Кормак Маккарти

Поминки по Сьюзан

Wake for Susan by Cormac McCarthy

«Кто мне постелет, скажи,

Брачное ложе?» -

«Старый, седой пономарь

В яму уложит».

Эдинбургская темница, Сэр Вальтер Скотт

Девять утра, солнечное субботнее утро в октябре. Белки, наверное, отправились на утреннюю сиесту, и Уэс неловко поднялся со своей лежки под высоким лохматым гикори. Оранжевое солнце споро взбиралось на небо с востока и пропитывало влажный от дождя лес необыкновенным для этого времени года теплом. Уэс прислонил винтовку к дереву и расстегнул куртку. Он сердился, что не подстрелил ни одной белки. Видел же четыре или пять, но только одна оказалась хорошей мишенью: та, что сбегала по дереву прямо перед ним. Он выстрелил, белка слетела с дерева, и Уэс было подумал, что попал. Но потом только и услышал, как та уносится по опавшей листве.

Уэс подобрал винтовку и медленно двинулся домой. Ему ведь еще выгон косить. Вытоптанная тропинка стелилась в прохладной тени лиственных деревьев — среди дубов и гикори. На мягкой, укрытой листьями лесной почве тут и там торчал заросший мхом серый известняк. Тропа бежала мимо заброшенного карьера. Уэс остановился и пнул камень в зеленую от водорослей воду, стоявшую на дне карьера. Потом свернул на железнодорожные пути. Этот путь к дому был дольше, и по прогнившим шпалам и вольготно разросшейся жимолости идти было тяжелей. Просевшие брошенные рельсы порыжели от ржавчины. Уэс, шагая по шпалам, осторожно выбирал, куда ставить ногу, но все равно постоянно спотыкался. Он следовал по путям, пока те не повернули на восток петлять меж убранных полей. А он опять вошел в лес.

На дне оврага Уэс остановился и подобрал в размокшей глине расплющенную дробинку от ружья на кабанов [hog-rifle — так назывались в 1800-х дульнозарядные охотничьи ружья]. Соскреб налипшую грязь с окислившейся меди и внимательно осмотрел. Ага. Уэс подивился, когда здесь стреляли, кто стрелял и во что — или в кого? Может, какой-нибудь поселенец или следопыт хотел прикончить злобного индейца. А скорее всего, стреляли намного позже, когда все индейцы уже покинули эти места. А может, даже лет тридцать или сорок назад. Он слышал, что в этих краях до недавнего времени часто использовали дульнозарядные ружья.

Пока Уэс рассматривал дробинку, среди деревьев задвигались тени высоких и стройных фронтирсменов: с плеч свисают пороховые рожки и мешочки с пулями, а в руках — длинноствольные ружья, с латунной отделкой, прикладами из коричнево-золотого клена. Уэс положил находку в карман и тихо зашагал через населенный призраками прошлого лес.

Наверное, именно из-за старинной пули у него вдруг возникло желание поглядеть на надгробье. Раньше он был там только раз, с парнишкой Фордов, но решил, что сможет опять отыскать.

Ускорив шаг, он наконец вышел на дорогу. Потом перебрался через покосившееся проволочное ограждение и двинулся в сторону кладбища. Деревья стягивала поблескивающая от капелек росы паутина, на которую Уэс постоянно налетал, а солнце грело все сильнее — становилось жарковато в теплой одежде.

Кладбище выглядело не так, как он его запомнил, да и наткнулся на него едва ли не случайно. Войдя на место упокоения, он сразу почувствовал разлитое в воздухе чувство заброшенности и одиночества.

Здесь, на кладбище, в окружении дубов и гикори, отважно росли низкие сосенки. Под разросшимися побегами жимолости скрывались надгробные камни. Они были мягкими ото мха и покрыты пятнами, что так очаровывает любителей древностей. Уэс двигался среди камней, отодвигая цепкие побеги лозы и сорняки, читая надписи. Как стары они были. Как забыты — особенно забыты. Всего в нескольких футах под ним лежали иссушенные кости людей, ходивших когда-то здесь, наверное, как теперь он. Бородатые камни, казалось, навек замерли в том переходном состоянии упадка, когда они еще способны вызывать воспоминания, но уже зависли над глубиной древности, пустых догадок об истории и происхождении.

1834 год, например, кое-кто еще может припомнить. В том году, как гласит камень: Господь Милосердный призвал рабу свою Сьюзан Ледбеттер. Сьюзан прожила на земле полных семнадцать лет. Из простого камня с гравировкой мрамор обратился в памятник; надгробие — в единственную связь с когда-то живым человеком, по жилам которого бежала теплая кровь. Уэс представил себе Сьюзан:

У нее были голубые глаза и светлые, золотистые волосы, такая простая и нежная в своем домотканом платье. (1834 кое-кто еще может припомнить, не то что 1215 [Создание Великой хартии вольностей] или 1066 [год завоевания Нормандцами Англии], настоящий год). Сьюзан сидела за столом с родителями и братьями и разглядывала с простительной гордостью обед, который состряпала с матерью.

На столе лежит нарезанный дымящийся кукурузный хлеб, алчущий впитать свежевзбитое масло. Миска с капустными листьями и фасолью, с тонким запахом свиных шкварок. И ароматное блюдо с жарким из свинины. Нарезанные яблоки сгрудились на блюдечке из голубого фарфора с отколотым краешком, а глиняный кувшин с прохладным молоком обещает спасение от дневного зноя. Сьюзан наблюдает, как едят ее братья, переполняясь женской гордостью. У Сьюзан наверняка есть возлюбленный, причем по странному совпадению похожий на Уэса. Он приехал поухаживать за ней, долговязый восемнадцатилетний парень с темными серьезными глазами и несмелой улыбкой. В теплые летние вечера они сидят на крыльце и беседуют о том, что знают: соседях и местных и урожае и детях и родителях. Парень пытается пересказать ей шутки, которые слышал от мужчин в магазине Джоша Мура, но им они никогда не кажутся смешными. Она смеется или улыбается, но он чувствует, что в пересказе шутки выходят пустыми и плоскими. И тогда он рассказывает, о чем мечтает, поначалу застенчиво, но всегда с серьезностью в темных глазах. Говорит мягко и медленно, иногда украдкой посматривая на нее, и от его случайной улыбки у нее перехватывает сердце.

Они обсуждают смерть и рыбалку и кадриль и громаду жизни, что разворачивается вокруг них. Они связаны могучей силой понимания.

Так они влюбляются; сначала он в ее глаза и кисти рук и плечи и округлые бедра, потом она в его руки и шею и неухоженные каштановые волосы. Они об этом не говорят. Между ними не проскакивает ни единого слова любви; в ночь, когда он поцеловал ее, повернулся и направился к воротам, казалось, он обязан был высказать, что чувствует. Остановится у ворот, обернется, увидит ее в свете осенних звезд и воспылает желанием броситься назад, сжать ее в объятиях, жарко шептать глупости на ушко. Но он лишь помахал рукой, а она ему, и побрел домой под терзаемыми ветром деревьями, шепчущими от имени немых звезд:

Ты идешь здесь, как шли многие другие. Их видели древние дубы. Когда-то по их кривым ветвям струились жизненные соки, как течет в тебе горячая кровь — пока. Но разросшийся, укоренившийся в ручье тополь думал не о деревьях вокруг, что росли на этой влажной почве еще до его рождения, а лишь о земле, солнечном свете, о семени своем. Ты идешь здесь. Согретый луной и поцелованный ветром, ты идешь здесь… пока.

И парень добрел до дома, тяжело упал на кровать, но долго еще возился и ворочался, да так, что подкроватные веревки пришлось натягивать покрепче второй раз за две недели.

В октябре первый морозец тронул эту отдаленную долину. Кончилась осенняя страда, все подготовлено к зиме. Огромные запасы еды укрыты в подвалах и в заросших мхом коптильнях. Над долиной висит плотный запах дымящихся поленьев, обещая мир и тепло в зимние ночи у огонька, среди друзей. В больших чёрных котлах на открытом воздухе готовят свинину. Её аппетитный запах сулит зимой накрытые столы и веселье у домашнего очага. Это доброе время года. Время, когда с удовлетворением вспоминают, как славно трудились летом.

Для Сьюзан это тоже было доброе время. Она погрузилась в бесконечные домашние хлопоты, уверяя, что они ей вовсе не в тягость. На самом деле она едва держалась на ногах, и не раз удивлялась, когда, приступив к очередному делу, обнаруживала, что уже его окончила.

Будь она суеверной, наверняка бы решила, что какой-то добрый маленький народец помыл за нее помидоры, лежащие в буфете.

Быть может, в ее мыслях просто слишком много места занимал высокий стройный темноглазый мужчина (а для нее он был настоящим мужчиной, и возможно, она была права). Пока у них не было серьезного разговора, но она все понимала и не торопила парня с решением. Вопрос о ее будущем был почти улажен, и ее молодость говорила, что все хорошо. Дай ему время; все будет хорошо.

Парень же был занят собственными хлопотами. В это время года много дел, доброе время. Скрипящие от холода утра вытягивают из постели едва ли не силой. Жареные яйца с сосиской намного вкуснее, если за окном мороз. Когда он распахнул дверь, размахивая ведром для дойки, покалывающий кожу воздух наполнял его ноздри соблазнительными обещаниями.

При его появлении сбежались заполошно чирикающие цыплята. Он махнул на них ведром и рассмеялся, когда они в ужасе бросились врассыпную. Проходя мимо поленниц, с удовлетворением отметил, что почти все дрова нарублены и уложены в идеальном порядке меж забитых в землю колышками. Перевязанная веревкой поленница, полная треугольных желтых сосновых дров. Сам воздух казался вязким и плотным. Дойдя до амбара (а точнее, небольшого сарая из посеревших от погоды досок), он снял с гвоздя кожаный фартук и вошел внутрь, шумно и тепло приветствуя удивленную корову.

Каждый день силы природы накрывали лесную почву толстым одеялом из свалявшихся коричневых листьев, сорванных с полуобнаженных деревьев. Достаточно листья дарили тень лесным склонам и холмам. Теперь они вернулись в землю, чтобы сгнить и помочь выжить своим еще не существующим потомкам. Достаточно, листья.

Шел год 1834, и то был добрый год. Стояла осень, и то было хорошее время года.

В скалистой лесной долине разыгралась маленькая трагедия… Лиса, припав к земле (даже осторожные лисицы шуршат хрустящими листьями), спугнула юркого полосатого бурундука из норки в кучке камней. Она набросилась на жертву, но прежде, чем острые зубки вонзились в пушистую добычу, тот ускользнул меж ее лап… Лиса тут же развернулась и снова отчаянно прыгнула, и на сей раз поймала бурундука передними лапами. Она осторожно опустила мордочку к добыче, чтобы довершить дело. Раскрыла пасть и ослабила хватку, но бурундук оказался слишком быстр. И зубы звонко щелкнули в морозном воздухе.

А бурундук золотисто-коричневой молнией сверкнул к трещине в скале. Как только зверек оказался в безопасности, лиса, благодаря ловкости и удаче, тут же вновь его прижала. Но расщелина оказалась слишком узкой, и хищница не могла просунуть в нее лапку. А бурундук продолжал ввинчиваться внутрь, вопреки всем стараниям лисы, и скоро забрался так глубоко, что та никак не могла его выковырять. Она попыталась просунуть узкую морду в трещину, и, почувствовав теплого бурундука всего в паре дюймов от ее носа, заскулила, как щенок. Она царапала и кусала бурундука, пока его окровавленное тельце не перестало подавать признаков жизни, шумно вдохнула и с отчаянным тявканьем бросилась вон по шуршащим листьям, оставив зверька на растерзание хищникам поменьше.

Становилось слишком холодно, чтобы гулять с любимой на улице. (Стоял октябрь, и долина окуталась белым сиянием от косых лучей встающего солнца). Хорошая погода для охоты, и по лесу время от времени далеко разносился треск винтовок и глухой грохот охотничьих ружей. Но слишком холодно для ухаживаний на улице. Сьюзан и парень частенько посиживали в передней комнате у нее дома и беседовали с ее родителями и братьями. Братья относились к нему неплохо, но всегда посмеивались, и парень чрезвычайно смущался.

Иногда все отправлялись спать, и они оставались вдвоем, пока для парня не наступала пора возвращаться домой. В такие моменты он был смущен сильней, нежели когда в комнате сидела вся ее семья.

Он говорит: «Ну, Сьюзан, мне, пожалуй, пора». А она отвечает: «Ой, не уходи пока, еще совсем не поздно». А он отвечает: «Ну, мне правда скоро уходить», и глядит на нее исподлобья, пока она не опускает голову, смущенно улыбаясь, а он, неловко наклонившись, целует ее в щечку. Она бросает быстрый взгляд, едва заметный, а он обнимает ее за плечи и целует в губы. Никогда он не чувствовал ничего мягче, теплее и слаще. Он еще немного обнимает ее, ничего не говоря, но это оттого, что у него перехватывает дыхание, и потому он не доверяет своему голосу. Спустя пару минут она поднимает голову, смотрит на него, как ему кажется, слишком смело, и спрашивает, увидятся ли они завтра, или приедет ли он в Арвуд в субботу вечером, или еще что-нибудь, а он отвечаеь, что обязательно постарается, целует ее в щеку и бормочет, что ему уже пора, резко выпрямляется, стоит твердо, даже навытяжку, а потом пересекает комнату и забирает пальто.

В дверях она дарит ему поцелуй, полный смысла, и он выпадает в морозную ночь и бежит изо всех сил домой. А звезды говорили, что завтра ночью они опять встретятся.

Сьюзан стоит в дверях, пока он не исчезает из виду, тихо дыша и представляя, что она еще в его объятьях.

А потом идет к себе, освещая путь лампой, смотрится в зеркало и гадает, почему он считает ее такой красавицей.

Быстро раздевшись в холодной комнате, она бросается под одеяло. Завтра вечером они вновь увидятся.

Звезды вернулись; но блеск их побледнел — ведь не было уже на земле той красоты, что могла их отразить. В соленом же море его глаз они плыли размытые и мутные. То был 1834 год, октябрь.

Как она умерла? Немой камень не дает ответа.

Тогда было немало причин для смерти.

В Уэсе заволновалось море любви и жалости. Слезы текли одна за другой по щекам. Он заключил в объятия надгробный камень и зарыдал о забытой Сьюзан, о всех забытых Сьюзан, о всех людях; таких прекрасных, таких жалких, таких забытых, умерших в безвестности и неоплаканных.

Потом Уэс приподнялся, опустошенный — у него кончились слезы. Поднял винтовку и направился домой. Задули ветра. Под ноги бросилась горстка сухих листьев, закружилась и опала на землю, затем вновь дико взметнулись по солнечному коридору леса, заскакала на ветру, в танце, похожем на жизнь.

Уэс улыбнулся. Уставшие листья со вздохом опадали с ветвей.

Достаточно, листья.

Он улыбнулся и двинулся домой, возвышаясь даже над самими высокими деревьями.

Content

Кормак Маккарти
Поминки по Сьюзан