Томас Пинчон

Милость и расправа в Вене[1]

Epoch Magazine (Cornell University) Spring 1959, Vol IX, No. 4

Mortality and Mercy in Vienna by Thomas Ruggles Pynchon, Jr.

Как только Сигел приехал по адресу, который дала Рейчел, снова пошел дождь. Весь день над Вашингтоном висели дождевые тучи, низкие и рваные, портя вид с верхушки Монумента школьникам на экскурсиях, изредка проливаясь, от чего туристы с визгом и руганью бросались прятаться, и приглушая деликатный розовый цвет вишни, что только расцвела. По адресу на тихой улочке у Дюпон Серкл оказался маленький многоквартирный дом, и Сигел нырнул из дождя в вестибюль, так вцепившись во фляжку скотча, словно это гостайна. Было время — в прошлом году на Авеню Клебер или Виале дель Терме ди Каракалла — когда вместо скотча закованная в твид рука сжимала кейс, с каким он шел против дождя, сроков или бюрократических нужд. И очень часто, особенно если было похмелье с прошлой ночи или если знакомая, о которой младшие дипломаты божились, что с ней наверняка, оказывалась настолько более чем наверняка, что даже не стоило платить за выпивку, он тряс головой, как алкоголик, чтобы не двоилось в глазах, и внезапно осознавал вес кейса и незначительность его содержимого и ерунду, на которую он тут тратит время вдали от Рейчел, бредя по смутному, но четко обозначенному пути сквозь джунгли описей и поручительств и депозитов; не понимая, с чего после первых же дней в Комиссии ему считать себя каким-то целителем, если он всегда точно знал, что для целителя — даже пророка, потому что если есть дело до своей работы, то надо быть и тем, и другим — не существует вопросов баланса или юридических сложностей, и стоит в них впутаться, сразу становишься чем-то куда меньшим — доктором или гадалкой. Когда ему было тринадцать, меньше месяца после его бармицвы умерла от рака кузина Мириам, и, наверное, как раз тогда — сидящий шива на ящике апельсинов в темной комнате высоко над Гранд-Конкорсом, тощий и похожий на героя Джона Бьюкена уже в тринадцать, не отрывающий взгляда с верхней половины своего черного галстука, символически разрезанного бритвой — в нем и зародилось это понимание, потому что еще свежо было в памяти, как муж Мириам проклинал доктора Зейта, деньги, выброшенные на операции, и всю АМА[2] разом, беззастенчиво рыдая в тусклой душной комнатке с задернутыми шторами; и это так растревожило юного Сигела, что когда его брат Майк уехал в Йель на подготовительные медкурсы, он все боялся, вдруг что-то случится и Майк, которого он так любил, превратится во всего лишь доктора, как Зейт, и его тоже когда-нибудь проклянет потерявший рассудок муж в смокинге напрокат в сумеречной спальне. Так он, бывало, и стоял на какой-нибудь улице, не двигаясь, вцепившись в кейс и думая о Рейчел, которая была под полутора метра высотой и в чулках, чья шейка была бледна и изящна — шея Модильяни, чьи глаза — не зеркальные отражения друг друга, но слегка наклонены в одну и ту же сторону, темно-карие едва ли не до бездонности, а через какое-то время снова всплывал к поверхности и злился, что переживает из-за пустяков, тогда как информация в кейсе должна быть в офисе уже пятнадцать минут назад; и осознавал, неохотно, что гонки со временем, признание себя винтиком, размах — почти мошенничество — образа плейбоя в Комиссии, который так шел облику британского штабного офицера, и даже внутридепартаментные заговоры и контрзаговоры, что плелись в джазовых подвальчиках в два часа ночи, в пансионах за бренди с содовой, все-таки были увлекательны. Такие странные периоды вообще находили на него только тогда, когда он забывал принять заранее витамин Б, чтобы отогнать похмелье. В большинстве случаев светлоглазый и пышноволосый Сигел оправлялся и потом считали странные деньки лишь за временные аберрации. Потому что если свести к сути, маневрировать — это весело. В армии он жил по золотому правилу «Поимей Сержанта Своего, пока Он Не Поимел Тебя»; позже в колледже подделывал талоны в столовую, разжигал протестные бунты и походы за трусиками, манипулировал мнением учащихся через студенческую газету; эту свою жилку он унаследовал от матери, которая в возрасте девятнадцати лет когда-то ночью переживала душевные муки в квартире над железной дорогой где-то в Адской Кухне и в итоге, полупьяная от бутлегерского пива, отвергла Аквинского и отреклась от римской церкви; которая тепло усмехалась при упоминании своего мужа и звала его невинным слизняком, у которого не было и шанса против ее женских хитростей, и советовала Сигелу ни за что не жениться на шиксе, а найти себе тихую мирную еврейку, потому что тогда у него хотя бы будет фора. За эту жилку сосед по комнате на втором году колледжа звал его Стефаном[3] и безжалостно поддразнивал за этот тихий внутренний иезуитский голос, который спасал Сигела от шпыняющих однокурсников, угрызений совести и в целом полной никчемности — а именно такими тогда Гроссманн представлял большинство еврейских мальчиков. «А еще, Гроссманн, — парировал тогда Сигел, — он спасает меня от того, что я не такой придурок, как ты». Гроссманн смеялся и снова нырял в учебник. «В этом и есть семя твоей погибели, — бормотал он. — Дом, разделившийся в себе? Ну сам знаешь». Ну и вот он, 30, на пути к тому, чтобы стать карьеристом, и не замечающий никакой там гибели, в основном потому, что не мог дать ей имя или облик, если только не имя и облик Рейчел — но в этом он сомневался. С бутылкой под мышкой он поднялся по двумя пролетам лестницы, пара упавших на него дождинок блестели во взлохмаченной шерсти твидового пальто. Он надеялся, что она сказала «в седьмом часу» — он был почти уверен, но все же будет неудобно, если придет раньше. Позвонил в дверь 3F и подождал. Внутри было тихо, и он уже начал сомневаться, не сказала ли она в восьмом часу, как дверь открылась и на него из пустой комнаты уставился дикий, обширный мужик с буйными бровями, в твидовом пальто и с чем-то вроде эмбриона свиньи под мышкой, и Сигел осознал, раздраженный, что он опростоволосился, что 30 лет — возраст немаленький и что это все наверняка первый признак маразма. Они глядели друг на друга, как отражения в кривых зеркалах — разный твид, бутылка скотча вместо эмбриона свиньи, но без расхождений в росте — и Сигел вдруг испытал смешанное чувство дискомфорта и ужаса, и уже в разуме всплыло слово «доппельгангер», когда брови второго взлетели двойной параболой, он выстрелил свободной рукой вперед и заявил: «Ты рано, но заходи. Я Дэвид Лупеску». Сигел пожал руку, пробормотал свое имя и чары спали; он вгляделся в предмет в руке Лупеску и понял, что это действительно эмбрион, уловил слабый запах формальдегида и почесал затылок.

— Я принес выпивку, — сказал он. — Прости, что рано, я думал, Рейчел сказала в семь.

Лупеску неопределенно улыбнулся и закрыл за ним дверь.

— Не волнуйся на сей счет, — ответил он. — Сейчас, положу куда-нибудь эту штуку. — он жестом предложил Сигелу сесть, взял старомодный стакан со стола, кресло рядом, подтащил к двери, что вела, как предположил Сигел, на кухню, встал на кресло, достал из кармана кнопку, пронзил ей пуповину эмбриона свиньи и пришпилил к лепнине над притолокой, прибив дном стакана. Соскочил с кресла, и над ним угрожающе закачался эмбрион. Он оценил свою работу.

— Надеюсь, не упадет, — сказал он, потом повернулся к Сигелу. — Очаровательно, правда? — Сигел пожал плечами. — На выставке дадаистов в Париже в Сочельник, 1919-го, — сказал Лупеску, — такого повесили вместо омелы. Но десять к одному, что сегодняшние гости его даже не заметят. Знаешь Пола Бреннана? Вообще не заметит.

— Я никого не знаю, — сказал Сигел. — Я какое-то время был вне связи. Только вернулся на прошлой неделе из-за рубежа. И кажется, вся старая публика куда-то скрылась.

Лупеску сунул руки в карманы и оглядел комнату в задумчивости.

— Знаю, — мрачно сказал он. — Большие перемены. Но типы все те же. — он двинулся к кухне, бросил в нее взгляд, прошагал назад к французским окнам, потом вдруг развернулся и ткнул в Сигела пальцем. — Ты, — почти прорычал он. — Ну конечно. Ты идеален, — он угрожающе надвинулся на Сигела, завис над ним.

— Боже мой, — сказал Сигел, слегка съежившись.

— Mon semblable, — сказал Лупеску, — mon frère[4]. - уставился на Сигела. — Знак, — произнес он, — знак и избавление. — Сигел учуял в дыхании Лупеску алкоголь.

— Прошу прощения? — переспросил Сигел. Лупеску начал мерить шагами комнату.

— Только вопрос времени, — сказал он. — Сегодня. Конечно. Почему. Почему бы и нет. Эмбрион свиньи. Символ. Боже, какой символ. И теперь. Свобода. Избавление! — вскричал он. — Джин. Бутылка. Век за веком, пока Сигел, ловец душ, не вытащит пробку. — он забегал по комнате. — Ветровка, — сказал он, сдергивая ветровку с софы. — бритва, — исчез на миг на кухне, вышел с несессером с туалетными принадлежностями в руках, уже в ветровке. Замер у дверей. — Это все твое, — сказал он. — Теперь ты здесь господин. Как господин, ты един в трех лицах: (а) встречающий гостей, — отсчитывал на пальцах, — (б) враг и (в) внешнее проявление — для них — божественных тела и крови.

— Минутку, — сказал Сигел, — а ты куда это, блин, собрался?

— Наружу, — ответил Лупеску, — прочь из джунглей.

— Но слушай, эй, я не смогу. Я же никого не знаю.

— Так и должно быть, — легкомысленно заявил Лупеску. — Ты быстро вникнешь, — и был таков прежде, чем Сигел сообразил ответ. Через десять секунд дверь снова открылась, Лупеску засунул голову и подмигнул. — Миста Куртц — он умер[5], - по-совиному объявил он и исчез. Сигел остался пялиться на эмбрион.

— Ну так, что за хрень, — сказал он медленно. Встал, прошел к телефону и набрал номер Рейчел. Когда она ответила, сказал: «Ну у тебя и друзья».

— Ты где? — спросила она.

— Я только что вернулся, — объяснил Сигел.

— Рада, что ты позвонил, — сказала Рейчел, — я пыталась дозвониться, а тебя не было. Я хотела сказать, что только что сестра деверя Салли, наглая обаяшка четырнадцати лет, ворвалась в город из какой-то школы для девочек в Вирджинии, а Салли умчалась с Джеффом, так что мне придется остаться и развлекать ее, пока Салли не изволит вернуться, а когда я смогу уйти, выпивка у вас уже кончится: знаю я вечеринки Лупеску.

— О господи боже, — сказал раздраженно Сигел, — это нелепо. Если друзья Лупеску хоть сколько-нибудь на него похожи, то это место наводнит орда буйнопомешанных, и я никого не знаю. А теперь еще и ты не придешь.

— О, это все хорошие люди, — сказала она. — Может, слегка необычные, но, думаю, тебе понравятся. Останься, — дверь внезапно и жестоко пнули и в проем ввалился толстый багровый подросток в морской форме, волоча на спине девушку.

— Леупьескоу, — возопил матрос. — Хде ты, чеутов румын?

— Погоди, — сказал Сигел. — Что, простите? — переспросил он матроса, который разместил свою пассажирку на полу.

— Я гварю, хде Леупьескоу, — сказал матрос.

— Боже, — пробормотал он в телефон, — они здесь, они уже просачиваются. Что мне делать, Рейчел, они даже по-английски не говорят. Тут какой-то тип мореходного вида, который говорит на языке, неизвестном человечеству.

— Дорогой, — рассмеялась Рейчел, — хватит вести себя как контуженный. Это наверняка всего лишь Харви Дакворт, он родом с Алабамы и говорит с очаровательным южным акцентом. Вы чудесно поладите, я уверена. Позвони завтра и расскажи, как все прошло.

— Погоди, — отчаянно начал Сигел, но она уже сказала «Пока-пока» и отключилась. Он стоял, держа в руках мертвую трубку. Харви Дакворт топотал по соседним комнатам, взывая к Лупеску; а девушка, весьма юная и с длинными черными волосами и большими круглыми сережками и в спортивном свитере и левайсах — она показалась Сигелу идеальной пародией на богемную девицу сороковых — встала и посмотрела на Сигела.

— Я хочу с тобой в постель, — обозначила она драматически, и Сигел тут же просветлел. Вернул трубку на рычаг и улыбнулся.

— Прости, — сказал он учтиво, — но, сама знаешь, изнасилование по статутному праву и все такое. Но хочешь, налью тебе выпить? — он отправился на кухню, не дожидаясь ответа, и обнаружил Дакворта, сидящего на раковине и пытающегося открыть бутылку вина. Вдруг пробка выскочила, бутылка выскользнула и кьянти расплескалось по всей белой форме Дакворта.

— Твайу м-мать, — сказал Дакворт, уставившись на сиреневое пятно. — Чеутавы гуинейцы даж бутыуку ноумална не замутят. — раздался звонок, и Сигел крикнул: «Открой, красавица», и поднял бутылку с пола. «Еще осталось», — произнес он радостно. На него нахлынуло веселье, совершенно безответственное; легкомысленность, которая, как он осознал, может обозначать первый этап истерики, но, как он надеялся, скорее служила признаком старой доброй беспечности, что поддерживала его на Континенте прошлые два года. В другой комнате раздалось нечто вроде хора вопящих мальчиков, распевающих пошлые лимерики. Вошла девушка и сказала: «Боже, это Бреннан и его друзья».

— Ой-ёй, — сказал Сигел, — А далеко их слышно. — и еще как. В его дружелюбном состоянии Сигелу вдруг показалось, что пересказ истории о пареньке по имени Билл, который очень киску любил, приобрел Глубокое Человеческое Значение, предстал в некотором трансцендентальном свете, напомнив финальное трио из Фауста, когда опускается золотая лестница и Маргарита поднимается на небеса. — Действительно мило, — пробормотал он. Девушка с отвращением посмотрела на Дакворта, потом широко улыбнулась Сигелу.

— Кстати, — сказала она. — Я Люси.

— Привет, — ответил Сигел. — Меня зовут Клинт, но друзья из жалости зовут меня Сигелом.

— Но где же Дэвид. Я должна задать ему взбучку, что он пригласил этого олуха Бреннана.

Сигел поджал губы. Черт, так просто невозможно. Кому-то придется довериться. Он взял ее за руку, отвел в спальню и усадил на кровать.

— Нет, — сказал он быстро. — Не то, что ты подумала, — он рассказал о внезапном уходе Лупеску, и она пожала плечами и сказала:

— Может, и к лучшему. Он все равно рано или поздно бы сломался, он и так почти слился с аборигенами.

— Это странная точка зрения, — сказал Сигел. В сам деле — слиться с аборигенами в Вашингтоне, округ Колумбия? В более экзотических местах — это он определенно видел, да. Ему вспомнилась карикатура Питера Арно в «Нью-Йоркере», которая всегда ему нравилась, с девушкой в костюме апача, сидящей на коленях француза в уличном кафе; а подружка девушки, очевидно, американская туристка, вооруженная камерой, сумкой через плечо и путеводителем, говорит с шокированным выражением: «Но Мэри Лу, ты что, никогда-никогда не вернешься в Брин-Мор[6]?» Но все же бывали и более странные случаи. За два семестра в Гарварде Сигел стал свидетелем постепенной деградации своего соседа Гроссманна, гордого и упрямого уроженца Чикаго, который отрицал существование цивилизации за пределами округа Кук и для кого Бостон был даже хуже, чем Оак-Парк — истинный апофеоз изнеженности и пуританства. Гроссманн оставался незапятнаным, величественно насмешливым, беззаботным до одного Сочельника, когда он, Сигел, пара их друзей и группа девиц из Рэдклиффа не поехали на святки на Бикон-хилл.

То ли из-за выпивки, что они притащили с собой, то ли из-за того, что Гроссманн только что прочел не только «Последнего пуританина» Сантаяны, но и значительное количество Т.С. Элиота — и потому, возможно, стал податливей к традиции в целом и к Сочельнику на Бикон-хилл в частности — или только лишь из докучливой привычки Гроссманна впадать в сентиментальность в компании девиц из Рэдклиффа, но, так или иначе, а позже той ночью он сообщил Сигелу, что, может быть, в Бостоне все же найдется пара достойных людей. Так возникла первая крошечная прореха в среднезападном высокомерии, которое он доселе носил, как тореро свой плащ; все после той ночи пошло кувырком. Гроссманн взял в привычку гулять под луной с самыми аристократическими из девиц Рэдклиффа и Уэллсли; обнаружил чудесное местечко для поцелуев за статуей солдата ополчения в Конкорде; стал носить черный зонт и раздал всю кричащую одежду, заменив ее безупречными и дорогими твидами и ворстедами. Сигела все это слегка раздражало, но только однажды, ранней весной, войдя в их комнаты в Данстере и застав Гроссмана врасплох перед зеркалом с зонтом под мышкой, надменно приподнятыми бровями и задранным носом, повторяющего снова и снова «Я оставил машину во дворе Гарварда», он целиком осознал глубину падения своего соседа. Сильные носовые «р», какими Сигел втайне восхищался, теперь ослабли и поблекли; в этом классическом шибболете Сигел и признал лебединую песнь бедного невинного Гроссмана. Год спустя Сигел получил письмо, последнее: Гроссманн женился на девице из Уэллсли и теперь они живут в Свампскотте. Sit tibi terra levis[7], Гроссманн. Но сейчас Сигел поражался, как вообще возможно пустить корни в таком оплоте среднего класса и коспополитизма, как Вашингтон. Можно стать буржуазней, или войти в ряды граждан мира, но такое бываеь в любом городе. Если только это никак не связано с местом, если только это не вопрос порыва — если только что-то не связывает таких людей, как Гоген, Элиот и Гроссманн, какой-то резон, который не дает другого выхода; и вот почему, когда это случалось в Бостоне, а теперь, похоже, Господи боже, и в Вашингтоне, Сигел чувствовал, что ему неуютно и неприятно много об этом думать. В голове тут же начинал брыкаться иезуитский дух, этот его полтергейст, как в случаях с кейсом, и призывал в реальный мир, где надо мешать коктейли, беспечно бросать bon mot и, может, разобраться с одним-двумя пьяными. Дух и сейчас принялся за свое. Так что Сигел только озадаченно посмотрел на Люси и сказал: «Ну, не знаю, мне показалось, что он просто не в себе. И, может, малость невротик».

Девушка мягко рассмеялась, больше не стараясь поддерживать раппорт, даже постельный; но теперь уже горя желанием излить собственные мысли, какие Сигелу были неинтересны и какие у него не было сил выслушивать.

— Малость невротик, — сказала она, — это как малость беременная. Ты не знаешь Дэвида. Он хороший, Сигел, единственный из нас.

Сигел улыбнулся.

— Я поторопился с выводами, — сказал он, — я все же здесь чужой. Слушай, Люси, не поможешь мне с этой компанией?

— Мне помочь тебе? — вдруг ослабев, ответила она тоном, который был одновременно таким необычайно бессильным и пренебрежительным, что он задумался, а насколько она-то в своем уме. — Ладно, давай договоримся. Взаимопомощь. Дело в том, что мне нужна жилетка, чтобы поплакаться. — Сигел быстро бросил взгляд через плечо на кухню — этот взгляд она заметила. — На их счет не волнуйся, — улыбнулась она, — пока что они сами о себе позаботятся. Они и так знают, где алкоголь и все прочее, — Сигел с извинением улыбнулся, прикрыл дверь и устроился рядом на кровати, опершись на локоть. На стене перед ними был оригинал Клея, два скрещенных БАРа, на других стенах висели охотничьи ружья и пара сабель. Комната была обставлена в стиле, напоминающим шведский модерн, и вся завешана коврами. Он посмотрел на нее и сказал: «Ладно, плачься».

— Сама не знаю, с чего я тебе это рассказываю, — начала она, и прозвучало это как «Благословите меня, отец, ибо я согрешил», потому что Сигел часто думал, что если всю шпану, алкашей, влюбленных студенток, унылых рядовых первого класса — все воинство попранных и обойденных, — которые приходили к нему с этой открывающей формулой, выложить встык, то они наверняка дотянутся отсюда до Гранд-Конкорса и робкого тощего мальчишки с искромсанным галстуком. — Не считая, — продолжала она, — что ты выглядишь как Дэвид и у тебя есть та же симпатия к тем, кому достается по жизни — я это как-то чувствую, — Сигел пожал плечами. — В общем, — сказала она, — это все Бреннан. Бреннан и эта сучка Консидайн. — и она пустилась рассказывать о том, как, оказывается, экономический консультант по имени Дебби Консидайн вернулась неделю назад с экспедиции в Онтарио и Пол Бреннан тут же вновь стал волочиться за ней. За ее многоквартирником на Пи-стрит есть дерево, и Бреннан влезал на него и ждал, пока она выйдет, а когда выходила, объявлял о своей любви громкими и импровизированными белыми стихами. Обычно собиралась небольшая толпа зевак, и наконец однажды ночью пришли копы с лестницами, стащили его и уволокли. — И кому он звонит прийти в участок внести залог, — сказала Люси. — Мне, вот кому. И прямо перед зарплатой. Этот гад так и не вернул деньги. А еще хуже, что у него уже были приводы. Кринклс Порсино, это сосед Пола, еще в феврале сделал предложение одной девушке, Монике. Эти двое правда любили друг друга, и Пол был очень рад за них, так что когда Сибил — она жила тогда с Дэвидом — стала бегать за Кринклсом и угрожать все испортить — в общем, в конце концов она закатила большой скандал с Полом в вестибюле «Мэйфлауэра», а Пол врезал ей бутылкой водки, которая была у него в руках, и его повязали за нападение. И, конечно, Дэвиду пришлось фигово, потому что он ненавидит куда-нибудь влезать, но Сэм Фляйшман, который ненавидел Пола до мозга костей еще с тех пор, как Пол продал ему фальшивых урановых акций на 100 долларов, пожалел Дэвида и стал писать анонимки Сибил, поливая Пола грязью. Он писал их поутру, как только мы вставали, пока я готовила завтрак, и мы оба так смеялись, так смеялись, было очень весело.

— А, — сказал Сигел. — Ха-ха.

— И тут Пол вышел, — продолжила она, — как и полагается, но Харви взъярился на Пола, потому что узнал, что я в него влюблена и посылала ему сигареты, печеньки и всякую мелочь, и однажды вечером гнался за Полом семь кварталов до театрального района с боцманским ножом. Это тоже было довольно смешно, потому что Харви был в форме, и в итоге понадобилось четыре человека из Береговой охраны, чтобы его завалить, и даже так он умудрился одному сломать руку, а второго отправить в Морской Госпиталь Бетесды с серьезными брюшными ранениями. В общем, теперь Пол вышел под залог и угрожает достать Монику, потому что она живет с Сэмом, но что ж ей еще оставалось делать, если Кринклса уже какую неделю нет в городе, он где-то лечится от наркомании и все такое. Проблема в том, что до чертова нарика просто не доходит, какая она хорошая, Сигел. Баритон-саксофон Кринклса она заложила всего на пару дней, только потому, что бедняжка Сэм только-только потерял работу в Смитсоновском и едва ли не голодал, а она об этом узнала и пригрела его. Эта девушка — святая, — примерно в таком духе она продолжала еще пятнадцать минут, обнажая, как неуклюжий нейрохирург, синапсы и извилины, какие ни за что нельзя обнажать, открывая Сигелу анатомию болезни куда более серьезной, чем он подозревал: пустоши сердца, где тени и скрещенные тропки неаккуратного самоанализа и фрейдистских заблуждений и дороги, где обманчивы свет и перспектива, приводят к повышенной истерической нервозности, как в ночном кошмаре, когда глаза открыты и все вокруг вроде знакомо, но все же в щели полуоткрытой двери в чулан, под креслом в углу рыскает то je ne sais quoi de sinistrе[8], из-за которого просыпаешься с криком.

Пока наконец один из друзей Бреннана, которого Люси представила как Винсента, не забрел и не сообщил, что кто-то уже прошел через закрытое французское окно; и Сигел устало осознал, что это будет за вечеринка, но уже посвятив себя ей самим фактом лежания рядом с девушкой, которой он не знал, и получасового исполнения роли жилетки для слез, он, как истинный британский штабной офицер, решил взглянуть врагу в лицо и сделать все, что может, в невозможной ситуации.

На кухне на раковине целовалась парочка; Дакворт, в дымину пьяный, валялся на полу и кидался фисташками в эмбрион свиньи; и компания из четырех-пяти людей в бермудах сидели в кругу и играли в Принца[9]. В другой комнате кто-то поставил пластинку с ча-ча-ча и несколько парочек свободно импровизировали. По комнате с фальшивым блеском зарницы вспыхивал якобы интеллигентный разговор: в течение минуты Сигел уловил слова «дзен», «Сан-Франциско» и «Витгенштейн» и почувствовал легкое разочарование, словно ожидал какого-то эзотерического языка, что-нибудь из Альберта Великого. Подле эмбриона находилась единственная неконгруэнтная нотка в этой сцене: смуглый мужчина в рваных штанах цвета хаки и старом вельветовом пальто, стоящий в углу этаким memento mori, погруженный в себя и меланхоличный.

— Это теперешний у Консидайн, — сказала Люси, — индеец, которого она привезла с Онтарио. Боже, вот это мужик.

— Грустный какой-то, — сказал Сигел. Кто-то сунул Сигелу непонятную смесь в старомодном стакане и он автоматически отпил, скорчился и поставил на стол.

— Его зовут Ирвинг Лун, — мечтательно сказала она.

— Ирвинг как? — переспросил Сигел.

— Лун. Он оджибве. О, а вот Пол. Треплется с Консидайн, засранец, — она повела Сигела в угол, где крошечный менеджер второго звена пламенно разглагольствовал перед змеиной брюнеткой с сильно подведенными глазами. При первом взгляде на Дебби Консидайн Сигел издал низкий звук и поиграл пару раз четырьмя пальцами левой руки, позабыв про Ирвинга Луна, игроков в Принц и пьяных матросов. «Marrone[10]», — прошептал он. Люси смерила его взглядом. «И ты туда же, — сказала она разгневанно. — Будь прокляты эти секс-машины». Его представили, и когда Люси сумела под каким-то предлогом утащить Бреннана, Сигел остался наедине с девушкой-экономистом.

— И как вам дебри Онтарио, — сказал он. Она взглянула на него из-под длинных ресниц.

— Так очаровательно, — прожурчала она хрипловатым, отстраненным голосом. — Ты знаешь про оджибве? — Сигел отчаянно принялся листать мысленные перфокарты. Что-то он знал, что-то такое слышал в колледже. Он злился, что не получается вызвать информацию в памяти, ведь большинство курсов не служили никакой иной цели, — по крайней мере, так он заявлял в студенчестве, — кроме как предоставить материал для бесед на подобных вечеринках. Индейцы оджибве. Где-то в Онтарио. Что-то странное, даже чудное, но провалиться сквозь землю, если вспомнит.

— Кажется, ты сочувствующий человек, — вдруг сказала Дебби. — Мы можем где-нибудь поговорить? — и Сигел, отвлеченный от перфокарт, подумал: «Господи боже, опять». Он отвел ее в спальню, которая уже становилась похожа на извращенно обставленную исповедальню, и задумался, а не здесь же ли Дэвид Лупеску выслушивал другие мятущиеся души. Что-то подсказывало, что да. Она стояла совсем близко, игралась с его галстуком из чаллиса и снова бросила этот свой взгляд скромницы из-под ресниц.

— Ты такой же, — прошептала она, — у тебя то же монументальное спокойствие, что у Лупеску. Уверен, что ты не его доппельгангер?

— Нет, — ответил Сигел, — не уверен. Продолжай, — она замялась и он подсказал: — Благословите меня, отец…

Ее глаза широко раскрылись.

— И Дэвид тоже так говорил. Кто же ты, Сигел?

— Пока что духовник. Так что тебя тревожит, дитя мое?

— Ирвинг Лун, — ответила она, садясь на кровать и покачивая пустой хайбол, пропуская мимо ушей его иронию, — он был так счастлив в Онтарио. Во время сбора урожая, понимаешь ли, все семьи вместе, все счастливы, Единение в краю оджибве. Драки, ссоры, секс-оргии, племенные пения, ритуалы взросления. Всевозможное туземное очарование, так и заполняй блокнот за блокнотом. И Ирвинг Лун, трехметровый, с кулаками, как булыжники, который смог растопить даже мое пресыщенное сердце… — затем, внезапно — а для Сигела ошеломляюще, — она принялась разворачивать список романов, какие у нее были во всех неразвитых областях с начала работы в Госдепе; несколько страниц неофициальной статистики, звучащие арией «Каталога» из «Дона Жуана». Похоже, у нее была привычка, куда бы она не заезжала, выбирать самцов и привозить с собой домой, а спустя пару недель бросать. Ее бывшие либо ассимилировались в Компанию, либо находили нишу в какой-нибудь другой компании, либо выпадали из поля зрения совершенно и навсегда. Но Ирвинг Лун, настаивала она, совсем другой. В нем есть что-то задумчивое, джеймс-диновское.

— Он простоял в углу весь вечер, — сказала она. — Не говорил ни слова два дня. По-моему, — и ее глаза обратились Сигелу через плечо, бог знает куда, — это не одна только ностальгия по природе, но почти как будто там, во внутренних землях, где нет ничего, кроме снега, лесов и лосей с бобрами, он обрел что-то такое, чего городские обыватели не найдут никогда в жизни, даже не поймут, что оно есть, и вот по этому он скучает, это город убивает или скрывает от него.

«Будь я проклят, — подумал Сигел. — Эта девица всерьез».

— И вот этого я не могу объяснить Полу, — вздохнула она. — Он смеется над Ирвингом, зовет его дикарем. Но это божественная меланхолия, и я люблю ее.

Господи, да вот же оно.

Меланхолия. Совсем случайно она использовала именно это слово, психологический термин, вместо «печали». Маленький профессор Митчелл, как нахохлившийся воробей на кафедре на лекции по антропологии, с руками в карманах куртки, с перманентной кривой саркастичной усмешкой в уголке рта, говорит о психопатии среди индейцев оджибве. Конечно. Все-таки старый банк памяти еще работает. «Помните, что эта группа всегда живет под угрозой вымирания от голода, — говорил Митчелл с тем осуждающим, извиняющимся тоном, который предполагал, что для него все культуры одинаково безумны; отличаются только формы, но никогда не содержание. — Есть мнение, что оджибве перенасыщены тревогой, — и одновременно 50 ручек копируют предложение дословно. — Оджибве учатся, с самого детства, голодать; все воспитание мальчиков посвящено единственной цели: стать великим охотником. Ударение на изоляции, самодостаточности. У оджибве нет сентиментальности. Они ведут аскетичное и мрачное существование, всегда в одном шаге от гибели. Прежде чем получить право зваться мужчиной, мальчик должен пережить видение, проголодав несколько дней. Часто после видения он чувствует, что приобрел сверхъестественного помощника, и тут начинается самоидентификация. В дикой природе, где между охотником оджибве и голодной смертью не стоит ничего, кроме горстки бобров, оленей, лосей и медведей, с вечным чувством опасности, ощущением концентрации против него и него одного неизвестных космических сил, циничных террористов, диких и аморальных духов, — говорит с самопорицающей улыбкой, — что нацелены на его уничтожение, его самоидентификация завершается. Когда подобные параноидальные тенденции усиливаются крайне соревновательной жизнью деревень летом, во время сбора урожая и ягод, или, например, проклятьем шамана с какой-то личной обидой, оджибве становится подверженным так называемому психозу вендиго». — Сигел знает про вендиго, еще как. Он помнит, как испугался до смерти образа в байке у костра — образа скелета изо льда в милю высотой, ревущего и прорывающегося сквозь чащи Канады, хватая людей пригоршнями и пожирая их плоть. Но тогда он уже перерос страхи детства, и хихикал над описанием профессора полуголодного охотника, уже слегка не в себе, что идентифицирует себя с вендиго и становится бешеным каннибалом, рыщет в дебрях в поисках мяса, объевшись телами членов собственной семьи. «Представь себе картину, — говорил он Гроссманну тем вечером за кружками Вюрцбургера. — Измененное восприятие. Одновременно на бог знает скольких квадратных милях сотни, тысячи индейцев поглядывают друг за другом краем глаза, и видят вовсе не жен, мужей или детей. А видят больших толстых сочных бобров. И все эти индейцы — голодные, Гроссманн. Я хочу сказать — ох блин. Большой массовый психоз. Всюду, насколько хватает глаз, — он драматически жестикулирует, — бобры. Мясистые, сочные, жирные».

«Вкуснятина», — сухо прокомментировал Гроссманн. Конечно, это забавно, по-своему. И благодаря этому антропологам было что изучать, а людям на вечеринках — о чем поболтать. Завораживает, этот психоз вендиго. И как странно, что его первые стадии сопровождались глубокой меланхолией. Вот почему он вспомнил — совпали слова, случайность. Он спросил себя, почему Ирвинг Лун не разговаривал два дня. Он спросил себя, знает ли Дебби Консидайн об этой части личности оджибве.

— И Пол просто не поймет, — говорила тем временем она. — Конечно, это было гадко — жаловаться в полицию, но я ночами не спала, думала, как он там сидит на дереве, словно злой дух какой-то, ждет меня. Наверное, я всегда немного боялась чего-то в этом роде, чего-то незнакомого, чего-то, чем я не могу манипулировать. О да, — призналась она в ответ на его приподнятые брови, — я манипулировала ими, именно так. Я не хотела, Сигел, знает бог, не хотела. Но ничего не могу с собой поделать. — Сигелу хотелось сказать «Тогда мажь поменьше туши, что ли», но его вдруг озарило осознание, державшееся все время с ухода Лупеску на задворках разума: неполное понимание роли, какую Лупеску играл в компании; и он понял, что его двойник никогда бы так не сказал. Можно отпустить грехи или наложить епитимью, но не давать практический совет. Уютно засевший в приходе в глубине разума Клинт Сигел из «Общества Иисуса»[11] посмотрел на него с одобрением.

— Позволь на секунду сменить тему, — сказал Сигел, — ты не помнишь, Ирвинг не говорил тебе о вендиго?

— Забавно, что ты это упомянул, — ответила она, — это бог природы или кто-то в этом роде, они ему поклоняются. Антропология — не мое, а то рассказала бы больше. Но в последний раз, когда Ирвинг заговорил — а он так хорошо говорит по-английски, — он произнес: «Вендиго, вендиго, будь со мной». Так поэтично, эта религиозная черточка такая трогательная, — и вот тут Сигел действительно занервничал, услышав этот раздражающий диссонанс. Поэтично? Религиозно? Ха-ха.

— Боюсь, — сказала она, — я так измучена, так подавлена. Даже в детстве я боялась, что на меня упадет метеорит, скажи, глупо? Ужас незнакомого, какой-то случайной Божьей воли. Все стало плохо, совсем плохо, еще два года назад, и я пыталась спасти былую Дебби Консидайн, принимая чуть больше чем предписанное количество Секонала. Когда не помогло, я взобралась на очередной гребень и прожила так два года, и, видимо, теперь мне пора снова валиться в канаву.

Сигел резко встал и уставился перед собой, на скрещенные БАРы на стене. Он был сыт по горло. Лупеску ошибся: в такое невозможно вникнуть быстро. Это медленный процесс, и опасный, потому что по ходу дела очень легко погубить не только себя, но и свою паству. Он взял ее за руку.

— Идем, — сказал он. — Хочу познакомиться с Ирвингом. А ты в качестве епитимьи прочти десять раз «Аве Мария» и молитву о прощении.

— О боже, — пробормотала она, — мне искренне жаль… — и, похоже, так и было, но, скорее всего, только потому, что беседа внезапно оборвалась. Они пробрались между недвижными телами на кухне. Пластинку ча-ча-ча заменил Concerto for Orchestra Бартока, и Сигел мрачно улыбнулся его уместности; потому что знал, что сейчас ничего, кроме этого безумного венгра, не сможет его взбесить, и при звуках струнной секции, словно сошедшей с ума с воплем выкопанной мандрагоры, проворный маленький Маккиавели внутри него начинает швыряться всем подряд в менша, который уже давно не юнец, но по-прежнему сидит вечным шивой ради таких, как Дебби Консидайн и Люси и он сам и ради всех ушедших, чтобы наконец сдвинуть менша с места; и Сигел спросил себя, а что, если Люси не ошиблась с диагнозом Лупеску, что, если однажды и он сам, Сигел, окажется перед зеркалом с эмбрионом свиньи под мышкой, затверживая фрейдистские нотации, чтобы поймать нужную интонацию.

— Ирвинг Лун, — сказала Дебби, — Клинт Сигел. — Ирвинг Лун не двинулся, словно не заметив их присутствия. Дебби положила ладонь на руку оджибве и погладила. — Ирвинг, — произнесла она мягко, — скажи нам что-нибудь.

«К черту торпеды, — подумал Сигел. — Полный вперед».

— Вендиго, — произнес он тихо, и Ирвинг Лун подскочил, словно ему за шиворот уронили кубик льда. Пристально вгляделся в Сигела, ощупывая его черными, неожиданно пронзительными глазами. Потом переместил взгляд на Дебби и тускло улыбнулся. Положил руку ей на талию и ткнулся носом в щеку.

— Дебби, — пробормотал он, — мой прекрасный бобрик.

— Как это мило, — сказала Дебби, улыбаясь через плечо Сигелу. «О боже, — подумал Сигел. — О нет. Бобрик? Так, ну-ка минуточку». Кто-то дергал Сигела за рукав, и он резко, нервно обернулся и увидел Бреннана. «Можно минуту переговорить с тобой наедине», — сказал Бреннан. Сигел заколебался. Ирвинг Лун и Дебби ласково шептались друг с другом. «Ладно, давай», — ответил отсутствующе Сигел. Они прохрустели по разбитому стеклу от французского окна на небольшой балкон, что было неплохо, так как Сигел уже устал от спальни. Дождь превратился в легкий туман, и Сигел приподнял воротник.

— Я слышал, ты сочувствующий парень, — начал Бреннан, — и думаю, ты уже знаешь, как все между мной и Дебби. Но, по правде сказать, меня волнует индеец.

— И меня, — начал отвечать Сигел, но замолчал. Его теория о том, почему Ирвинг Лун не разговаривает, была основана только на подозрении; и, в конце концов, воображение, и так известное своей неуемностью, только разыгрывалось в этой абсурдной, сюрреалистической атмосфере. Так что вместо того он сказал: — Я понимаю, почему ты волнуешься.

Бреннан стал вкрадчивым.

— По-моему, он ее гипнотизирует, — признался он, бросая взгляды через плечо, чтобы проверить, вдруг кто подслушивает. Сигел важно кивнул. Бреннан пустился объяснять свою сторону в эпизоде с деревом, и когда закончил, Сигел, не обращавший на него внимания, с удивлением обнаружил, впервые за вечер посмотрев на часы, что уже почти одиннадцать. Кое-кто ушел, и вечеринка стала выказывать первые признаки замедления. Сигел побрел на кухню, где нашел пол своей бутылки скотча и сделал скотч со льдом; выходит, первый напиток с самого его прихода. Он стоял на кухне, один, пытаясь оценить ситуацию. Первая стадия — меланхолия. Вторая стадия — прямое насилие. Сколько выпил Ирвинг Лун? Насколько сильно голод влияет на психоз, когда тот уже пустил корни? А потом его проняла серьезность происходящего. Потому что если догадка верна, Сигел в силах показать своим прихожанам чудо, принести им весьма осязаемое спасение. Чудо Господа, да, но не просто какая-нибудь святая евхаристия. Он единственный, кроме Луна, кто знал. А еще, напомнил ему трезвый голос, он, похоже, единственный, у кого была информация о механизме психоза вендиго племени оджибве. Это может оказаться и стереотип, с Ирвингом Луном может твориться что угодно. И все же, все же… вопрос совести. К нему подошел Винсент и хотел переговорить, но Сигел отмахнулся. Хватит с него исповедей. Он подивился, как его предшественник умудрился так долго оставаться духовником. Теперь до него дошло, что комментарий Лупеску при расставании был не пьяной остротой; но что тот действительно, словно какой-то Куртц, был заключен в сердце тьмы, из которого никогда не высылают слоновую кость, ее только ревностно копят собиратели, чтобы потом с кровью, фрагмент за фрагментом, возводить храмы во славу какого-нибудь образа или идеи-фикс и украшать изнутри фресками снов или кошмаров, и наконец закрыться от враждебных джунглей — каждый сам себе «агент» в собственной башне из слоновой кости, без окон и дверей, все глубже и глубже погружающийся в себя и лелеющий тусклый огонек на алтаре. А Куртц ведь тоже по-своему был духовником. Сигел потряс головой, чтобы выкинуть эти мысли. В соседней комнате кто-то начал игру в кости, и Сигел уселся на кухонный стол, качая ногой, поглядывая на толпу.

— О, вы та еще компания, — пробормотал он.

Он уже начал думать, что, может, пора послать всех к черту и в конце концов завалиться к Рейчел, когда увидел, как Ирвинг Лун проходит, как во сне, под эмбрионом, глядя перед собой, но ничего не замечая. Сигел, парализованный, наблюдал, как Ирвинг Лун вошел в спальню, подтащил кресло к стене, встал на него и снял один из БАРов. Восторженный, целиком погруженный в свои действия, индеец начал шарить по ящикам конторки Лупеску. Сигел осторожно сполз со стола и прошел на цыпочках к спальне. Ирвинг Лун, спокойно напевая под нос, извлек с улыбкой коробку патронов.30 калибра. С удовольствием принялся снаряжать магазин. Пока тот заряжал, Сигел считал патроны. В магазин поместится 20. «Ну ладно, Сигел, — сказал он себе, — вот оно». Момент истины. Эспада сломана, мулета потеряна, лошадь распотрошили, пикадоры в панике. Пять часов дня, толпа кричит. Бык миура, с острыми рогами, бросается в атаку. Он понял, что у него шестьдесят секунд на принятие решения, а спокойный иезуитский голосок, осознав, что чудо перешло все же в его руки, безвозвратно, с тем же возбуждением теперь бахвалился. Сигел чувствовал себя так же, как когда видел пятьсот истеричных первокурсников, надвигавшихся толпой на женское общежитие, зная, что это он привел всех в движение. А другая, нежная его часть пела каддиши мертвым и горевала по восторгу иезуита, осознавая однако, что это епитимья не хуже других; просто не повезло, что только один-единственный Ирвинг Лун отведает тело и кровь, божественные или нет. И всего за пять секунд обе стороны пришли к согласию, что ему остается только один выход.

Сигел тихо прошел через кухню, через гостиную, не торопясь, незамеченный игроками в кости, открыл дверь, вышел в холл и закрыл за собой. Спустился вниз, насвистывая. Первые крики, топот и звон стекла он услышал на площадке первого этажа. Пожал плечами. Подумаешь, в Вашингтоне и не такое случается. Только выйдя на улицу, он услышал первый залп из БАРа.

1

Название взято из строчки пьесы Шекспира «Мера за меру». (Здесь и далее — прим. пер.)

2

Американская медицинская ассоциация.

3

Отсылка к христианскому святому.

4

«Мой товарищ, мой брат». Последняя строчка «Пустоши» Т.С. Элиота. Первое слово, однако, здесь в значении «двойник».

5

Отсылка одновременно к «Сердцу тьмы» Конрада и «Полым людям» Элиота.

6

Женский колледж в Пенсильвании.

7

(лат.) Пусть земля будет тебе пухом.

8

(фр.) Нечто зловещее.

9

Игра на выпивку, обычно называется «Whales tales», упоминалась и в «Радуге тяготения».

10

(итал.) букв. — «каштан», сленг — «большая ошибка».

11

Официальное название иезуитов.

Content

Томас Пинчон
Милость и расправа в Вене