стратегию завоевания, а точнее, завлекания Тимофея. Только действовать нужно осторожно и продуманно. Никаких резких движений, чтобы не спугнуть. Но встретиться нужно непременно сегодня. Только вот какой повод придумать? Магазины не подойдут.

И Сашка всерьез задумалась.

Сказать, что заболела? Пришлет врача. Соврать, что надо навестить больную родственницу, предложит послать родителей. Просто пригласить в гости? Слишком очевидно. Думала девушка долго, чуть мозг не сломала, но светлая идея ее все же посетила.

– И попробуй отказаться! – с торжествующей улыбкой проговорила Сашка, набирая номер Тимофея.

– Да, Александра, добрый день. – Ее звонок удивительным образом подействовал на Максимова. Тяжесть вины если и не исчезла, то стала заметно легче, а в воздухе словно запахло яблочными слойками. – Как поживаете?

– Спасибо, прекрасно! – бодро и весело ответила девушка, ведь она должна ассоциироваться у Тимофея только с приятными эмоциями.

– Рад слышать, – улыбнулся впервые за утро он.

– Надеюсь, у вас тоже все хорошо? Расследование движется? – продолжала светскую беседу Саша, и Максимов в ее вопросах не усмотрел никакого давления.

– Потихоньку. Материал собирается и анализируется. Но выводы делать пока рано, – неопределенно пояснил он.

– Здорово. А я к вам посоветоваться. Понимаете, совершенно из головы выпало из-за всех этих событий, – извиняясь, произнесла девушка.

– Что случилось?

– Понимаете, я к зубному на сегодня записана, вспомнила об этом, только когда эсэмэс с напоминанием увидела. Мне несколько дней назад лекарство в зуб положили, и теперь кровь из носу надо идти постоянную пломбу ставить, иначе зуб пропадет, – расстроенным голосом рассказывала Саша. – И перенести нельзя, потому как сегодня и так предельный срок и не пойти невозможно. Может, мне с мамой сходить? Или с подругой?

Тимофей задумался. Поход к врачу был совсем некстати. И перенести нельзя, и с матерью отпускать рискованно, тем более с подругой, учитывая специфические методы убийцы. И к Яне сегодня обязательно надо заехать, и желательно без опозданий, не позже семи, иначе она обидится еще больше, приняв это за очередной знак невнимания. Что же делать?

– Алло, Тимофей, вы меня слышите? – заволновалась Саша, не получая его ответа.

– Да, да. Я думаю, – пробормотал озадаченный мужчина. – Хорошо. Когда вы должны быть у врача?

– В восемнадцать сорок пять, – ответила Саша, потратившая полдня на поиск приличной стоматологии, ближе к центру города, у которой идет акция первичного бесплатного осмотра и есть свободная запись на подходящее ей время. Задача была не из легких.

– Та-ак, – снова протянул Тимофей. Прием длится наверняка не меньше сорока минут, а то и часа, потом по пробкам придется везти Александру домой, а к Яне он во сколько приедет? В десять? Не годится. Что же делать? – Саша, я обязательно отвезу вас к врачу, запись отменять не нужно, маму привлекать тоже. Где находится ваша клиника?

– На Загородном проспекте, – радостно пояснила она, а Тимофей помрачнел еще больше. Припарковаться там невозможно, значит, придется оставить машину за тридевять земель и вести Александру в клинику, там ее ждать, и так далее. Но деваться было некуда.

– В шесть я у вас, – еще раз твердо пообещал он и отключился.

Его взгляд обратился к часам. Без десяти четыре. Максимов подскочил, торопливо засовывая в карман телефон, потом снова вернулся, захлопнул ноутбук, схватил пальто, бросил, открыл ноутбук и снова уселся в кресло, после секундной паузы быстро застучал пальцами по клавиатуре. Отправив письмо, он захлопнул крышку ноутбука, надел пальто, проверил телефон, ключи от машины, портмоне и тогда уже спокойным, решительным шагом покинул кабинет.

Глава 16

Яна открыла духовку, и по кухне поплыл чудный, густой аромат, вызывающий обильное слюноотделение. Наслушавшись вчера рассказов Максимова о яблочных слойках, которые так чудесно печет Саша, Яна с самого утра взялась за готовку. Печь она умела, и уж наверняка не хуже этой девчонки.

Зачем она затеяла эту возню, Яна и сама не знала. Точнее, себе она объясняла, что ей просто захотелось пирогов, к тому же делать дома все равно нечего, а так и занятие, и полакомиться можно. Но в душе она догадывалась, что слова Максимова просто-напросто задели ее за живое. Она вчера целый день драила его квартиру, и хоть бы слово благодарности! А тут слойки чудесные! Да и на здоровье, сердито бубнила себе под нос девушка, ставя тесто и принимаясь за начинку.

В итоге получилось три пирога. Большой открытый пирог с яблоками, закрытый пирог с мясом и маленькие пирожки с капустой, их вышло немного, потому что в холодильнике нашлось только полкочана. Что делать с таким количеством еды, Яна не представляла. Но это ее пока не заботило, сколько дома сидеть придется – неизвестно, а так есть чем себя побаловать.

– Неизвестно только, на что я буду похожа после этих посиделок с пирогами, – со вздохом проговорила девушка, останавливаясь перед зеркалом с тарелкой пирожков. – Но не выбрасывать же? – пожала она плечами и пошла в комнату, где уже накрыла себе стол и собиралась с удовольствием посмотреть какой-то старый черно-белый фильм по телевизору.

Компьютер она сегодня не включала, писем от Максимова не получала, а потому хранила полнейшую безмятежность духа.

Утром, когда Максимов примчался к ней ни свет ни заря, обида все еще клокотала в Яне, и она даже открывать ему не стала. Потом она немного успокоилась, пересмотрела свое поведение и пришла к выводу, что вела себя как капризная прима.

На что она, собственно, обиделась? На то, что он опоздал с работы? Ну, так он ей не муж. На то, что он пил чай с Александрой? Ну, так опять же, он ей не муж, может пить чай с кем хочет. На то, что… А собственно говоря, на что еще?

Как оказалось, поводов для обид у нее было немного, и все они были какие-то несерьезные. Единственным серьезным поводом было ее разочарование. Вчера, после телефонного разговора с Тимофеем она нафантазировала себе розовые замки. Ужин при свечах, который она приготовит ему, как только он привезет продукты. Или который они приготовят вместе. Ей представлялось, что во время ужина они будут легко и непринужденно шутить, а потом, может, посмотрят вместе телевизор или будут просто сидеть и болтать с бокалами вина в руках, и, быть может, он даже ее поцелует, как собирался. Впрочем, последние нелепые предположения она тут же от себя гнала, потому как поцелуи были совсем из другой оперы, а они просто друзья. Да и с чего бы ему лезть к ней с поцелуями? Вот и выходило, что серьезных поводов для обид у Яны не имелось, а о несбывшихся фантазиях Максимов знать был не обязан.

А раз так, получается, что это ей придется извиняться при встрече за свои выкрутасы, как то ночное бегство. Последнее ее не радовало, но Яна была человеком совестливым и справедливым. Не права, должна извиниться. На том она и успокоилась, включила телик и засунула в рот кусок мясного пирога. Но предаться пиршеству ей не дали, кто-то настойчиво позвонил в дверь, еще и еще раз. Девушка положила на место пирог и пошла открывать.

За дверью был букет. Огромный, красивый букет. Яна мгновенно отскочила от двери. В фильмах ужасов и боевиках именно из-за букета доставали оружие и убивали жертву.

Что же делать? Молча отсидеться в надежде, что человек с букетом просто уйдет? Глупость. Скорее уж дверь взломает. Точнее, вскроет, потому что ломать железную дверь хлопотно, а вскрыть ее для профессионала – пара пустяков.

Надо срочно звонить в полицию! Да? А что она им скажет, «мне букет принесли»? Остается одно, звонить Максимову. Ужасно неловко, стыдно, унизительно, но все лучше, чем смерть. И Яна, на цыпочках отбежав в комнату, прикрыла за собой дверь и набрала знакомый номер.

– Тимофей, это Яна! – леденея от страха, шептала перепуганная девушка. – У меня за дверью какой-то незнакомец с букетом, что мне делать?

– Так это я стою, – пояснил растерянно Тимофей.

– У меня? С букетом? – не поверила она.

– Да. Я извиниться пришел. Вы меня пустите? – уже не растерянным, а неуверенным голосом спросил Максимов.

Яна посмотрела на себя. Спортивные штаны, старая футболка, волосы как попало заколоты на макушке. Красота, да и только. Тут ее снова посетил киношный штамп, и она проговорила в трубку, сама себе удивляясь:

– Подождите минуту, мне надо одеться.

И поспешила к шкафу. «Изящно и невызывающе», – бубнила она себе под нос, не зная, во что нарядиться. Деловые костюмы, платья, летние сарафаны, просто не в чем гостя принять. Поняв, наконец, что чуда не произойдет, Яна натянула джинсы, любимый просторный джемпер, распустила и разлохматила волосы, краситься уже было некогда.

А, собственно, почему? – остановила она себя и, достав косметичку, быстренько подкрасила глаза и только после этого распахнула дверь.

Тимофей топтался на крошечной лестничной клетке, держа перед собой большой дорогой букет. Его помогла выбрать цветочница.

– Девушка, я должен помириться со знакомой, нас связывают отчасти деловые, отчасти дружеские отношения, я ее обидел и хотел бы извиниться, – доходчиво объяснил Тимофей и получил в награду насмешливо-подозрительный взгляд, но цветы ему выбрать все же помогли.

Яна не открывала долго. А вдруг она передумает? А вдруг откроет дверь, выслушает его, потом сунет обратно букет и захлопнет дверь? Женщины существа коварные и непредсказуемые. Тимофей прекрасно это знал.

Наконец двери распахнулись, и на пороге предстала Яна. Тимофей никогда еще не видел ее в таком вот романтическом виде. Густые каштановые волосы крупными волнами рассыпались по плечам, глаза стали больше и ярче, а светло-голубой джемпер и джинсы делали ее моложе и легкомысленней.

– Вот, – протянул букет Тимофей, прокашлялся, чтобы прогнать волнительную хрипоту, и торжественно произнес: – Яна, я вел себя как последняя свинья и хам, нарушив все законы гостеприимства, мне нет оправдания ни как мужчине, ни как человеку. Я прошу вас проявить великодушие и принять мои извинения, хотя я этого, безусловно, и не заслуживаю. – Иногда в минуты особого волнения или обострения чувств в Тимофее просыпался папа-поэт, и слова его обретали возвышенную патетику, граничащую с идиотизмом. Тимофей это знал, но поделать ничего с собой не мог. Гены – страшная вещь, практически неуправляемая.

Яна с удивлением, почти не моргая, смотрела на гостя, потом приняла из его рук букет и с запинкой проговорила:

– Проходите, пожалуйста, – и торопливо добавила: – Будьте так любезны.

Тимофей облегченно выдохнул и вошел.

– Ой, а чем это так пахнет? – вот первое, что ляпнул Тимофей, едва перешагнув через порог. Волнение уже отступило, возвышенный стиль улетучился, зато проснулся зверский голод, мгновенно напомнивший ему, что из-за всех глупостей с цветами и извинениями здоровый мужской организм уже сутки не получает нормального питания.

– Пахнет? – сперва растерялась Яна, полностью поглощенная рассматриванием букета. Таких шикарных дорогих цветов ей еще не дарили. – Ах да, – сообразила она, наконец. – Это пироги. Я только что испекла. – Потом взглянула в голодные, горящие алчным, хищным огнем глаза своего гостя и неуверенно предложила: – Хотите выпить со мной чаю?

– Еще бы! – мгновенно сбрасывая пальто, проговорил Тимофей, точнее, его голод, но он тут же спохватился, обуздал дикие порывы и культурно и сдержанно поправился: – Спасибо, с огромным удовольствием.

На столе возвышалось огромное блюдо с пирогами. Это вам не яблочные слойки. Это были настоящие пироги, и, судя по запаху, один из них явно был с мясом.

– Мясо, капуста, яблоки, – представила свое меню Яна. – Угощайтесь.

Сегодня она поставила на стол не маленькие фарфоровые чашки, а большие емкие бокалы, и гость ей был за это благодарен.

– Ой! – проглотив первый пирог, опомнился Тимофей. – Мне же к зубному надо! Точнее, не мне, но что же делать?

Он с тоской и страстью смотрел на пироги, в душе его долг боролся с голодом, Яна с недоумением глядела на него. Какой-то он стал дерганый, нервный, это из-за расследования, что ли?

Тимофей разрывался на части. Ему до смерти не хотелось никуда ехать, а хотелось сидеть на маленькой уютной кухне, пропахшей горячими свежевыпеченными пирогами, пить горячий крепкий чай из огромного, почти на пол-литра бокала – он таких огромных никогда раньше не видел – и неспешно разговаривать с Яной. Оказывается, беседа с ней тоже была удовольствием.

Но с другой стороны, на другом конце города его ждала Сашка. Милая, непоседливая Сашка, которой надо было срочно к зубному. Как же быть? Выручил Тимофея телефон, прозвонивший как нельзя кстати.

– Тимофей Константинович, это Дима. Вы сами теперь будете Сорокину охранять, я могу быть свободен? – раздался в трубке голос водителя, целый день дежурившего возле Яниного дома.

– Нет, Дим, есть еще одно дело, – поднимаясь из-за стола и делая перед Яной извиняющиеся гримасы, ответил ему Максимов. – Поезжай на проспект Большевиков, заберешь там девицу, отвезешь к врачу, довести надо до самого кабинета, там подождешь сколько надо, доставишь обратно к самой квартире. Будь внимателен и осторожен, за ней тоже охотятся, она по нашему делу проходит, – строго напутствовал он подчиненного, уверенный, что Дима все сделает. – Когда доставишь ее домой, можешь быть свободен.

– Ладно, – неохотно протянул Дима и отключился.

А Тимофей, ужасно довольный собой, отправился на кухню пировать.

Сашка сидела у себя в комнате злющая-презлющая. Толстая корова, хитрая стерва, пухлая бегемотиха! А он, он просто слепой козел, тряпка, старый дурак! Не может понять, какое ему счастье в виде Саши привалило, бубнила себе под нос девушка, давая выход негативным эмоциям.

Как он смел так ее прокатить? Променять ее на эту неповоротливую колоду? Это после слоек, после ее лосин, после того, как она целый вечер перед ним задом крутила! И после того как Сорокина сбежала от него посреди ночи, глотая слезы? Да они после такого скандала лет десять не должны друг с другом разговаривать! А они уже помирились на следующий день. Эта Сорокина обыкновенная бесхарактерная размазня, раз так быстро его простила. А он… он подкаблучник и дурак, и вкуса у него нет! И вообще, зачем только она с ними связалась? К зубному через весь город ездила, потом обратно по пробкам, сколько времени коту под хвост! А еще сидит, как дура, дома, когда у нее практика горит синим пламенем!

А кстати, о практике, почему это Чистиков не звонит, нашел он свидетелей или нет? Впервые за последние сутки Саша вспомнила о деле, потому как все утро и день мысли ее были поглощены Тимофеем, а вечер потрачен на ненужный визит к врачу. Нет, ну как он ее прокатил! Козел!

А она-то два часа собиралась, волосы выпрямляла, ногти клеила, одежду выбирала, и все коту под хвост. Где в жизни справедливость? – ныла девушка, набирая номер Чистикова.

– Алло? Ну, где ты пропадаешь? Я с ума схожу, а он не звонит! Я, между прочим, тебя как друга попросила, а тебе, как видно, на меня наплевать! – набросилась она на бедного Чистикова, он еще и «алло» сказать не успел.

– Саша, я… – начал оправдывать парень, но был тут же прерван.

– А знаешь, можешь вообще ничего не делать! Ты ничуть не лучше других, все только языком молоть горазды, а как до дела… Ни одного настоящего мужика не осталось! Ну и ладно, я сама все сделаю! – выпалила она и отключилась, пылая от раздражения, обиды и злости, слезы стояли у нее в глазах, голос срывался.

Она кинула трубку на кровать и стала ждать, когда Чистиков наберет ее сам, чтобы помучить его минут пять, а потом все же ответить.

Саша сидела на кровати, поджав коленки к подбородку, и ждала, глядя на телефон. Чистиков не звонил. Девушка взяла телефон в руки и проверила аккумулятор, зарядку и вообще исправность телефона. Все было в полном порядке. Чистиков не звонил.

А может, он про Тимофея узнал и обиделся? – пришла в голову Сашке страшная мысль. Да нет. Что он мог узнать, если ничего и не было. К тому же они с Тимофеем сегодня даже и не виделись. Тогда… А вдруг у Чистикова завелась девушка? Эта мысль оказалась пугающей, реалистичной и до ужаса неприятной. Нет, нет, нет. Это ерунда. Никакой девушки быть не может. Это ее Чистиков, он ее обожает, все об этом знают, и никто на него уже давно не покушается.

Это в универе все знают, поправил ее тоненький противный голосок, а он сейчас на практике, в новом коллективе, где о ней, Сашке, никому не ведомо.

Девушка схватилась за голову. Елки-палки! Ведь после того безобразного вечера у Алиски они с Чистиковым даже толком не говорили и не виделись. Да, он согласился по старой дружбе помочь ей с поиском свидетелей, но разговор у них складывался как-то холодно, по-деловому, вспоминала с волнением Саша. А что, если его на самом деле кто-то подобрал? А вдруг эта девица не только хитрая, но и красивая? Чистиков, конечно, не Ален Делон, ну да, как известно, принцев мало и на всех их не хватает! А он не страшный, покладистый, опять-таки джентльмен, такому удобно голову дурить, и потом, он учится хорошо, у него перспективы неплохие. Да и вообще, какая разница, какой он. Главное, что он ее, Сашкин, и никто не смеет на Чистикова покушаться! Впервые в жизни девушка испытала в отношении Чистикова нечто похожее на укол ревности, разумеется, крепко замешенной на чувстве собственничества.

Теперь муки Сашки лишь усилились. Мало ей было Тимофея, правильно говорят, беда одна не приходит.

– Саша, иди ужинать, – заглянула в комнату мама.

– Не хочу, я работаю, – буркнула девушка, утыкаясь в телефон, чтобы мама не заметила ее красного, расстроенного лица.

– Что это за работа такая – в телефон таращиться. Иди есть, я уже положила, – строго сказала мама, стараясь вглядеться в Сашкино лицо.

Пришлось тащиться на кухню, чтобы избежать лишних вопросов.

Чистиков объявился лишь час спустя, когда девушка окончательно поняла, что он был самым лучшим, самым надежным, самым умным, самым верным и самым перспективным из имевшихся в ее жизни поклонников и кандидатов в будущие мужья. А еще, что именно его она любила и любит до сих пор и жить без него не может. И когда она приняла единственно верное и окончательное решение извиниться перед ним за все обиды и отбить его назад, точнее, сперва отбить, а потом извиниться, он позвонил.

Когда Сашка сняла трубку, чтобы ответить на его звонок, голос ее звучал ласково и нежно, он тек, словно патока, журчал, как ручеек, манил и завораживал. Во всяком случае, девушка на это рассчитывала.

– Саша, привет! Извини меня за тот всплеск эмоций, сама не знаю, что на меня нашло. Заточение, наверное, так действует, – ворковала Александра Пономарева, представляя, что каждым словом наносит удар по невидимой сопернице.

– Да ничего, все в порядке, – ошарашенно произнес Чистиков.

– Нет, я не должна была так с тобой разговаривать. Слушай, а может, ты заедешь сегодня? О деле побеседуем, чайку попьем, – зазывала она, прикидывая, остались еще в морозилке слойки или нет. Один пакет, кажется, оставался. – Приезжай.

Если откажется, значит, у него точно кто-то есть, и не просто есть, а все очень плохо и очень серьезно, сжав на счастье кулаки, в панике размышляла Саша.

– Саш, ты извини, но сегодня никак не получится, у меня еще дела сегодня, но если хочешь, я тебе по телефону все расскажу, – смущенно предложил Чистиков, и у нее упало сердце. Все. Проворонила. – А заехать я завтра днем могу, – предложил простодушно он, и Александре не осталось ничего другого, как согласиться. Ей теперь надо быть ласковой и покладистой…

– Короче, нашел я одного свидетеля, – жуя яблочные слойки, рассказывал на следующее утро Чистиков.

А Саша сидела напротив и думала, что так даже лучше. Сегодня с утра родителей нет дома, и она может позволить себе все, что угодно. Например, встретить Чистикова в крошечных шортах и топике. Он не взрослый мужик, как Тимофей, ему откровенные проявления сексуальности понятнее, чем недомолвки и намеки, а Сашке сейчас не до церемоний, ей надо Чистикова вырвать из лап захватчицы. Любой ценой.

И вот она сидела напротив своего гостя, вытянув стройные ножки из-под стола, надув губки, и стреляла в парня глазами, то и дело сбивая его с мысли.

– То есть я, конечно, нашел их больше. Свидетелей. Но все они не помнят, когда именно видели Рогутского. А вот этот свидетель помнит. Точнее, свидетельница, – сбивчиво рассказывал обычно собранный, точный в формулировках Чистиков.

– Да-а? А кто она? – протянула девушка, глядя на своего бывшего воздыхателя большими, беззащитными, восхищенными глазами.

Понять этой беззащитности и восхищенности Чистиков никак не мог, потому что обычно Сашка взирала на него скучливым, полным равнодушия взглядом. И эти перемены, и особенно их необъяснимость выбивали его из колеи.

– Кто она? В смысле… Ах, да. Это тетка одна. Она живет на первом этаже в подъезде Огородниковой, никогда не выходит из дома, ни с кем не общается, зато за всеми шпионит, – собравшись с мыслями, пояснил парень.

– А откуда ты знаешь? – впервые с начала беседы проявила искренний интерес к ее содержанию девушка.

– Мне один местный хмырь поведал. Он в доме с самого дня сдачи постройки живет. Таинственная, говорит, личность. Никогда не выходит. Ни с кем не общается. Еду ей дочь привозит, – навалившись грудью на стол и забыв про слойки, рассказывал Чистиков. – А еще она из окна за подъездом следит и в глазок за соседями подсматривает. Хмырь этот говорит, что она несколько раз его жене стучала, когда он по молодости с работы пьяным приходил, а жена в другую смену работала.

– А как же она стучала, если из дома не выходит? – заинтересовалась еще больше Саша.

– Через дверь. Когда жена лифт ждала, она щелку крохотную приоткрыла и настучала. А еще она двоих развела. Мужу на жену настучала, что, когда он в командировке, она мужиков к себе водит. Хмырь говорит, и правда водила, та еще шалава была. – Потом взглянул Саше в глаза и поправился: – Это он так сказал. И жене на мужа настучала, что, когда она с детьми на дачу уезжает, к нему баба ходит. Вот. Но это давно было, когда хмырь еще работал. Теперь он только пьет, и ему до этой личности дела нет. Но он все равно говорит, что она продолжает шпионить. А что ей еще делать?

– Хм. И что ты, разговорил ее? – автоматически запихивая в себя слойку, поинтересовалась девушка.

Парень как-то заерзал на месте, не глядя ей в глаза.

– Ты что, с ней не встречался? – недоверчиво спросила Саша, глаза ее мгновенно утратили и мягкость, и восхищенность, и уж тем более беззащитность.

– Понимаешь, как раз когда ты позвонила, я пытался с ней поладить. Я к ней и так, и этак, и денег обещал, и тортик купил, и бутылку, и умолял, и упрашивал. Никакого результата. Дышит за дверью, а сама ни гу-гу, – каким-то плаксивым, жалобным от досады голосом пояснил Чистиков. – Я потому к тебе вчера и не поехал. Боялся на глаза показываться, пока эту старую жабу не уломаю.

– А сегодня уже не боялся? – откидываясь на спинку стула, скрестив на груди руки, спросила Сашка. Она уже поняла, что никого у Чистикова нет, никто на него не претендует, а потому и повода для переживаний нет, и оснований для церемоний тоже. Лох он. Вот и все. Очкастый лох. Нет. Тощий очкастый лох.

И как только ей в голову могло прийти, что на него кто-то покусился? Полный маразм!

– Да я вчера у ее двери часа два провел, не меньше, и никакого толка! – горячо воскликнул парень, пытаясь разглядеть в Сашкином лице хоть тень сочувствия. Не нашел.

– Ну вот что. На тебя надежды мало. Я сама с ней поговорю, – решительно поднимаясь из-за стола, проговорила Александра, в которой профессионализм и честолюбие одержали верх над осторожностью и здравомыслием.

– То есть как? Тебе же нельзя из дома выходить! – вскочил вслед за ней Чистиков.

– Да, нельзя, – остановилась она на мгновение. – Но если подумать, то поджидают меня где?

– Где? – эхом повторил за ней парень.

– У подъезда. Они же не полиция, чтобы оцепление по всему двору держать. Правильно? – продолжала рассуждать Сашка.

– Правильно, – неуверенно согласился Чистиков.

– Ну вот. Выберемся из другого подъезда. Лучше из крайнего. К тому же можно замаскироваться как-нибудь, – легкомысленно пожала плечами Сашка. – А вот тебе лучше выйти из моего подъезда. А встретимся мы у метро.

– Ну уж нет. Я с тобой, – категорически воспротивился парень.

– Не дури. Ты меня выдашь, – сердито оборвала его девушка. – Лучше проследи, чтобы за мной не было хвоста. И не приближайся ко мне. И еще, встретимся только на станции «Звездная», не раньше. Поедем в разных поездах. Если заметишь хвост, звони или скинь эсэмэс, – наставляла его Сашка из своей комнаты, пока спешно натягивала джинсы и свитер.

Она благополучно чердаками добралась до крайнего подъезда и вышла на улицу. Никаких происшествий не было, и спустя сорок минут они с Чистиковым встретились в вестибюле на станции метро «Звездная».

Глава 17

– Ну, двинулись на штурм? – боевым голосом спросила Сашка, настроенная вытрясти из старушенции всю душу вместе с информацией.

Чистиков ответить не успел, потому как был прерван веселым хрипловатым окриком.

– О! Санек! – Саша обернулась на голос.

К ним приближалась колоритная личность. Невысокого роста, с расхлябанной походочкой, сухощавая, облаченная в болтающийся, словно на вешалке, искусственный, порядком затертый полушубок, с нездоровым сине-лиловым цветом лица и озорными, шкодливо поблескивающими глазками. В целом личность была скорее колоритной, нежели отталкивающей.

– Здорово! – протягивая руку и делая попытку завалиться на Чистикова, дыхнул на них запахом перегара обладатель полушубка. Улыбка его обнажила несколько золотых зубов и парочку собственных. – Что привело вас в наши пенаты? – изящно, даже как-то аристократически-грациозно повел рукой в сторону парадной нетвердо стоящий на ногах чистиковский знакомец. – И кстати, представь меня даме, – спохватился он, встряхнувшись и одернув полушубок. – Пардон, мадмуазель, – тут же обратился он к Сашке. – Я сегодня слегка небрит. – И он почесал пятерней недельную щетину на впалых щеках. – Итак…

– Саша, познакомься, – с некоторым сомнением и неловкостью проговорил Чистиков, – это Рауль Федорович, мой новый знакомый, я тебе о нем рассказывал, – добавил он, многозначительно взглянув на девушку. – А это моя подруга, Александра, – завершил он процедуру знакомства.

– Польщен, весьма польщен. Так, значит, вы обо мне говорили? – исторгая густой перегарный дух и пошатываясь, переспросил Рауль Федорович. – Позвольте поцеловать вашу руку.

Сашка в ужасе и растерянности взглянула на Чистикова, но и он не нашел убедительного предлога, дабы отказать галантному алкоголику.

И поцелуй состоялся.

– Итак, – распрямляясь и беспрестанно балансируя на тощих нетвердых ногах, вновь поинтересовался Рауль Федорович, – чем же я обязан приятностию встречи?

– Да я вот снова к вашей соседке, Людмиле Олеговне. Вчера она мне так и не открыла и даже не ответила, – огорченно произнес Чистиков.

– Дорогой мой, вам невероятно повезло, сегодня к этой гнусной особе приезжает дочь. Она всегда приезжает по четвергам. Поговорите с ней, – посоветовал Рауль Федорович. – А мне, знаете, пора. Режим. Ужин и старина Кант зовут меня. Тянет, знаете ли, на склоне лет пофилософствовать на сон грядущий. Интересных собеседников не сыскать, остаются книги. Прощайте! – Он взмахнул на прощание потертой старомодной шапочкой, такую, кажется, называли раньше «пирожок», у Сашиного дедушки была такая из мутона, из чего была пошита шапка Рауля Федоровича, сказать было трудно.

– Колоритная личность, – глядя ему вслед, заметила Саша. – Жаль, не спросили, когда эта дочка появится.

– Может, догнать? – встрепенулся Чистиков.

– Да нет, не стоит. Подождем, – решила девушка. – Мне показалось, что она должна вот-вот появиться. А ты не знаешь, кем был по профессии Рауль Федорович? Не стилистом?

– Патоэкологом, кажется, – потерев лоб, сообщил Чистиков.

– Кем?

– Патоэкологом, – по слогам повторил парень, слегка краснея. – Он изучал остатки доисторических экскрементов и паразитов в них, чтобы определить рацион питания древнего человека.

– Тогда его тяга к философии вполне понятна, – усмехнулась Саша. – Ну, что, где будем дочь дожидаться, здесь или в подъезде?

– В подъезде, конечно. Я понятия не имею, как она выглядит, а так, кто в дверь позвонил, тот нам и нужен. Да и не замерзнем.

Ждать пришлось минут сорок. Сашка играла в телефоне, Чистиков читал.

– Ой, смотри, вон она! – Парень соскочил с подоконника и толкнул в бок сыщицу.

Они с грохотом поскакали вниз, потому что сидели между этажами на подоконнике возле лифта.

– Постойте, пожалуйста!

– Женщина, одну минуточку!

– Подождите!

– Дама, я к вам обращаюсь!

Кричали они наперебой, но тетка, не обращая внимания на их крики, открыла дверь своим ключом и скрылась в квартире, захлопнув за собой дверь.

– Ну вот! – расстроенно воскликнула Сашка. – Теперь опять час сидеть.

– А может, позвонить в дверь? Вдруг откроет? – предложил Чистиков, ему тоже не улыбалось весь день провести в чужом подъезде.

– Попробуй, – без энтузиазма согласилась девушка. – Но, по-моему, лучше их не раздражать, а ждать под дверью.

– Как скажешь. Это твое расследование, – покладисто заметил Чистиков, и Саша подумала: «Да, мое». А все-таки здорово иметь такого надежного друга, сколько времени бедный Сашка потратил на нее за последние дни и ведь не жалуется и не ноет. Она взяла своего приятеля под руку и прислонилась лбом к его плечу.

Чистиков даже дышать перестал от неожиданности.

– Ты чего?

– Ничего. Просто спасибо, что помогаешь, – улыбнулась ему благодарно девушка. – Ну, что, обратно на подоконник?

И они просидели еще час с небольшим.

– О! Слышишь, замок отпирают? – На этот раз Сашка встрепенулась первой. – Добрый день, – вежливо, но строго поздоровалась она, едва женщина покинула пределы квартиры и захлопнула за собой дверь. – А мы к вам. Сотрудница следственного комитета Пономарева Александра Петровна, – официально представилась девушка, доставая удостоверение. – Позвольте ваши документы.

– А у меня ничего нет. Только проездной. Да и зачем они вам? – растерянно-удивленно проговорила женщина.

На вид ей было лет сорок. Полноватая, в брюках и спортивной куртке, ничем не примечательное лицо, светлые, слегка вьющиеся волосы и серо-зеленые глаза. Среднестатистический обыватель, констатировала для себя Саша.

– Ваша родственница, насколько я понимаю, мать, является важным свидетелем по делу об убийстве, – грозно глядя на свою жертву, проговорила девушка. – И уже который день уклоняется от встреч с сотрудниками правоохранительных органов.

– Она вообще ни с кем не встречается уже много лет, – пояснила дочь загадочной свидетельницы.

– Что это за странности, она больна? Мы можем пригласить медиков, чтобы присутствовали при беседе. В любом случае она важный свидетель, и ей придется с нами побеседовать, или добровольно, или принудительно, по санкции прокурора, – импровизировала Саша.

– О чем вы говорите? Какой свидетель? Моя мать уже лет двадцать никуда не выходит!

– Как вас зовут? – сменила тактику сыщица, перейдя на доброжелательный, доверительный тон.

– Клара Игоревна, – представилась дама недовольным голосом.

– В вашем подъезде было совершено убийство, мы уже знаем, кто его совершил, но пока не можем это доказать, и ваша мама – единственный человек, видевший убийцу в день совершения преступления. Нам очень нужны ее показания. Ведь убили молодую женщину, ей было всего тридцать три, у нее была и без того трагическая судьба, которая оборвалась в одночасье!

Клара Игоревна стояла, поджав губы, усиленно дышала и не знала, на что решиться. Наконец она заговорила:

– Вы сказали, что мать – единственный свидетель. А вы подумали о ней? Если преступник узнает об этом, что с ней будет?

– Так сложились обстоятельства, – прочувствованным, тихим голосом ответила Саша, – что убийца погиб спустя неделю после совершения преступления. Но его смерть все равно не снимает с нас обязательств по раскрытию убийства. Оно должно быть раскрыто и доказано. Родители и родственники Алены Огородниковой должны знать, что преступник выведен на чистую воду, даже несмотря на то что суд Божий свершился раньше человеческого.

– Ну, не знаю, – протянула Клара Игоревна. – Моя мать уже много лет ни с кем не встречается. Боюсь, что она не согласится.

– А что с ней? Она больна, это какая-то фобия типа страха общения?

– Да нет. Тут другое, – покачала головой женщина. – Она была спортсменкой, занималась выездкой, потом конкуром. В чемпионы не вышла, но работала тренером. И однажды в результате несчастного случая попала под копыта. Это было летом, в летнем лагере. Лошади запаниковали, напугал их кто-то, понесли, а тут мама. В общем, у нее после этой истории лица вообще не было. По крошкам собирали, да еще больница какая-то областная, ни опытных хирургов, никого. Мне тогда едва семнадцать исполнилось, а мама вообще молодая была, чуть старше вашей убитой. Ей тридцать семь всего было. Она меня рано родила. Попытались обратиться к пластическим хирургам. Требовалось несколько сложнейших операций, не все даже брались, к тому же забесплатно делать никто ничего не собирался, в стране был очередной кризис, а за деньги… Мы бы столько и за всю жизнь не заработали, – с горечью проговорила Клара Игоревна. – К тому же от нас вскоре отец ушел. Впрочем, я его понимаю. На маму смотреть страшно было, она даже по дому в маске ходила, чтобы нас не шокировать, плюс депрессия. Вы же понимаете, что такое для молодой совсем женщины превратиться в урода. Она даже в зеркало смотреться не могла, мы все зеркала выбросили, я одно маленькое прятала у себя в комнате, чтобы хоть накраситься и причесаться можно было. Работать она, естественно, не могла, плакала с утра до вечера, начала пить. Правда, с этим она быстро справилась, но в остальном… В общем, она замкнулась, перестала выходить из дома, отказалась от всякого общения, даже подруг прогнала, и так с тех пор живет. Кроме меня, ни с кем не встречается. Конечно, это ненормально, но я поделать ничего не могу. А убийцу вашего она, наверное, действительно видела, – очнувшись от воспоминаний, обычным тоном произнесла Клара Игоревна. – Знаете, от одиночества и тоски она привыкла наблюдать за чужой жизнью.

– А на что же вы жили, когда от вас отец ушел и мать больше не работала? – влез с глупым вопросом сердобольный Чистиков, отвлекая свидетельницу от дела. Сашка даже зубами скрипнула от досады.

– У матери пенсия была крошечная по инвалидности, да и я рано зарабатывать начала. Справились. Ну и отец, конечно, помогал.

– Ясно, – сухо подвела черту Саша. – Так что мы будем с вашей мамой делать? Я не вызываю ее к себе на допрос, но поговорить с ней просто обязана.

– Ладно. Подождите, – тяжело вздохнув, сказала Клара Игоревна. – Я попробую. Только ничего не обещаю.

Не было ее долго. Минут тридцать-сорок, Саша не сразу сообразила время засечь. Наконец Клара Игоревна вышла.

– Идемте, только ничему не удивляйтесь и делайте, что скажу, иначе она передумает, – ворчливо попросила она, распахивая дверь перед непрошеными гостями. – Разувайтесь, куртки снимайте, – распоряжалась она в прихожей.

Саша ожидала увидеть захламленную, мрачную, неухоженную квартиру и ошиблась. Квартира была хоть и небольшой, но чистенькой, со светлыми обоями, множеством цветов и содержалась в идеальном порядке.

– В комнату идите. Свет не включайте, садитесь на диван и с него не вставайте до конца разговора. Потом я вас выведу, – строго напутствовала сыщиков Клара Игоревна.

– Просто тайны мадридского двора, – фыркнул на ухо Саше Чистиков.

– Молчи и делай, что велят, – сурово приказала ему девушка, почти на ощупь устраиваясь на диване.

Женщину она заметила не сразу. Та сидела у наглухо занавешенного окна, спиной к плотным, как брезент, шторам, лицом к гостям. Разобрать что-либо, даже очертания ее фигуры было невозможно.

– Я вас слушаю, – раздался неожиданно чистый, сильный голос. Саша даже подпрыгнула, то ли от неожиданности, то ли от страха. Было во всем происходящем что-то жутковатое, отдающее паранойей.

– Добрый день. Меня зовут Пономарева Александра Петровна, я сотрудник следственного комитета, расследую обстоятельства убийства вашей соседки Алены Огородниковой, случившегося тринадцатого октября этого года, – четко, чуть громче обычного проговорила Саша. – Вот фото человека, который предположительно является убийцей, вы его видели когда-нибудь? – И она, достав фото из сумки, неуверенно протянула его хозяйке. И тут же сообразила, что не знает, как ее зовут. – Простите, я, кажется, не спросила вашего имени. Вы не могли бы представиться?

– Людмила Олеговна Афанасенко, – ответил тот же сильный и даже молодой голос. – Пройдите на кухню, Клара покажет вам мой паспорт. Фото оставьте. Я вас позову, – распорядилась она весьма бодрым, энергичным голосом.

Даже странно было вспоминать о том, что эта женщина много лет ни с кем не общается и никуда не выходит.

– Вот мамин паспорт, но он просрочен. Для нового нужна фотография, – развела руками Клара Игоревна.

– А как же быть? Мне же придется официально оформлять показания, – растерялась Саша.

– Не знаю, – покачала головой женщина, а потом сердито добавила: – Знаете, сколько у меня проблем из-за этих документов? И не рассказать! А матери хоть бы что! – И она сердито плюхнулась на табуретку.

Саша взяла паспорт. С него смотрела светловолосая молодая женщина с челкой и длинными волосами, крупным носом, четко очерченными, немного резковатыми чертами лица, но в целом по-своему симпатичная.

– Вон она на фото, со своим любимцем, – заметив, что сыщица разглядывает фотографию Людмилы Олеговны, кивнула на фото на стене Клара Игоревна.

Девушка взглянула на фото. Здесь бывшая наездница снялась в полный рост, рядом стояла рыжая кобыла, а может, конь? Теперь было видно, что Людмила Олеговна была высокой, крепкого сложения и при этом с весьма эффектными формами.

– Это любимая мамина фотография, она сделана незадолго до трагедии, – пояснила Клара Игоревна. – Вы будете ее данные переписывать, или, если хотите, я вам могу ксерокс сделать? – предложила она.

– Спасибо, я перепишу, а потом вы мне ксерокс сделаете.

– Клара! – позвал из комнаты голос, и все пошли на зов.

В комнате было по-прежнему темно, фотография Рогутского лежала на диване.

– Да, я видела этого мужчину. Он был здесь дважды. Последний раз тринадцатого октября. Приехал без десяти два, а ушел в три ноль четыре. Очень торопился. Был одет в серый костюм и светлый короткий плащ. С собой у него был небольшой дорогой портфель. Машину он оставил возле соседнего подъезда. Серебристая «БМВ», номера не помню. В моделях не разбираюсь.

– А по картинке сможете машину узнать? – оживилась Сашка, ерзая на диване и вытягивая шею в сторону невидимой собеседницы.

– Не знаю. Еще что-то?

– А когда он приезжал в первый раз? – поспешила спросить девушка.

– В конце августа. Тоже днем, и тоже пробыл около часа.

– Как вы все это запомнили? – с восхищением спросила сыщица, у которой и в мыслях не было усомниться в показаниях свидетельницы.

– Память хорошая, и живу скучно. Вот и запомнила, – не особенно любезно пояснила Людмила Олеговна.

– Сашка! Ты представляешь! Я дело раскрыла! – скакала Саша по тротуару, как десятилетний ребенок. – Вот Рязанцев обалдеет! И Тимофей с Сорокиной тоже! Знаешь, пошли, отметим это дело! Я угощаю. Или в кино сходим, я так одурела от домашнего сидения, ты не представляешь! – Ей казалось, что она сидела дома лет десять, а не два дня.

Чистиков ее радости почему-то не разделил, а, напротив, скис и замялся.

– В чем дело? – останавливаясь, спросила девушка, настроение которой резко пошло на спад.

– Понимаешь, я сегодня вечером обещал коллеге с работы комп посмотреть. Ты же знаешь, я секу, а у нее он все время виснет. Может, вирус, – принялся объяснять Чистиков, пока не сообразил, что проболтался, окончательно смутился и замолчал.

– И что за коллега? – стараясь не подать виду, как больно ее задела эта пустяковая информация, спросила Сашка.

– Да, просто коллега. Девчонка одна из канцелярии, – пробормотал Чистиков. И тут же торопливо предложил: – А давай завтра сходим?

Девчонка, значит, из канцелярии? Сашка почувствовала в себе немедленную готовность порвать эту девчонку, как Тузик грелку. Но вслух ласково сказала:

– Конечно. Давай завтра. С утра и договоримся.

Чистиков обрадованно закивал.

Стерва, зло подумала сыщица и зашагала к метро, чеканя шаг и разрабатывая план мести. Предчувствие ее все же не обмануло.

Глава 18

– Что за ерунда? Быть такого не может. У кого-то должен быть такой джип, иначе не складывается, – хмуро тер лоб Тимофей, упрямо не соглашался с фактами.

– Ну, знаешь, фирма веников не вяжет, – обиженно засопел Никита Стогов. – Я двое суток без сна и отдыха, кучу народа на уши поднял. «Ерунда»! – рванув с досады свою густую взъерошенную рыжую шевелюру, воскликнул журналист, склонный к излишнему драматизму, свойственному порой людям пьющим и творческим. – Деньги зажать хочешь, так и скажи! А я уже Маринке новую шубу обещал.

– Широко живешь, – грустно усмехнулся Тимофей. Никита с его барскими замашками, финансовой безалаберностью и каким-то детским бескорыстием всегда его поражал. – Деньги я заплачу в любом случае, работу ты выполнил. Непонятно только, что мне теперь делать. – Он вытащил из ящика стола пухлый конверт и протянул Никите.

– Это уж не наше дело, – пружинисто выскакивая из кресла, ухмыльнулся тот. Он вытряхнул деньги из конверта, развернул их веером, поцеловал и, не считая, засунул в задний карман брюк.

– Ты бы хоть в портмоне положил или в нагрудный карман и застегнул, – неодобрительно заметил Тимофей.

– Не имеем, – коротко ответил Никита, натягивая куртку.

– Что не имеем?

– Ни портмоне, ни кармана. На свитере нет, а на куртке давно порвался. К тому же я ее кидаю где попало. Так надежнее. Ну, бывай! – Он торопливо пожал Тимофею руку и этаким бравым колобком выкатился из кабинета.

Что же делать? Тимофей еще раз взглянул на отчет Никиты. Хотя что на него смотреть. Ни у кого из окружения Пименова не было машины такой модели. Ни у кого, включая самый дальний круг. Никита провел громадную работу, как ему удалось это провернуть за столь короткий срок, да если еще учесть, что объект находится не в Питере, было непонятно. Но в его добросовестности Тимофей не сомневался, даже двадцать тысяч премии ему заплатил.

Если машину для акции угнали, Тимофею придется попотеть, чтобы собрать такую информацию. Хотя… Если машина была угнана, достаточно выяснить, кто из владельцев подавал в ГИБДД заявления об угоне. Дальше он сам справится. Пришлось снова звонить приятелю из органов и надеяться, что его не пошлют. Кстати, надо еще раздобыть распечатку телефонных переговоров Рогутского за октябрь. Нужно выяснить, по какому номеру он звонил в тот вечер, когда привез Яну к себе на дачу. С кем обсуждал ее ликвидацию. Сказать «убийство» у Тимофея язык не повернулся. Да и вообще, неплохо бы выяснить круг его общения. Об этом тоже придется просить Андрея.

Хотя… Какой он идиот! Ведь Сашка уже раздобыла эту распечатку! Она сама рассказывала. Срочно к ней за распечаткой, потом пообедаем с Андреем, а потом надо бы прокатиться в деревеньку Ушки. Хотя, наверное, будет уже поздно и темно. Может, с Андреем встретиться вечером, а пока просто позвонить? Потом к Сашке, затем набрать Яну и взять ее с собой в Ушки. Чтобы осмотреть все на месте и убедиться, что она была именно в доме у Рогутского. Вдруг еще что-то вспомнит?

И Тимофей стремительно вышел из кабинета, набирая на ходу Сашкин номер.

Елки! Ну что она, заснула, что ли? Или в ванной сидит? – сердился он, пытаясь сосредоточиться на дороге и чувствуя, как внутри поднимается паника, крепко замешенная на дурных предчувствиях.

Теперь он толкался в потоке транспорта, стараясь как можно быстрее прорваться к Сашке. Пусть сидит в ванной, пусть слушает музыку в наушниках, пусть спит с отключенным сигналом вызова, лишь бы была жива, твердил теперь Максимов, понимая, что если с девушкой что-то случилось, это только его вина.

Входная дверь была закрыта. Не взломана, не распахнута настежь, и Тимофей испытал некоторое облегчение. Навряд ли Александра так легкомысленна, чтобы открыть дверь незнакомому человеку. И он нажал кнопку звонка. Звонил Тимофей долго и бессмысленно, может, минут пятнадцать, потом принялся стучать в дверь, что было еще глупее. Версия неработающего дверного звонка не выдерживала никакой критики. Неизвестно, чем бы закончились его усилия, но в какой-то момент на площадке раздался грохот допотопного лифта, потом скрежет дверей, и вот, наконец, рядом с Тимофеем появилась полная пожилая дама с неприятным лицом законченной скандалистки и склочницы.

– Ты чего здесь устроил? Ты кто такой? Тебе кто позволил чужие двери ломать? – бесстрашно накинулась она на весьма крупного и внушительного Тимофея, чье лицо в данный конкретный момент являло собой не спокойный интеллигентный лик, а красную от злости, испуга и жары физиономию, перекошенную, с дико сверкавшими глазами. Костюм его утратил опрятность, а буйство действий вызывало определенный трепет. Но только не у Сашиной соседки. – Ты что тут вытворяешь, пьянь? Нажрался среди дня и к добрым людям ломится! Вот я щас полицию-то вызову, они тебя, голубчика, живо скрутят! – отважно кричала ему в спину старуха, пока Тимофей, наконец, не сообразил, что кто-то с ним разговаривает.

– Ой, – обернулся он смущенно к соседке. – Простите, пожалуйста. Я вас не заметил, – нервно пролепетал он, испытывая отчаянную неловкость за свое неконтролируемое поведение и поправляя пальто. – Простите, вы не знаете, где сейчас ваши соседи? Мне нужна Александра, вроде как она должна быть дома, а ее нет. Я начал беспокоиться, вдруг что-то стряслось. Может, ее родителям позвонить? – неуверенно предложил он, не зная, стоит ли пугать людей раньше времени, и не понимая, что еще можно сделать.

– Чего им звонить, дурью маяться? – нелюбезно фыркнула соседка. – Ушла Сашка, еще утром, часов в двенадцать, с хахалем своим ушла. Так что нечего тебе тут пороги обивать, а то полицию вызову, – снова припугнула она Тимофея.

– С хахалем? – озадаченно нахмурился он. – А вы его знаете, это какой-то старый Сашин знакомый? – спросил он с надеждой.

– А то! Старее уж некуда. Так что топай давай, нечего здесь околачиваться. Стар ты для нее. Понял? – видя, что мужчина на глазах успокаивается и обретает нормальный человеческий облик, не упустила она возможности подпустить шпильку.

– Ну да. Это точно, – покладисто согласился Тимофей и, к неудовольствию соседки, преспокойно пошел к лифту.

Вот нахалка бессовестная, думал он о Сашке, но уже не со злобой, а скорее с досадой и насмешкой над собой. До чего его жизнь довела, еще немного, и дамские истерики начнутся! Переполошился, как наседка, а ведь если бы задумался на минуту, мог бы и раньше понять, что она просто сбежала. Тем более с парнем. Но проучить легкомысленную вертихвостку стоит. Первой его мыслью было вернуться к Александре вечером и устроить ей головомойку, но Тимофей передумал. Проучить так проучить. Ушла девушка из дома, по свидетельству соседки, в двенадцать, сейчас было около двух, во сколько она вернется, неизвестно, надо пойти на военную хитрость. И он отправил ей эсэмэс. «Я знаю, что ты сбежала, хорошо, что не одна, сообщи, когда будешь дома, есть важные новости». По расчетам Тимофея, Сашка обязана была откликнуться. И точно.

«Пока не знаю, освобожусь, напишу», – гласило ее послание. Что ж. Ладно. За город смотаться не получится, но вот встретиться с Андреем он успеет. «Обойдемся без обеда, просто заскочу к нему в офис», – решил Тимофей, садясь в машину.

Сашка шла к дому, строя грозные планы мести. Чистикова она спровадила еще на Гостином Дворе, решив обойтись без провожатых. Среди бела дня, когда во дворе полным-полно народу, бояться ей нечего, в крайнем случае можно войти в подъезд с кем-то из соседей, а он пусть отправляется к своей… Тут Саша замялась в поисках подходящего емкого слова, да, в общем, это было и не важно, как обозвать нахалку, покусившуюся на ее собственность. Ничего, она еще покажет им обоим. Завтра же Чистиков будет снова ее! А уж потом… – размышляла Саша, открывая дверь подъезда. Додумать она не успела. Чья-то огромная ручища зажала ей рот.

«Мама! – закричала беззвучно девушка. – Мамочка!» И забрыкала ногами, извиваясь, как ящерица, приготовившаяся отбросить свой хвост. Только голова не хвост, ее не отбросишь. Сашка извивалась, лягалась ногами, как могла, но ее все равно неуклонно тащили под лестницу, в страшную темноту. «Мама! На помощь! Тимофей!»

– Ну что, попалась? – прошипел ей в самое ухо страшный незнакомый голос и добавил глупо и несерьезно: – Которая кусалась. – И тут хватка ослабла, Сашка шлепнулась на пол. Грязный, покрытый следами высохших луж известного происхождения.

– А‑а! – заорала бедолага и бросилась наутек прямо на четвереньках.

– Ну, куда, куда ты несешься? – спросил удивительно спокойный голос, а знакомая страшная рука схватила ее за шиворот.

Сашка резко, испуганно обернулась и… увидела Тимофея.

– Ты что, идиот?! Ты меня чуть до смерти не испугал! Да у меня сердце чуть не выскочило! – орала, переходя на визг, Сашка, мутузя Тимофея кулаками по груди. – Я уже с жизнью прощалась! Ты понимаешь? Придурок, кретин! – Пережитый стресс выдержке не способствовал.

– А ты понимаешь, что это действительно мог быть убийца? – тихим спокойным голосом спросил Тимофей, внимательно глядя в глаза девушке.

Она запнулась на очередном «идиоте» и уставилась на мужчину растерянным взглядом, лицо ее снова побледнело. А потом она всхлипнула и кинулась ему на шею.

Максимов обнял ее, улыбнувшись такой юношеской порывистости.

– Какая я дура! – всхлипнула Саша. Затем оторвалась от его пальто, взглянула в глаза и проникновенно, тихим трогательным голосом проговорила: – Все равно дурак.

А потом, Тимофей даже дернуться не успел, поцеловала его. Не в щеку, а по-настоящему, по-взрослому, и от этого поцелуя у Тимофея каждый мускул напрягся. И кровь стала горячей и быстрой. Он хотел оторваться от Саши и не смог, а когда она сама его отпустила, стоял, как дурак, и слова не мог сказать. А девушка поморгала и тихо сказала:

– Спасибо. – И взяла его за руку. Ладошка у нее была тонкая, и теплая, и гладкая, как шелковая, а Тимофей все еще не мог прийти в себя и теперь уже действительно чувствовал себя идиотом.

Наконец ему удалось собраться с мыслями, и он сказал чуть грубовато и сконфуженно:

– Пойдем, провожу. Мне нужна распечатка звонков Рогутского. Она еще у тебя?

Как вести себя с Сашей дальше, он не представлял. Объяснить ее поступки не мог и от этого чувствовал себя беззащитным и неуверенным.

– Яна, добрый вечер, это Тимофей Максимов.

– Добрый вечер, – мягко и по возможности спокойно ответила Яна.

Весь день она сидела дома, не зная, чем себя занять. Вчера Тимофей просидел у нее допоздна. Почти до одиннадцати, причем просто так. Сперва они пили чай, потом разговаривали, затем снова пили чай и снова разговаривали. Оказалось, у них много общего и еще больше разного. Максимов рассказал Яне о маме и балете, а Яна ему о Лере и театре. Потом они говорили о балете и театре вообще, а после просто о всякой всячине и снова пили чай, а о деле ни разу даже не вспомнили. И Яне было с ним очень легко и уютно, как было в детстве с Данилой, а потом в универе с Ваней, когда они только начали с ним встречаться, и даже лучше. Спокойнее и легче. И ему, кажется, тоже было с ней хорошо и интересно. И уходить он явно не хотел. Так что Янина фантазия сбылась самым неожиданным образом, хотя и с опозданием на сутки.

И сегодня ей весь день хотелось, чтобы он позвонил, спросил, как она, и, возможно, даже пообещал заехать. И вместо того чтобы работать, а она договорилась с руководством, что несколько дней поработает на дому, слонялась по квартире без дела, а если и садилась за компьютер, то все время отвлекалась. А Тимофей все не звонил.

Она даже пару раз сама собиралась его набрать, хотела пообещать приготовить что-то необычное и вкусное, чтобы ему снова захотелось приехать. Но каждый раз отказывалась от таких очевидных и неловких маневров, да к тому же еще и унизительных. Заманивать мужчину едой подло и глупо. Если она ему нравится, он сам позвонит и приедет, а если нет… Да конечно, нет. Просто они могли бы дружить или…

– Не обманывай себя, – велела Яна своему отражению в зеркале. – Никакой дружбы между мужчинами и женщинами не бывает, это лицемерие.

Она еще раз придирчиво осмотрела свое отражение, ткнула пальцами в щеки, словно проверила их упругость, и побрела в комнату, «работать».

Тимофей позвонил только в семь.

– Как у вас дела?

– Спасибо. А как наше расследование? – стараясь быть легкой и непринужденной, спросила Яна.

– Пока туго. Я надеялся, что «Шевроле Тахо» выведет нас на исполнителя из окружения Пименова, я имею в виду убийство Рогутского, но увы. Ни у кого из его людей такой машины нет. Сейчас выясняем ситуацию с машинами, находящимися в угоне. Если для убийства Рогутского был использован угнанный автомобиль, то угнали его наверняка в день аварии. Если мы таковой обнаружим, у нас появятся шансы. Хотя и слабые. Милана работает с засланным казачком из вашей конторы, там пока тоже глухо. А я хотел предложить вам прокатиться завтра в Ушки, осмотреться на месте, вдруг вы еще что-то важное вспомните? Вы не против?

Нет. Яна была не против, она была горячо «за». Поездка за город с Тимофеем! Надо обязательно взять с собой термос и приготовить бутерброды, а может, еще пирожков напечь? Девушка с песней двинулась на кухню, предвкушая завтрашний день.

Семен Николаевич Рязанцев сидел за своим столом, благодушно сложив на животе сцепленные в замок руки, и раскачивался на стуле. Перед ним сидела стажерка Пономарева и покрывалась красными неровными пятнами.

Нет, Семен Николаевич не был садистом, но страшно не любил, когда ему плевали в душу, и даже на это обижался. Пономарева наплевала.

Когда эта пигалица появилась впервые у него в кабинете, Рязанцев встретил ее как родную дочь, принялся, дурак, перед ней соловьем разливаться, про важность службы рассказывать, опытом делиться, а эта козявка только губки брезгливо поджимала, носик морщила, да еще и его – его! – жизни учить пыталась. Образованием своим университетским в нос тыкать! Ему! Оперативнику с опытом, с таким процентом раскрываемости, что любо-дорого, да наградами и грамотами!

А потом еще и со всем отделом отношения испортила, так что теперь с ней никто не то что информацией, огрызком карандаша не поделится. Ну, если Дубровина не считать. Но Дубровин ходок известный, ни одну смазливую бабу не пропустит.

Да-а. И вот сидит теперь Пономарева перед ним, дремучим ментом, и пятнами покрывается, потому как дельце, простенькое такое на вид, завалила. А оценочка за практику и отзыв ей ой как нужны.

Душа капитана Рязанцева пела. Прищуренные глаза лучились тихой радостью, а лицо выражало лишь умеренный интерес и глубокую задумчивость.

– Ну и что мне с вами делать, стажерка Пономарева? – озабоченно прогудел капитан, приподнимая седоватые брови. – Дело вы завалили, версий у вас нет, подозреваемых тоже. А время упущено. Что же вы раньше ко мне не пришли? – Последний вопрос заставил бедолагу нервно дернуться на стуле и еще глубже втянуть голову в плечи.

Сейчас заплачет, злорадно отметил про себя капитан, но тактики не поменял. Только сжал губы и строже нахмурил брови. Постучал пальцами по столешнице. Посмотрел в окно. Пономарева торопливо поправила челку и смахнула ладошкой пот со лба. Рязанцев незаметно усмехнулся краешком рта и снова повернулся к девице.

«Садист ты, Сема, чего девчонку мучаешь? Не видишь, зеленая совсем?» – прозвучал в капитанской голове голос жены Галины Михайловны, именно ее голосом всегда заговаривала в нем совесть.

Светлая радость капитана тут же померкла. Он снова застучал пальцами по столу, но ритм был уже не размеренно-победоносным, а тревожно-торопливым. С женой спорить всегда было трудно, а переспорить ее и вовсе невозможно. Точно как и совесть.

– Ладно, – проворчал он через пару минут, окончательно сдаваясь. – Чего там у тебя, и поподробнее.

Сашка перестала нервно ковырять приклеенные ногти и, не веря собственным ушам, посмотрела на Рязанцева. Ее взгляд капитану понравился. Вот сразу бы так.

– У меня убийца, мотив и свидетели, – проговорила она, скромно глядя себе на руки.

– Гм. Гм, – покивал головой капитан. – Что у тебя? – переспросил он, явно не веря своим ушам.

– У меня есть убийца, мотив и свидетели. Разрешите доложить подробно? – спросила Саша, не удержавшись и озорно сверкнув из-под ресниц глазами.

– Давай, – кивнул сраженный наповал капитан.

И Саша дала. Но исключительно про старое дело Огородниковой, показания ее сестры, бывшего адвоката, про контакты Рогутского с убитой и, наконец, про его визит в день убийства и про покалеченную наездницу.

– Та-ак. Ну, что, Пономарева, хоть ты меня и обидела, но все равно молодец. То, что Рогутский умер, в общем, не так уж и плохо, с одной стороны, с другой, хватит ли нам фактов, чтобы закрыть дело?

– А что, если нам побеседовать со следователем, который вел дело Огородниковой, вдруг мы у него какими-нибудь фактами разживемся? – предложила Сашка, которой было любопытно познакомиться с человеком, упрятавшим невиновного человека за решетку, и, возможно, поинтересоваться, как ему живется на белом свете, совесть не мучает?

– С Зубряковым? Об этом забудь, – строго и решительно оборвал ее Рязанцев. – Во-первых, он из органов уже уволился, а во‑вторых…

– Что во‑вторых? – вытянула шею вперед Александра.

Рязанцев взглянул в окно, потом с сомнением на практикантку.

– Не тот это человек, с которым о старых делах стоит разговаривать. Не тот, – многозначительно поводил бровями он.

– А почему он уволился? Его что, выгнали? Или посадили? – не поняла витиеватых намеков девушка.

– Типун тебе на язык. В политику он ушел. Работает сейчас в предвыборном штабе у чувака одного крутого. Так что к нему лучше не соваться.

– Значит, это правда, что он Рогутского за бабки отмазал? – простодушно спросила Саша, отчего ее наставник чуть из кресла не выпал.

– Ты понимаешь, Пономарева, где и какие вопросы ты задаешь? – вытаращился он на глупую девицу.

– А что такое? – не поняла Александра.

– А ничего такого, – передразнил ее Рязанцев и подчеркнуто строго и четко произнес: – Стыдно, Пономарева, подозревать своих товарищей в таких вещах, к тому же без всяких доказательств. – А потом молча и опять очень выразительно постучал себе по лбу.

А Сашка так же выразительно пожала плечами, потом спохватилась и приложила ладошки к ушам, словно это не ладошки, а ушки у Чебурашки.

Рязанцев только вздохнул.

– Тащи свои материалы. Посмотрим, что у тебя там получается. Если свидетельства этой покалеченной оформить как надо, глядишь, еще и проскочит.

Про семейство покойного Рогутского, его жену, тестя и родственника-мэра Сашка благоразумно умолчала. Чтобы не пугать впечатлительного Рязанцева.

– Понимаете, Яна, какая чепуха получается, в списке звонков Рогутского нет никого, связанного с Пименовым. В вечер вашего похищения он действительно много звонил, но людям, по моим сведениям, никакого отношения к семейству Пименовых не имеющим. Хотя, возможно, у меня пока мало информации, – вздыхая, объяснял Тимофей.

Они с Яной уже съездили в Ушки, осмотрели дом и даже внутрь умудрились проникнуть. Соврали сторожу, что вдова собирается его продавать, а им об этом знакомые знакомых сказали, вот они мимо ехали и решили взглянуть – снаружи, – а может, он их в дом пустит, хозяйке лучше пока не говорить, они еще в планах не определились.

Сторож оказался мужиком не вредным, и в дом их провел, и окрестности показал. Яна и дом, и окрестности опознала. И даже кое-какие детали вспомнила, к сожалению, все они никак не помогали в расследовании.

– Яна, у вас сейчас какие планы? – неожиданно оставив тему зашедшего в тупик расследования, спросил Тимофей.

– Никаких, – пожала она плечами. – Я же под арестом сижу.

Сердце ее трепетало, щекоча ребра, словно в грудной клетке порхала бабочка.

Поездка была чудесной. День выдался сухой, и даже солнышко несколько раз выглянуло из-за тучек. Деревья еще до конца не облетели, и яркие пятна осенней листвы радовали глаз, желто-зеленые поля, темные, сочно-зеленые сосновые боры, яркая, почти весенняя трава на обочинах. Яна впитывала глазами картины за окном, словно живительную влагу. Она еле дождалась, пока они с Тимофеем осмотрят дом, чтобы устроить пикник на окраине леса.

Но пикник ее надежд не оправдал. Тимофей был хмур, задумчив, говорил мало, о чем-то все время размышлял, и Яне почему-то казалось, что думает он не о деле. По пути в город они долго молчали и нарушили тишину только за постом ГИБДД.

– Я договорился встретиться с Александрой после возвращения в город, надо обсудить ситуацию, составите нам компанию? – задавая этот вопрос, Тимофей отчего-то сосредоточенно смотрел на дорогу, хотя ни пробок, ни сложной дорожной ситуации явно не было.

Конечно, Яна согласилась. Она плохо понимала, что происходит сегодня с Тимофеем, но отчего-то чувствовала: на встрече она быть непременно должна. И дело вовсе не в «деле».

Максимов весь день был не в своей тарелке. Вчерашний Сашин поцелуй до сих пор не давал ему покоя. Причем второй еще больше, чем первый. Да, да. Их было два!

Когда немного пришедший в себя Тимофей получил необходимую ему распечатку, как раз вернулась домой Сашкина мама. Александра представила его как коллегу по работе, но сделала это таким образом, что у ее мамы сразу же сложилось насчет Тимофея неправильное представление. Во всяком случае, его тут же оставили ужинать, потом показывали семейные альбомы, хвастались достижениями дочери. Саша, оказывается, серьезно занималась художественной гимнастикой и даже выступала на юношеских международных соревнованиях. Впрочем, Тимофей о чем-то таком догадывался.

Когда Максимов, наконец, сумел вырваться из семейных тисков Пономаревых, Саша вызвалась проводить его до лифта. Хотя он, ей-богу, и сам бы не заблудился. И вот тут-то и состоялся второй поцелуй. Начала его, разумеется, опять Сашка. Пальто у Тимофея было еще расстегнуто, и он каждой клеточкой ощутил, как тесно прижалось к нему Сашкино горячее, упругое тело. На этот раз мужчина очнулся скорее, да и лифт не подвел, быстро поднялся на их этаж. Оторвавшись от Сашки, он шмыгнул в кабину, а она, томно вздохнув, послала ему воздушный поцелуй и смотрела, как закрываются двери лифта, с таким видом, будто суженого на войну провожает. Тимофею ее взгляд очень не понравился. И вот теперь эта встреча.

Сашка ему не звонила, только скинула два коротких послания, в которых сообщалось, что дело сдвинулось с мертвой точки, есть важные новости, надо встретиться. Во втором послании сообщалось место и время встречи. На телефонные звонки она не отвечала, на эсэмэски тоже. Тимофей нервничал и подозревал, что ему готовят ловушку, и, честно говоря, впервые в жизни боялся. До сих пор ни одной девице не удавалось довести его до столь постыдного состояния. Оттого-то он и был хмур и неразговорчив весь день, и вместо чудесной поездки за город с Яной вышла одна нервотрепка. Только сообразив, что можно взять ее с собой на встречу, и заручившись ее согласием, Тимофей слегка воспрянул духом и остаток дороги до ресторана, в котором Сашка назначила встречу, достойно развлекал свою даму.

Глава 19

Ресторан Сашка выбрала очень обдуманно. Он был небольшим, стильно оформленным, в интерьере присутствовало много глянцевых черных и розовых поверхностей, романтикой веяло от каждого угла, стула, салфетки. И цены были щадящие. Саша не хотела, чтобы встречи с ней материально напрягали Тимофея. Еще не время.

После вчерашнего неожиданного и такого успешного демарша она до сих пор гордилась собственным экспромтом, нужно было срочно переходить в наступление и закреплять достигнутый успех. Про Чистикова она уже забыла. Точнее, не забыла, а просто отложила на потом. К тому же он звонил сегодня и был готов идти с ней в кино, в кафе-мороженое, на аттракционы и вообще куда угодно. Но Сашке угодно уже не было, у нее теперь были дела поважнее. Да и с Рязанцевым все так хорошо устроилось. Конечно, он повредничал для вида, но в конце концов простил и даже похвалил.

Девушка сидела у окна в ожидании Тимофея и строила коварные планы дальнейшего совращения состоятельного юриста, когда в дверях зала появилась Яна.

Эта еще что тут делает? Вот невезуха! Как ее сюда занесло? Случайная встреча с Яной в Сашкины планы вовсе не входила. Может, сбежать по-быстренькому, а Тимофея перехватить на улице? – судорожно соображала сыщица, когда увидела за спиной у Яны крупную фигуру Тимофея.

Ах, вот оно что! – сузив насмешливо глаза, улыбнулась прибывшим Сашка. Коровой решил прикрыться, трус! Ничего не выйдет, господин Максимов. Она легко и грациозно выбралась из-за стола, двинулась им навстречу.

– Привет, Яна, – улыбнулась она «корове». – Здравствуй, милый, – беря Тимофея за руку и отделяя его от Яны, промурлыкала Сашка и чмокнула в щеку. – А я уже минут десять тебя жду.

– Извини. Мы с Яной были за городом, – освобождая свою руку и поддерживая барышню под локоток, усадил ее за стол Максимов.

Потом обернулся к Яне и отодвинул ей стул рядом с Сашкой. Так что последняя оказалась запертой между Яной и окном. А сам уселся напротив девушек, на нейтральной территории. Надо отметить, что лицо Яны с момента их прибытия в ресторан как-то окаменело, а глаза округлились, она то и дело пытливо смотрела то на Тимофея, то на Сашку.

А вот Александра, поняв, как ловко ее провели, напротив, умудрилась сохранить лицо и продолжала свои игрища по заманиванию Тимофея. Но теперь в обществе Яны он чувствовал себя спокойнее и собраннее.

– Ну что, по кофе и пирожному? – раскрывая меню, спросил он. – Или, может, что-то более существенное?

– Спасибо, я сегодня на диете, фигуру надо беречь, – отказалась от пирожного Сашка, проводя рукой по стройному, грациозно изогнутому боку, обтянутому тонким джемпером.

– А я, пожалуй, возьму «Наполеон», – заглянув в меню, проговорила Яна. «У меня фигуры нет, мне беречь нечего», – угрюмо решила она, бросив убийственный взгляд на соперницу.

– Я тоже, – весело согласился Тимофей, одобрительно взглянув на Яну. – А еще, пожалуй, трюфельный торт. А вам, Саша, только кофе? – легко, никак не подчеркивая это «вам», спросил он, отчего Яна недоуменно взглянула на сыщицу, а та едва не треснула ему по лбу вазочкой с хризантемой.

– Итак, Александра, что у вас новенького? – сделав заказ, спросил Тимофей, убирая с лица всякий намек на игривость.

– Я была на работе и доложила о ходе расследования начальнику, умолчав о родственниках Рогутского. Он сказал, что, возможно, собранных материалов хватит, чтобы закрыть дело, – без всякого энтузиазма сообщила девушка, понимая, что ее демарш с треском провалился, отбитый более опытным противником. Все, чего она добилась, это того, что выставила себя полной дурой в глазах Сорокиной. Да, этому Тимофею палец в рот не клади. Ну ничего, еще не вечер. А действительно, встречу надо было назначить на вечер, напоить его и затащить в постель, вот тогда бы ему, голубчику, деваться было бы некуда! – мстительно размышляла она, не слушая, что ей отвечает Тимофей. Включилась в беседу, только услышав знакомую фамилию.

– Кто? – переспросила она автоматически.

– Зубряков, – повторил Тимофей. – Ты уже выясняла, кто это? – с интересом взглянул он на девушку, опять переходя на «ты» и забывая об осторожности.

– Да нет. Просто мне Рязанцев про него сегодня говорил, – пожала плечами Саша. – А зачем он тебе?

– Я же только что объяснял, что именно с ним созванивался Рогутский в вечер похищения Яны, то есть именно с ним он обсуждал убийство.

– С Зубряковым? Ты не ошибся? – окончательно оторвалась от своих мыслей девушка.

– Вот твоя распечатка, смотри, – протянул ей Максимов знакомый листок.

– Гм. Может, это другой Зубряков? Хотя вряд ли. Фамилия редкая, да и вообще.

– Александра, кто это такой? Быстро, коротко, по делу, – строго распорядился Тимофей, уставший от ее неопределенного бубнежа.

– Ну, Зубряков вел дело Огородниковой, то старое, по которому проходил и Рогутский. По сути, это он его и отмазал. Я хотела с ним встретиться, а Рязанцев сказал – не надо. Он ушел из органов в политику, и вообще, с ним связываться не стоит, – припомнила она свой утренний разговор с капитаном.

– В политику, значит! – хлопнул коротко в ладоши Тимофей и с хищной счастливой улыбкой потер руки.

– Да, только он к вашему Пименову отношения не имеет, он на кого-то другого работает. Я только забыла, на кого, а может, Рязанцев и не говорил, – озадаченно нахмурилась Сашка.

– Это уж наше дело и техники. Знать бы, в каком направлении копать! – бодро возвестил Максимов. – Ну, Сашка, молодец. Надо было раньше с твоим Рязанцевым поговорить. Теперь понятно, почему именно ему звонил Рогутский, они старые дружки. Возможно, это он и познакомил тестя с Зубряковым. Надежный человек, может помочь с решением различных вопросов самого тонкого свойства.

– Да, но у меня создалось впечатление, что Рогутский его боялся, этот Зубряков совсем не торопился ему помогать. Наоборот, он требовал, чтобы Рогутский сам разобрался со мной, и вообще, у меня не создалось впечатление, что их связывают дружеские отношения, – задумчиво проговорила Яна, до этого внимательно слушавшая Тимофея и Сашу.

– Все правильно. Ни о какой дружбе речи и не идет. А если Рогутский свел Зубрякова с тестем и Пименовым, то его место в этом дружном коллективе оказалось сбоку припека, особенно на фоне такого прокола, как убийство Огородниковой, если, конечно, он кому-то об этом сообщил, – произнес Максимов, явно думая о чем-то своем. – Знаете, девушки, посиделки отменяются. Сидите, допивайте кофе, сейчас я вызову водителя, и он развезет вас по домам. Осадное положение еще никто не отменял, так что ты, Александра, опять подставилась. Не хватило вчерашнего урока? – выразительно глядя на девушку, спросил он.

– А что вчера случилось? – с интересом глядя на обоих, осведомилась Яна и почувствовала, как ее сердце сжалось от испуга. Не за Сашку, а за себя. Точнее, за Тимофея. Нет, точнее, за то, что могло связывать Сашу и Тимофея.

– А вчера Александра сбежала из-под ареста, никого не предупредив. – И Максимов с ехидной улыбочкой изложил историю вчерашнего происшествия. – Правда, Александра меня великодушно простила и даже поцеловала, вероятно, в знак благодарности за то, что это был я, а не убийца. Но я‑то надеялся, что она извлечет какой-то урок и больше из дома ни ногой. Ошибся.

Версия вчерашнего вечера, представленная Тимофеем, Саше не понравилась, еще меньше ей понравился тон, каким он эту версию изложил, и довольная улыбка Сорокиной. У нее даже толстые щеки разрумянились, как два каравая. Надо же наесть такие! – сердито думала обиженная на весь свет Сашка. Но как бы то ни было, а ехать домой на машине было лучше, чем в метро с пересадками, и она только буркнула:

– Ладно, только пусть меня первой отвезет, мне еще работать надо.

И Тимофей, вызвав водителя, умчался, оставив девушек коротать время в обществе друг друга.

Яна сидела на диване перед телевизором, но смотрела не на картинки, сменяющиеся на экране, а думала о Рогутском.

Значит, Рогутский общался с бывшим следователем. Точнее, поддерживал с ним отношения. Летом или уже осенью у его родственника начинается предвыборная кампания. Потом объявляется Огородникова и начинает его шантажировать. Рогутский ожидает от перевыборов родственника больших дивидендов, и скандалы ему сейчас вовсе не нужны. Но и денег жалко. Он морочит голову Огородниковой сколько может, пока не наступает кризис. В припадке страха, жадности, или что им там руководило, он ее убивает.

Вот дурак жадный! – покачала головой Яна. Сперва жизнь человеку сломал, потом и вовсе убил. На что рассчитывал? Что его никогда не поймают? Что его опять отмажут?

Девушка вспоминала Рогутского, которого она знала, она никак не могла понять, как в обычном офисном служащем, пусть даже и очень успешном, может таиться столько злобы, подлости и жестокости. А ведь они с ним не один год проработали. На собраниях в одном кабинете сидели. Жуть! А впрочем, о чем это она? Он же ее саму чуть не убил!

Тут мысли Яны потекли совсем в другом направлении.

«С Огородниковой все понятно. Но вот чем я помешала Рогутскому? У него был миллион способов избавиться от бумаг, и я ему скорее бы помогла, чем помешала. Зачем было меня похищать и уж тем более убивать? Чем я могла навредить его дядюшке мэру? Да на тех бумагах даже его подписи не было! Вообще неизвестно, откуда они взялись. Может, у него паранойя началась? Мания преследования? Может, он просто спятил от страха расстаться с деньгами, богатыми влиятельными родственниками, своим местом?»

Сколько Яна ни размышляла, эта версия оставалась единственной реалистичной. Не было у Рогутского логически объяснимых мотивов для ее похищения и убийства. Господи, какое счастье, что она спаслась, психи – самые опасные и непредсказуемые люди. Хорошо, что Рогутский разбился раньше, чем она на работу вернулась, даже страшно подумать, чем ей могла грозить встреча с ним.

Девушка с облегчением выдохнула и даже перекрестилась, что делала крайне редко. Потому что, несмотря на внутреннюю веру в Бога, внешние ее проявления, как-то: крестное знамение, посты, походы в храм на службу и исповедь, – были ей чужды. Она просто знала, что Бог есть и все в мире подчиняется Его законам. И все.

Яна взглянула в телевизор, там начинались какие-то политические дебаты, и она снова отвернулась. Да, с Рогутским все ясно, покивала она сама себе. Или не все?

Ведь на нее покушались дважды! Как она могла забыть, что ее ранили ножом? Да, но тогда получается какая-то ерунда. Рогутский уже погиб, а на нее покушались. Кто, зачем?

Яна задумалась. Действительно, кому понадобилось нападать на нее второй раз? Документы на рыбу и Рогутский здесь явно были ни при чем. И куда задевалась роскошная девушка Милана, которая должна была вывести на чистую воду Мостового?

Получалась какая-то чушь. Саша, безусловно, свое дело раскрыла, а вот у них с Тимофеем ничего не выходит. Может, стоит Сашку нанять? Какой бы молодой она ни была, а хватка у нее мертвая, к тому же она энергичная, изобретательная и бесстрашная.

– Тьфу, какая глупость в голову лезет! – тут же отмахнулась от собственных мыслей Яна и, взяв пульт, прибавила звук у телевизора.

На этот раз она заинтересовалась передачей. В одном из гостей студии она узнала Николая Хохлова, всемогущего, богатого, как Крез, владельца их компании и еще множества других компаний.

Девушка попыталась вслушаться в беседу. Участников программы было шестеро плюс ведущий, все они говорили одновременно, перебивая друг друга, и никто никого не слушал. Яне стало забавно. Некоторые из присутствующих, прикрыв глаза, с безразличной улыбкой монотонно, спокойным голосом излагали свою точку зрения, игнорируя собеседников. Кто-то пытался привлечь внимание окружающих, выкрикивая призывы «уважать оппонентов», кто-то обращался лично к ведущему, он, в свою очередь, пытался навести порядок в студии, остальные просто орали друг на друга, грозя пальцами и размахивая руками. Среди них был и Хохлов. Он намертво сцепился с каким-то усатым плотным мужиком, остальные им явно подыгрывали.

– О чем они хоть спорят? – разворачиваясь к телевизору и устраиваясь поудобнее, заинтересовалась Яна. – Ну конечно, о санкциях.

О чем еще можно рассуждать в горячую пору предвыборной кампании? Хохлов метил в сенаторы, усатый, очевидно, тоже. Этим и объяснялась горячность их дебатов. Хохлов орал что-то про свои компании, которые всячески и весьма успешно осуществляют программу импортозамещения и не только ищут новых партнеров, но и начали строительство новых мощностей. В том числе заводов по производству станков, каких-то деталей, рыбозаводов, новых рыболовецких траулеров и так далее.

Да, если бы его оппоненту подкинуть сейчас те самые документы на рыбу, из-за которых ее чуть не убили, вот это был бы скандал так скандал! На всю страну, да в прямом эфире, да после таких патриотических заявлений. Вот было бы весело, усмехнулась Яна, глядя на раскрасневшихся политиков, готовых вцепиться друг другу в глотку. И Хохлову от такого позора было бы уже не отмазаться, как ни старайся, даже если доказать, что документы липовые, осадочек все равно остался бы.

Да-а, продолжала размышлять Яна, наблюдая краем глаза за развитием событий в студии. Для Хохлова эти документы были гораздо опаснее, чем для Рогутского.

Но если так, то, может, их и подкинули в расчете именно на Хохлова? Яна замерла. Так, ну-ка, ну-ка. Значит, если их подкинули Хохлову, а Рогутский так перепугался и даже убить ее хотел, значит, он знал о документах и… и даже сам их подкинул. А еще он сообщил о том, что именно начальник отдела Сорокина их обнаружила и принялась доискиваться, откуда они взялись. Убить ее не удалось, утихомирить ума не хватило, Рогутский запаниковал, а тут еще смерть Огородниковой, выборы мэра, затем его убрали?

А потом появилась на работе она, Яна, снова начала искать проклятые документы, и ее еще раз попробовали убрать. Не вышло, и, решив, что дело не выгорает, забросили идею с рыбой, придумав что-то другое? К тому же появилась Сашка Пономарева, которая принялась активно копаться в делах покойного Рогутского, причем умудрилась связать его с убийством Огородниковой, а в этом деле, как известно, очень плотно проходит один человек, переквалифицировавшийся из следователей в политики. Некто Зубряков. Как фамилия усатого? – впилась глазами в телевизор Яна.

Она схватила мобильник и трясущимися от возбуждения руками набрала номер Тимофея.

– В чьей избирательной кампании участвует Зубряков? Как фамилия политика?

Яна не поздоровалась, голос ее буквально вибрировал от возбуждения, и Тимофей, до этого вяло просматривавший все, что ему удалось раздобыть по Яниному делу, тут же почувствовал, как по его жилам пробежал ток, выводя из состояния вялости и апатии.

– Сейчас, сейчас, – шурша бумагами, быстро говорил он, успокаивая то ли себя, то ли Яну. – Метельский Леонид Георгиевич.

– Срочно приезжайте, захватите материалы, я раскрыла все дело! Я все знаю! – воскликнула Яна ликующим голосом. – Только быстрее!

Тимофей и сам медлить не собирался. Янино возбуждение передалось и ему, и, сметя как попало со стола в портфель бумаги, он накинул куртку и помчался к машине. Только бы пробки проскочить!

– Значит, так. Зубряков – человек Метельского, в ходе борьбы за сенаторское кресло он узнает о том, что в компании конкурента на высокой должности трудится его старый знакомый Виталик Рогутский, на которого у него имеется компромат. Посовещавшись с товарищами, он решает встретиться с Рогутским, чтобы использовать его для организации провокации против Хохлова, – начисто излагал выстроенную Яной версию Тимофей. – Рогутский дергается, боится, но потерять жену и теплое местечко возле будущего мэра боится еще больше. Ему приказывают подкинуть в офис документы, подтверждающие нарушение компанией запрета на ввоз продуктов питания из ЕС. Вовремя обнаруженные, эти документы вызовут взрыв в общественном мнении, и Хохлов будет потоплен.

– Именно. Но Рогутский был трусом, он боялся Зубрякова, боялся дядю-мэра, боялся жену, а тут еще Огородникова появилась, – подсказала Яна.

– Именно. Он сделал, что велели, выбрав, как ему казалось, оптимальный момент смены руководства отдела, в надежде, что бумаги благополучно долежат до нужного момента незамеченными.

– А тут я. Он запаниковал, притащил меня на дачу, стал требовать у Зубрякова, чтобы он сам решил вопрос. Пока они торговались, я сбежала, – дополнила его девушка.

– Именно. Думаю, что, когда вы исчезли, жизнь Рогутского превратилась в ад. На него давили со всех сторон, и потому, когда Огородникова предъявила ему ультиматум, он, не владея собой, убил ее, – продолжил Тимофей.

– Точно. Но, убив, он понял, что натворил, перепугался до смерти и помчался к единственному человеку, который его уже однажды выручил, – кивнула согласно Яна. – И который втравил его в неприятности.

– К Зубрякову, – подсказал Максимов.

– Именно, – снова кивнула она.

Им нравилось вот так вот дополнять друг друга и чувствовать некое единение мнений и мыслей. Это было похоже на игру в пинг-понг. Весело, интересно, дружно.

– Но Зубряков, видимо, уже понял, что от Рогутского пользы не будет, одни неприятности, к тому же была опасность, что тот с перепугу побежит к родственникам жены, они вмешаются или обратятся к влиятельным покровителям, в деле появятся третьи люди со своими интересами, и куда это заведет, никому не известно, – проговорил, довольно улыбаясь, Тимофей.

– И Зубряков решает убрать Рогутского. Нет человека – нет проблемы, – дополнила Яна. – К тому же Рогутский мог пойти и к Хохлову, сдать ему конкурентов.

– Кстати, я выяснил, у Зубрякова имеется «Шевроле Тахо», – вставил Тимофей.

– Отлично. Итак, они убирают Рогутского, все шито-крыто, но тут появляюсь я. И опять принимаюсь искать документы. Кстати, кто меня сдал? Кто на них работал? Вы уже выяснили? – вспомнила она вдруг о личных неурядицах.

– Ваша подруга Катя, – словно извиняясь, произнес Тимофей.

– Катька? Да она же легкомысленная болтушка, – не поверила девушка.

– Да, она сплетница, потому все обо всех знает, со всеми дружит, ей легче всего разжиться информацией, – объяснил Максимов. – Но она не представляла, на кого работает, думала, на какого-то торговца рыбой помельче Хохлова. А о покушении на вас или убийстве Рогутского она и понятия не имела. Да и платили ей не много. Пятнадцать тысяч в месяц всего.

– Вот легкомысленная особа! – сердито поджала губы Яна. – А я из-за нее чуть на тот свет не отправилась. Вы выяснили, кто тот тип, что на меня с ножом кидался? – взглянув на Тимофея, требовательно спросила она.

– Да. И его уже арестовали по-тихому. Он травку покуривает, вот его и взяли за хранение наркотиков. От греха, так сказать. Сегодня утром, – успокоил ее Тимофей.

– Ясно. Итак, меня второй раз прихлопнуть не удалось, и они махнули рукой на идею с рыбой. Очень хлопотно, слишком много трупов, а тут еще и полиция в виде Сашки, – продолжила девушка.

– Именно. В общем, картина ясна. Все действующие лица известны. Вопрос, что со всем этим делать, учитывая личности участников, – пригорюнился Максимов. – В полицию с этим не сунешься.

– И не надо. Сдадим все Хохлову, и пусть сам разбирается, а мы не при делах, – пожала плечами Яна. – Пусть его служба безопасности поработает, а мы и так много сделали. К тому же на данный момент ни мне, ни Сашке опасность больше не грозит. Сашка свое дело закрыла, и Зубряков может легко это проверить. Да и к тому же что можно предъявить Зубрякову? Ничего. Убийство Огородниковой и мое похищение – дело рук покойного Рогутского, так он уже за все с лихвой заплатил. Неудавшиеся покушения на меня и на Сашку? Так их еще доказать надо. А вот для Хохлова наша информация представляет определенный интерес. И думаю, будет справедливо, если он в знак благодарности оплатит мне отпуск по ранению где-нибудь в теплых краях.

Эпилог

К Хохлову они действительно пошли, хотя Тимофей и сомневался в правильности такого решения. Но Яна настаивала, а вернувшийся из Таиланда Курышев сказал, что ей самой решать и самой нести ответственность за возможные последствия.

Тимофей с такой позицией согласен не был, и вообще его возмущало подобное равнодушие к судьбе собственного ребенка, пусть взрослого и недавно обретенного. Он уже успел заметить, что шеф интересуется больше Яниной матерью, чем самой Яной.

Тимофею даже показалось, что после встречи Курышева с Лерой, которую организовала Яна после возвращения отца из Таиланда, тот стал подумывать о разводе с нынешней женой. Максимов шефа не одобрял, он считал, что честнее было бы вырастить сына, помочь парню встать на ноги, а уж тогда заниматься личной жизнью. Впрочем, его эта история не касалась. А вот за Яну он искренне переживал, понимая, что ее жизнь сложилась таким образом, что опереться в ней совершенно не на кого. Разве что на него, Тимофея.

Сашка Пономарева с отличием закончила практику, убийство Огородниковой было раскрыто, капитан Рязанцев ее простил, Тимофей обещал протекцию при устройстве на работу. Да и почему бы не порекомендовать способного молодого специалиста, отличающегося острым умом, находчивостью и честолюбием?

Чистикова Саша вернула себе, как только закончилась практика и стало ясно, что Тимофея ей не видать как собственных ушей. Подумать только, он влюбился в эту толстуху Сорокину, и ведь что самое противное, она для этого и пальцем не пошевелила и даже понятия не имеет, кошелка безмозглая, что он в нее втрескался! А еще взрослые люди называется, ведут себя как пятиклашки, сердилась Саша, наблюдая за своими бывшими компаньонами. Тимофею пришлось еще несколько раз с ней встретиться, а поскольку он все еще боялся коварных происков, то неизменно брал с собой на встречи Яну. Саша была еще слишком молода, чтобы просто позабавиться подобной ситуацией, а потому ужасно злилась. Особенно когда наблюдала, как бережно Максимов усаживает Яну в машину. В дорогую, между прочим, машину, на которой вполне могла бы ездить она, Сашка.

Но зато Чистиков ее приятно удивил. По окончании университета его приняли на работу в юридический отдел очень известной международной корпорации, имеющей собственный офис в Петербурге. Получив первую зарплату, Чистиков оформил кредит и купил свою первую машину. Не «Мерседес», конечно, но «Ниссан» – тоже хороший автомобиль. И теперь он частенько встречает Сашу с работы.

Яна процветает. После ее визита к Хохлову – пришлось попотеть, чтобы пробиться к нему на прием, – жизнь ее претерпела заметные изменения к лучшему. Отпуск на островах Хохлов ей не оплатил, зато выплатил солидную премию, а еще Яну повысили в должности, и она заняла пост Рогутского, то есть стала исполнительным директором петербургского филиала. Коллеги, не осведомленные об истинных причинах такого стремительного карьерного роста, жутко Яне завидовали и еще месяца два шушукались у нее за спиной.

Первое, что сделала Яна, заняв новый кабинет, это уволила противную секретаршу покойного Рогутского Ларису, а затем, вызвав к себе Катю, предложила той уволиться по собственному желанию, не дожидаясь, пока до нее дотянется карающая длань Хохлова.

Однажды, возвращаясь домой с работы с палкой копченой колбасы, Яна вновь встретилась у помойки с дворнягой, спасшей ей пару месяцев назад жизнь. Девушка, будучи человеком совестливым и благодарным, тут же отдала псине всю колбасу. Подходя к парадной, Яна искренне удивилась, увидев семенящую рядом дворнягу. Она взглянула в преданные, счастливые и полные надежды глаза и вдруг сказала:

– Ладно. Пошли. Будешь у меня жить. Только, чур, мыться регулярно, по помойкам не лазать, за котами не бегать и в квартире не выть, – строго потребовала Яна и, получив ответное виляние хвостом, повела дворнягу домой.

А еще у Яны вдруг появилась личная жизнь, причем без всяких усилий с ее стороны.

Просто Тимофей не исчез из ее жизни после окончания истории с покушениями. Он остался, как-то незаметно став частью этой самой жизни, причем частью незаменимой. Никто из них ни разу пока не заговаривал о чувствах, в их отношениях отсутствовал намек на интимность, но зато Яна чувствовала, как крепнет их духовная близость. Это было ужасно старомодно, наивно, но им было хорошо вместе, спокойно, и, возможно, не так далек тот день, когда Тимофей… Впрочем, об этом лучше не думать, чтобы не спугнуть свое счастье, – каждый раз останавливала свои мечтания Яна и трижды плевала через плечо.

Кстати, однажды она совершила вопиющую бестактность, набравшись смелости и спросив, за что именно сидел Тимофей. Если честно, то ей уже было все равно, за что именно, но какой-то противный червячок сомнений все же глодал ее добропорядочное сознание, и вот, набравшись храбрости, Яна спросила его в лоб.

– Сидел? С чего вы взяли? – изумленно вытаращился на нее Тимофей. – Я законопослушный гражданин, не имевший судимостей, и даже к суду ни разу не привлекался.

Яна залилась таким пурпуром, что всерьез испугалась, как бы кожный покров не вспыхнул. Какая она дура, с чего вбила себе в голову, что раз Тимофей работает у ее отца, то непременно тоже сидел? Но Максимов, к счастью, не обиделся, а, видя Янино смущение, просто перевел тему.

Они продолжают регулярно встречаться, проводят почти все выходные вместе, и Маргарита Ростиславовна, безмолвно наблюдающая, как развивается роман сына, всерьез надеется на скорую свадьбу.

Хохлов разобрался со своими политическими противниками и избрался в Совет Федерации.

Людмила Олеговна Афанасенко получила от благотворительного фонда, возглавляемого Хохловым, средства на оплату пластической операции, с помощью Рязанцева оформила на дому все необходимые российскому гражданину документы и дала официальные показания по делу Огородниковой.

Родители погибшей Алены, узнав о результатах расследования, хотя и не смирились с потерей дочери, но хотя бы утешились тем, что есть справедливость на свете и Божий суд иногда опережает земной.

Жизнь текла, экономический кризис набирал обороты, но у участников этой истории, несмотря на глобальные неурядицы, постигшие наше отечество, жизнь все же менялась в лучшую сторону, подтверждая народную мудрость о том, что и в самые мрачные времена можно обрести свое счастье.

Content

Юлия Алейникова
Кузнец человеческих судеб

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог